Александр Накул
Вредители

Глава 1. Чёрная книжечка Ёко Атами

Промозглым майским вечером 1942 года долговязый парнишка в чёрной школьной униформе и с туго набитым портфелем осторожно прокрался под трамвайный мост, что соединяет токийские районы Такада и Нисиваседа.

Тощий и длиннорукий, с нежным юным лицом, он выглядел лет на шестнадцать. А его униформа была типичной для сколько-нибудь престижных школ того времени: полувоенная куртка-гакуран со сверкающими пуговицами, укороченная до пояса, чтобы не мешала конному спорту, грубые брюки и фуражка.

То, что он собирался сделать, вроде бы не нарушало законов. Но сейчас, в решающий момент войны, патрули зверели, а обитатели трущоб большого Токио писали доносы даже на соседских котов. Так что приходилось действовать осторожно.

Мост был узок и пуст, он почти не укрывал от противного и мелкого дождя. Под полотном не оказалось ни людей, ни других бродячих животного. Только пахло мазутом и тиной, и ещё полотнище с лозунгом, привязаное прямо к перилам, продолжало качаться и хлопать на промозглом ветру.

Школьник пригляделся и обнаружил, что лозунг был выписан по шаблону стандартным печатным шрифтом рэйсё ― без особого, впрочем, старания. И этот лозунг гласил:

ОТДАДИМ 20 МИЛЛИОНОВ ЖИЗНЕЙ, ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ БЕЗУСЛОВНОЙ ПОБЕДЫ!

Полотнище висело больше для порядка, который так важен даже в тылу. Едва ли военный кабинет надеялся, что обитатели топких трущобных лабиринтов южной Такады, что втиснулись между бульваром и речкой, вдруг преисполнятся патриотизма и все как один отдадут жизни, защищая какой-нибудь далёкий тропический остров, который и на карте-то не найдёшь. Но даже сейчас, промокший насквозь, лозунг смотрел белыми иероглифами, похожими на глаза, на трухлявые крыши и чадящие трубы бедного района ― и казалось, что никто из людей не сможет скрыться от этих глаз, если в голове эдакого негодяя заведутся вдруг крамольные мысли.

Дождик между тем шёл и шёл, и с каждой минутой его морось раздражал всё сильнее. Сырость пропитала воздух, землю, каменную облицовку под мостом. Холодные капельки щекотали шею и так и норовили забраться за шиворот.

Школьник завертелся, тщетно выбирая сухое место и, наконец, просто пристроил сумку к мокрым камням облицовки. Вытащил из портфеля блокнот и ещё одну тетрадку, побольше. Достал из кармана коробок с силуэтом лисицы на этикетке, попытался вытащить спичку ― но внезапный порыв ветра толкнул его в спину, перелистнул листки блокнота и чудом не сдул прочь всё содержимое коробка.

Но школьник не сдавался. Он стал спиной к ветру и всё-таки достал спичку.

Очевидно, он собирался сжечь блокнот и тетрадку. И на первый взгляд, дело казалось очень простым.

Люди делали это ещё в древности, а теперь ещё и техника шагнула вперёд. На первый взгляд, дело очень простое: чиркнуть спичкой, поднести её к блокноту и поджечь страницы, так, чтобы чёрный пепел полетел в серую воду реки. И при этом ухитриться не рассыпать спички и не подпалить белые ученические перчатки.

Но увы ― сколько школьник не пытался, каждый раз что-то всё равно шло не так. Стоя на промозглом ветру и под дождём, который моментально пропитал исписанные листки, парнишка после каждой попытки убеждался в очередной раз: чтобы сделать всё, как он задумал, нужно не меньше, чем три руки. Одна держит коробок, другая спичку, третья блокнот.

Наконец, он решил действовать по-другому.

Снял чёрную ученическую фуражку со сверкающей кожей на козырьке и околыше, и поставил её вверх тормашками рядом с сумкой. Теперь можно было разглядеть коротко остриженную голову школьника, вытянутую, словно фасолина.

В перевёрнутую фуражку отправилась сначала тетрадь, а потом и блокнот. Расчёт был такой: чиркнуть спичкой, держать её вертикально, так, чтобы горела помедленней, бросить оставшийся коробок в фуражку, вытащить оттуда блокнот, поджечь страницы. Потушить спичку. А тетрадь поджигать уже страничкой блокнота.

Под мостом потемнело, а потом над головой загрохотал трамвай. Школьник старался не обращать на него внимания ― чиркнул спичкой, повернул её, бросил коробок в фуражку. Коробок стукнулся о край и полетел обратно, прямо в грязь под ногами.

Пришлось тушить спичку и поднимать коробок, пока не отсырел. Трамвай наверху всё гремел, а в голову лезли малоприятные мысли.

Война всё идёт и идёт. Скоро и спички будут нормированными. Значит, надо их беречь. А тут вот такое.

Школьник тщательно стёр с коробка песок ― хотелось, чтобы он был безукоризненно чист, словно преданность Императору. На этот раз он решил, что коробок будет прятать в карман ― так надёжнее.

Он чиркнул безукоризненно ― так чиркает превосходно наточенный меч, когда сносит голову. Спичка полыхнула и загорелась ровным огоньком. Свободная рука спрятала коробок в боковой карман, успела выхватить из фуражки блокнот, открыть его… Но здоровенная грязная капля сорвалась с рельс, пронеслась мимо виска и шлёпнулась прямиком на язычок пламени.

Спичка, разумеется, потухла. Завоняло жжёной серой, ― так пахнут, говорят, следы от визита злобного демона. Смрад был настолько мощный, что школьник невольно закашлялся.

Наконец, трамвай отгремел. Школьник принялся за новую попытку. Снова достал коробок, ловко чиркнул спичкой, не прерывая движения, опустил коробок в карман, опять поднял уже раскрытый блокнот…

– Скажи, Кимитакэ-кун,― вдруг послышалось у него за спиной,― а ты выбрал для своих огненных дел мост Камитака потому, что его название похоже на твоё имя?

Голос был звонкий, девичий. И незнакомый.

Кимитакэ невольно обернулся.

За его спиной стояла под дождём девочка ― лет двенадцати, не больше. Так что огромный зонт, под которым она укрывалась, был едва ли не больше самой девочки. Казалось, первый же порыв ветра подхватит зонтик, как парашют, и унесёт её далеко-далеко.

Девочка была в жёлтом клеенчатом дождевике поверх стандартной девичей школьной форме: матроска с полосатым галстуком, длинная складчатая юбка и тёплые осенние чулки. Волосы заплетены в несколько десятков косичек, так, что кажется, что над головой клубится зловещая чёрная туча. В чёрных глазках плясал озорной огонёк, а вцепившиеся в ручку зонтика пальчики явно хотели вмешаться. Загребущие это были пальчики, такие куда угодно дотянутся и невесть что сотворят…

Догоревшая спичка дохнула жаром на пальцы. Школьник дёрнулся и поспешно отшвырнул её прочь. Спичка обернулась огненным шариком, этот шарик затрепетал под каплями ― и сгинул в серой реке.

– Кто ты такая?― спросил Кимитакэ.― Откуда ты меня знаешь?

– Меня зовут Атами Ёко,― представилась девочка,― “Атами” пишется, как город. А как пишется “Ёко”, ты и так должен знать. Ты же увлекаешься каллиграфией.

– Похоже, ты тоже ей увлекаешься,― заметил школьник.

– Совсем немного. Я предпочитаю живопись и поэзию. Чем авангардней ― ты лучше.

– Ты увлекаешься каллиграфией достаточно, чтобы знать, как правильно читается моё имя,― напомнил школьник,― Даже учителя читают эти иероглифы как “Котака”.

– А между тем ― это “Кимитакэ”.

– Да. И это имя ненавистно мне самому.

– Но его легко запомнить. Всё-таки редко встретишь старинное аристократическое имя, которое даже в словаре записано как исключение

– Зато звучит по-дурацки.

– В наше военное время приходится выглядеть по-дурацки,― очень серьёзно произнесла девочка,― Если ты выглядишь по-дурацки, тебя может объявить негодным призывная комиссия. А ещё тому, кто выглядит по-дурацки, никто и никогда не станет завидовать ― даже если он сумеет добыть себе славу.

– Я не ищу славы,― школьник опять повернулся к фуражке с мокнущим блокнотом. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Но это “что-то” так и норовило ускользнуть от его внимания…

– И поэтому ты сжигаешь свою каллиграфию?

– Нет. Есть другая причина.

– Родители?

– Они привыкли.

– Влюбился и всё кажется бесполезным?― девочка не отставала.

– Ты так и не ответила, откуда знаешь моё имя и как меня нашла.

– Так мы же в одной школе учимся!― заявила девочка.

– Откуда, вы, девочки, каждый раз знаете, кто где учится?

Та шагнула вперёд и ткнула пальцем в рукав гакурана, что закрывал предплечье.

– Видишь, герб на рукаве вышитый. Вы, мальчики, их никогда не замечаете. А вот девочки сразу замечают, что ты из самой престижной школы, которая есть в Японии.

– А тебя не смущает, что в нашей школе мальчики и девочки учатся раздельно?― не выдержал школьник.― И что ваш корпус ― он вообще на том берегу, возле университета Васэда?― и он указал на узкую, но бурную полоску серой реки.― Так что видеть меня раньше ты никак не могла.

– Ну и что?― удивилась девочка.― Герб-то у нас один на оба корпуса школы.

– Но откуда ты знаешь моё имя?

– Так оно у тебя на тетрадке написано,― правая рука девочки вдруг сверкнула в воздухе, выхватила из фуражки тетрадь вместе с блокнотом и торжествующе потрясла ими в воздухе,― Вот, видишь. Сам же подписал, когда думал, что это будет тетрадь по геометрии.

– Эй, отдай!

– Ты всё равно собирался их жечь,― заметила девочка, как-то немыслимо прижав зонтик плечом и открывая второй рукой школьную сумку,― Так что лучше я их себе заберу. У меня всё надёжно хранится, можешь не беспокоиться. Могила!

И блокнот, и тетрадь исчезли в недрах сумки. Потом замочки захлопнулись.

– Там нет ничего важного,― устало произнёс Кимитакэ.

– Тогда тебе нечего и беспокоиться.

– Я там только кружки рисовал. Ты должна знать это упражнение. С него начинается вся каллиграфия.

– Отлично. Обожаю кружки! Они так похожи на рисовые колобки!

– А ты может слышала, что нарисованными колобками сыт не будешь?― сурово спросил Кимитакэ.

– Если и слышала, то на себе не проверяла,― как ни в чём ни бывало отозвалась девочка,― Если ты собираешься уничтожить все свои работы, лучше отдай их мне. Вместо того, чтобы страдать со спичками.

– Зачем тебе они?

– Мои отец собирал редкости, а я собираю странности.

Школьник поднял фуражку с каменных плит, тщательно отряхнул, нахлобучил обратно на голову. Потом взял портфель, тоже его отряхнул. И только после этого заявил:

– А я думаю, что ты просто интересуешься каллиграфической магией.

– Даже если интересуюсь, то что в этом плохого? Боишься, что налеплю тебе жёлтую бумажку на лоб и заставлю подчиняться моим приказам?

– Этого у тебя не получится.

– Разумеется, ты же в этом лучше разбираешься. Может быть, ты вообще один из немногих, кто постиг это старинное искусство.

Школьник так и дёрнулся от этого заявления. Какое-то время он просто стоял и смотрел на девочку, приоткрыв рот ― а дождь продолжал барабанить ему по фуражке.

– С чего ты взяла, что я таким занимаюсь?― наконец, спросил он.

– Лучше спроси, с чего я взяла, что такое вообще возможно.

– Даже если такое и возможно,― едва сдерживая дрожащий голос, произнёс школьник,― в наше время это должно быть засекречено.

– А я как и все девочки ― обожаю секреты!

– Ты просто начиталась сказок и сама не понимаешь, во что лезешь. Отдай блокнот!

– Я лучше почитаю из своей книжечки,― девочка порылась в портфеле и достала небольшую записную книжку в лоснящемся переплёте,― Если ты не против.

– Пожалуйста! Только представь, что мой блокнот увидят твои родители?

– Не увидят. Они всегда слишком заняты. У меня есть всё, что я ни пожелаю ― кроме родительского внимания. Так что я развлекаю себя, составляя коллекции.

Школьник усмехнулся ― но только одной половиной лица.

– Если будешь тащить домой всякую гадость ― они рано или поздно внимание на тебя обратят.

– А что за гадости ты нарисовал?

– Там не гадости. Там ― вредители.

– Какие вредители? Ты там что ― жучков в бумаге разводишь?

– Вредители, которые появились, когда царством Лу правил Инь-гун,― назидательно произнёс Кимитакэ,― А больше о них в точности ничего неизвестно. В классической летописи «Вёсны и осени» всем событиям этого года посвящён лишь один значок: “вредители”. На английский это событие переводят длиннее. Я специально заглянул в английский перевод ― там этот один иероглиф расписали как “Появился хлебный жучок”. Он очень интересен в написании, этот единственный иероглиф.

– Ты думаешь, эти вредители выберутся из блокнота и всё у меня в доме погрызут?

– Нет, этого не будет. Я просто отрабатывал скоропись.

– Но раз ты так отвечаешь ― это возможно?

Кимитакэ хмыкнул.

– Даже если бы я владел этой магией, я бы не стал её показывать ― ни тебе, ни кому-то другому?― сказал он,― В наше время это может только накликать беду.

– Ты не должен удивляться, что тебе приходится что-то скрывать,― заметила маленькая Ёко,― Мы все носим маски.

– С масками тоже всё непросто,― заметил Кимитакэ,― Если бы ты изучила этот вопрос получше…

– Я думаю, ты это можешь рассказать мне по дороге,― заявила девочка, разворачиваясь на каблуках. И зашлёпала прочь, куда-то вверх по склону.

Кимитакэ поспешил следом. Он не очень понимал, зачем это делает. Может, он всё ещё надеялся отобрать блокнот и тетрадь, что пропали в её безразмерном портфеле.

– Куда мы идём?― спросил он, когда догнал девочку.

– К трамвайной остановке.

– Зачем?

– По домам поедем. Ты, похоже, не заметил, что твоё стояние под мостом уже потеряло всякий смысл. А сейчас по дороге ты мне всё расскажешь.

Кимитакэ ничего не оставалось, как продолжать нести свет просвещения.

– Всё дело в том,― говорил он, почти задыхаясь,― что мы до сих пор наследники культуры древнего Китая. А Небо не всегда говорило с древними китайцами, медиумы ― это вообще тема южных племён, вроде Сычуаня. Небо вместо разговоров дарило им внеземные письмена, посылало знаки. Слово «письменность» в китайском языке произносится как «вэнь» и это не только литература. Вэнь ― это узор звёздного неба, форма древесных листьев, зловещая игра пятен на боках хищного леопарда. Также есть человеческий вэнь, и это весь декорум культуры. Можно сказать, что есть небесные письмена ― это солнце, луна и звёзды, есть письмена земные – это пять гор и Четыре моря, и, наконец, есть человеческие письмена ― это и иероглифы, и ритуалы, но самое сложные ― это устройство городов и распорядок дворцового быта. Потому что города растут словно сами собой, а дворец должен управлять всей страной, не покидая своих границ. Поэтому в таких делах не обойтись без магии и без письменности. Так мы приходим к иероглифам.

– Это ты ловко заметил!

– Это не я заметил, а каллиграф Чжан Хуайгуань. Он жил во времена династии Тан.

– Да, может быть он это и заметил. Но ты ― заметил его. Это тоже что-то значит.

– На самом деле, самые базовые вещи,― пробормотал Кимитакэ и замолк, словно его накрыла смертная тень.

Они уже подошли к остановке. Трамвая пока не было ― в военное время они ходили редко.

Ёко развернулась к старшему мальчику, чуть не задев его голову краем зонтика и обдавая промозглыми каплями. Тот терпел с самурайской невозмутимостью. Он подумал, что сейчас она наконец-то отдаст ему блокнот и тетрадку ― но вместо этого она помахала той самой чёрной книжечкой.

– Я тебе успела сказать, что у меня здесь?

– Нет,― ответил Кимитакэ,― но думаю, что-то интересненькое.

– А ты тоже всем интересуешься?

– Всем, что имеет отношение к каллиграфии.

Внезапно подкатил трамвай, забитый серой пролетарской публикой. Пришлось забираться, орудуя плечами и зонтиками. Когда двери закрылись и трамвай пополз через тот самый мост, теснота стала такой, что не было, казалось, даже места, чтобы открыть ту самую чёрную книжечку.

– Ты не делаешь магической каллиграфии,― прошептала Ёко,― потому что боишься или потому что заказов просто нет?

– Я не делаю невозможного.

– У одного знакомого учителя музыки есть для тебя заказ.

– Ты и музыке учишься!..

– Я не сказала У МОЕГО. Я сказала У МОЕГО ЗНАКОМОГО учителя музыки. Ему надо кое-что написать.

– В провинции полно бедствующих каллиграфов.

– Но у меня нет их образцов,― напомнила девочка,― А твоих ― целый блокнот и тетрадка.

Кимитакэ уже готовился возразить ― но тут двери снова открылись. Ёко оттолкнула его в сторону и выкатилась прочь, в дождливую дымку.

А Кимитакэ потащило, дальше, домой, в район Ёцуя.

И всю дорогу не мог отделаться от вопроса: “А всё-таки, интересно, что она записывает в чёрную книжечку?”

…Вот так и вышло, что Кимитакэ и Ёко познакомились друг с другом ― чтобы пережить немало приключений и совершить немало подвигов.

Но они смогли взяться за дело только через месяц ― когда они познакомились с третьим героем этой таинственной истории.

Глава 2. Дознание

Похоже, что знакомство с Ёко Атами сильно впечатлило юного каллиграфа. Не просто так уже на следующую ночь после их знакомства ему приснился такой интересный и неожиданный сон, что он с трудом проснулся, неохотно завтракал и чуть не опоздал в школу. Сон надо было записать, пока не забылся, так что Кимитакэ взял с собой дневник и царапал карандашом прямо в трамвае, так, что получился десяток страниц едва читаемой скорописи.

Сам день был по-весеннему сонный и солнечный. Уроков было не много и на них не случилось ничего примечательного.

Поэтому после уроков Кимитакэ решил пойти в библиотеку и немного позаниматься любимой каллиграфией. После потери блокнота и тетради он вдруг ощутил себя словно освободившимся. Словно он очутился перед чистым листом превосходной бумаги.

В библиотеке ― всё те же лакированные полки из старого дерева, заполненные превосходными многотомными изданиями каких-то энциклопедий и юридических сборников. Что-то подсказывало, что к ним не притрагивались ни разу. Да и стояли они не для чтения, а чтобы внушить уважение к школе. Ведь её ученики ― князья, бароны, будущие министры… Им это читать не обязательно, но когда-нибудь в этих книгах напишут и про них.

Кимитакэ всегда старался сесть в самом дальнем углу, под книгами по истории. Во-первых, какими-нибудь “Материалами по истории русско-японской войны” очень удобно обкладываться, сооружая целую крепость. Он не любил самой идеи, что кто-то может заглянуть на лист, когда он работает.

Во-вторых, была одна тема, которая его интересовала. И всё чаще в последние недели бумага перед ним оставалась почти нетронутой ― настолько он погружался в путешествия по энциклопедиям, от одной статьи до другой.

Конечно, там можно было отыскать статьи про знаменитых каллиграфов прошлого и забытых стилях каллиграфии. И чем старше была энциклопедия, тем свободнее чувствовали себя её составители и тем больше безумных слухов включала соответствующая статья. Кимитакэ до сих пор не отделался от восхищения давней статьёй про Мацуо Басё. Неизвестный автор объединил общедоступные факты про великого поэта: его рождение в провинции Ига, великое мастерство в поэзии, каллиграфии и тайнописи, скрытную жизнь в столице на средства неизвестных поклонников, его путешествия по стране, от которых остались так до конца и не расшифрованные дневники, завидную для человека с настолько слабым здоровьем ловкость, с которой он ускользал от пожаров и природных катастроф ― и пришёл к выводу, что Мацуо Басё был на самом деле великий ниндзя, хранитель тайных практик Синоби, а его школа поэзии была школой секретных боевых искусств.

Ведь не просто так его влияние на поэзию огромно, а между тем имена учеников его школы так и не установлены…

Всё это было написано настолько серьёзно и обстоятельно, что, когда прочитаешь, невольно заглянешь под стол ― не притаился ли там ниндзя из числа учеников великого поэта?

Поразмыслив получше, Кимитакэ решил, что, как ни странно, автор статьи может быть прав. Конечно, Мацуо Басё знаменит как поэт и совершенно неизвестен как мастер боевых искусств или шпион, ― но подлинный ниндзя как раз и должен разведать всё, что надо, не поднимая ни малейшего шума, и не возбудив ни малейших подозрений. Прославленный ниндзя, чьё имя осталось в веках ― либо обманщик, либо просто не владеет маскировкой.

Достаточно вспомнить Хаттори Хандзо, чью могилу до сих пор показывают в токийском Ёцуя, неподалёку от дома, где жил Кимитакэ. Его слава превышает славу некоторых полководцев той эпохи. А ведь все его достижения ― несколько ночных налётов, несколько сигнальных костров и охрана задних ворот дворца сёгуна. Занимая настолько высокую должность, он уже просто не мог действовать тайно. И очень даже может быть, что именно потому и продвинулся так высоко, что никаким настоящим синоби-то и не был.

К сожалению, статью пришлось отложить. В последние дни Кимитакэ почему-то заинтересовался историей Мятежа молодых офицеров.

Это была странная попытка государственного переворота ― весной 1936 года первая дивизия императорской армии вдруг подняла мятеж и захватила почти весь Токио, требуя вернуть власть императору и покарать изменников, что затаились среди министров и генералов. На улицах появились патрули из привычных солдат и каких-то ополченцев с чёрными повязками, а вся городская жизнь словно затаилась. Даже трамваи ездили с осторожностью.

Через три дня был объявлен указ императора: мятежом он недоволен, солдатам и офицерам приказано вернуться в места дислокации, приказы мятежников игнорировать. Ваши жёны и дети рыдают о вашей судьбе!

И мятеж сам собой рассосался.

Кимитакэ в то время уже был в довольно осмысленном возрасте, ему уже исполнилось одиннадцать. Но он так и не понял, что именно произошло. Как не поняли почти все жители Токио. Ведь Токио настолько огромен, что его буквально невозможно охватить разумом. Самая идея, что какая-то дивизия может взять и захватить новую столицу, казалась невероятной.

Главным в восстании признали генерала Мадзаки ― среди требований повстанцев было его назначение командующим Квантунской армии. Между тем самые ранние статьи, которые ещё успели не причесать под официальную версию, упоминали и про другие связи мятежников, которые уходили в Китай и парламент. Так, новоизбранный депутат парламента Рэйкити Икки с острова Садо почему-то долго каялся перед палатой депутатов и уверял, что никак не связан с мятежниками. А ещё упоминал каких-то трёх героев, которые и помогли сокрушить мятежников.

Взгляд Кимитакэ невольно зацепился за остров Садо. Этот островок был примечательным местом ― ведь именно туда, на серебряные копи, сослали в своё время неугомонного монаха Нитирэна. Того самого Нитирэна, который отвергал даже Будду Шакьямуни, потому что Шакьямуни был индус и никогда не посещал Японию. Ученики этого средневекового националиста гордились своей недоброй репутацией ― ведь если бы у них была хорошая репутация, они не были бы учениками великого Нитирэна.

Итак, в древности остров давал буйных монахов, а теперь дал кающегося парламентария. Интересно, что у этого Рэйкити за семейные тайны? Неужели кто-то из родственников был среди мятежных офицеров?

Увы, полного списка мятежных офицеров не было ни в одном источнике. Их вообще избегали называть по именам, словно они были прокляты. Но даже среди упомянутых фамилий не было ни одной, похожего на “Икки”.

Кимитакэ даже отыскал книжечку “Who is Who in Japan”, где имелась запись об его отце (начальник отдела в Департаменте Рыболовства Министерства Сельского Хозяйства ― это серьёзно!) и отсутствовала строчка об опозоренном дедушке ― но Рэйкити Икки оказался первым достаточно значительным представителем своей семьи и никаких родственников у него не было. Из аннотации можно было узнать, что депутат выполнил имущественный ценз за счёт семейного бизнеса по производству сакэ. Едва ли это был самурайский род, пусть даже и с захудалой фамилией.

Интересно, а кто были эти три героя? Едва ли какие-то генералы, которые руководили подавлением мятежа ― вся операция обошлась без выстрелов и героизма. Каких-то официальных награждений тоже не последовало. Совсем напротив, судя по тому, что с каждым годом энциклопедические статьи делались короче и неопределённей, двор и правительство делали все, чтобы забыть о неуместном мятеже. Особенно сейчас, в военное время.

Раз забыт мятеж – положено забыть и трёх героев.

А может быть, это были просто какой-то расхожий вымысел, который пробрался даже в парламент. Кимитакэ прочитал уже дастаточно, чтобы знать, какие невероятные россказни ходят по свету. Ходили же слухи, что великое землетрясение Канто устроили корейцы или коммунисты ― с целью подорвать внутренние силы японского народа.

Но в энциклопедиях и справочниках ничего не находилась. Зато нашлась фотография из газет того периода ― солдат выносит из здания редакции газеты Асахи, где располагался последний оплота повстанцев, странный трофей ― старинный зонтик, расписанный иероглифами.

Разумеется, зонтик был порван и виден только частично. Но Кимитакэ легко разгадал, что там написано.

Фуринкадзан ― "Ветер, Лес, Огонь, Гора". Это сокращённое в духе классического китайского языка выражение из "Искусства войны" Сунь-цзы ― "Незаметный, как Ветер, непреклонный, как Лес, яростный, как Огонь, непоколебимый, как Гора".

Это было настолько гармонично, что Кими невольно перерисовал этот зонтик, как он выглядел раскрытым, себе в блокнот. Какое-то время на него любовался. Потом поднял взгляд и увидел за окном полицейского.

Полицейский был в длинном сером пальто и с форменной фуражкро на голове. Видимо, не патрульный, а дознаватель или из уголовного розыска.

Но что нужно полицейскому от самой престижной школе Японии?

Кимитакэ на всякий случай перелистнул блокнот на чистую страницу. И принялся листать энциклопедии и книги, чтобы они были открыты на более мирных исторических событиях.

Не то, чтобы интересоваться мятежами древних времён было категорически запрещено. Но это могло породить вопросы. А отвечать Кимитакэ был не в настроении.

Тем временем полицейский прошёл здание до конца и вошёл в библиотеку. Задал несколько вопросов дежурному и вошёл прямо в читальный зал.

Кимитакэ сидел на всё том же месте, не в силах пошевелиться, словно превратился в деревянную статую.

Полицейский подошёл к его столу и сел напротив. Он был молодой и стройный, полный энергии, а лицо было одним из тех, которые не запомнишь, даже если видел его сотни раз. Видимо, таких и отбирают в столичную полицию.

– Я разыскивал вас, Кимитакэ,― ласково произнёс полицейский,― Но не надо беспокоиться. Вас пока ни в чём не обвиняют.

– Да, это я,― ответил школьник,― а что случилось?

– Очень нужно задать вам несколько вопросов,― на столе перед полицейским появились блокнот и химический карандаш.― Не беспокойтесь, это не отвлечёт вас от ваших занятий.

– Да, спасибо. А что вы хотите спросить?

– Для начала ― почему ты задержался в школе? У тебя здесь что-то вроде внеклассных занятий?

– Нет. У нас из-за войны все кружки разладились. А той кружок, в котором я был, вообще закрылся.

– Получается, от войны страдает и самая престижная школа Империи.

– Мы живём в чистоте и питаемся бататовой кашей и редьками. А во времена гражданских войн бататовая каша считалась роскошью.

– И что, никто не жалуется?

– Как можно жаловаться на роскошь?

– А почему закрылся ваш кружок?

– Это довольно странная история. Дело в том, что наш учитель пропал без вести.

– Надо же! Как это случилось?

– Не знаю. Просто в один из дней учитель Курода, который им заведовал, не пришёл в школу. Потом было объявлено, что кружок закрыт.

– Почему вы уверены, что он именно исчез, а не перестал работать в школе.

– Это были слухи. Я не стал бы говорить это под присягой. Кто же захочет покидать такую школу?

– А что случилось с другими кружками? Их руководители тоже пропали?

– Учеников стало меньше. Многие из старших ребят пошли работать в штабы и министерства, чтобы помогать фронту.

– Вместо того, чтобы отправляться на фронт?

– Поверьте, в штабах от них больше пользы. Хотя бы почерк разборчивый.

– Я вынужден признать, что пропажа вашего учителя Куроды очень интересует полицию,― неожиданно тихо произнёс полицейский,― В последние дни были установлены некоторые факты, которые очень меняют всю картину.

– А что вы узнали?― осторожно спросил Кимитакэ.

– Это не очень важно. Так, подробности. Попытайся вспомнить вот что: не делали ли учитель перед своей пропажей каких-то намёков? Может быть, были какие-то намёки, что его выслеживают или преследуют. Или упоминал людей, которые сами хотят, чтобы их считали испарившимися.

– Нет, ничего такого. На занятиях мы говорили только о каллиграфии.

– А ты запомнил какие-то личные беседы? Может быть, вы обсуждали политику или ход войны? Я не сомневаюсь в вашем патриотизме, но он мог сказать что-то, что позволило бы нам напасть на след людей, что стоят за его исчезновением.

–Был один такой разговор,― произнёс школьник,― Я не уверен, что я помню правильно.

– Откуда эта неуверенность?

– Дело в том,― Кимитакэ опустил голову и усмехнулся,― что отчего-то мне кажется, будто этот разговор случился уже после того, как учитель пропал.

– Это не имеет значения. О чём был ваш разговор?

– Но это же нелепость! Знаете, это как тот чудак, про которого монах Кэнко пишет. У чудака была рукопись “Изборника стихов японских и китайских” и утверждал, что эту копию написал великий Оно Тофу. Какие-то ехидные знатоки спросили, откуда тогда в сборнике появились стихи Фудзивары Кинто ― ведь Фудзивара Кинто родился в год смерти великого Оно Тофу. А чудак заявил, что именно эта особенность и делает рукопись особенно редкой.

– Между тем это может быть полезным,― заметил полицейский,― Такие события происходят чаще, чем думают обычные люди.

– Но как такое возможно?

– Вот самый распространённый случай. Ты бы очень удивился, если бы узнал, как многих взрослых людей преследует один и тот же сон: будто они снова учатся в школе и либо пишут какой-то бесполезный экзамен, либо опять блуждают по её деревянным лабиринтам с каким-то дурацким и невыполнимым поручениями. Причём эти люди отлично помнят, что давным давно закончили школу и даже в университете учились. Но это им ничуть не помогает. И всё университетское образование недостаточно, чтобы справится с этим дурацким заданием. С точки зрения логики это невозможно. И тем не менее, это происходит с очень многими людьми каждую ночь.

– Но всё, что вы описали происходит во сне!

– Совершенно верно. Современная криминалистика изучает в том числе и сновидения.

– Получается, в наше время надо даже спать осмотрительно.

– Сон к делу не приобщишь. Но рассказ о сне может очень продвинуть дело.

– А в какой традиции вы анализируете сновидения ― по Фрейду или по Юнгу?

– Мы их просто узнаём,― был ответ,― чтобы получше узнать человека. Но вернёмся к вашему случаю. Так что вам сказал учитель каллиграфии уже после того, как пропал?

– Он сказал очень странную вещь,― Кимитакэ сглотнул и невольно усмехнулся,― Он сказал, что наши немецкие союзники весьма опрометчиво поступили, когда сделали свастику своим символом. А между тем свастика ― живое существо.

– Вот как! Он пояснил, что это значит?

– Нет. Я, конечно, знаю, что иероглиф происходит от индийского символа. Но я тоже не понял, на что именно он намекал. Может быть, в древних рукописях ей заменяли иерголиф, который обозначал каких-то опасных животных или злых духов. Хотя я бы предпочёл для этого иероглиф “вредители”.

На этом месте Кимитакэ вдруг вспомнил, что дневник лежит прямо здесь, в сумке. И туда записан сегодняшний сон.

Конечно, ни в дневнике, ни во сне не было ничего крамольного. Постыдное там можно было отыскать, но крамольного ничего не было.

А что, если отыщется? Полиция ― большие мастера отыскивать то, что ты предпочёл бы скрыть… К тому же, Кимитакэ вдруг осознал, что он не способен вспомнить, о чём писал в дневнике даже неделю назад. И вообще помнит содержимое собственного дневника не лучше, чем в эти странные разговоры с учителем Куродой.

– А учитель Курода никогда не спрашивал тебя про твоего деда?― продолжал допрос полицейский.

– Нет.

– Как ты думаешь, они могли быть знакомы?

– Думаю, нет. Разве что за счёт какой-то случайности. У деда были самые странные знакомства, но учителя Куроду в его обществе я представить не могу.

– Почему ты в этом так уверен?

– Я хорошо знал дедушку и, кажется, неплохо успел узнать учителя Куроду. Они бы не смогли долго быть даже в одной комнате, не то, что общаться. Дошло бы до драки.

Полицейский что-то пометил у себя в блокноте. Потом поднял глаза, улыбнулся и произнёс с деланной весёлостью:

– У меня всё. Если будут ещё вопросы, мы обязательно встретимся.

Глава 3. Жизнь дедушки Садатаро

Разговор с полицейским оживил воспоминания, и по пути домой Кимитакэ никак не мог отделаться от мыслей про дедушку Садатаро.

В полицейском отчёте записали, что отставного губернатора убили неизвестные враги, подбросив письмо, отравленное ядом кураре. Но Кимитакэ знал, что всё было немного сложнее.

К тому же, именно дедушка пробудил в маленьком Кимитакэ интерес к каллиграфии.

Всегда в светлом кимоно, которое помнило лучшие времена, с ехидной улыбкой на морщинистом лице и в пенсне (которые, как он уверял, были подарком французского консула), он обитал в прохладной боковой комнате первого этажа. Остальной дом был вотчиной бабушки, тяжелой и непреклонной, как камень, и все слуги подчинялись ей, бесшумные и безвольные, как марионетки.

Даже после смерти бабушки слуги продолжали двигаться всё так безвольно. А дедушка так и не покинул привычной обители.

Там он спал на простом футоне, там лежали сундучки с какими-то бумагами (после его смерти и похорон они пропали неизвестно куда) и книги, раскиданные где придётся, а ещё там стояла огромная доска для игры в го и сёги с трещиной у основания. Когда к дедушке приходили посетители, они обычно сворачивали прямо к нему, и очень скоро из-за дверей начинал раздаваться стук камешков, скрипучий старческий смех, шелест разливаемого сакэ и возгласы “Кампай!”. Бабушка запрещала угощать незваных гостей, так что выпивку они приносили с собой.

Из того, что она говорила дедушке после каждого такого визита, Кимитакэ усвоил, что эти гости ― бывшие дедушкины соратники по какой-то партии Свободы. Что они предали его, разорили и выбросили прочь, как ненужную тряпку. И что дедушка Садатаро ― бесстыдник, лишённый даже крупицы чести и достоинства, раз продолжает принимать их у себя дома. И что если бы он был не безродный крестьянин, а самурай, то может быть и позволил бы этим негодяем войти, но запер бы двери и сжёг бы их вместе с домом в первый же вечер. А вместо этого он им улыбается и терпит.

– Они не смогли мне помочь,― оправдывался дедушка,― Так путь хотя бы повеселят. Пускай угадывают, что на душе у человека, который постоянно смеётся.

Нельзя сказать, что дедушка был невероятно учёным человеком. Большую часть своего образования он выцедил в светских беседах. Там не менее, он умел производить впечатление большого ума, а рассуждал так ловко, как если бы всю жизнь прозаседал в парламенте.

А отец, мать, сестра и младший брат жили в южнее, в домике поменьше. Кимиткэ бывал там редко и не запомнил ничего интересного.

Однажды, ещё до начала войны, к деду заявился самый настоящий католический кюре, в чёрной сутане и с отложным воротничком. Его сопровождали два японца в серых пальто.

Все трое удалились в комнату дедушки и принялись его убеждать.

Они разговаривали так громко, что забившийся в угол общей комнаты Кимитакэ услышал сквозь бумажные двери почти всё ― хотя мало что понял.

– Скажите, как вы относитесь к росту влияния христаинства во всём мире.

– Доходов это мне не приносит. Поэтому ― равнодушно.

– Но вы же не будете отрицать, что христианство очень сильно повлияло на европейскую науку.

– Ну я же не учёный, я бывший политик.

– Влияние христианства растёт и в политике. Ваш бывший покровитель, премьер-министр Хара Такаси был католиком.

– …И это стало одной из причин его гибели. Понимаете, политик должен уметь отвечать на самые неудобные вопросы. А у христианства с этим проблемы.

– Ваш гость готов ответить на самые неудобные ваши вопросы.

– Я вот слышал,― на этом месте дедушка с трудом сдержался, чтобы не приплести французского консула,― что в древности жил некий монах, который доказал существование Бога пятью разными способами.

– Этого монаха звали Фома Аквинский.

– Ну, допустим. И вот как он доказывал. Например, что все предметы двигаются. Но сам по себе предмет двинуться не может. Надо, чтобы его кто-то двигал. Значит, должен быть какой-то Перводвигатель, который и привёл всё в движение. То есть Бог.

– Современная физика внесла в этот вопрос некоторые коррективы,― отозвался важный дедушкин голос,― но в целом ― верно.

– Или вот другая тема ― совершенство. Мы все хотим совершенства от вещей, которыми пользуемся. Только подрос мальчик ― подавай ему самый лучший ножик, самые лучшие сандалии, самые лучшие маринованные сливы на завтрак. Совершенство есть во всех вещах, но не до конца, потому что сам мир несовершенен. А значит, есть кто-то, кто соединил в себе все совершенства. И это есть Всесовершенный. То есть Бог.

– Ну, допустим. Хотя в наше время, насколько я слышал, поэты сочиняют в основном про дохлых лошадей и каждый художник придумывает свою теорию красоты.

– Но здоровые, чистые души всё равно тянутся к совершенству.

– Хорошо! Пусть так! Хорошо ваш монах рассуждает ― не зря во Франции учился. Но с чего этот монах взял, что Перводвигатель и Всесовершенный ― это одно и то же существо? Вот это загадка не хуже любого коана! Как по мне, логичней было бы разделить полномочия ― пусть бы один двигал, а другой украшал. И это мы ещё до вашей Троицы не добрались.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Потом всё тот же голос продолжил.

– Я думаю, вам будет это проще понять на примере из вашей культуры. Император ― это одновременно и человек, и глава государства, и верховный главнокомандующий, и живое божество, которое руководит ритуалами при дворе. Точно так же и Бог совмещает в себе Перводвигатель и Всесовершенство.

– Ну-ну, не путайте, я же юрист! Его императорское величество и человек ― это не одно и то же. Например, когда он путешествует ― то путешествует только человек. А вот божество или глава государства ― не путешествуют, они пребывают в его дворце и обращаются с народом через новогодние стихи и канцелярию. Если император проезжает через город и кто-то пытается подать ему петицию ― такого человека арестовывают и судят за хулиганство. Потому что петицию подаются не человеку, а главе государства ― через его канцелярию.

– Видимо, это был неудачный пример.

– А мне видимо, что нам надо опираться на свою мудрость, а не гоняться за преходящей иноземной модой. Великий мудрец Аидзава Сэйсисай, тот самый, кто придумал наш основополагающий принцип Кокутай, однажды прочитал в иноземной книге, что земля имеет форму шара. И что же он сделал? Он немедленно пришёл к выводу, что Япония находится на самом верху этого шара, а всякие варварские страны и даже Америка ― они расположены ниже и дальше. Такой патриотический склад ума достоин похвалы.

– Но земной шар устроен не так!

– Откуда такая уверенность? Разве можно угадать, какие ещё открытия совершат наши национально ориентированные географы!..

***

Дедушка (когда бабушка не видела) любил показывать маленькому Кимитакэ на карте горные деревни провинции Симата, что неподалёку от Осаки. Из этой глуши и происходила их каноничная крестьянская фамилия.

Исполненый уважения к предкам, дед нарочно изъяснялся на пёстром кансайском диалекте, каким говорят в тех местах, и даже гостей приветствовал осакским «Как идёт торговля?». В сочетании с высокомерным столичным выговором его гостей это звучало вызывающе.

– А какая разница, что и как звучит?― вопрошал по этому поводу дедушка,― Иероглифы всё равно одинаковые. А как их читать ― дело вкуса. Вот если бы победила у нас социалистическая революция, то столицу наверняка перенесли бы в Осаку, как коммунисты перенесли столицу в Москву. Потому что Осака ― город промышленный, там много новых заводов. И стал бы кансайский выговор ― официальным, а токийская манера ― снобским диалектом осколков старого режима. Только не подумай, внучек, что я за социалистическую революцию. Нас же с тобой первыми пристрелят, особняк национализируют и сделают тут какой-нибудь Музей народного унижения.

Дедушка верил, что подлинные таланты передаются через поколение ― от деда к внуку. Этим он объяснял бездарность своего сына и блестящее будущее, которое неприменно ждёт Кимитакэ, его братика и сестру.

– Плодоносное дерево узнаётся уже цветам, великий человек проявляется уже в ранней юности. Кто же унаследовал мои таланты ― ты, сестра или твой брат Тиюки? Хотел бы я разглядеть.

В качестве доказательства он приводил своего славного предка, который приходился Кимитакэ пра-прадедом. Ещё при сёгунах этого неназванного героя судили за браконьерство.

Дедушкин отец занимался торговлей соленьями и неплохо разбогател на волне реформ и спекуляций после реставрации Мэйдзи. Появилась большая регулярная армия, её нужно было кормить чем-то, что нескоро испортится. А ещё появились первые университеты, ещё дешёвые и достаточно непопулярные, чтобы даже дети из такой семьи могли там учиться.

У Садатаро был старший брат, который выбрал военную карьеру и куда-то пропал. Но прежде успел внушить младшему решительное презрение ко всему, что связано с армией и флотом. А также уверенность, что именно он, Садатаро, а не тупоголовый старший брат, унаследовал от деда подлинную решительность и амбициозность.

Сначала Садатаро поступил на простые курсы учителей, где выбрал специализацией каллиграфию. А уже оттуда ― на юридический факультет Токийского университета.

Только что основанный университет помещался тогда в одном двухэтажнам здании. А дипломы выдавались, как в старину ― в виде свитка с каллиграфической записью.

– Уже тогда мало кто понимал, как важна каллиграфия,― гордо говорил дед,― Подлинность диплома подтверждали всего-то качество исполнения и печать ректора. А сам диплом открывал многие двери…

Только годам к четырнадцати Кимитакэ начал догадываться, на что намекал старый греховодник. Но разъяснить свои подозрения напрямую так и не успел.

А тогда, когда он был ещё маленьким, Кимитакэ просто спросил:

– Каллиграфией пишут только документы от государства?

– Писать каллиграфией можно что угодно,― заверил дедушка,― но лучше стихи. В древности только стихи считались достойными того, чтобы записывать их хорошо.

– А как отличить хорошие стихи от плохих?― осмелился спросить маленький Кимитакэ.

– Разбираться в чужих стихах не обязательно. Следить надо за своими стихами. Это верно и для иноземной поэзии. Мне французский консул как-то говорил, что у Рэмбо все стихи хорошие, а вот у Верлена много плохих ― но к счастью, никто их не помнит.

– А иноземные стихи тоже можно писать каллиграфией?

– Можно, но бесполезно. В них не будет силы, а только пустая красивость, как у безделушки. Между тем каллиграфия важна для воспитания именно национального духа! Но чтобы достичь в ней мастерства, надо много упражняться. Причём ты ничего не достигнешь, если будешь повторять движения механически и писать что попало. Надо стараться, чтобы каждое стихотворение было лучше предыдущего. Только так мастерство будет расти. Со временем молодой поэт достигнет определённого мастерства, его вкус сделается изощрённым и он начнёт наконец понимать, что его стихи ― ни на что не пригодны. И только тогда можно сказать, что он что-то понял в поэзии и каллиграфии.

Сложно сказать, разбирался ли старый Садатаро в поэзии. Но он определённо умел выводить иероглифы, выполнять самые опасные поручения и пробивать себе дорогу в жизни, пусть даже и с разрушительными последствиями.

Молодому государству остро не хватало чиновников с университетским образованием. Он успел послужить в Министерстве Внутренних Дел: советником, инспектором сельских кооперативов, вырос до начальника полиции префектуры. И завёл достаточно полезных знакомств, чтобы вступить в Партию защитников конституции. А эта партия была в большой силе. И сам Такаси Хара, который возглавлял партию, очень ценил молодого чиновника.

В сорок три года Садатаро стал губернатором провинции Фукусима ― достижение, которым уже можо гордиться. А в сорок пять его перекинули переводят на управление только что присоединёнными северными территориями ― дело настолько сложное, что этот была пока не губерния, а директорство Агентства Карафуто.

Неясно, почему он согласился управлять этой каторжной землёй. Возможно, партия была заинтересована в субсидиях, которые шли на освоение новой колонии и попросила настырного парвеню об услуги, которую он не мог не отказать.

Примерно тогда же и по той же причине он женился.

Его избранницей стала девица из весьма примечательной семьи. И отец, и мать которой были пусть и дети аристократов, но не от законных жён. Это обеспечило отца семейства местом, достаточным, чтобы обеспечить двенадцать детей, но двери высшего общества остались для них закрыты.

В те времена считалось неправильным, если дочери выходят замуж не по порядку. Поэтому чиновному выскочке сравнительно легко удалось заполучить престижную жену, которая считала себя знатной дамой. Старшая дочь со странностями закрывала путь к браку всем остальным, словно половину пробки, застрявшая в винной бутылки.

Именно тогда семья приобрела этот большой дом, где на них трудились шестеро слуг. Из них четыре были подчинены лично жене, а двумя другими она просто командовала.

С женой неугомонному Садарат было очень непросто. С ней было невозможно даже выйти в общество. Тяжёлая, рано располневшая, склочная и мнительная женщина обожала устраивать скандалы и постоянно возмущалась, что у кого-то из её сестёр больше детей или ещё чего-нибудь.

Получается, неугомонный Садатаро был вынужден сражаться на два фронта. И проблем с провинцией было не меньше, чем с женой.

Проблемы на бывшем каторжном острове было полно. Всё население губернии, после эвакуации русских, сократилось до двадцати тысяч рыбаков. Промышленности не было. Сельское хозяйство ― затруднено или невозможно.

Не хватало даже японского населения. Большая часть этих рыбаков были айну, а к малым народностям Садатаро относился с характерным презрением. Внук браконьера был ярым сторонником евгеники и модной в те годы расовой реконструкции. Поэтому переселенцев селили отдельно, чтобы не допустить смешивания “упадочной породы айну” с бедными, но чистопородными переселенцами из Ямато.

Даже добираться до этой провинции было непросто. Север главного острова был едва освоен, там только пробивали просеки для железных дорог, а от от Сендая до Аомори добирались морем. Дальше был Хоккайдо, присоединённый только полвека назад, с редкими поселенцами и нетронутыми лесами. И только потом начиналась его вотчина.

Тем удивительнее, что Садатаро преуспел и развернулся. Его губернаторство было самым долгим и плодотворным за всю историю провинции. Именно он пробил сделку с торговой группой Мицуи начёт контрактов по рыбной и крабовой ловле и построил первую древообрабатывающую фабрику в истории имперских колоний. Среди сопок и камней появились священные ворота-тории и пролегли японские узкоколейки.

После таких успехов Садатаро прочили в начальники Маньчжурской железной дороги. А оттуда было рукой подать и до губернаторства в только что захваченной Маньчжурии…

Однако апреле 1914 года оппозиция развернул атаку его партию, карьера её ставленников начала давать крен. И вот уже на следующий месяц Садатаро отстранили от губернаторства и обвинили в двух случаях коррупции по делу злосчастной группы Мицуи, а заодно в контрабанде и незаконной вырубке леса.

Семи лет не прошло, а его вишня уже отцвела.

Следствие длилось два года. В мае 1916 года его постановили считать невиновным, при условии возмещения ущерба в 140 000 йен. Бывший губернатор немедленно предоставил отчёт, из которого следовало, что дом и все слуги принадлежат жене, сам он платит за еду и одежду из губернаторского жалования, а всё его наличное имущество составляет 700 000 йен чистых долгов.

– Куда вы дели столько денег?― спросил у него судья, возмущённо морщась на разложенные перед ним бумаги.

– Я инвестировал в высокие технологии,― ответил Садатаро. И добавил:― По преимуществу, в цинк.

Глава 4. Смерть дедушки Садатаро

В конце концов, осуждённый, но избежавший тюрьмы Садатаро попросту пропал из Японии к отчаянной досаде кредиторов. Всплыл он на Суматре и пытался обустроить сахарную плантацию. Ничего путного из этого не вышло. Сельское хозяйство не поддалось его хитростям.

Спустя два года борьбы с кредиторами, которые всё-таки его отыскали, и тропическим климатом, который беспощадно палил лысую голову, опальный чиновник вдруг прослышал, что удача его партии снова в зените.

В 1918 его бывший покровитель, господин Хара, стал премьер-министром. Причём он был первым премьер-министром ― не аристократом по рождению, а просто из мелких провинциальных самураев. А значит, наверняка снизойдёт к просьбам такого же простого внука браконьера…

И Садатаро вернулся, в надежде на поддержку бывшего патрона.

Столица встретила его холодным ветром. Жена была вынуждена держать осаду токийского особняка кредиторами ― и, разумеется, высказала ему всё, что думает.

Садатаро побрился, переоделся и поехал в правительство.

Он был очень галантным человеком. И именно поэтому никак не мог управиться с собственной семьёй.

В большом и холодном здании его не пустили дальше приёмной. А потом отправили на другой конец города, на приём к незнакомому партийному функционеру, которого можно было опознать разве что по очкам в тяжёлой черепаховой оправе.

– Вы же понимаете, что мы не можем вас просто так отправить на прежнюю должность?― сказал незнакомец.― Господин Масая сидит пока крепко, и в парламенте у нас большинства нет.

– Неужели так много желающих управлять этими дикими землями?

– В ближайшее время, выполняя союзные обязательства, наша победоносная армия займёт Владивосток, северную часть острова Карафуто и самые рыбные участки возле устья Амура,― всё так же бесстрастно объяснял функционер,― Понятное дело, что такая такую прибыльную операцию не отдают в посторонние руки.

– Отправляйте мне туда, куда нужно партии,― ответил Садатаро,― и вы не разочаруетесь в результате!

Ему снова поручили какое-то крайне деликатное дело ― но на службу пока не вернули. Так что предстояло работать в частном порядке.

Под грохот скандалов жены он собрал чемоданы и отчалил на пароходе в далёкую угольную Маньчжурию, губернатором которой он так и не стал.

Сразу после новому году в особняк пришло известие, что Садатаро за дело взялся настолько всерьёз, что уже арестовали где-то на границе с Монголией. При себе у старого греховодника было 44 килограммом контрабандного опиума общей стоимостью примерно 12 000 йен.

– Нам конец,― сказал отец, когда узнал эту новость.

– Нет ещё,― ответила бабушка.

А Кимитакэ ничего не сказал. В 1919 году его ещё даже на свете не было.

Уже стареющего функционера спасло то же, что и когда-то погубило ― парламентские выборы. В феврале 1920 Партия защитников конституции победила на выборах и уже в октябре Садатаро внезапно возглавил столичное Бюро Железнодорожного транспорта.

Итак, дедушка Садатаро снова вернулся к управлению страной, причём служил теперь в столице. На какое-то время бабушка даже перестала скандалить, только хмыкнула: “Надолго ли?”.

Спустя две недели после его назначения проходил городской фестиваль. Городской транспорт отметился на фестивале целым каскадом аварий и жутким транспортным коллапсом. Рухнули два трамвайных моста вместе с воздушными шариками и транспарантами. Дешёвые конструкции, одобренные за взятки членами городского совета, избранными от Партии защитников конституции, не выдержали нагрузки.

И всё это ― на глазах у самого государя императора…

Садатаро, даже не дожидаясь конца рабочего дня, снова отправился к патрону. Пешком, потому что трамваи не ходили.

И опять оказался перед лицом неведомого функционера.

– Что мне делать?― спросил он.― Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим, чтобы вы взяли вину на себя,― был ответ.

– А возможны какие-то варианты?

– Нет. Для этого вас и назначили ― чтобы было, кому взять вину на себя. Мы приняли это политическое решение, как только стало ясно, что техникой уже ничего не исправишь.

Садатаро подчинился, раскаялся и ушёл в отставку.

– Мне всего лишь пятьдесят восемь,― объяснял он бабушке,― вот увидишь, моя судьба ещё повернётся. Они не могут терять настолько ценных людей!

Похоже, партия и правда его не забыла. У них оставались и другие задания деликатного свойства. И теперь Садатаро чуть ли не каждый вечер и ночь пропадал в каких-то чудовищно злачных местах и вёл там сомнительные разговоры.

В январе 1921 года он ворвался в дом ближе к полуночи, отряхивая снег со шляпы и пустился в пляс прямо в прихожей.

– Что такое?― спросила сонная жена.

– Мы снова будем богаты! Я снова буду во власти! Я добыл! Я узнал! Ну, теперь всё!

– Нет ещё,― ответила жена и потопала спать.

20 февраля 1921 года Садатаро подал по всем правилам составленный доклад о заговорщиках, которые готовят покушение покушение на премьер-министра. И стал ждать, когда же бывший патрон оценит его старание и пригласит обратно во власть ― и пусть даже пошлёт руководить куда-нибудь в Осаку или на Кюсю, где ещё не слышали про его дела.

Увы, Садатаро опять перестарался. Его прогноз оказался слишком верным.

3 ноября покушение не просто случилось ― но внезапно увенчалась успехом. Усиленная охрана не помогла. Охранники ожидали снайпера или революционно настроенного студента с револьвером ― но прямо на Токийском вокзале премьер-министра заколол патриотически настроенный стрелочник, мечтавший повернуть локомотив истории на ультра-правую ветку.

Теперь у Садатаро не осталось покровителей ни в партии, ни в правительстве. Так что к моменту рождения внуков карьера бывшего губернатора Южного Сахалина лежала в руинах.

Но дедушка не унывал. Он по-прежнему принимал гостей из прежних партнёров и интересовался у бабушки, сколько стоит завести любовницу. Вспышки ярости, которые извергала побочная дочь благородных семейств, каждый раз доводили его до хохота.

Бабушку, однако, было не разжалобить юмором. Хоть и равнодушная к религии, она каждый раз напоминала непутёвому мужу, что даже где-то там в сутрах сказано: “То сейчас лижет сладкую росу, будет глотать железные шары”

Много позже, когда Кимитакэ уже исполнилось девять, отец появился в доме, решительно зашагал в дедушкину комнату и швырнул прямо на доску для сёги вечернюю газету. Там опять писали про дедушку. Семидесятилетний отставной губернатор опять ухитрился угодить под суд за очередные финансовые махинации.

– Вот видишь, сынок,― сказал на это дедушка, ласково улыбаясь,― на что-то твой старенький отец ещё способен.

Засадить его в тюрьму не смогли и на этот раз. А может, просто решили не возиться с этим вонючим стариком, который и так скоро помрёт от причин естественных. Пускай доживает!

И в конце концов ― разве не такие люди, как он, строили новую Японию после Реставрации Мэйдзи?

***

Кимитакэ уже было почти пятнадцать лет, он почти всё понимал и потому хорошо запомнил, что произошло.

К тому же, после смерти бабушки между ним и стариком стало ещё больше доверия ― хотя мать, отец и братья теперь тоже перебралась в старый особняк, чтобы сэкономить и заодно не смущать Ассоциацию Соседей излишней роскошью. Слуг теперь осталось только трое, зато вместе с семьёй переехали оба кота.

Дедушка обожал толковать о вещах, которые возмущали отца ― как возмущает евнуха даже самая невинная песенка о любви.

Иногда он даже просил Кимитакэ показать что-нибудь из его работ ― “то, что сам считаешь лучшим”.

Он никак не комментировал увиденное. Просто какое-то время любовался работой, а потом возвращал. И почему-то это казалось лучшей похвалой.

Отец всю жизнь писал угловатым школьник почерком. Увлечение Кимитакэ он сдержанно одобрял, но постоянно его подначивал ― дескать, каждому полезно владеть каким-то ремеслом. Можно малевать вывески для публичных домов и раменных или писать за других рекомендательные письма для потенциальных работодателей. Ведь старомодные владельцы компаний до сих пор уверены, что характер работника можно определить по почерку.

Кимитакэ долго и бесплодно пытался объяснить отцу, что почерк и характер не могут связаны и что при должном упорстве можно освоить любой почерк, хоть классический, хоть неумелый. Причём неумелый подделать куда сложнее.

Отец в ответ возражал, что Кимитакэ не видит этого Например, ― хватит ли у кандидата хитрости нанять профессионального каллиграфа.

Дедушка, напротив, считал ненужные вещи проявлением подлинного аристократизма и высокой культуры. Потому что человек низкий жизнь проживает, а культурный ― стремится её украшать.

***

Это случилось душным, звенящим от напряжения летним вечером. Не помогала даже дверь, распахнутая в садик. Сам воздух пропитан был ужасом.

Много позже, сидя над дневником и вспоминая этот эпизод, Кимитакэ задумался ― точно ли воздух был пропитан ужасом или стал таким уже в воспоминании? Быть может, так и работает сильное потрясение ― словно чай, пролитый на страницу, он окрашивает в свой цвет испуга и прошлое, и будущее, так что мы начинаем вспоминать их совсем по-другому. На этом могут быть основаны легенды о вещих снах и тревожных предчувствиях ― ужасное происшествие просто окрашивало воспоминания несчастливого дня в свои краски.

И именно это объясняло, почему люди, несмотря на все предвестья бед, чуяли их ― но не делали ничего, чтобы предотвратить.

Письмо пришло с вечерней газетой. Газету дедушка просмотрел и отшвырнул ― он читал только те статьи, в которых упоминался он сам, и ещё роман с продолжаением на предпоследней странице. Но сейчас ему было не до литературы.

Вместе с газетой пришло письмо ― большая редкость в то время. На конверте из неожиданно дорогой и плотной для военных времён бумаги, стоял только адрес и имя, старательно выписанные в не очень популярном стиле чжанцао.

На почте конверт специально завернули в газету, чтобы не вызвать подозрений у излишне ретивых активистов Ассоциации Соседей.

Дедушка держал запечатанный конверт двумя пальцами и смотрел на него, как на величайшую драгоценность.

– Кто знает, внучек, может быть, это от женщины…― мечтательно произнёс он.

– От какой женщины?― спросил Кимитакэ.

– Сейчас вот узнаем. Пахнет,― Садотаро понюхал конверт,― почему-то глицинией.

Он нацепил пенсне и долго искал канцелярский нож ― потому что рвать такой прекрасный конверт было бы непристойно. В конце концов Кимитакэ не выдержал и сбегал за своим. Садотаро осторожно разрезал бок конверта, потом поднялся и подошёл к открытой двери, что вела в сад.

Почему-то все важные или хотя бы проникновенные письма хочется читать на пороге в сад, словно хэйянские аристократы, и чтобы луна выглядывала из-за чёрной вязи ветвей ― тем более, что как раз стояло роскошное полнолуние.

Он достал из конверта лист такой же изысканной рисовой бумаги. Обратная сторона была чистой. Развернул. В письме был написан один-единственный иероглиф.

Кимитакэ запомнил этот иероглиф на всю жизнь. Но не записал его в дневник и никогда никому не говорил, что это был за значок.

Поэтому мы не знаем, что именно там было.

Какое-то время старик просто озадаченно рассматривал бумагу.

А потом внезапно иероглиф ответил.

Он вздрогнул. А потом вдруг быстро, как язык лягушки, хватающей комара, вырвался из страницы и врезался старику под горло.

Садатаро захрипел, выронил конверт и листок, замахал руками, пытаясь удержать равновесие.

Но было слишком поздно.

Чернильная синева расползалась по горлу. Он захрипел, задыхаясь, взмахнул руками в последний раз и рухнул прямо на пороге.

Подёргался ещё. И утих.

А конверт и листок спланировали куда-то в ночной сад.

Это был тот самый случай, про какие говорят: утром – румянец на лице, а вечером – лишь белые кости.

Кимитакэ стоял и смотрел, охваченный ужасом. Он сразу догадался что произошло. И что дедушка уже мёртв, можно даже не проверять. И что конверт и оставшийся чистый листок скорее всего безопасны ― ведь письмо было адресовано старому Садатаро, а не всей его родне.

Хотелось убежать и спрятаться где-то в комнате, под одеяло, подальше от всех этих иероглифов и от наглой круглой луны, чт

Но мальчику всё же хватило мужества, чтобы дождаться у мёртвого тела, пока уляжется паника, и соберётся семья.

Только тогда огласить последнюю волю бывшего губернатора:

– Дедушка просил, чтобы на надгробье указали возраст в восемьдесят лет,― сообщил он отцу, когда вся семья собралась вокруг тела,― А не семьдесят девять, как на самом деле. Он заказал эпитафию заранее и не хочет, чтобы её пришлось переделывать.

Это было исполнено.

Разумеется, про смертоносный иероглиф Кимитакэ никому рассказывать не стал. Даже полиции ― тем более, что его толком и не спрашивали. Создавалось впечатление, что все только рады наконец отделаться от бывшего губернатора.

Писать об этом в дневник он тоже не стал, ограничился краткой пометкой. Не хотелось помещать на бумагу никаких подробностей. К тому же ― мало ли, кто прочитает.

В этом беда всех подлинных личных дневников. В минуты душевных бурь тебе точно не до записей. А в обычные дни ― не происходит ничего необычного.

А ведь именно этот случай подтолкнул Кимитакэ к изучению магической каллиграфии ― искусства настолько редкого, что одни исследователи считали его утраченным, а другие ― и вовсе несуществующим.

В тот вечер ценой своей жизни старый Садатаро показал ― каллиграфическая магия жива и работает. А значит, её можно изучить.

(Пусть даже учитель Курода не выдержал бы и одной чашки чая в обществе старого греховодника Садатаро)

Дальнейшее было делом усердия и смекалки…

***

Сбить Кимитакэ с выбранного пути не смогли ни пропажа учителя, ни даже смерть сестры полугодом позже.

И она сама не помнила, где и чего она не так выпила.

Он был возле её постели, когда состояние уже было полностью безнадёжно, ощущал кожей полыхание удушливого жара и судороги лихорадки, проклинал себя ― но понимал, что сейчас, в переполненной государственной больнице, он не может сделать ничего. Он не знал никакого чудодейственного спасительное средство. Конечно, он мог принести чернил и написать ей на суставах чудесные знаки, которые облегчили бы её страдания. Но он знал, что медсёстры всё равно их сотрут, а объяснить им, почему важно их сохранить, он не сможет.

Как же страшно умирать в государственной больнице, где ты ― всего лишь временный постоялец, а смерть заберёт тебя неизвестно когда! И где ты никому не можешь ничего объяснить.

Потому что у них есть инструкции, а ты просто проведать или умереть заглянул.

…Конечно, если не просто писать, а татуировать нужные знаки, то стереть их будет непросто ― но делать это слишком долго, да и не владел он искусством татуировки.

Душа болела, а желудок рвался при виде того, в каком состоянии оказалась. Если бы для её спасения было достаточно отрубить себе руку, как сделал это дровосек, который хотел стать учеником Бодхидхармы ― Кимитакэ согласился бы на это в тот же момент и ни на миг не усомнился в своём выборе, как не сомневаются в нём герои войны, когда погибают на смертельно опасном задании.

Но отрубание руки никак не могло помочь сестра. Не было вообще никакого способа ей помочь. И от этого положение сестры было особенно мучительным.

Она была вторым, после деда, по-настоящему близким членом семьи. Остальные словно играли роли, по примеру бабушкиных служанок.

И она умерла, стоило ему сомкнуть глаза, ― как ему показалось, он всего лишь моргнул, а когда открыл глаза, лицо в алых пятнах уже ничего не могло выражать.

Странно, но потом он не смог вспомнить ничего из разговоров с ней ― только в дневнике остались какие-то реплики, в основном пересказанные.

Сестра не давала советов, её талантом было поддерживать. Она обладала редкой способностью подстраиваться под собеседника в разговоре. Никогда не спорила, а вместо этого словно развивала услышанное. Так, что кто бы с ней не говорил, просто понимал, что он не один в этом мире с такими мыслями ― и от этого ему становилось теплей.

Ну и осталась фотография, где он и сестра сидят на европейском белом диванчике в родительском доме, а на руках у них кот. И если кто-то из одноклассников всё-таки заходил к нему домой (раньше одноклассников отпугивала бабушка), он неизменно обращали внимание на фотографию на поминальном алтаре и спрашивали, не замечая такого очевидного семейного сходства:

– Это твоя невеста? От чего она умерла?

Так что фотографию пришлось спрятать.

Глава 5. Кто он ― злой гений деревенской тусовки?

После воспоминаний о дедушке Садатаро было уместно вспомнить и тот самый сон, который было так нужно и так непросто записать.

“Будет вообще удивительно,― думал Кимитакэ, шагая к родной калитке,― когда исследователи будущего наткнутся на мой дневник. Дневник человека, который учился со сливками общества. На тысячах страниц дневника (дедушка всё собирался приобрести многотомное издание, но бабушка не разрешала) того самого премьер-министра, гибель которого похоронила дедушкину карьеру, отображена, как говорят, вся политическая история его времени.

А в дневнике ученика самой престижной школы Империи и современника величайшей войны отыщутся только такие вот бредовые сновидения и неосуществимые творческие планы.”

***

…Куда же его занесло? Похоже, это одна из тех деревень, про которые не упоминают даже в курсе местной географии.

Тут есть железная дорога ― она тянется через голый зимний ландшафт и теряется где-то в горах. Но вместо станции ― стандартный полустанок, едва ли сильно крупнее коробки из-под обуви, и никакого расписания. Чуть дальше, в низине, виднеется гнилая деревенька с нищими чумазыми домиками и топкой грязью рисовых полей.

Кимитакэ, тем не менее, начал спускаться. Он не мог вспомнить ни названия этого места, ни как он здесь оказался. Зато он смог вспомнить зачем ― и причины было достаточно, чтобы он поторопился соскочить с бетонного фундамента и зашагать по тропе к деревне, стараясь придать походке тот самый ритм, который бывает у невинного школьника, который благодаря усердной учёбе поступил в столичную высшую школу, а теперь приехал проведать родные места.

Всё дело было в исследовании Мятежа молодых офицеров и прочих предвоенных тайных обществ. Кимитакэ с трудом вспоминал, как глубоко он зашёл в своих штудиях. Но, видимо, достаточно глубоко, чтобы и самому оказаться замешанным в одном из таких дел.

И пусть даже всё тайное общество поголовно состояло из безукоризненных патриотов и все они хранили безусловную верность императору ― было ясно, что это не спасёт. Это не спасло даже Сайго Такамори, который был главой военного ведомства ― а школьника тем более не спасёт.

Как это часто бывает во сне, Кимитакэ прекрасно помнил, что Сайго Такамори мёртв уже много лет, и его сторонников можно обнаружить только на страницах учебника истории, и что он сам каждое утро ездит в школу на трамвае и нет там никаких тайных обществ. И вообще идёт война, не время заговоры строить. Но морок всё не рассеивался и не рассеивался. Пусть Кимитакэ и не мог никак вспомнить, как его угораздило вляпаться в это общество, ни за что оно выступает, ни что они успели натворить, и вообще сомневался, что ничего не перепутал. Зато он не сомневался, что когда он окажется в руках военной полиции, ему очень быстро помогут вспомнить и это, и всё остальное, что нужно для следствия.

Тем временем он заметил внизу какое-то движение и Кимитакэ начал на всякий случай сдвигаться вправо, прикидывая, можно ли осмотреть деревню, не заходя в неё.

Конечно, дело было не в том, что он собирался держать оборону в деревне или собирался отыскать в ней что-то необычное. Просто Кимитакэ не хотел говорить с крестьянами и как мог, оттягивал этот момент. От одной мысли о преодолении местного диалекта и столкновении с воспетым классиками “идиотизмом деревенской жизни” на него уже накатывала тошнотворная усталость. Как тяжело будет скрываться в захолустье, среди грубых и невежественных людей!

Но Кимитакэ понимал, что зря так боится того, что неизбежно. Рано или поздно придётся с ними общаться и вообще приспосабливаться. И всё в этом разговоре будет очень предсказуемо.

Крестьяне начнут обсуждать войну, расспрашивать его, горожанина, о том, что происходит, как будто не в школе он учится, а в самом военном министерстве. И начнут спрашивать, не знает ли он Итиро, или Харуки, или Кэндзабуро, или ещё кого-нибудь из их односельчан, который поехал в большой город и от него давно никаких вестей ― как будто в Токио, словно у них в деревне, все со всеми знакомы.

Тем более, что несмотря на все усилия министерств образования, земледелия и рыболовства, представления крестьян о войне не сильно изменились со времён победоносной войны с русскими. Одни были уверены, что американцы собираются обратить население страны в свою религию, а храмы и тории пожечь и развалить. Другие ― что коммунисты разбили самую большую и главную пушку в стране, а как только её починят, войну выиграют одним выстрелом. Газеты читали теперь все, и доходило до того, что ушлые коробейники скупали прошлогодние газеты, подправляли дату чёрными чернилами, а потом продавали по деревням под видом свежих. Тем более, что в прошлогодних тоже писали про войну и сражения, а где расположены все эти китайские города и тихоокеанские острова никто толком не помнил.

К счастью, нашлось и другое развлечение.

На пустой скамейке полустанка он нашёл газету. Тропа послушно ползла под ногами, так что Кимитакэ прямо на ходу принялся эту газету изучать.

От серой бумаги пахло дождём. Буквы и строки, как это всегда бывает во сне, ползали червяками и постоянно менялись местами. Тем не менее, Кимитакэ сумел разобрать отрывок статьи под примечательным заглавием “Титанический дубль Жёлтого Диониса”:

Сын крупного чиновника. Главные персонажи большинства романов этого автора оказываются физически или психологически увечными, их привлекают кровь, ужас, жестокость или извращённый секс. Его сочинения часто становились бестселлерами, многие из них экранизированы. Идеолог ультраправых кругов, выступал за возрождение верноподданнических традиций, проповедовал фашистские идеи… В романе «Прекрасная звезда» автор желает гибели земной цивилизации.

“Какой выдающийся человек”,― подумалось школьнику,― “Вот бы с ним познакомиться! Или хотя бы раздобыть что-то из его сочинений! Вот пройдёт сотня лет ― и его будут считать самым крупным писателем нашего времени. А скучных живых классиков забудут даже библиотекари… Может быть, про этого человека потому и написали в газете, что он живёт где-то в этих местах”

Но ни имени, ни каких-то других сведений об этом загадочном и титаническим дубле в газете не обнаружилось. Зато теперь Кимитакэ был уверен, что если ему получится отыскать этого великого человека ― то беды рассеются сами собой. Этот великий человек неуловимо напоминал неунывающего (и покойного) дедушку Садотара. Такой наверняка знает, что делать даже в его незавидном положении.

Кимитакэ так сильно увлёкся газетой, что чуть не пропустил развилку. Тропинка и вправду раздваивалась ― и одно ответвление спускалось дальше, к рисовому полю, а второй поворачивало на холм, которого Кимитакэ почему-то не заметил.

На холме стоял особняк ― добротный, в два этажа, великолепно соединивший традиционную архитектуру с деталями, позаимствованными у европейцев. Классическая двускатная крыша ― но с немецкой черепицей, красной и добротной. Классического вида вход с бумажными стенами и дверь, что отодвигают вбок ― а перед ним щегольский английский почтовый ящик.

Уже с того место, где стоял Кимитакэ, можно было разглядеть, что почту забрали.

Значит, в доме кто-то живёт.

Школьник зашагал в ту сторону. Чутьё подсказывало: у тех, кто живёт в таких домах, пусть и построенных на дешёвой провинциальной земле, можно получить больше помощи, чем от крестьян, которые всю жизнь растят рис, а питаются чем придётся.

Кимитакэ подошёл к дому, поискал звонок. Но его не было. Вообще, вблизи было заметно, что дом понемногу ветшает: тут и там отходят доски, а над порогом повис едва различимый дух плесени. Кимитакэ осторожно постучал по пустому почтовому ящику, гадая, слышно ли его в доме. Потом набрался смелости, подошёл и просто сдвинул в сторону входную дверь.

Она была не заперта. Чего там ― она была даже закреплена плохо. И стоило Кимитакэ попытаться её сдвинуть ― дверь жалобно хрустнула и вывалилась из пазов.

Какое-то время школьник попытался втащить створку на место. Но створка упорно сопротивлялась и в конце концов оказалась неодолимой. Пришлось её просто прислонить, чтобы было не очень заметно, и только потом протискиваться внутрь.

– Я здесь!― осторожно произнёс он. Но ответа по-прежнему не было.

Перед ним была обширная и довольно запущенная гостиная, оформленная во всё том же старинном стиле, где тут и там проступали европейские веяния. Пахло сыростью. Интерьер, который житель Токио увидит скорее в кино, чем у себя дома: классический высокий пол, яма для жаровни посередине, а на стенах копии гравюр классической эпохи Хокусая.

Но при этом гравюр на стенах очень много, в манере европейских картинных галерей.

И каждая из гравюр изображала убийство.

Кимитакэ, словно завороженный, переводил взгляд со сцены мести сорока двух ронинов к изображению влюблённых, связанных красным поясом, что уже швырнули оземь свои плошки и сейчас бросятся в море с Острова Небесных Сетей ― чтобы потом соскользнуть взглядом на настоятель из дзенской притчи, что разрубил кота прямо на глазах у заспоривших монахов. Каждая гравюра по отдельности была может быть и не так страшна и обладала своим шармом ― но собранные вместе, они нависали, душили и едва ли не орали в уши, словно изливая на случайного гостя ощущение смерти и разрушения

Школьник уже почти придумал объяснение такой странной избирательности коллекционера, но тут за спиной послышалось.

– Рад тебя видеть, юный незваный гость!

Кимитакэ обернулся.

К доме приближался незнакомый старичок в крестьянском зимнем халате. Лицо у старичка было морщинистым, как маска из папье маше, а вот в походке ещё сохранилась военная выправка. В правой руке он держал гарпунное ружьё для подводной охоты, а сзади, на саночках, громоздились какие-то косматые туши, обильно политые кровью.

Кимитакэ видел его первый раз в жизни. Но почему-то сразу догадался, что это не тот человек, про которого писали в газете.

Он не знал почему. Но во сне такие догадки вполне обычны.

– Здравствуйте, господин хозяин,― произнёс школьник,― Я хотел заглянуть к вам, но не застал. Пожалуйста, простите меня.

Кимитакэ заметил, что его голос дрожит. И это было хорошо. Пусть видит, как мне неудобно!

– Всё в порядке,― старик подошёл ближе, поскрипывая саночками, и, спохватившись, изобразил добродушную улыбку,― Я просто отлучился, как видишь. На охотку сходил. Собак бродячих пострелять. Люблю их быть гарпуном, это очень бесшумно.

Только сейчас Кимитакэ понял, что за добыча у хозяина на саночках. И только отчаянным усилием воли сохранил невозмутимый вид.

– Похоже, бродячие собаки ― большая проблема в этой местности,― робко предположил школьник.

– Никогда не задумывался об этом,― отозвался старик, шагая куда-то вбок,― Достаточно того, что мне нравится на них охотиться. А так-то собаки в наше время совсем обнаглели. Всё равно, что корейцы ― так и норовят выйти из подчинения. Даже в деревне одна такая была. Воет по ночам и воет. Между прочим, русские считают, что если собака начинает выть по ночам ― значит, хозяин помрёт скоро. Ну вот я и решил прояснить, кто сдохнет первым. И применил военную хитрость. Приказывать чего-то жителям деревни я не мог ― не заслужили. Поэтому применил военную хитрость. Вскипятил, как для ванны, ведро крутого кипятка, подкрался в сумерках и облил её хорошенько. Хозяин увидел ― захворала собака, больше не воет, а только скулит и шерсть лезет, как от лишая. А собака меня, конечно, увидела ― но сказать хозяину ничего не смогла. Так и околела через три дня и теперь закаты здесь тихие. Можно больше не волноваться за сон. Мы, злодеи, всегда спим спокойно.

Кимитакэ невольно следовал за стариком. Мысли путались так сильно, что его начало подташнивать.

А старик продолжал, размахивая острым гарпуном, как дирижёр палочкой.

– В армии я привык переносить всё. Не просто так говорят, что военная служба ― главный разносчик культуры. Наряд по свинарнику не только отучает от брезгливости, но и учит чистоплотности. Двойная польза. Ну ещё и кацудонов можно наделать, к инспекторской-то проверке… Однако оказалось, что здесь выживать не надо. Для человека вообще деревне А поэтому в деревне, как если всё правильно организуешь, живётся замечательно. Ты и сам быстро привыкнешь к здешней жизни.

Они обошли в дом и очутились перед небольшой пузатой бочкой, примерно до пояса. Бочка была накрыта такой же деревянной крышкой. Старик решительно её поднял. Кимитакэ ожидал увидеть не меньше, чем отрубленную голову ― но в бочке была только ключевая вода.

– Я уже в том возрасте, когда все люди делаются отвратительны,― пояснил хозяин,― Поэтому просто договорился с местными, что мне нужны слуги, но слуг должно быть не видно. Чтобы я пришёл ― а на столе обед, одежда постирана, в бочке вода, но в доме ― никого. И мне хорошо, и им замечательно. Автоматоны сюда не завезли, но местные достаточно бедны, чтобы их использовать как попало….

Старик прислонил гарпун к стене и принялся умываться, радостно фыркая. Кимитакэ стоял позади него, внимательно глядя, словно кинокамера, которая не должна упустить ни одной детали. А потом вдруг руки словно сами собой впились в трясущиеся плечи омерзительного старика ― и толкнули его голову вглубь, под поверхность воды. И принялись удерживать его там, несмотря ни на что.

Хозяин, само собой, замахал костлявыми руками, в уже бессмысленной попытке сопротивляться. Рванулся к гарпуну, но так неловко, что только задел и уронил любимое оружие.

А в бочке тем временем ― поднимались пузыри сначала большие, потом поменьше, потом красные. А затем тело обмякло и пузыри прекратились.

Всё, конец.

Кимитакэ отступил на шаг, споткнулся об саночки с мёртвыми собаками. Огляделся, пытаясь найти укрытие. Дом по прежнему нависал над ним, а перед ним, в холодной тени, тело старика стояло на коленях перед бочкой. Зрелище было похоже на фотографию ― и такая фотография вполне могла бы украсить подборку, что висела в гостиной.

Кимитакэ с трудом отвёл взгляд и попытался сообразить, что делать дальше. Ни одной дельной мысли, однако, не приходило.

Бежать сразу или осмотреть дом на предмет съестного? Конечно, это воровство. Воровства надо избегать. Но воровство ― это такая мелочь по сравнению с убийством… избежать которого не получилось.

Школьник снова посмотрел на дом ― но вдруг обнаружил, что никакого дома нет и в помине, а вместо дома ― уже знакомая будочка полустанка. Он снова был там, возле железной дороги.

Кимитакэ огляделся по сторонам, но не увидел ничего подозрительного. Всё та же унылая равнодушная пустошь и никакого холма с домом не видно. Даже деревня на месте, а дома с холмом нигде нет.

Тут школьник вспомнил, что у него в кармане есть газета. Он достал её и развернул, чтобы узнать, когда ближайший поезд, но вместо страницы с расписанием почему-то развернул газету и заглянул на передовицу.

И передовица оказалась весьма интересной. Всю первую страницу, так, что терялось даже название газеты, занимала чёрно-белая фотография того самого генерала, но почему-то в чёрной рясе буддистского монаха и соломенной шляпе, надвинутой так низко, что тень закрыла лицо. Выглядел он зловеще и напоминал скорее злого китайского колдуна, заклинателя оживающих мертвецов, чем служителя бесстрастной добродетели.

Огромный заголовок шёл через всю страницу:

КТО ОН – ЗЛОЙ ГЕНИЙ ДЕРЕВЕНСКОЙ ТУСОВКИ?

Вопрос был настолько неожиданным и интересным, что Кимитакэ невольно над ним задумался. И от этих усилий ― проснулся.

Глава 6. Верхом на трубе

Знакомство Кимитакэ с Юкио случилось на уроке истории, причём сам Юкио на этом уроке отсутствовал.

Впрочем, когда Кимитакэ узнал нового друга получше, оказалось, что такие парадоксы для его приятеля ― в порядке вещей.

На уроке говорили о предпосылках революции Мейдзи. Кимитакэ надеялся, что хотя бы в самой престижной школе страны будущим государственным деятелям расскажут, как из лозунга «Да здравствует Император, долой варваров!» получилось, что власть императора восстановили, но варваров, напротив, стали зазывать. Однако учитель продолжал чертить на доске свои любимые схемы и совершенно не собирался пускаться в объяснения.

Возможно, касаться этой темы считалось неприличным. Таким же неприличным, как обсуждать восстание Молодых Офицеров и ещё какие-то мутные беспорядки до него, которые случились, когда Кимитакэ был совсем мал и запомнились только по беспокойству дедушки.

Вместо этого учитель восторженно рассказывал о устройстве страны перед реформами. Как будто его ученики, когда всё-таки станут министрами и советниками, должны были вернуть страну к этому счастливому состоянию… К счастью для империи, такая судьба ей не грозила ― сейчас же не реставрация Мейдзи, а совсем наоборот.

А государственное устройство в ту эпоху было весьма непривычное.

Государство по-прежнему делилась на княжества и центральное правительство по большому счёту не имело над ними сильной власти. Когда надо было что-то сделать ― отремонтировать замок сёгуна, устранить последствия тайфуна, отразить иностранное вторжение (которых не происходило) ― правительство могло только вежливо просить князей принять участие. Владение пограничными регионами оставались под вопросом, никто не пытался ни присоединить всё-таки королевство Рюкю или приказать заселить пустующий Хоккайдо, где только и было, что охотники-айну в нетронутых лесах. Воевать в Корее при тогдашних кораблях было слишком далеко, да и мореплавание в связи с изоляцией было в упадке.

Но при этом никто не восставал и не пытался отделиться. Спасало то, что дети князей по обычаю воспитывались в Эдо, кланы сёгуна и императорская семья были огромны, а никаких строгих законов наследования не было. Поэтому вместо того, чтобы восставать и воевать, князья плели интриги и старательно пропихивали в сёгуны и императоры молодых людей определённого склада. Одни из таких назначенцев увлекались защитой собак, другие ― собачьими боями, а заниматься государственными делами не спешил никто. То же самое творилось и в княжествах ― князья сменяли князей, а всё решали четыре или пять ближайших советников, которые периодическим менялись. Европейская идея диктатуры чужда японскому народу, его стихийная демократия спаяна ритуалами императорского двора.

В качестве аргумента, что такое устройство наилучшее и что самый влиятельный человек не обязательно самый главный приводился тот факт, что и великий Сётоку был всего-лишь регент ― а всё равно на деньги попал!

В самих княжествах сохранялись самые причудливые ритуалы. Каждый новый год приближенные князя Тёсю простирались перед ним и спрашивали: не пришла ли пора взять власть. И князь неизменно отвечал: нет ещё.

“Такое ощущение, что ритуалы им сочиняла моя бабушка”,― подумал Кимитакэ. И в то же мгновение кто-то постучал в окно.

Стучали в самое крайнее окно, которое было возле пустующих задних парт. Причём стучали ручкой зонтика.

Выглядел он весьма примечательно.

Он мог быть и слишком рослым для четырнадцати, и слишком низеньким для шестнадцати лет. В новенькой чёрной школьной форме и лёгком летнем пальто поверх, которое совсем не греет, но спасает от дождя, из-под фуражки спадали на плечи лоснящиеся чёрные волосы, обрамляя тонкое, по-девичьи привлекательное лицо.

Незнакомца можно было бы принять за переодетую девочку. Но девочки (если их зовут не Ёко Атами) не лазят по трубам элитных школ и не стучат в окна во время урока истории.

Убедившись, что на него обратили внимание, незнакомец открыл створку незапертого окна и заглянул в класс.

– Привет всем!― сообщил он забавным высоким голоском,― Я очень рад вас всех видеть.

– Кто ты такой?― спросил учитель.

– Я ваш новый ученик. Меня зовут Сатотакэ Юкио,― и он показал пальцем по стеклу, как это пишется. Правда, палец был в положенной белой перчатке, так что следов не осталось.

– Пойди прочь!― скомандовал учитель.

– Как прикажете, сэнсэй.

Юкио выбрался обратно на трубу и прикрыл за собой окно.

– Я СКАЗАЛ ПОЙТИ ПРОЧЬ, А НЕ БОЛТАТЬСЯ ЗА ОКНАМИ!!!― закричал учитель так, что было слышно даже за окном.

– КАК ПРИКАЖЕТЕ, СЭНСЭЙ!― закричал в ответ новичок.

Юкио поднатужился и звонко пнул стену.

Старая водосточная труба, помнившая эпоху Мэйдзи, взрывы Цусимы и штурм Рёдзюна, так и фыркнула. Верхнее крепление вывалилась из пазов и труба начала падать под шелест ручейка штукатурки. Нижнее крепление тоже дёрнулось, уже готовое отвалиться вслед за верхним, но тут труба хрустнула, упёрлась в бочку и замерла над двором, словно большая чёрная гипотенуза.

Весь класс прильнул к окнам, наслаждаясь неожиданной паузой.

Лицо школьников сияли неподдельным восторгом, как если бы после урока их дожидался крабовый салат под острым соусом.

Юкио, как ни в чём ни бывало, поджал ноги и устроился на её верхнем краю. Похоже, болтаться между небом и землёй было для мальчика делом самым обычным.

– Добрый день, Юкио-кун!― послышался снаружи знакомый голос,― А что ты там делаешь?

– Меня из класса выгнали, Яманаси-сенсей!

– Хорошее начало учебного дня. Давай, спускайся.

Директор школы, отставной адмирал Яманаси, был в своём обычном кимоно, похожем на монашескую рясу. Но по случаю прибытия важного гостя нацепил военно-морскую фуражку.

Новичок сполз на середину гипотенузы и спрыгнул на землю, звонко шлёпнув подошвами.

А директор школы перевёл взгляд на окна класса. Он определённо кого-то там высматривал.

– Кимитакэ-кун, покажи новому ученику, где расположено общежитие,― вдруг приказал адмирал Яманаси.

А что ― Кимитакэ? Почему ― Кимитакэ?

Ну а что тут поделаешь. Старостой он не был, но учился старательно и всё шло к тому, что он выпустится лучшим учеником в классе и ему вручат серебряные часы от императора. Поэтому директор школы его выделял ― и когда это стало ясно, Кимитакэ даже стали меньше травить.

(Сам Кимитакэ не видел в этом ничего особенного. Школ в стране много, и часы лучшему выпускнику вручают в каждой. Наверное, в императорском дворце уже готов целый склад коробочек с часами ― и они ждут, когда император приложит яшмовую печать к списку лучших учеников. Престижно ― но бесполезно. Всё равно его поколение носило уже наручные и всё равно никто не смог бы поручиться, что Кимитакэ доживёт и увидит конец войны)

К тому же, две трети класса были ребята из благородных семей, бароны по праву рождения и выше. Им вообще оценок не ставили, потому что не простому человеку оценивать дворянина. А чтобы учителя не путались, в классном журнале напротив их имён рисовали кружки.

Не им же поручать встречу новичка!

Одним словом, пришлось спускаться во двор. И знакомиться с этим Юкио.

Тот стоял, улыбаясь с нахальной любезностью. В его руках откуда-то материализовались два чемодана ― один стандартной формы, другой кубический, как клетка для кроликов. А ещё ― Кимитакэ заметил это и раньше, но только сейчас обратил внимание ― он почему-то носил такие же новые, белоснежные перчатки.

Такие перчатки тоже входили в школьную униформу, но сейчас, летом, их никто не носил, чтобы ладони не прели.

Видимо, его родители живут не в столице ― иначе зачем ему общежитие.

Но занимают достаточно важное положение ― иначе бы он не попал в настолько престижную школу.

Они зашагали по дорожке.

– А ты к нам издалека перевёлся?― осведомился Кимитакэ.

– Да, из Нары. Наша школа была возле порта, её переделали в госпиталь, а школьников перевели, куда взяли.

– Я никогда там был в Наре, но слышал, это там очень много красивой старины.

– В Наре хорошо. Старые храмы, древние кладбище. Всё тихо, музейно, нетронуто. Олени бродят по заброшенным паркам и питаются путеводителями.

В его речи и правда проступал кансайским выговор, и этим невольно он напоминал покойного Садатаро.

– А твои родители остались в Наре?― продолжал Кимитакэ.

– Да, я здесь один. Я всегда один.

– У нас довольно непростая школа. Почти у всех ― влиятельные родители.

– Это не имеет значения. Как сказал поэт ― “Я знаю, зачем иду по земле. Мне будет легко улетать”.

Кимитакэ покопался в памяти, но не обнаружил там ничего похожего ― ни в школьном курсе литературы, ни в том, что успел прочитать сам.

– А что за поэт это сказал?― осмелился спросить он.

– Не важно. Этот поэт ещё не родился.

Кимитакэ попытался осмыслить то, что только что услышал. И решил, что будет лучше просто продолжить расспросы.

– Ты необычно выглядишь,― осторожно заметил он.

– Это потому, что я и сам необычный. И это вылезает наружу.

– У нас в школе немало необычных. Родители влияют. Но даже нам по случаю войны не разрешают отращивать волосы. Так что тебе придётся прийти в соответствие, если собираешься у нас учиться.

– Ничего подобного.

– Но правила одни на всех.

– Вам запрещают ОТРАЩИВАТЬ, а я с ГОТОВЫМИ пришёл.

– В этом же нет никакого смысла.

– В этом есть весьма глубокий смысл,― возразил Юкио и тряхнул лоснящимися локонами,― Я весь зарос, усердно занимаясь учением. Я не мог отвлекаться на парикмахеров. Так зарастают тибетские отшельники.

– Только у тибетских отшельников ещё усы и борода бывают.

– Зачем мне усы? Я же не собираюсь заседать в парламенте.

– А парламент тут причём?

– Я слышал, в наш парламент без усов не пускают.

– Похоже, у тебя на всё есть ответ.

– Привыкай: со мной вам будет непросто,― предупредил Юкио,― "…Капризный, высокомерный, его эгоизм беспределен; говорит мало, умеет напористо возразить, тщеславен, полон самолюбия, стремится достичь всего сам".

– Это ты о себе?

– Это характеристика Наполеона Бонапарта, полученная при выпуске из военного училища,― гордо произнёс новичок,― А я предупреждаю ― со мной будет ещё сложнее.

– Получается, у нас в школе появится хулиган?

– Никогда! Это слишком низко!

– А что для тебя высоко?

Вместо ответа Юкио остановился. Мальчик очень серьёзно посмотрел на спутника и вдруг ткнул ему в грудь рукоятью зонтика.

– Слышал про Стальную Хризантему?― спросил он.

– Нет. Что это такое?

– А ты как думаешь?

– Не знаю,― Кимитакэ невольно шагнул назад,― Я не силён в новейшей техники. Это специальные шестерни? Какие-то детали механизмов?

– Это секретное общество.

– Они же запрещены!― не выдержал Кимитакэ.

Юкио усмехнулся и зашагал дальше ― с таким видом, как будто и так знал, куда идти. Кимитакэ догнал его и направил в нужную сторону.

– Так что это за общество?― запыхавшись, спросил он.

– Секретное общество при императорском министерстве образования,― отчеканил Юкио,― А также весьма мощное оружие в руках правительства. Так что Стальная Хризантема ― не враги государству.

– Но зачем министерству образования ― секретное общество?

– У нас есть армейская секретная полиция. Есть флотская военная полиция ― потому что раз что-то есть у армии, то должно быть у флота. И есть внутренняя тайная полиция, эти цензоры с пулемётами. Это тебя не удивляет.

– Ну не может же флот от армии отставать! Таков принцип нашей обороны. У армии есть крейсера, а у флота ― пехотные дивизии.

– Вот тут ты всё верно соображаешь.

– Но зачем своя цензура министерству образования? От кого она защищает? От невежества?

– От невежества даже Будда защитить не может. Но ты правильно угадал. Это очень специальная организация, её помощь требуется очень редко.

– Думаешь, в нашей школе есть её агенты?

– Вдруг. Может быть.

– А может она, к примеру, не дать отправить человека на фронт?

– Разве страшно умереть за императора?

– Страшно умереть бесполезно. Мне кажется, я мог бы пригодится где-то в другом месте. Но этого места не знаю.

– Сотрудникам секретных обществ мобилизация не грозит,― назидательным тоном произнёс новичёк,― Они и так на государственной службе.

– Хорошо им. А мы страдаем от недоедания и онанизма,― не выдержал Кимитакэ.

– Когда девушки так далеко,― спокойно произнёс Юкио,― а живёшь на редьке и бататовой каше и даже стипендии не положено, остаются два варианта ― онанизм и импотенция. И между вариантами даже выбирать не приходится ― с тобой происходит либо одно, либо другое. Так что тут стыдиться не надо. Надо радоваться, что с тобой первое, а не второе.

– Если ты так хорошо разбираешься в онанизме, то может подскажешь, как попасть в эту секретную Хризантему?― осведомился Кимитакэ.

Он не был уверен, узнаёт сейчас тайну или разоблачает ложь. Но и то и то казалось чертовски интересным.

– Попасть в число агентов Стальной Хризантемы очень просто,― беспечно заметил Юкио,― Туда принимают только людей со сверхъестественными умениями. Если такой проявляет себя ― то рано или поздно оказывается там на службе.

– Да, требования высокие. А у тебя есть такие такие умения?― внезапно спросил Кимитакэ.

– Я занимался разными ремёслами,― отозвался Юкио,― Но лучше всего у меня получается убивать.

***

У Кимитакэ были и другие вопросы, но они уже подошли к общежитию. Прямоугольное здание, изрядно опустевшее, почему-то производило теперь зловещее впечатлениею.

Кимитакэ показал первую же свободную комнату. Юкио немедленно заявил, что в решительный для страны час на европейской кровати спать не будет.

Пришлось поискать комнату пропроще, где не было ничего кроме низкого столика. Юкио немедленно пристроил свои чемоданы у двери и принялся вытаскивать футон из шкафчика внутри стены.

Кимитакэ наконец-то мог рассмотреть его получше и молча. Да, новичок был очень красив ― и даже если обрезать волосы и обтрепать униформу. Тонкий и на первый взгляд не особенно сильный, он делал всё изящно, без единого лишнего движения.

Другое дело, что красота эта была не мужская и для военного времени не актуальна ― такой противоестественной привлекательностью молва наделяет лис-оборотней. Во время войны воспевалась красота другого рода ― крепкие спортивные парни, способные переносить любые невзгоды на своих мускулистых плечах.

Тем временем Юкио расстелил футон на полу, потыкал его и поморщился. Футон был влажный и смердел сыростью..

– Здесь у вас не постель, а болото, как я погляжу,― констатировал Юкио,― С этим можно хоть что-нибудь сделать?

Кимитакэ не смог удержаться.

– Можно стихи сложить,― предложил он,― Например, такие: заболочена кровать, только некуда бежать.

– Стихи хорошие,― согласился Юкио,― Но не думаю, что они высушат мой футон. Или у вас дирекция принимает жалобы только в стихах?

– Она их вообще не принимает.

– Почему? Разве тут не лучшие ученики нашего государства?

– Наши ученики должны гордиться тем, что учатся в лучшей школе нашего государства. Какой бы эта школа не была.

– Всё равно, жить в этом болоте я не буду. Ни в стихах, ни в прозе.

– И где же ты собираешься жить?

– Для начала ― у тебя дома,― заявил Юкио. Пинками он загнал футон обратно в угол, а потом опять взялся за чемоданы ― один кубический, другой обычный.

Кими уже хотел задать вопрос, естественный в таком положении, но тут где-то за затылком послышалось.

– КИМИТАКЭ-СЭМПАЙ! КТО-НИБУДЬ, ПОЗОВИТЕ КИМИТАКЭ-СЭМПАЯ! Я ЗНАЮ, ОН У ВАС ТУТ ОДИН!

Голос был девичий и пугающе знакомый. Кимитакэ отлично помнил, где его слышал.

Он бросился к окну ― так и есть. Возле прутьев забора стояла уже знакомая девочка с чёрной книжечкой и голосила так, что было слышно, наверное, даже на далёком Хоккайдо.

Кимитакэ поспешил к ней.

Появление девочки возле школы не вызвало особого скандала. Когда женская гимназия располагается за стеной, это всегда искушает и кто-нибудь обязательно перелезет, упадёт с той стороны, сломает ногу и будет под смех девочек звать на помощь.

А когда до женского корпуса несколько кварталов ― к этому быстро привыкают. Нет, значит нет.

– Ёко-семпай, опять ты скандал устроила!― сказал он.

– Я ― как обычно.

– Тут у нас в школе новенький появился. Очень симпатичный, если тебе это важно. Я думаю, тебе нужно с ним познакомиться.

– Будет интересно!

– Но сперва признавайся ― с чем пришла?

Вместо ответа девочка протянула сквозь решётку тот самый блокнот, что он не смог сжечь вчера.

Кимитакэ принял блокнот, ничего не понимая.

Ёко усмехнулась, разглядев его замешательство.

И тогда Кимитакэ понял, что должен ответить достойно.

– Скажи,― внезапно заговорил он,― а что у тебя в чёрной книжечке, которой ты постоянно в руках крутишь?

Ёко смутилась, отчаянно стараясь не подавать вида.

– Там моя коллекция,― прощебетала она.

– Ты туда бабочек наклеиваешь?

– Нет. Я собираю страхи.

– Что?

– Страхи. Но сейчас не время. Я вас потом познакомлю.

И упорхнула.

Кимитакэ невольно принялся рассматривать знакомый блокнот. За день в руках девочки блокнот успел стать чужим.

Юноша открыл его, увидел лист знакомых кружков, потом целый лист “вредителей”. Рассматривать их было на удивление интересно.

Наконец, он пролистал блокнот до конца. И внезапно обнаружил, что за время пребывания у Ёко-семпай тот изменился.

На тыльной стороне форзаца, сразу после последней страницы, было написано округлым девичьим почерком ― очень симпатичным, пусть и недостаточно однообразным, чтобы считаться каллиграфией:

Сегодня, в 18:00, на трамвайной станции Вакамацу-Кавада.

Кимитакэ хмыкнул.

Это что, приглашение на свидание?

Скорее всего ― нет.

Глава 7. Одеколон

В 18:00 Кимитакэ, как ему казалось, уже вечность переступал ногами на платформе Вакамацу-Кавада. Солнце стояло по-летнему высоко и было ясно ― дню ещё не конец.

Хотя до конца рабочего дня оставалось два часа, на платформе постоянно толпились люди. Студенты, солдаты, рабочие, школьники, суровые старушки с повязками Ассоциации соседей, а один раз даже прошёл монах с огромным гроссбухом. Монах выглядил таким серьёзный, что казалось, у него в гроссбухе были записаны пороки и добродетели всего города.

Кимитакэ смотрел на прохожих, невольно запоминая самые колоритные типажи и размышлял, какое всё-таки остроумное изобретение ― униформа. В ней даже мусорщик выглядит важным работником на своём месте. А ведь по умолчанию человек ― жалок. Мы не в Древней Греции и в наше время редко встретишь человека, который даже голым выглядел великолепно, как античная статуя…

Кимитакэ так плотно задумался о статуях, что и не заметил, как к нему подошёл незнакомый, очень высокий европеец в когда-то дорогом, а теперь просто старом пальто и широкополой шляпе.

На вид ему было лет сорок. Волосы европейца должны были изображать ту же причёску, что и у Юкио, но вместо этого стояли торчком. А густо-чёрные усы и борода были подстрижены у корней, так, что казались нарисованными тушью.

– Это ты Кимитакэ?― спросил он по-немецки. И посмотрел на школьника с плохо скрытой надеждой.

– Да, это я,― ответил Кимитакэ, как умел. У них в школе было два иностранных языка: немецкий, чтобы учиться у союзников и английский ― чтобы допрашивать врагов. Китайским не занимались. Учителя говорили, что в Китае хватает добровольных предателей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.