Джон Мюллер
Пережитки большой войны

John Mueller

The Remnants of War

Copyright 2004 by Cornell University; new preface © 2007 by Cornell University

© Е. Захарова, перевод с английского, 2023

© Н. Проценко, перевод предисловия с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Дж. А. М. и Э. С. М.,

Карлу, Мишель, Карен, Эрику, Сьюзен и Крейгу,

Тимоти, Сэмюелю, Кларе, Каре, Малькольму и Аттикусу,

памяти Кертиса Мэки,

Джима Гувера,

Карен и Джона Хардер

Благодарности

Основные тезисы этой книги в различных формах и версиях уже были представлены в рамках конференции «Закат большой войны», организованной Раймо Вяйриненом в Университете Нотр-Дам в 2001 году, а затем – на конференции «Переосмысление суверенитета» в Университете штата Огайо, на конференции «Экономика гражданской войны» в норвежском Осло, состоявшейся при финансовой поддержке Всемирного банка, на конференции «Идентификация войн» в Университете Упсалы в Швеции, а также на конференциях Ассоциации международных исследований и Американской ассоциации политической науки. Кроме того, я почерпнул много полезного для подготовки книги из общения со студентами и аспирантами на семинарах в Университете штата Огайо и Университете Рочестера, а также в ходе моей стажировки в качестве приглашенного исследователя в Норвежском Нобелевском институте в Осло в 2001 году.

Я получил немало ценных комментариев, предложений и критических замечаний, порой весьма настойчивых, от Питера Андреаса, Раймо Вяйринена, Роберта Арта, Статиса Каливаса, Жака Хайманса, Гейра Лундестада, Рассела Хардина, Майкла Деша, Якаюки Ниши, Карла Мюллера, Бенджамина Валентино, Стэнли Энгермана, Аманды Розен, Патриции Вейцман, Ричарда Розекранца, Этель Золинген, Джеффри Паркера и Олава Ньёльстада. Отдельную благодарность за комментарии, советы, предложения и помощь со сбором данных я выражаю Нильсу Петтеру Гледичу и Кристиану Гледичу, а Тимоти Мюллеру-Хардеру я признателен за помощь в исследованиях.

Также я хотел бы поблагодарить за точно сформулированные вопросы участников семинаров и дискуссий в Чикагском университете, офисах RAND в Вашингтоне и Санта-Монике, Университете Солсбери, Университете Брауна, Калифорнийском университете в Сан-Диего, Университете штата Огайо, Ягеллонском университете в Кракове (Польша), Университете Огайо, Норвежском Нобелевском институте, Белградском университете, Университете Пенсильвании; Группе по изучению национальной безопасности (Вашингтон, округ Колумбия), Джорджтаунском университете; Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, Университете Цинциннати, Массачусетском технологическом институте, Колумбийском университете, Университете Альберты, Калифорнийском университете в Ирвине, Университете Робертс Уэслиан, Университете Рочестера и Стэнфордском университете. Кроме того, я благодарен сотрудникам издательства Корнельского университета Роджеру Хейдону, Карен Хва и Кэтрин Гол.

Некоторые идеи, представленные на страницах этой книги, вошли в статьи, опубликованные в научных изданиях Journal of Peace Research и International Security.

Дж. М.

Колумбус, Огайо

Предисловие к переизданию 2007 года

Через два года после первой публикации «Пережитков большой войны» основные тенденции, прослеженные в книге, оставались в силе.

Количество продолжающихся войн все так же находится на беспрецедентно низком уровне. Как следует из инфографики, приведенной на с. 87, в 2003 году велось лишь пять войн, в 2004 году в соответствии с теми же критериями их было семь, а в 2005 году снова шло пять войн[1].

Используя определения, сформулированные в книге, единственной межгосударственной войной, которая произошла в XXI веке, было американо-британское вторжение в Ирак – хотя кое-кто, вероятно, назовет это предприятие скорее имперской, а не межгосударственной войной. Иракская война, как известно, продолжается, приобретая все более разрушительный характер по мере дальнейшего сопротивления повстанцев оккупационным силам и поставленному ими правительству. Еще одним ингредиентом в этой горючей смеси стало нарастающее и отчасти криминальное по своей природе насилие между разными группами самих иракцев, в особенности между суннитами и шиитами.

Результаты войны (или катастрофы) в Ираке еще предстоит увидеть, но этот опыт, скорее всего, еще больше отобьет у развитых стран охоту отправлять своих солдат в потенциально враждебные места – иными словами, охоту к тому, что в этой книге именуется военно-полицейскими интервенциями. Например, в Судане в середине 2000-х годов правящий режим задействовал группы криминальных мародеров для подавления сепаратистского движения в западной части страны – эти действия вполне предсказуемо обернулись преступным хищничеством, этническими чистками, насилием, появлением значительных потоков беженцев и массовыми страданиями. Однако мировое сообщество спустя десять лет после покаянного заламывания рук по поводу неспособности вмешаться в геноцид в Руанде все так же отреагировало на эту ситуацию преимущественно выражением возмущения, давлением на суданские власти и обустройством лагерей для беженцев, которые отличались сомнительным качеством и нехваткой финансирования[2].

Фиаско на Ближнем Востоке, скорее всего, приведет к появлению в Соединенных Штатах чего-то наподобие «иракского синдрома». Его жертвами в американской политике могут стать такие идеи и феномены, как доктрина Буша, империя, унилатерализм, правого первого (на практике – превентивная война), последняя сверхдержава и нация, без которой невозможно обойтись. Эти некогда бывшие в моде, а порой и ведущие к самоослеплению концепции уже и правда выглядят весьма причудливо[3].

В тени внимания, которое уделялось войне в Ираке, оставались по-прежнему незначительные масштабы гражданских войн. В 2005 году велось всего четыре такие войны, и все они едва ли соответствовали критерию, который используется для статистики войн в этой книге – более тысячи боевых потерь в ходе конфликта. Если повысить этот порог до 1500 погибших (что было бы вполне резонно), то окажется, что единственной во всем мире войной, которая шла в 2005 году, будет война в Ираке. Впрочем, следует подчеркнуть, что конфликтные ситуации, за которыми следуют незначительные потери на поле боя, по-прежнему могут оборачиваться гуманитарными катастрофами для мирных жителей из-за криминального хищничества, массовых убийств, этнических чисток и резких нарушений функционирования экономики и инфраструктуры.

Как отмечено в книге, многие гражданские войны тянулись годами, и тенденция к увеличению списка войн в начале 1990-х годов была преимущественно следствием кумулятивного процесса: в каждый отдельно взятый год начиналось больше войн, чем прекращалось. Однако в последние годы этот процесс, похоже, двинулся в обратную сторону. Многие гражданские войны (возможно, их следует называть конкурентными криминальными предприятиями) исчерпали себя, а на смену им не пришли новые аналогичные конфликты.

Некоторые наблюдатели утверждают, что миротворческие усилия международных организаций зачастую эффективно способствовали недопущению возобновления войн[4]. Международные структуры и консорциумы развитых стран, возможно, не в силах (а чаще не имеют желания) остановить войну, когда ее участники полны решимости сражаться дальше, однако порой они могут выгодно воспользоваться возможностями по стабилизации шаткого мира, когда воюющие стороны истощены. Однако, как утверждается в этой книге, есть вполне отчетливое ощущение, что эффективное долгосрочное решение проблем, связанных с гражданскими войнами, лежит в плоскости создания компетентных внутренних военных и полицейских сил.

Феномену явного угасания войн было посвящено, примечательно, немного высказываний или хотя бы просто внимания. В 2004 году ООН представила пресс-релиз «10 сюжетов, о которых в мире должны знать больше». В одном из них, озаглавленном «Парадокс миротворчества», отмечалось, что многие гражданские войны в последнее время завершились, и это дает немало обнадеживающих возможностей для международного миротворческого процесса[5]. Этот сюжет подхватили программа Lehrer NewsHour на канале PBS и журнал Business Week, но на этом, кажется, все и кончилось. Газетный колумнист Гвинн Дайер посвятил указанному процессу лишь несколько заметок, а Грегг Истербрук в 2005 году опубликовал передовицу под заголовком «Конец войны?» в издании New Republic, которая привлекла мало внимания в СМИ[6]. Что же касается сообщества политологов, то Роберт Джервис в своем обращении к Американской ассоциации политической науки в качестве ее президента в 2001 году обратил внимание на феномен (по меньшей мере потенциальный) угасания войн, Раймо Вяйрюнен выступил редактором ряда статей по этой теме, а Кристофер Феттвейс дал оценку потенциального воздействия угасания войн на теорию международных отношений[7]. Среди работ ведущих специалистов в области оценки войн и конфликтов и соответствующих количественных данных следует отметить исследования Монти Маршалла и Фреда Гурра, которые подробно рассмотрели угасание межгосударственных и гражданских войн, а также канадского политолога Эндрю Мэка, представившего на эту тему получивший хорошие отзывы доклад, в котором вынесены на широкое рассмотрение данные, собранные норвежскими и шведскими учеными[8].

Очевидно, что пока еще слишком рано с определенностью утверждать об устойчивости тенденции к уходу войн в прошлое – да и мало кто ее заметит, пока продолжается война в Ираке. Кроме того, некоторые периодически прорывающиеся наружу вооруженные гражданские конфликты способны вновь превысить отмеченное выше пороговое значение насилия, хотя в настоящий момент большинство из них, похоже, идут на спад – в частности, в 2006 году удалось прекратить гражданскую войну в Непале. Но Эфиопия и Эритрея по-прежнему проявляют открытую враждебность друг к другу, множество проблем остается и на Среднем Востоке, где в 2006 году Израиль решил разделаться с группировкой «Хезболла», базирующейся на территории Ливана, а бедствия в Ираке могут привести к побочным эффектам. Новые войны могут, конечно же, начаться и в других местах: например, совершенно оправданно беспокойство по поводу китайско-тайваньского вопроса. Также можно упомянуть случаи насилия между разными группами в таких странах, как Нигерия и Ирак, которые зачастую напоминают войны, но не рассматриваются в этом качестве, поскольку в расхожем представлении, для того чтобы конфликт заслужил наименование «война», в нем по меньшей мере на одной из сторон должна участвовать государственная власть. Наконец, никуда не денутся криминальное хищничество и терроризм, субъектами которого, как и в случае с преступностью, могут выступать отдельные лица или очень маленькие группы[9].

И все же война стала примечательно редким явлением – пусть даже на какое-то время. Дальнейшее угасание этого древнего и «почтенного» института станет одним из самых монументальных событий в истории рода человеческого.

Джон Мюллер,

26 февраля 2007 года

Введение. Угасание института войны, устойчивость войны как социальной практики

В ряде очень важных аспектов институт войны определенно угасает. В наши дни стандартные – по сути дела классические – разновидности войны, в особенности крупномасштабные войны или войны между развитыми странами, стали столь редкими и маловероятными, что это дает уверенное основание считать их если не полностью ушедшим в прошлое, то отмирающим явлением. Межгосударственные войны в целом, конвенциональные[10] гражданские войны, колониальные войны и идеологические гражданские войны также очевидным образом идут на спад. В этой книге я рассмотрю, насколько велика вероятность того, что война вообще сходит на нет.

За несколькими редкими исключениями сегодня сохраняются две разновидности войн. Несомненно, более распространены неконвенциональные гражданские войны, которые в большинстве случаев разворачиваются в беднейших странах мира. Многие из этих войн получили такие наименования, как «новая война», «этнический конфликт» или, совсем уж величественно, «столкновение цивилизаций». Но в действительности большинство этих войн (хотя и не все) скорее представляют собой беспринципное хищничество, которым занимаются шайки преступников, бандитов и головорезов, иногда примечательным образом малочисленные. Эти лица участвуют в вооруженных конфликтах в качестве либо наемников на службе у оказавшихся в безвыходном положении режимов, либо самостоятельных или полунезависимых полевых командиров или разбойничьих шаек. Эти «силовые предприниматели», обычно пускающие в ход этнические, националистические, цивилизационные или религиозные разглагольствования, могут причинять немалый ущерб, особенно гражданским лицам, которые являются их главной добычей, а действия этих хищников зачастую трудно отличить от обычных преступлений.

Другая сохраняющаяся разновидность войн встречается намного реже: к ней можно отнести так называемые военно-полицейские интервенции (policing wars). Речь идет о военизированных операциях, в ходе которых развитые государства преимущественно успешно задействуют свои вооруженные силы с целью урегулирования гражданских конфликтов или свержения мафиозных режимов, существование которых на фоне явного прекращения крупных международных войн остается основной причиной насильственных смертей среди мирного населения планеты.

Эта книга посвящена исследованию перечисленных тенденций в ведении военных действий. Предмет книги и подход к его изучению можно кратко представить в виде четырех взаимосвязанных и более или менее взаимодополняющих тезисов.

Во-первых, необходимо объяснить такое очень примечательное явление, как угасание войн между развитыми странами. Для начала я продемонстрирую различие между организованными и криминальными участниками боевых действий, что позволит сформулировать следующее предположение: в середине прошлого тысячелетия в Европе организованные военные и полицейские силы стали одерживать безоговорочную победу над, по сути, криминальными силами, и этот процесс постепенно привел к установлению на европейском континенте гражданского порядка и государственной системы. В результате война, прежде представлявшая собой почти перманентное явление, перешла под более целостный политический контроль. Затем, когда граждане и политики развитого мира разочаровались в войне (это произошло во время Первой мировой), они все более последовательно использовали имевшиеся у них механизмы контроля над войной, чтобы исключить возможность войны в принципе, по меньшей мере в рамках взаимоотношений между развитыми странами. С этой точки зрения Вторая мировая война в Европе оказывается вопиющим анахронизмом, устроенным почти единолично таким величайшим атавизмом истории, как Адольф Гитлер. В дальнейшем, на протяжении последнего полувека, неприятие войны развитым миром все больше признавалось и в других местах, в результате чего некоторые другие разновидности вооруженных конфликтов происходят все реже и реже.

Похоже, что это угасание войн преимущественно обусловлено теми изменениями, которые произошли в отношении к ценности и эффективности войны, в особенности за последнее столетие. Ключевым моментом здесь выступают ухищрения дельцов от идеологии, а не разнонаправленные социальные, экономические или технологические тенденции либо формирование институтов, торговля или модели взаимозависимости, которые зачастую выглядят в большей степени следствием мира и нарастающего неприятия войны, нежели их причиной. С этой точки зрения война – это не более чем идея, некий институт, который, подобно дуэлям или рабству, прижился на теле человеческого бытия. Война – не каверза судьбы, не послание из ада, не стихийное бедствие и не отчаянный изобретательный заговор, измышленный каким-то кукловодом-садистом где-то наверху. Поэтому мне представляется, что институт войны пребывает в явном упадке и невостребованности в силу изменения отношения к нему. Примерно по такой же модели сложилась участь рабства – древнего и мощного института, со временем проявившего свою несостоятельность и затем преимущественно вышедшего из употребления.

Второй из ключевых тезисов предполагает оценку гражданских войн в период после холодной войны. За редкими исключениями гражданские войны представляют собой прежде всего акты хищничества, которые совершают преступники или военные бароны, а не столкновения между этническими группами или цивилизациями, причем зачастую такие действия осуществляются небольшими отрядами. Таким образом, в значительной и все большей степени война превратилась в собственные пережитки (remnants) – или отбросы, – а участвуют в этих остаточных военных действиях головорезы.

Третий тезис обращен к возможностям международного сообщества, в особенности развитых стран, пресекать криминальные войны и свергать мафиозные режимы при помощи военно-полицейских интервенций. Опыт периода после холодной войны подсказывает, что это не самая многотрудная задача: головорезы, как правило, трусливы и действуют по обстоятельствам, поэтому организованная и дисциплинированная крупная армия в принципе одержит над ними верх. Однако, несмотря на общее представление о том, каким должен быть мировой порядок после холодной войны, развитые страны по ряду причин едва ли осуществляют подобные действия систематически. В числе этих причин – резкое неприятие боевых потерь, принципиальное отсутствие интереса к таким действиям, нежелание ввязываться в них надолго, невозможность конвертировать успех интервенций в политические очки, глубоко укоренившиеся предубеждения против войны и агрессии и неверное, но удобное предположение, что гражданские конфликты вызваны неизбывной и не поддающейся рациональному объяснению межэтнической рознью, которую не смогут утихомирить благонамеренные чужеземцы.

Наконец, четвертый тезис подразумевает, что ключевым для значительной части сегодняшних гражданских войн моментом является отсутствие эффективного государственного управления, а не этнические трения или другие, еще более заоблачные материи. Исторический пример Европы показывает, что создание дееспособного государства в конечном итоге оказывается наиболее надежным способом долгосрочного контроля над большинством пережитков войны, а в перспективе и их искоренения. Существует ряд примечательных, хотя и не решающих свидетельств того, что даже в беднейших регионах мира правительства в целом становятся более эффективными, в результате чего криминальные войны (и криминальные режимы), подобно организованным войнам, возможно, войдут в стадию окончательного угасания.

Предыстория и контрасты

В этой книге я развиваю, перерабатываю и очень существенно расширяю аргументацию, представленную в опубликованной в начале 1989 года книге «Прочь от Судного дня», в которой рассматривались войны между развитыми странами. В то время военный и дипломатический историк Майкл Ховард в рецензии на мою книгу отнесся к ее основному тезису скептически, вежливо предположив, что «благоразумный читатель все же проверит, исправно ли ближайшее бомбоубежище». Однако уже к 1991 году Ховард размышлял о появлении «довольно приличной вероятности того, что война в смысле масштабного организованного вооруженного конфликта между высокоразвитыми обществами может не повториться вновь, а стабильный каркас международного порядка будет прочно утвержден». Два года спустя военный историк и аналитик Джон Киган в работе «История войны» констатировал, что та разновидность войн, которая была предметом его исследований, вероятно, сходит на нет: «Проведя всю сознательную жизнь за чтением книг о войне, вращаясь в военных кругах, бывая на боевых позициях и наблюдая последствия войны, я бы предположил, что война, вероятно, больше не привлекает людей как желанное или эффективное средство устранения разногласий между ними, не говоря уже о том, что она не воспринимается как некое рациональное решение». Мэри Калдор в конце прошлого столетия допускала, что «варварство межгосударственных войн, возможно, уже отошло в прошлое», а в начале нынешнего столетия Роберт Джервис пришел к заключению, что войны́ между ведущими державами «в будущем не предвидится», или, как сформулировал эту мысль Джеффри Рекорд, война может «полностью исчезнуть»[11]. В дальнейшем наша планета, похоже, продолжила и даже ускорила движение прочь от Судного дня – после 1989 года это понятие фактически приобрело легкую ауру причудливости. И многие бомбоубежища, вопреки благоразумию, кажется, забросили.

Книга «Прочь от Судного дня» вышла как раз накануне окончания холодной войны и почти полностью была посвящена исследованию крупномасштабных войн, в то время как эта книга охватывает все разновидности войн, не только те, которые ведутся между развитыми странами. Эта книга включает и усиливает сделанный в предшествующей работе акцент на имеющей серьезные последствия значимости изменения отношения к войне. Кроме того, в этой книге представлен и разработан своего рода восходящий метод исследования войны, сфокусированный на способах набора, удержания в строю и мотивирования участников боевых действий. Я хотел бы подчеркнуть, что военное насилие в основе своей совершается не крупными и, по сути, воображаемыми сообществами, такими как культуры, цивилизации или народы, а группами вооруженных людей, которые мобилизованы специально ради участия в войне. За исключением самых примитивных войн, в число участников боевых действий входит лишь малая доля членов того сообщества или группы, которые они призваны представлять, и в огромном количестве случаев численность этих людей по любым меркам чрезвычайно невелика – десятки, сотни или несколько тысяч.

Таким образом, мой подход разительно отличается как от подхода, сторонники которого утверждают, что большинство нынешних (и будущих) войн является воплощением столкновений цивилизаций космического масштаба, так и от подхода, в рамках которого гражданские конфликты рассматриваются как проявление ненависти – глубинной, неизбывной и древней, пусть и вырвавшейся наружу лишь сейчас. Мой подход также принципиально противоречит идущему от Гоббса образу гражданской войны как отчаянного конфликта всех против всех, когда брат идет на брата. Я же вижу в подобных конфликтах социальную катастрофу, творимую преимущественно небольшими бандами головорезов, промышляющих хищничеством. Кроме того, мой подход подразумевает критическое несогласие с позицией военного историка Мартина ван Кревельда, который справедливо, по моему мнению, утверждает, что «армии будут заменены специальными силами безопасности полицейского типа, с одной стороны, и бандами головорезов – с другой», но при этом все же настаивает, что война является «крайне привлекательной деятельностью, которой невозможно найти достойную замену»[12]. Основная мысль моей книги такова: война – это не более чем идея. Война, в отличие от потребности в кислороде, пище или сексе, не является вещью, которую каким-то образом требует человеческая природа или силы истории. Следовательно, она может стать бесполезной и исчезнуть, что, похоже, и происходит.

Эта книга посвящена главным образом войне, а не терроризму. В списке определений, которые приводятся в главе 1, под терроризмом понимается периодическое насилие, совершаемое в специальных целях отдельными лицами или малыми группами. По сути, терроризм по своему принципиальному механизму (хотя и не по своим целям) больше похож на преступление, чем на войну. Некоторые предположения о сущности пережитков войны, изложенные на страницах этой книги, также способны помочь снизить распространенность терроризма. Но если мы можем представить себе мир, где война полностью ликвидирована силами правопорядка, то терроризм, как и преступность, существовал и, скорее всего, будет существовать всегда.

Я полагаю, что еще сохраняющиеся военные действия в принципе не представляют собой ничего значительного: их ведут небольшие банды хищных отщепенцев и преступников, зачастую действующих в наркотическом или пьяном угаре, которые, как и обычные преступники, руководствуются главным образом тягой к развлечениям и наживе, а не масштабными идеологическими, культурными, этническими или цивилизационными представлениями. Однако я никоим образом не имею в виду, что последствия мародерства этих силовых предпринимателей являются чем-то тривиальным, в особенности если представить совокупность этих последствий. Такие хищники способны приносить гибель целым обществам, поскольку их действия приносят им настолько отменную выгоду, что у них сохраняются все стимулы заниматься этим годами, а зачастую и десятилетиями. Из-за неприкрытого хищничества, из-за несущих голод и эпидемии разрухи и вынужденной миграции (или «этнических чисток») их действия способны привести к огромному количеству смертей – гораздо большему, чем в ходе многих конвенциональных войн с участием регулярных армий. Волею судьбы у боснийцев по этому поводу есть подходящая, хотя и сдержанная печальная поговорка: «Teško narodu kad pametni ućute, budale progovore, a fukare se obogate» – «Тяжко народу, когда умные молчат, дураки разглагольствуют, а отребье богатеет»[13].

Содержание книги

Для начала я рассмотрю, чем привлекают людей войны и сражения, а также те процессы, посредством которых люди способны становиться достаточно организованными для того, чтобы участвовать в подобных убийственных и разрушительных занятиях. В главе 1 я приведу различие между криминальными и организованными военными действиями и рассмотрю, что происходит в войнах, в которых либо противостоят вооруженные силы одного из этих двух типов, либо криминальные и организованные воинства сталкиваются друг с другом.

В главе 2 речь отдельно пойдет о развитии событий в Европе до 1914 года. Мы проследим становление организованных армий и сил правопорядка, которые одержали верх над криминальными силами, что и привело к консолидации государственной системы и, что немаловажно, к появлению контроля над состояниями войны (и мира). Также я обращусь к примечательному подъему первого в истории антивоенного движения, состоявшемуся накануне Первой мировой войны, а в завершение представлю то благосклонное отношение, которое война в этот же период продолжала пробуждать к себе в Европе.

В годы Первой мировой в Европе нарастало глубокое разочарование войной. В главе 3 утверждается, что причиной этого были не впечатляющие разрушения и издержки войны, а успех предшествовавшего ей антивоенного движения, которое выдвинуло новый на тот момент довод о необходимости запрета войн (под которыми участники этого движения в первую очередь подразумевали войны между развитыми государствами).

В главе 4 я рассматриваю решительное стремление к миру в Европе после Первой мировой войны. По моему мнению, у Второй мировой войны был чуть ли не единственный архитектор – Адольф Гитлер. Не было таких исторических обстоятельств, которые сколько-нибудь значимым образом требовали бы новой континентальной войны в Европе, а ведущие страны не стремились к конфронтации. Иными словами, не будь Гитлера, величайшей войны в истории человечества, скорее всего, не случилось бы. Также в главе 4 будет представлена оценка последствий этого вывода.

В главе 5 рассматривается конфликт, разворачивавшийся в ходе холодной войны. Я уверен, что основной причиной холодной войны стала приверженность коммунистов идеологии насильственной революции и международной классовой борьбы, которая демократическому капиталистическому Западу казалась угрожающе расширяющейся. Когда произошел решительный отказ от этой идеологии, холодная война и идеологическая гражданская война (которую некогда яро поддерживали коммунисты) сошли на нет. Впрочем, несмотря на острые идеологические разногласия между коммунистическим и некоммунистическим лагерями, они никогда не рассматривали большую войну как реалистичный сценарий. Кроме того, в главе 5 мы рассмотрим происходившее в этот же период сокращение межгосударственных войн и организованных боевых действий (как в развитом мире, так и за его пределами), а также впечатляющий распад колониализма, следствием которого стало прекращение колониальных войн.

В главе 6 речь пойдет о гражданских войнах после холодной войны. На примере конфликтов на территории бывшей Югославии я показываю, что основное насилие во многих так называемых этнических войнах, далеко не являясь проявлением глубокой и застарелой вражды между соседями или цивилизациями, в основном осуществляется руками отщепенцев и преступников, которые, по сути, действуют в качестве наемников под руководством, порой смутным, слабых или оказавшихся в безвыходном положении режимов. Многие другие гражданские войны, в частности в Африке, по сути, представляются жестокой и хищнической разновидностью бизнеса, который ведут полевые командиры и шайки бандитов. Также в главе 6 я поясню, почему подобные конфликты зачастую лучше относить к преступности с высокой интенсивностью или к криминальному бизнесу, а не к войнам низкой интенсивности. При таком подходе представлению Гоббса о гражданской войне как беспрерывной и беспощадной схватке всех против всех противостоит реальность гражданских войн наших дней, в которых немногочисленные хищные боевики способны разрушать общества и делать несчастной жизнь беспомощных и запуганных граждан.

После окончания холодной войны в кругу развитых стран существует примечательный консенсус по поводу войны. В главе 7 будут рассмотрены наиболее успешные попытки регулирования – или упорядочивания – нового мироустройства при помощи военно-полицейских интервенций.

В главе 8 приводится оценка перспектив использования международных сил правопорядка для устранения гражданских войн и мафиозных политических режимов. Полагаю, что в большинстве случаев эта задача не будет невообразимо сложной или затратной для любой довольно крупной и хорошо вооруженной организованной армии. Однако есть множество причин, по которым развитые страны едва ли будут систематически формировать силы такого рода и оказывать им принципиальную поддержку.

В главе 9 я даю более общее сравнение тенденций в ведении войн и моделей отношения к убийствам, которые становятся достоянием общественности. Кроме того, я рассматриваю иные объяснения угасания войн. Мы обратимся к популярному представлению о том, что длительный мир, которым наслаждаются развитые страны, был результатом появления ядерного оружия – и это представление нам предстоит отвергнуть. Далее мы рассмотрим доводы, придающие значение распространению демократии, международной торговли и международных организаций. Здесь я прихожу к выводу, что все это скорее следствие изменения отношения к войне и угасания войн или удачное совпадение с этими тенденциями, но не их причина.

В конце главы 9 и всей книги я выдвигаю тезис, что наилучшую надежду на поддержание нового мирового порядка дает формирование эффективных правительств в странах, где сегодня власть находится в руках некомпетентных или порочных режимов. Во многих важных аспектах основной причиной многих гражданских войн в действительности являются не этнические, экономические, социальные, национальные или цивилизационные претензии, а продажные или некомпетентные власти, которые зачастую разжигают вооруженные конфликты и провоцируют организованную преступность, иногда с выгодой для себя участвуют в них и всегда им способствуют. Налицо признаки того, что все большее число некогда раздираемых конфликтами и дурно управляемых государств начинают осознавать этот факт. Следовательно, криминальные военные действия – главный пережиток войны – возможно, сходит на нет так же, как и другие ее разновидности.

Глава 1. Криминальные и организованные военные действия

В октябре 1990 года, за три месяца до отправки полумиллиона солдат на состоявшуюся в следующем году Войну в заливе, генерал армии США Норман Шварцкопф говорил: «Война – дело нехитрое. Если называть вещи своими именами, то у вас есть две противостоящие стороны, которые пытаются уладить свои разногласия, убив как можно больше людей на стороне противника». Действительно, сутью войны является насилие, а в особенности убийство, о чем столь откровенно и поведал генерал. Эту же мысль лаконично сформулировал Джеффри Паркер: «На войне армии заняты тем, что убивают и крушат». Для сражающихся же война – это еще и лишения и скука. Здесь уместно вспомнить слова Наполеона: «Главное качество хорошего солдата – стойкость перед лицом усталости и лишений»[14].

Поэтому боевой опыт уже давно метко характеризуется как складывающийся из долгих периодов утомительной скуки, которые перемежаются отдельными эпизодами кромешного ужаса. Как следствие, ведение войны требует ставить под ружье, удерживать в строю и мотивировать людей, способных вынести и то и другое. Они должны уметь жить посреди неослабевающего насилия и самостоятельно его совершать, а помимо этого, на протяжении долгих промежутков времени – по меньшей мере это месяцы, а зачастую годы – терпеть разнообразные лишения. Вот какие проблемы их поджидают: вши, личинки, кровососущие паразиты и прочая дрянь; изнурительные и зачастую завершающиеся летальным исходом сражения с дизентерией и другими болезнями; отсутствие женщин; ужасная, а то и вовсе несъедобная пища; вода, в которой кишит зараза; лежалые сигареты; смертельная усталость; больные сифилисом проститутки; разбавленная водой выпивка или вообще какая-нибудь отрава; нехватка сна; разлука с семьей и тоска по дому; отсутствие личного пространства; постоянные, зачастую жестокие и бессмысленные, издевательства или физическое насилие со стороны старших по званию и бестолковой системы; крайне тяжелые погодные условия; сексуальные фантазии, которые все меньше возбуждают, и, наконец, скука, способная стать всеохватной, непреодолимой и отупляющей. Именно это эмоциональное состояние, о котором, правда, упоминается лишь изредка, гораздо более привычно на войне, нежели ощущение стремительного порыва, наступающее вместе с битвой.

В этой главе будет рассмотрена проблема формирования и сохранения вооруженных сил в перечисленных условиях. При этом будет введено разграничение между криминальным и организованным ведением боевых действий – дальнейшее изложение материала книги во многом будет выстроено вокруг последствий этого противопоставления и связанных с ним затруднений.

Почему люди воюют?

Представляется, что люди относятся к насилию по-разному. Некоторые получают от него удовольствие и стремятся к нему, чтобы пощекотать себе нервы и ради материальных выгод, которые насилие способно приносить. Другие (вероятно, значительное большинство людей) могут творить насилие при должных организационных условиях. Иными словами, они способны на насильственные действия, в том числе совершенно чудовищные, при определенном стечении обстоятельств, даже если эти действия не приносят им явного удовольствия, не доставляют им какой-либо материальной выгоды, а некоторым людям, особенно на первых порах, они могут даже причинять серьезные душевные терзания.

Насилие ради развлечения и выгоды

Для начала, вероятно, стоит разобраться с самыми базовыми мотивациями. Некоторые, практикуя насилие, получают настоящее удовольствие: для них это своего рода кайф. Другие прибегают к насилию машинально, как, скажем, серийные убийцы или отдельные садисты, которые продолжают творить насилие, даже несмотря на понимание, что с каждым новым подобным действием повышается вероятность быть пойманным. Существуют и такие люди, которые имеют или приобретают зависимость от насилия – без соответствующего опыта они будут ощущать тревогу. Они приходят в восторг, получая от насилия острые ощущения, и проводят много времени в ожидании следующего акта насилия и поиска жертвы. Многие преступники, совершая криминальное деяние, испытывают эмоциональный «приход»; кроме того, склонность и даже вожделение к острым ощущениям, возбуждению и эйфории насилия явно имеется у многих футбольных хулиганов[15].

Помимо этих лиц, существует ряд людей, у которых нет активной потребности или стремления в совершении насилия, однако они обнаруживают – зачастую к собственному удивлению, – что совершают его с удовольствием, если к тому располагают обстоятельства. Например, в ходе исследования, проведенного в Стэнфордском университете, выяснилось, что по меньшей мере несколько человек из группы, казалось бы, среднестатистических студентов, демонстрировали существенные склонности к жестокому и садистскому поведению, когда в рамках эксперимента им случайно досталась роль тюремных надзирателей[16].

Ситуативное наслаждение насилием зачастую обнаруживается на поле боя. Пацифист Уильям Джеймс в свое время с горечью заметил, что война может быть «в высшей степени захватывающим занятием» и «сценой величайших человеческих усилий». Для некоторых солдат (хотя, вероятно, таких совсем немного) сражение превращается в удовольствие. Как отмечал молодой Уинстон Черчилль, «ничто так не будоражит, как промазавшие мимо вас пули». Гленн Грэй, американский солдат, участвовавший во Второй мировой войне, говорил о «стойкой притягательности сражения», подчеркивая его «экстатический характер в исконном смысле этого слова, в смысле состояния, когда ты выходишь за пределы самого себя». По воспоминаниям солдат – участников Гражданской войны в США, в бою «все ваши мысли ускорялись до предела», оказываясь «в состоянии, почти идеально близком к мечте», и это «возбуждение невозможно выразить ни словами, ни пером». К таким же выводам пришел ветеран Вьетнамской войны Уильям Бройлз. Он предостерегает, что «война уродлива, отвратительна и порочна, и у людей есть все причины ее ненавидеть», однако в дальнейшем утверждает, что «большинству из тех, кто был на войне, если они не лукавят, придется признать, что где-то в глубине себя они все же любили ее, любили так сильно, как ничто случившееся с ними до или после войны». Война – это «опыт огромной интенсивности», она «заменяет тяжелые серые дни повседневной жизни жуткой и безмятежной ясностью»; «если вы вернулись с войны целым и невредимым [важное уточнение], вы осознаете, что война открыла в вашей душе такие дальние уголки, которые для большинства всегда будут оставаться неведомыми». Война, предполагает Бройлз, «это, возможно, единственный способ для большинства людей прикоснуться к мифической области нашей души… Короче, война – это кайф»[17].

Многие, а возможно и большинство, из тех, кто получает удовольствие от насилия в определенных обстоятельствах, не испытывают сколько-нибудь существенную потребность в нем и не впадают от него в зависимость. Когда обстоятельства меняются, они зачастую могут вернуться к тому, что мы предпочитаем считать нормальной жизнью, где в дальнейшем им необязательно будет возвращаться к насильственным действиям. Тот же Бройлз, впоследствии ставший известным писателем, несмотря на все восторги, которые он ощущал в бою, констатировал: «Я больше никогда не захочу воевать» и «Я бы сделал все, что в моих силах, чтобы моему сыну не пришлось воевать». А Гленн Грей, ставший профессором философии в Колорадо-колледже, в конце своей книги рассуждает о том, что следует предпринять для искоренения войн[18].

Кроме того, война была или казалась экономически выгодным предприятием для ее участников. Некоторые военачальники были в состоянии сполна расплатиться по долгам – деньгами либо зачастую алкоголем и наркотиками. В других случаях основной формой вознаграждения зачастую выступала возможность мародерствовать, захватывать землю и трофеи. Солдаты обогащались и за счет получения выкупа за пленных или продажи их в рабство. Как правило, безработных было гораздо проще завербовать в солдаты, чем имеющих занятие.

Наркоз

Алкоголь – «жидкую храбрость» – и другие наркотики обычно, причем нередко без ограничений, употребляли накануне, во время и после сражений[19]. Эти средства притупляют сознание и порой способны помочь людям преодолеть любые барьеры, которые в ином случае будут их сдерживать, – в качестве примера можно привести бессмысленную жестокость, зачастую вырывающуюся на поверхность в неуставных отношениях. Но в связи с тем, что для ведения военных действий требуется определенная степень контроля, этот проверенный временем способ взбодриться имеет существенные недостатки.

Принуждение

Человека можно принудить к совершению насилия. Исторически людей отправляли на военную службу помимо их воли, а затем условия ведения боевых действий складывались так, что если вы рассчитываете выжить, то вам нужно сражаться. Одним из обычных приемов удержания участников сражений от побега является создание специальных тыловых подразделений, единственное предназначение которых – без особых рассуждений убивать всех, кто дезертирует или не идет в атаку: иногда такие части называются «заградительными отрядами». Например, Джон Киган указывает, что во время Первой мировой войны «выходы из траншей в ходе сражений патрулировали специально выделенные силы военной полиции, и при получении приказа наступать никакой реальной альтернативы его выполнению не было». Как утверждал один британский генерал времен Первой мировой, «не отлынивал никто: все как один вступали под шквал заградительного огня и шли навстречу косившим людей пулеметам и винтовкам… Прежде мне не доводилось видеть столь блистательные отвагу, дисциплину и решимость – более того, я и представить себе такого не мог». А вот как описывал подобную ситуацию один британский сержант: «Мы оказались в безвыходном положении: идешь в атаку – тебя, скорее всего, убьют, побежишь – отдадут под трибунал и расстреляют… Что вам остается делать?» Именно эту процедуру довел до совершенства еще Чингисхан[20].

Как только вы оказываетесь на поле боя, убийство может, по сути, превратиться в самооборону: не убьешь сам – будешь убит. Кроме того, если сдача в плен означает смерть, то солдаты пойдут в бой просто потому, что у них есть единственная альтернатива: рассчитывать на какую-то вероятность выжить. Именно это было особенно характерно для сражений между немецкими и советскими солдатами во время Второй мировой войны[21].

Хотя полностью полагаться на принуждение при формировании ведущих боевые действия сил неразумно[22], соблазн дезертировать при первой же возможности, конечно, столь же велик, как и уклонение от участия в бою всякий раз, когда это может сойти с рук.

Муштра, дисциплина, лидерство и подчинение авторитету

В определенных условиях люди, похоже, обладают значительным потенциалом к совершению насилия, даже если не видят в этом радости или выгоды, причем, даже будучи абсолютно трезвыми и без особого принуждения. Для создания таких условий важны различные техники подготовки и развитие лидерских качеств, которые воздействуют на естественную склонность многих людей следовать за авторитетом[23].

Традиционно жестокость военной подготовки помогала настроить потенциальных бойцов на соответствующий лад и развить в них боевые навыки. В то же время отметим почти полный отказ от такого подхода в армии США, где сержантам-инструкторам запретили использовать бранную лексику: в итоге это вроде бы не привело к снижению боевого потенциала солдат. А в российской армии жестокость, по-прежнему весьма распространенная при подготовке солдат, не способствовала появлению вымуштрованных и преданных бойцов. В целом же боеспособность, скорее всего, увеличивается, когда у тех, кто участвует в боевых действиях, в должных пропорциях присутствуют страх, любовь и/или уважение к командирам[24].

Существенный вклад в исследования этого феномена внесли эксперименты Стэнли Милгрэма, помещавшего обычных людей в ситуации, когда им по требованию ведущего приходилось применять к другим людям некие устройства, которые казались им электрошокерами. Милгрэм установил, что существенная доля людей с «электрошокерами» была готова выполнять распоряжения ведущего, даже когда человек, подвергавшийся «удару тока» (на самом деле это была подсадная утка), инсценировал сильную боль и кричал, чтобы его отпустили[25].

Честь, долг, слава и страх позора

Способность причинять насилие может увеличиваться, если участники боевых действий убеждены, что воевать – их долг, а на кону в сражении стоят такие важные вещи, как честь и слава. Подобные мотивы, например, в значительной степени наблюдались среди немецких и японских солдат во время Второй мировой войны, а также среди участников Гражданской войны в США. Зачастую рука об руку с феноменом чести следует представление о том, что сдаться в плен – это огромный позор и унижение. Именно оно было особенно характерно для японских бойцов во время Второй мировой войны, которые, как правило, умирали или совершали самоубийство, но не сдавались[26].

Любовь

Исследования мотивов участия в сражении в целом показывают, что наиболее надежным качеством, вдохновляющим людей подвергать себя смертельной опасности в бою, оказывается то явление, которое именуется верностью малой группе, сплоченностью подразделения, солидарностью первичной группы, узами мужского товарищества или взаимовыручкой[27]. Один солдат XV века говорил об этом так: «Сколько радости приносит пребывание на войне!.. Великое сладостное ощущение преданности и сострадания переполняет сердце, когда ты видишь, как твой товарищ столь доблестно бросается выполнять и доводить до конца приказ нашего Создателя. Именно в этот момент вы готовы следовать за ним, чтобы жить или умереть вместе с ним, но во имя любви не бросить его. А это рождает такое наслаждение, что всякому, кто его не испытывал, неуместно говорить о том, что есть блаженство». Один солдат, воевавший во время Гражданской войны в США на стороне конфедератов, писал об «ощущении любви – крепкой привязанности к тем, кто вместе с тобой прошел через опасности, – такое вы больше не почувствуете ни к кому и ни в каких других обстоятельствах». Другой американский солдат, участник Второй мировой войны, несколько более прозаично говорил, что «потребовалось пройти чуть ли не всю войну, прежде я чем понял, за что сражаюсь. Я сражался за других парней. За тех, кто служит с тобой, за парней из твоей роты, но главное – за свой взвод»[28].

Как утверждает Бройлз, «самыми стойкими военными переживаниями» являются «товарищество» и «братская любовь» – некий «утопический опыт», в котором «индивидуальные достоинства и преимущества – ничто, а коллектив – всё». А вот какое предположение делает Джесси Грей в своих наблюдениях о «наслаждении товариществом»: «Должно быть, существует сходство между этой готовностью солдат-товарищей к самопожертвованию и готовностью святых умереть за веру». А Кристофер Браунинг отмечает, что ключевым мотивом для многих служащих германской полиции, которые совершали массовые убийства евреев в Польше, было ощущение, что они подведут своих товарищей, отказавшись от «грязной работы»[29].

Военные действия действительно стали столь эффективными и смертоносными именно благодаря открытию того, что любовь – любовь к тому, кто сражается рядом с тобой, к товарищам по оружию – может вдохновлять людей сражаться и умирать в бою. Судя по приведенному выше высказыванию солдата XV века, эта основополагающая мысль время от времени возникала и в прошлом, причем зачастую изобретательно использовалась, например, когда во время Гражданской войны в США давались распоряжения формировать боевые подразделения из земляков, что усиливало эффект боевого товарищества. Однако явное, официальное и сознательное признание и оценка этой составляющей войны, похоже, произошли относительно недавно – фактически лишь во время и после Второй мировой войны[30]. Таким образом, значимость рассматриваемого фактора, вероятно, не была самоочевидной, однако оказалась очень важной для развития организованных вооруженных сил: в значительной степени все, что вам нужно для войны, – это именно любовь[31].

Верования

Результаты большинства исследований показывают, что идеология и отвлеченные верования не входят в число наиболее убедительных мотивов для участия в войне, в особенности в долгосрочной перспективе и непосредственно в бою[32]. Например, обратимся к такому рассуждению сержанта армии США Кени Томаса о сражении, в котором он участвовал: «Я любил Кейси. Знаете, я слышал, как его отец спрашивал: „Его смерть была напрасной?“ Кейси умер за то, что я считаю важным: за чувство долга и того парня, с которым ты стоишь плечом к плечу… Но если вы считаете, что кто-то погиб там напрасно, значит, вы обесцениваете то, за что мы сражаемся, и все, во что мы верим»[33]. Исходя из этого свидетельства, чувство долга и боевые товарищи и есть «то, за что мы сражаемся» и «то, во что мы верим».

Тем не менее некоторые участники боевых действий действительно сражаются и погибают во имя идей, идеалов и убеждений в привычном смысле этих понятий[34]. Все это работает максимально эффективно в тех случаях, если солдаты проникнуты определенной долей доверчивости – в этом, вероятно, и заключается одна из причин, почему в армиях обычно предпочитают комплектовать ряды юношами, а не зрелыми мужчинами[35].

Исторически этой цели очень часто служила религия, в особенности представление о том, что поддержка и руководство божества – на нашей стороне. Как дерзко подметил Алан Александр Милн, Бог участвует в войне, «сражаясь на обеих сторонах и давая им присущую Ему надежду». Во время Гражданской войны в США, отмечает Джеральд Линдерман, «было чрезвычайно распространено убеждение, что Бог гарантирует победу той армии, чья коллективная вера наиболее прочна»[36]. Кроме того, религия, молитва и вера в божество способны оказать поддержку ведению боевых действий, помогая солдатам справиться с ужасом и напряжением, неизбежными на поле битвы: как говорится, не бывает атеистов в окопах под огнем[37]. Поэтому, чтобы приободрить солдат накануне боя, командиры зачастую обращались к религиозным ритуалам и призывам. Религия, конечно же, не является единственным инструментом достижения этой цели, но вряд ли стоит сомневаться, что вера в существование направляющего ваши действия и помогающего вам божества помогала легче переносить войну. Иногда эта составляющая может усиливаться, если участники военных действий начинают верить, что за смерть в бою полагается особенное вознаграждение на небесах. Похоже, именно это побуждало тысячи молодых иранских новобранцев массово идти на смерть в ходе ирано-иракской войны 1980-х годов. Викинги точно так же верили, что в Вальгаллу попадет лишь тот воин, который встретил смерть на поле битвы, – подлинно неординарный миф, поскольку убежденные в этом люди будут не только стоять насмерть в бою, но и избегать летальных столкновений в мирное время.

Прочие мотивирующие верования имеют идеологический, расовый, националистический или патриотический характер. По меньшей мере некоторые солдаты, скорее всего, искренне присоединялись к лозунгам наподобие «Свобода или смерть!» либо «Умрем за свободу народа!»[38]. Однако в целом верования наподобие того патриотического пыла, который французы называют rage militaire [военный раж – фр.], похоже, наиболее эффективны для записи в добровольцы, а для помощи людям справиться с затяжными тяготами войны более важными становятся иные мотивировки. Кроме того, верования, как правило, имеют большее значение для командиров, нежели для рядового состава[39].

При рассмотрении войн, в особенности межэтнических, нередко утверждалось, что ключевое значение здесь имеют ненависть, гнев и жажда мести, которые можно считать разновидностями верований, а насилие может прорываться из застарелой или недавно возникшей ненависти между сражающимися людьми или народами. В конечном счете, этим эмоциям тоже может давать ход любовь, например желание отомстить за смерть товарища[40]. Я не хотел бы полностью сбрасывать роль этих мотивов со счетов и в последующих главах вернусь к данному вопросу более подробно, ведь многие из главных убийц и зачинщиков насилия в самом деле крайне сосредоточены на ненависти и стремлении к отмщению. Однако использованию ненависти, гнева или отмщения в качестве ключевых объяснительных переменных препятствует множество затруднений[41].

Начнем с такой проблемы, как поддержание градуса этих эмоций. В ходе насильственных конфликтов актуальный процесс ведения боевых действий с течением времени, как правило, рутинизируется – фактически он становится крайне утомительным. Поддерживать высокий градус ненависти, гнева и желания мести становится все сложнее. Гораздо более распространенным явлением, чем что-либо еще, на войне в действительности оказывается цинизм[42]. Разумеется, отдельные люди способны действовать с неизменно высоким накалом ненависти и гнева: в качестве примеров можно привести некоторых сторонников единства и независимости Ирландии и ряд противников существования Израиля. Но такие люди, похоже, редкость, а страсти, которые ими движут, могут оказаться саморазрушительными, или, как часто говорят, «поглощающими». Командиру на войне было бы неразумно полагаться на то, что он сможет поддерживать неизменный градус ненависти или гнева.

Кроме того, хотя проявления ненависти в отношениях между отдельными людьми и группами чрезвычайно распространены, и это весьма безотрадно – последователи Арчи Банкера[43] найдутся везде, – люди, склонные к ненависти, прибегают к насилию примечательно редко. В действительности, если обратиться к относительным показателям, насилие является практически исключительным явлением[44]. Согласно одному из подсчетов, за отдельный 20-летний период лишь 0,05 % потенциальных этнических конфликтов в Африке перешли в насильственную фазу. Кроме того, даже несмотря на то что между различными народами может накапливаться масса ненависти, насилия и враждебности, непохоже, что между этими состояниями и войной наблюдается устойчивая корреляция. Иными словами, война не особенно распространена в тех территориях, где между этническими группами присутствуют максимальные ненависть и разногласия. В действительности даже в тех социумах, которые, предположительно, наполнены ненавистью, людям удается жить бок о бок мирно, причем нередко на протяжении столетий, а число смешанных браков в таких сообществах порой растет невероятными темпами. Более того, привычное представление о том, что фактором групповой консолидации является антипатия к некой чужой группе, глубоко ошибочно. Сербы, проживавшие в Сербии, нередко были неспособны к проявлению эмоций к оказавшимся в безвыходном положении соплеменникам, бежавшим в Сербию из раздираемых войной Хорватии и Боснии, видя в этих беженцах, нередко выходцах из сельской местности, «деревенщину» и «голытьбу из захолустья»[45].

Наконец, в ряде случаев ненависть, казавшаяся возникшей от природы, может исчезать впечатляюще внезапно и, по-видимому, полностью, как только конфликт исчерпан. По наблюдениям Лоренса Кили, «человеческому поведению присуща удивительная пластичность»: отношения нередко «превращаются из привычной дружбы в острую неприязнь и обратно с впечатляющей скоростью». Например, Дэниел Голдхейген утверждает, что в Германии давно существовал «извечный подспудный антисемитизм», так что Гитлеру и нацистам попросту требовалось «дать ему волю и тем самым его активировать», тем не менее после Второй мировой войны благодаря демократии и юридическим запретам на антисемитские высказывания немцы быстро превратились в либерально-демократическую нацию «наподобие нас». Однако, отмечают некоторые критически настроенные авторы, если все это исчезло столь стремительно и бесповоротно, то давайте для начала ответим на вопрос: насколько естественной была эта ненависть к евреям? Примерно таким же образом Джон Дауэр документировал дикую, почти животную ненависть к японцам, которая, казалось, пышно расцвела среди американцев во время Второй мировой войны (многие из этих проявлений уходили корнями в различные расистские инциденты и меры, имевшие место десятилетия тому назад). Однако после войны эта ненависть стремительно и почти полностью исчезла: опросы, проведенные вскоре после наступления мира, показали, что из всех иностранцев японцы больше всего восхищаются именно американцами – теми самыми американцами, которые в 1945 году бомбили Токио, Хиросиму и Нагасаки[46].

В действительности, если бы люди не были способны контролировать проявления ненависти более или менее рациональным образом, война оказалась бы каким-то невозможным или по меньшей мере исключительно сложным делом. Для максимально эффективного ведения военных действий их участникам требуется давать волю страстям только по команде и уметь сдерживать их по приказу даже в том случае, когда для эмоционального ответа есть серьезный повод (в качестве примера можно привести ситуацию, когда нужно не отвечать обстрелом на обстрел). Ненависть и желание отомстить и правда зачастую выглядят не столько причиной, сколько результатом насильственного конфликта, либо, как в случае противостояния между футбольными фанатами, ненависть порой может скорее служить поводом, а не причиной для насилия[47].

Становление армий: криминальное и организованное ведение войны

Из приведенного выше перечня критериев не следует делать вывод, что вербовать, удерживать в строю и мотивировать участников боевых действий – это легкая задача. Описанные приемы могут быть эффективны, но попытки заставить людей совершать насилие индивидуально или коллективно часто с треском проваливались, а дезертирство и переход на сторону противника в ходе военных действий были совершенно привычным явлением, даже если за это грозит смертная казнь, а именно так очень часто и поступают с дезертирами и перебежчиками. Иными словами, несмотря на огромный объем психологических и исторических работ о важности воинской чести, о подчинении авторитету и верности группе, ключевая проблема военных действий на протяжении веков остается неизменной: как воспрепятствовать тому, чтобы люди не пошли на грубое нарушение приказов, дезертировав при первой же возможности? Наглядным примером этого является поведение иракской армии во время Войны в заливе 1991 года. Но даже в работе сравнительно отлаженной военной машины нацистской Германии случались осечки: за различные проступки во время Второй мировой войны было казнено 15 тысяч человек[48]. К тому же проблема заключается не просто в том, чтобы создать армию, которая успешно проявит себя в насилии во время боя, а в том, чтобы эта армия еще и могла справляться с длительными периодами скуки и гнетущего бездействия между сражениями.

В связи с этим историк Джеймс Макферсон приводит убедительные доказательства того, что солдаты, участвовавшие в Гражданской войне в США, возможно, гораздо больше вдохновлялись верованиями и идеологией, нежели основная масса участников большинства других войн. Но даже Макферсон приводит значительные свидетельства, демонстрирующие, что лишь примерно половина солдат действительно сражались, в то время как остальные – их называли по-разному: тихушники, прогульщики, шмыгуны, халявщики, бродяги, улепетывающие, волынщики или прохиндеи – при первых же признаках сражения были склонны исчезать из виду, сказываться больными, дезертировать или изъявлять потребность помогать раненым товарищам в тылу. Макферсон справедливо называет впечатляющим тот факт, что более половины первых добровольцев армии северян сохранили достаточно энтузиазма, чтобы завербоваться вновь после истечения сроков их контрактов, однако при этом ясно дает понять, что этот энтузиазм был перемешан с манипулятивными призывами не посрамить честь полка, внушительными финансовыми стимулами и посулами длительных отпусков[49]. Правда, давление коллектива способно не только подтолкнуть многих (а возможно, и большинство) людей к насилию, но и удержать от него. Верность этого заключения подкрепляется одной из вариаций эксперимента Милгрэма. Когда ничего не подозревающий испытуемый оказывался между двумя людьми, действовавшими по договоренности с организатором, которые по условному знаку отказывались исполнять его приказ «ударить током» предполагаемую жертву, почти все участники, не знавшие о сути эксперимента, прекращали участие в нем и отказывались наносить новые удары[50].

В целом просматривается два способа формирования боевых сил, при помощи которых успешно удается уговорами или силой заставить сборища людей погрузиться в такое жестокое, нечестивое, требующее жертв, полное неопределенности, мазохистское и по сути бессмысленное предприятие, как война. Каждому из этих двух способов соответствуют две разновидности ведения войны, и различие между ними способно рассказать о многом.

На интуитивном уровне может показаться, что наиболее простым (и самым дешевым) способом вербовки людей для войны будет положиться на первую из рассмотренных выше мотиваций – поставить под ружье тех, кто упивается насилием и регулярно к нему стремится, либо тех, кто постоянно прибегает к насилию ради обогащения, либо представителей обеих этих групп. В обычной жизни мы называем таких людей преступниками, однако к данной категории можно также отнести тех, кого в разговорном языке именуют громилами, хулиганами, бандитами, головорезами и отморозками. Насильственные конфликты, участниками которых преимущественно выступают подобные лица, можно отнести к криминальному типу ведения боевых действий: для этой разновидности войны характерно, что ее участники склонны к совершению насилия прежде всего ради развлечения и материальной выгоды, которую они извлекают из таких деяний.

Представляется, что криминальные армии возникают в результате двух процессов. Иногда преступники – воры, налетчики, грабители, разбойники, хулиганы, громилы, бандиты, пираты, гангстеры, отщепенцы – организуются или объединяются в шайки, банды или мафиозные структуры. Когда подобные организации становятся достаточно многочисленными, они могут походить на полноценные армии и во многом действовать соответствующим образом.

Второй возможный вариант формирования криминальных армий – когда тот или иной правитель, которому требуются солдаты для ведения войны, приходит к пониманию, что наиболее уместным или незатейливым способом решить эту задачу будет нанять или заставить пойти на войну преступников и головорезов. В этом случае последние, по сути, выступают в качестве наемников.

Однако на практике преступники и головорезы, как правило, оказываются никчемными солдатами вне зависимости от того, оказались ли они на войне в силу склонности к удовольствию от насилия или же благодаря стремлению на ней поживиться. Прежде всего подобных лиц зачастую трудно контролировать. Представители криминалитета способны создавать проблемы: они недисциплинированны, непокорны и склонны к бунту, а также нередко совершают несанкционированные преступления при исполнении служебных обязанностей или в неслужебное время, что может нанести ущерб всему военному предприятию или вовсе оказаться для него гибельным. Эта естественная для криминалитета неуправляемость нередко усиливается в условиях лишений и скуки, характерных для затяжных перерывов между военными действиями, и для того, чтобы развеяться, такие бойцы могут решить вернуться к своим привычным занятиям, только теперь их жертвами могут оказаться сослуживцы.

Но самое важное заключается в том, что при приближении опасности у преступников может не возникнуть желания удерживать боевые позиции, а при совпадении желания и подходящей возможности они зачастую просто дезертируют. В конечном итоге обычный преступник охотится на слабых – он скорее поднимет руку на хрупкую старушку, чем на дюжего здоровяка. Поэтому преступники нередко готовы и способны казнить беззащитных людей[51], но стоит лишь показаться полиции, как их и след простыл. Не стоит забывать, что девиз преступников – «Хватай деньги и беги», а не формулировки в духе Semper fi, «Один за всех и все за одного», «Долг, честь, Родина»[52], «Банзай!» или «Помни про Перл-Харбор!».

Для преступника гибель в бою (или же при ограблении банка) в самом деле совершенно бессмысленна: глубоко иррационально умирать ради острых ощущений от насилия и тем более ради получения добычи, если с собой не удастся захватить ни то ни другое. Поэтому в целом, несмотря на то что преступники кажутся более склонными идти на риск, чем обычные люди, а заманить их на войну можно посулами денег или добычи и возможностями причинения насилия, эти люди обычно надежно сражаются только в том случае, когда шансы погибнуть не слишком высоки либо когда их к этому активно принуждают.

Свидетельства из некоторых дневников и писем участников Гражданской войны в США, которые исследовал Макферсон, наводят на определенные размышления. «С поразительным единодушием, – отмечает историк, – солдаты из семей среднего достатка пишут домой, что „те, кто дома не отличался бузотерством и драчливостью, держатся под пулями лучше всех“. „Задиры, всегда готовые ввязаться в уличную драку, в сражении оказываются трусами“. „Не знаю ни одного забияки, который не показал бы себя трусом как солдат“. „Обычно те, кто дома слыли тихонями, здесь испытывают меньше всего страха“». Столь же невысокого мнения авторы этих строк были о солдатах, которые отправились служить вместо откупившихся от призыва[53], и об охотниках за наживой, со временем пополнивших армию северян: «Охотники за большой наживой – это вообще не люди», – писал один из участников Гражданской войны. «Большинство из них пожаловали на войну, чтобы захватить добычу и как можно скорее слинять». Резервисты, попавшие в армию вместо откупившихся, производили впечатление «жалких угрюмых грубиянов», «во всем уступавших старым патриотам-добровольцам, которые шли воевать „без денег и не ради денег“». «Платные солдаты не стоят того, сколько на них тратят: когда над головой свистят пули, вы их увидите попрятавшимися в лесу»[54]. Как видно из этих выдержек, присутствие подобных людей в рядах действующей армии может подорвать боевой дух тех участников боевых действий, которые не являются преступниками. В мирной жизни эти люди привычно избегают преступников и прочих нежелательных лиц, а в бою у них есть основания не доверять надежности подобных персонажей.

Исторически перечисленные проблемы, связанные с вербовкой преступников для участия в боевых действиях, приводили к попыткам набора бойцов из рядов обычных граждан, то есть людей, которые, в отличие от преступников и головорезов, в своей нормальной жизни не совершают насилия (хотя могут видеть множество насилия по телевидению). Исследователи боевых действий действительно в целом обнаруживают положительную корреляцию между эффективностью солдата на войне и его принадлежностью к тому или иному социальному статусу, уровнем его образования, интеллектуального развития и психологической устойчивостью[55].

В результате появились организованные военные действия, в ходе которых люди совершают насилие прежде всего не ради развлечения и наживы, а потому, что благодаря физической подготовке и идеологической обработке они уяснили необходимость исполнять приказы, соблюдать тщательно проработанный и пристрастный кодекс чести, стремиться к славе и репутации в бою, любить, почитать или бояться своих командиров, верить в свое дело, бояться позора, унижения или последствий сдачи в плен, а в особенности быть верным своим боевым товарищам и заслуживать их верность[56]. Подобно преступникам, участники организованных боевых действий тоже могут сражаться, чтобы пережить острые ощущения на поле боя и обогатиться; принуждение, а также наркотики или алкоголь и здесь способны демонстрировать ту или иную актуальность. Однако первоочередные мотивы оказываются совершенно иными.

Криминальные и организованные войны, преступность, терроризм

Банды криминальных бойцов зачастую оказываются сравнительно малочисленными, что отчасти отражает относительно низкую долю преступников в общей массе людей, сложность контроля над ними и ограниченный объем ресурсов, доступных для разграбления. Напротив, организованные армии, которые ограничены лишь такими факторами, как экономический потенциал и уровень подготовки солдат, могут быть очень большими.

Участники организованных военных действий обычно сражаются ради победы и завершения войны, чтобы затем вернуться к мирной жизни в качестве штатских лиц или кадровых военных. С другой стороны, криминальные бойцы зачастую менее склонны к завершению войны, поскольку она нередко обеспечивает их благосостояние, а в стране, обнищавшей из-за войны, в которой они только что участвовали, им придется столкнуться с безработицей или вернуться к преступлениям[57].

Участники организованных военных действий прежде всего стремятся причинять насилие друг другу, а в ряде случаев они даже могут предпринимать попытки не наносить вреда, в особенности прямого, гражданскому населению. Для криминального ведения боевых действий характерно, что их участники стремятся применять насилие к мирным гражданам, особенно беззащитным, поскольку именно так они могут получить максимальное моральное и материальное удовлетворение при минимальных рисках.

Более масштабно эти сравнения приведены в таблице 1. В нижней ее части представлены способы, при помощи которых преступники и головорезы обретают такую степень организации, что их можно считать участниками войны или близкой к ней ситуации – речь идет о превращении преступников в наемников или о формировании банд под руководством военных баронов. Организованные военные действия в таблице разделены на две группы: конвенциональные (войны «по Клаузевицу», или войны, ведущиеся регулярными соединениями) и неконвенциональные (партизанские или примитивные).

Таблица 1. Война, преступность и терроризм

Как следует из таблицы, когда криминальные методы ведения войны применяются спорадически отдельными лицами или малыми группами, такие действия обычно характеризуются как преступность. Когда отдельные лица или малые группы спорадически применяют организованные методы ведения боевых действий, их действия можно назвать терроризмом. А когда многочисленные группы осуществляют обе формы насилия, которое становится продолжительным или достаточно устойчивым, перед нами все признаки войны[58].

Соотношение между терроризмом и организованными военными действиями можно проиллюстрировать на примере работ Мао Цзэдуна о партизанской войне. Мао выделял в ней три фазы. Первая, по сути, является оборонительной: она предполагает создание тыловых баз и завоевание массовой поддержки. В конце этой фазы ее участники начинают предпринимать наступательные террористические действия против неприятеля, мишенью которых выступают как военные, так и гражданские лица, например чиновники и учителя. По мере развития подобной тактики на второй фазе наступает время полномасштабной партизанской войны, в основе которой лежит подход «бей и беги». «Возможность бегства – постулирует Мао, – является сущностью партизанской войны». Наконец, на третьей фазе ослабевший противник будет вовлечен в стандартные, конвенциональные военные действия, которые увенчаются его сокрушительным поражением[59]. Переход от второй фазы к третьей может даваться непросто. Если осуществить его преждевременно, это может сыграть на руку противнику, ориентированному на конвенциональную войну – именно эту ошибку допустили коммунистические партизаны в конце 1940-х годов в Греции, а в 1972 году – во Вьетнаме[60].

Цель участников военных действий против партизан или повстанцев – остановить и обратить вспять деятельность партизан, низведя ее до терпимого масштаба террористической активности. Аналогичным образом борьба с криминальным типом военных действий подразумевает усилия по сокращению численности ведущих их групп и снижению частоты совершаемого ими насилия. Когда эти усилия приводят к успеху, «война» оканчивается, а остаточные насилие и хищничество будут квалифицироваться как терроризм или преступность.

Криминальный тип военных действий не следует смешивать с той разновидностью неконвенциональных, но организованных военных действий, которые ведут партизаны или воины, именуемые антропологами «примитивными». Тактика, применяемая подобными неконвенциональными участниками военных действий, часто напоминает тактику криминальных бойцов: ставка делается на основанные на принципе «бей и беги» набеги на гражданских лиц и избегание полномасштабных сражений. Кроме того, неконвенциональные партизанские войны, как и криминальные военные действия, зачастую ведутся в условиях ограниченной логистической поддержки и без особо проработанной стратегии, за исключением истощения противника. Однако неконвенциональные военные действия в самом деле могут отличаться самоотверженностью в том смысле, что их участники, порой получающие боевую подготовку с рождения, зачастую сражаются с рациональной преданностью и готовностью умереть за свое дело, за свой отряд – или друг за друга[61]. В соответствии с представленными выше определениями такие боевые действия мы будем относить к организованным.

Разновидности войн между организованными и криминальными вооруженными силами

Опираясь на приведенные определения, можно рассмотреть вероятный исход трех разновидностей войн: между организованными армиями с обеих сторон, между криминальными армиями с обеих или нескольких сторон и между организованными и криминальными армиями, противостоящими друг другу.

В большинстве работ, посвященных войнам, рассматриваются структурированные насильственные конфликты между организованными конвенциональными армиями. Исход войн между организованными вооруженными силами, как правило, зависит от должного уровня подготовки, командования, логистической поддержки, вооружения и в особенности от морального духа солдат. Как правило, армии продолжают сражаться до тех пор, пока одна из сторон не «сломается», что может произойти внезапно, даже стремительно, а причиной этого, по всей вероятности, выступит некое событие, которое впоследствии назовут «решающим»[62].

В войнах между организованными армиями обычно случаются масштабные и драматичные крупные сражения или боестолкновения, в ходе которых армии, по сути, готовы выяснить отношения между собой, а огромные разрушения происходят за короткий промежуток времени. В связи с подобными особенностями такие войны нередко называют конфликтами высокой интенсивности.

Иногда войны между организованными армиями могут быть довольно короткими, поскольку одна из сторон терпит внезапный крах вскоре после начала конфликта, как это произошло после вторжения Германии во Францию в 1940 году. Напряжение битвы может привести к глубокой усталости и истощению, и, если это происходит до окончания сражения, такая ситуация способна обернуться паникой и чрезмерным страхом бойцов, а следовательно, и «решающим» поражением[63]. В иных случаях стороны могут долго оставаться в тупике противостояния. Первая мировая война продолжалась так долго потому, что с обеих сторон были успешно сформированы организованные конвенциональные армии и ни одна из них не могла осуществить решительный прорыв. Люди продолжали сражаться, не обсуждая приказы или даже не пытаясь понять цель происходящего.

Кроме того, значительное количество войн велось между организованными вооруженными силами неконвенционального и конвенционального типов, хотя о таких войнах говорится не слишком много. Как убедительно продемонстрировал Лоренс Кили, примитивные бойцы и партизаны очень часто успешно противостояли конвенциональным силам. Когда последние одерживали победу, причина этого обычно заключалась не в более совершенном вооружении, а в более существенных экономических и логистических возможностях. Кроме того, значительную помощь конвенциональным силам оказывали болезни, причинявшие непропорционально высокий ущерб их противникам, либо конвенциональные армии сами заимствовали примитивную или партизанскую тактику ведения войны[64].

Наиболее распространенным видом организованных военных действий были войны между неконвенциональными силами, в особенности с участием бойцов примитивного типа. Хотя между примитивными или партизанскими армиями возможны прямые столкновения, крупные сражения в таких войнах гораздо менее распространены, нежели обманные маневры, мелкие стычки и набеги, а масштабного боевого контакта, с большой вероятностью, удастся избежать еще до того, как столкновение обернется очень существенным количеством потерь. Вследствие последней особенности войны против бойцов примитивного типа (или партизан) либо между ними зачастую принимают форму конфликта низкой интенсивности. Прямая военная конфронтация подобных армий или отрядов, скорее всего, приведет к незначительному количеству жертв и разрушений в каждом конкретном бою, поскольку такие воинства скорее предпочтут бежать с поля, а не сражаться. Несмотря на это, со временем действия таких армий могут приводить к довольно высокому – а на деле и катастрофическому – масштабу жертв и разрушений, причиняемых как участникам боевых действий, так и гражданским лицам[65].

Войны между криминальными армиями также нередко считаются войнами низкой интенсивности. Однако в том случае, если такие войны затягиваются, они тоже могут обходиться крайне высокой ценой, в особенности для мирного населения, становящегося жертвой преступников. Зачастую определить точный момент начала войны между криминальными силами сложно, а еще сложнее понять их исход. Более велика вероятность того, что такие конфликты не завершатся полной ликвидацией оснований для столкновения, а выдохнутся и утратят интенсивность, в связи с чем их будет практически невозможно отличить от обычной преступной деятельности. Кроме того, такие конфликты, скорее всего, окажутся коммерческим предприятием, а не войной, поскольку их участники получают выгоду от подобных начинаний и проявляют мало интереса к их прекращению – впрочем, время от времени они могут идти на компромиссы в целях раздела территории. В таком случае война – если происходящее вообще можно так называть – становится устойчивым, рутинным и воспроизводящим себя образом жизни, а рассмотренные выше войны низкой интенсивности едва ли получится отличить от высокоинтенсивной преступности.

Когда криминальное воинство вступает в прямое вооруженное столкновение с подготовленной организованной армией, последняя, в сущности, по определению будет одерживать верх. Благодаря успешному развитию некоторых приемов повышения боеспособности, о которых говорилось выше, участник организованных боевых формирований продолжит сражаться, даже если риск погибнуть велик, тогда как у криминальных армий для стойкого сражения попросту нет возможностей, а точнее воли – при столкновении с организованным противником они растворятся в воздухе. Точно так же как налетчики разбегаются при появлении полицейских, криминальные армии разваливаются, когда на сцену выходит эффективная дисциплинированная сила.

Однако зачастую победа организованной армии в подобных конфликтах не выглядит фатально предопределенной. Бойцы из рядов криминалитета все так же будут где-то поблизости – многие из них просто вернутся к своим более привычным преступным делам. Следовательно, они не превратятся из участников боевых действий в ветеранов, как это, произошло, например, в случае с солдатами армий Второй мировой войны – и это важный момент. Скорее всего, такие лица будут и дальше заниматься хищничеством, но уже на некоем другом уровне, который, впрочем, будет столь же разрушительным для обществ, на которых они паразитируют. Контроль над этими хищниками потребует терпеливой, скучной, бесконечной, рутинной и зачастую неблагодарной работы сил правопорядка, а не военных действий. А если бывшие бойцы из криминалитета еще и будут развлекаться стрельбой в упор по полицейским, эта работа окажется опасной. Слово «решающий» относится к военным победам, но к работе сил правопорядка оно неприменимо. Войны могут кончаться, но борьба с преступностью будет продолжаться всегда.

Различия между криминальными и организованными военными действиями

До сих пор речь шла об идеальных типах. Однако, как мы увидим в последующих главах, в конкретных ситуациях применение представленных определений порой может быть довольно неоднозначным и даже неустойчивым.

Выяснение происхождения участников боевых действий – задача не из легких. В ходе переписей населения может быть установленным образом подсчитано количество людей, имеющих определенный род занятий, однако среди категорий населения, которые используют переписчики, нет такой позиции, как «преступники», не говоря уже о головорезах, бандитах, грабителях, подонках, хулиганах или пьяницах. Как мы увидим в дальнейшем, иногда люди могут целенаправленно попадать на войну прямиком из тюрем, поэтому есть все основания считать таких бойцов «преступниками». В то же время многие участники вооруженных сил, которые по своей природе выглядят криминальными, могут не быть преступниками в формальном смысле этого слова, хотя люди, которые с ними сталкивались, нередко с готовностью применяли к ним именно это определение либо более общее понятие «головорезы».

В действительности вооруженные силы всегда представляли собой некое смешение криминальных и организованных элементов, и единственными случаями, где можно провести четкое разграничение между ними, выступают отдельные лучшие современные армии, которые последовательно избегают вербовки преступников и подобных им лиц. Кроме того, криминальные армии, в том числе банды наемников, иногда способны координировать свои операции и действовать как организованные вооруженные силы. И наоборот, организованные армии могут распадаться на сборища групп преступников и бандитов. Иногда организованные воинства используют криминальные методы обеспечения своих нужд, а отдельные военные бароны в пределах своей зоны контроля могут наводить такой порядок, что созданные ими структуры будут во многом напоминать организованную власть.

Тем не менее в последующих главах будет показано, что при рассмотрении истории военных действий последнего тысячелетия различие между криминальными и организованными вооруженными силами может выступать полезным аналитическим инструментом – более того, то же самое относится и к нечеткости этого различия. Как мы увидим, превращение групп людей, которые либо являлись преступниками, либо действовали подобным образом, в преимущественно организованные вооруженные силы находилось в центре процесса образования многих государств. И если сегодняшние военные действия по своей сути или в первую очередь сохраняют криминальный характер, а не являются организованными проявлениями глубоких этнических, политических, религиозных и цивилизационных тревог и обид, то из этого обстоятельства проистекает возможность поставить такие войны под контроль при помощи организованных сил. Потенциально это может даже привести к исчезновению такого древнего и, казалось бы, неизбежного института, как война.

Глава 2. Контроль над войной и нарастание неприязни к войне

За последнее тысячелетие европейской истории военные действия из обыденности и рутины превратились в нечто непривычное и нежелательное. Эта глава охватывает примерно девять столетий: мы проследим такие тенденции в истории Европы, как успех организованных армий, за которым последовало появление системы европейских государств, все больший контроль над войной со стороны политических властей, сохранение энтузиазма в отношении войны и подъем – впервые в истории – целеустремленных, убежденных и активных групп противников войны в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой.

Триумф организованных сил в Европе

В свое время Европа, возможно, была самым воинственным регионом земного шара. В раннем Средневековье, отмечает Филипп Контамин, «годы, когда походы не совершались, были настолько редки, что всегда отмечались в анналах». Ричард Каупер подчеркивает, что война была «неотъемлемой и характерной» функцией государств средневековой Европы. Война поглощала «необъятную долю богатств государственной казны, отнимала основную часть времени и усилий королей и их советников», а ведение войны сопровождалось «прославлением ее как величайшего испытания и наивысшего проявления человеческого». Война, указывает Майкл Ховард, «была почти автоматическим видом деятельности, частью естественного порядка вещей». Соответственно, как заметил Чарльз Тилли, «едва ли даже стоит задаваться вопросом, когда государства воевали, поскольку большинство государств находились в состоянии войны почти постоянно»[66].

Организация рекрутского набора для армий этого периода была необычайно неизбирательной: за очень редким исключением, военные требовали от вербовщиков лишь того, чтобы они поставляли им живую массу. Кроме того, потенциальные призывники зачастую могли откупиться (в том числе с помощью взятки) от военной службы или найти себе замену. Подобная практика комплектования армий, по сути, гарантировала, что солдатские ряды пополняли преимущественно преступники, головорезы и проходимцы, а также бродяги, праздношатающиеся элементы, парии, тунеядцы, неудачники, оборванцы, нищие, изгои, пьяницы и ленивые безработные бедняки, а возможно, и психически нездоровые лица. По словам Тилли, «иногда лучшим источником пополнения вооруженных сторонников короля выступает преступный мир». Монархи «часто уполномочивали частных лиц нанимать разбойников для совершения набегов на врагов и поощряли регулярные войска к захвату добычи». Как отмечает Джон Киган, в средневековых сражениях, например в битве при Азенкуре в 1415 году, «значительную долю людей, появлявшихся на поле боя (по меньшей мере среди рядовых солдат), составляли те, кто до вступления в армию был виновен в кровавых убийствах, так что пойти в солдаты для этих людей, по сути, означало избежать наказания, положенного по гражданским законам»[67].

Удачными местами для поиска рекрутов зачастую оказывались кабаки и бордели, а тюрьмы и вовсе могли обеспечивать вербовщикам идеальные возможности, ведь там сидели люди, ожидавшие суда или приговора, причем очень часто за преступления, караемые смертной казнью, и для них даже самая тяжелая солдатская служба была бы лучшей участью. Местным жителям это давало возможность хотя бы на время избавиться от нежелательных лиц, причем с чистой финансовой выгодой: вербовка заключенных в солдаты не стоила ни гроша, а сообщество еще и освобождалось от расходов по их содержанию. Эта схема оказывалась особенно привлекательной, когда вербовщики пытались отыскать людей для иностранных армий: многие местные жители видели в этом прекрасную возможность, скорее всего, навсегда изгнать из сообщества преступников и других нежелательных лиц. Кроме того, армия часто давала приют и спасение тем, кто скрывался от правосудия или родительского гнева. Некоторые армии Столетней войны, события которой разворачивались во Франции в период с 1340 по 1453 год (столетие выдалось долгим), на 2–12 % состояли из осужденных преступников, среди которых было много убийц, надеявшихся получить за службу королевское помилование[68].

Одной из причин повсеместного набора в солдаты иностранцев было то, что они с меньшей вероятностью дезертируют, находясь в незнакомой местности. Но ни это обстоятельство, ни угроза смертной казни не решали проблему дезертирства: его масштабы были невероятны – от 5 до 20 % ежемесячно, – в связи с чем командующие не могли иметь точного представления о численности своих войск в данный момент времени. Доходило даже до случаев, когда почти полностью дезертировали целые армии. Дезертирство было особенно характерно при затяжных изматывающих осадах, которые в рассматриваемый период были наиболее распространенной разновидностью ведения войны. Иногда дезертиры в больших количествах бежали в тот же самый город, который они осаждали[69].

В войне Алой и Белой розы в Англии XV века сражавшиеся армии имели костяк профессиональных военных, однако у подавляющего большинства солдат не было должного представления о дисциплине, они были плохо подготовлены и неопытны. В качестве стимула пойти в армию привычно использовалась выпивка: алкоголь поглощался ежедневно, а накануне сражения – в огромных количествах; солдаты грабили захваченные города пьяными. Один хронист-современник с негодованием писал о «дурном поведении королевских подручных», которые «упились вином», а затем «разграбили город, забрав с собой постельные принадлежности, одежду и другое добро и обесчестив множество женщин»[70].

Как следствие, значительное количество войн, терзавших Европу в рассматриваемое время, во многом напоминали криминальный бизнес. Как отмечает Тилли, «в период раздробленных суверенитетов… стирается разница между солдатами, бандитами, пиратами, мятежниками и лордами, исполняющими свой воинский долг, и все сливается в один поток насильственных действий». Нередко предполагалось, что солдаты и матросы на королевской службе «сами обеспечат себя всем необходимым, грабя гражданское население, осуществляя реквизиции, насилуя, мародерствуя, захватывая трофеи. После демобилизации они обычно продолжали прибегать к тем же методам, но уже без королевской охраны; демобилизованные корабли становились пиратскими судами, демобилизованные войска – разбойниками». Французы называли таких людей écorcheurs [живодеры] – буквально: выжигатели земли. В ходе Тридцатилетней войны в первой половине XVII века боевые действия зачастую становились чрезвычайно выгодным начинанием: одну из самых успешных армий, участвовавших в этом конфликте, метко называли «величайшим коммерческим предприятием своего времени»[71].

В XIV веке, указывает Ричард Каупер, рыцари, «похоже, считали поджог и мародерство нормальным и ожидаемым дополнением военной кампании»: как самодовольно выражался английский король Генрих V, «война без пожарищ все равно что колбаса без горчицы». Один итальянский автор в 1530-х годах отмечал, что на протяжении более двух десятилетий на долю мирных жителей не выпадает «ничего, кроме бесконечной резни, погромов и разрушений множества больших и малых городов, совершаемых буйными солдатами, которые причиняют своим товарищам такое же разорение, как и врагам»[72].

Исследователь Столетней войны Николас Райт считает целесообразным разграничивать «официальную» войну, то есть кампании во главе с королями и их военачальниками, которые лишь «очень редко» сталкивались на поле боя, и «неофициальную» войну, заполнявшую лакуны между королевскими кампаниями, когда солдаты покидали армии монархов и предавались разнообразным поискам наживы. Лишь немногие из этих воинов «не пересекали черту, за которой, по мнению юристов и богословов, начиналось преступление». Поскольку служба оформлялась в виде краткосрочных контрактов, а как только услуги солдат больше не требовались, их попросту распускали, они очень часто «выискивали или создавали новые линии фронта», после чего «различие между друзьями и врагами, в особенности если речь шла о тех, кто не участвовал в боевых действиях, обычно имело небольшую непосредственную значимость» в ситуации, когда такие солдаты «постоянно охотились за наживой и пропитанием». По мере продвижения вперед официальные и неофициальные армии мародеров, как правило, могли выжигать и уничтожать полосу шириной до 50 километров. Похоже, что солдаты часто похищали мальчиков для сексуальных утех, «а случаи взятия в плен женщин в аналогичных целях… в записях прошений о помиловании упоминаются настолько часто, что для них в итоге использовались тривиальные формулировки». Все особенности этой разновидности военных действий, предполагает Райт, «незамедлительно опознают те, кому в наши дни довелось участвовать в войнах в так называемом третьем мире»[73].

Все это определенно применимо и к таким хищным паразитам, как банды наемников или «компании искателей приключений», которые в XIV веке терзали Италию. Эти сборища действовали под причудливыми и кичливыми названиями, например Компания звезды, Компания крюка, Компания шляпы (и все это – задолго до «Рэмбо»), и гордо провозглашали напоминающие граффити девизы наподобие «враг Господа, милосердия и жалости». Как сообщает один из очевидцев, лагеря таких компаний напоминали «бордели, полные шлюх, и кабаки и забегаловки, полные обжор». Одной из самых смертоносных и успешных подобных банд командовал Джон Хоквуд, который удостоился такого определения: «итальянец с английской кровью в жилах – сам дьявол во плоти». Хоквуда «прославило» решение проблемы, возникшей при разграблении одного итальянского монастыря: когда двое его людей сцепились из-за того, кто из них изнасилует красивую юную монахиню, Хоквуд вонзил ей кинжал в сердце и тем самым, как пишет восторженный хронист, одновременно прекратил разброд в своей армии и сохранил девушке честь. Поскольку кондотьера кормила война, а в мирное время он оказался бы не у дел, Хоквуд, по словам одного итальянского писателя, «сумел организовать свои дела настолько ловко, что при его жизни Италия почти не знала мира». Его мародеры не только с размахом занимались вымогательством, убийствами и уничтожением имущества, в особенности в сельской местности, откуда они регулярно угоняли скот и могли вызывать коллапс сельского хозяйства, они еще и чрезвычайно усугубляли последствия чумы и голода, поскольку забирали у людей все оставшееся продовольствие[74].

Со временем некоторые из таких военизированных отрядов обновлялись, следуя духу времени, и начинали превращаться в организованные воинства. Например, еще в 1445 году французский король Карл VII выделил немалые средства на формирование постоянной регулярной армии из своих лучших солдат. Они были, отмечает Киган, «официально признаны военнослужащими монархии, чьей задачей было искоренять всех остальных вооруженных людей». Новые подразделения «стремительно приобрели иные черты, нежели банды наемников эпохи позднего феодализма и религиозных войн, которые обычно распускались, когда кончались деньги», и стали «постоянным королевским, а в дальнейшем и национальным институтом» с собственной культурой, в которой отдавался приоритет «беспрекословному исполнению приказа, несгибаемой отваге, самопожертвованию, чести». Иногда процесс создания регулярной армии предполагал привлечение на службу наиболее эффективных армий наемников и их последующую ассимиляцию. Как указывает Барбара Эренрайх, «средневековые войны велись не „армиями“ в каком-либо узнаваемом современном смысле, а рыхлыми сборищами людей, слабо подчиненных централизованному командованию – если оно вообще существовало». Новые вооруженные силы, напротив, отличались наличием жестких систем дисциплины и командования, предполагавших, что офицеры зачастую обладают абсолютным контролем над судьбами и жизнями своих людей. «Подготовка не была одномоментным мероприятием, после которого солдатам доверяли апробировать свои навыки на поле боя. Напротив, подготовку войск требовалось вести непрерывно – от момента призыва до самого кануна сражения», вплоть до того, что «среднестатистический солдат должен был обладать не столько храбростью, сколько фатализмом и чем-то вроде бесстрастной пассивности»[75].

Новые армии, как правило, были не только регулярными, но и более многочисленными, а также почти наверняка в них было больше обычных людей, чем в прежних воинствах. Резерв «талантов» на социальном дне попросту недостаточно велик для того, чтобы укомплектовать большую армию. Кроме того, все больший акцент на муштре, дисциплине и жесткой подготовке, вероятно, снижал привлекательность военной службы для головорезов и преступников. А поскольку для вооруженных сил требовались опытные или по меньшей мере обучаемые новобранцы, многие преступники и другие сомнительные личности, действительно попадавшие в такие армии, довольно скоро увольнялись или же получали такие задачи, при исполнении которых они могли минимально навредить боевой эффективности. Те, кто мастерски муштровал новобранцев, вне всякого сомнения, осознавали, что с помощью тех или иных методов (преимущественно насильственных) они способны превратить отдельных головорезов в эффективных и дисциплинированных солдат. Однако это требовало немалых времени и усилий, и терпимость к дебоширам со временем, похоже, снижалась.

Поддержку описанному процессу, несомненно, оказывали экономические факторы. Солдаты все больше получали прямую оплату – деньгами, а не косвенную – в виде возможности пограбить. Кроме того, по мере укрупнения армий становилось сложнее или даже невозможно решать вопрос с их постоем за счет мирного населения (зачастую недовольного этим), поэтому для армий требовалось обеспечивать дорогостоящую инфраструктуру расквартирования[76]. С некомпетентным солдатом или наемником, вероятно, можно смириться куда легче в том случае, когда он, по сути, работает за комиссионное вознаграждение, нежели когда ему нужно платить и предоставлять ему крышу над головой за счет текущих доходов. Прусский король Фридрих Великий в XVIII веке считал, что командиры должны проявлять огромную заботу о благополучии солдат. Но даже несмотря на это, он настаивал на «необходимости всегда добиваться от солдат безукоризненной дисциплины», чтобы они «боялись офицеров больше, чем любых опасностей, которые их поджидают». Фридрих почитал твердую руку и суровость, поскольку многих солдат «можно держать в подчинении лишь страхом». Отчасти подобные подходы проистекали из наблюдения Фридриха, что его армии, как и войска других европейских государств, преимущественно состояли из «низов общества – бездельников, распутников, дебоширов, бунтовщиков, не почитающих родителей сыновей и прочей подобной публики». В следующем столетии аналогичных взглядов придерживался самый прославленный британский полководец – герцог Веллингтон. Хотя он считал «удивительным» тот факт, что жесткая дисциплина привела к впечатляющим достижениям его солдат, Веллингтон видел в них «земное отребье – отъявленное земное отребье»: «все они пришли в армию ради выпивки – это очевидный факт, – сугубо ради выпивки»[77].

Однако ко времени Веллингтона появлению в рядах вооруженных сил все большей доли обычных людей уже способствовал институт призыва, функционирование которого способно обеспечить лишь эффективное государство. В этом отношении Веллингтон был впечатлен войсками своего главного противника, с одобрением отмечая, что «французская система призыва справедливым образом сводит воедино представителей всех классов»[78].

Определенное воздействие на этот процесс могло оказать и постепенное возникновение каторги как стандартной практики длительного помещения преступников под стражу. До этого делалась ставка на гораздо более дешевые, но, вероятно, менее эффективные методы наказаний. Изгнание или высылка, когда к подобным решениям прибегают все, просто сбивают преступников в группы (если властям не удается изыскать возможности, чтобы отправить их в какое-нибудь удаленное место наподобие Австралии). Убийство или смертная казнь ненадежны, поскольку у человека, которого преследует закон, появляются все стимулы давать смертельный отпор и ни в коем случае не сдаваться без боя, даже несмотря на то что судьям зачастую не удавалось выносить серьезные приговоры за сравнительно мелкие правонарушения. Телесные наказания позволяют оправившемуся, а заодно и озлобленному преступнику после освобождения взяться за старое. Штрафы целесообразно налагать лишь за нетяжкие преступления и на тех, кто в состоянии их заплатить. Основным субъектом преступления, как и войны, выступают молодые мужчины, и хотя что-либо сделать с их молодостью не представлялось возможным, все более популярной формой наказания становилась отправка их под стражу до тех пор, пока они не выйдут из этого возраста. Эта мера изолировала преступников не только от потенциальных жертв (за исключением их товарищей по заключению), но и от военной службы.

Политический контроль над войной в Европе

Эти новые, более совершенные военные силы использовались для устранения соперников, которые по-прежнему полагались на менее дисциплинированные и криминальные (а следовательно, ненадежные в военном отношении) силы. Поэтому правители или военачальники, которым удавалось создать столь дорогостоящие военные организации, были в состоянии завоевывать, контролировать и умиротворять крупные территории[79]. Например, в Англии, которая некогда была ареной почти непрерывного внутреннего вооруженного конфликта, в дальнейшем возобладали организованные вооруженные силы, и на протяжении последних примерно 350 лет в стране фактически не было гражданских войн.

Процесс становления организованных армий, в свою очередь, привел к созданию государственной системы. Цитируя Блаженного Августина, если бандитизм «достигает таких масштабов, что охватывает целые страны, основывает постоянные поселения, добирается до государств и подчиняет людей, имя ему – царство». Чарльз Тилли описывает этот процесс так: «С 1648 года, если не раньше, в конце войны все сильные европейские государства временно сходились для ведения переговоров относительно границ и правителей недавних враждующих сторон. С этого момента крупные реорганизации европейской государственной системы происходили рывками – при урегулировании последствий крупных войн. Из каждой большой войны в целом выходило меньше национальных государств, чем входило в нее»[80].

Бандитизм, пиратство, а также организованная преступность и душегубство, конечно же, никуда не делись, однако новые – более крупные и более эффективные – государства были куда устойчивее, так что немногочисленные группы вооруженных головорезов попросту не могли представлять угрозу их существованию. Если прежде бандиты становились военными лидерами, то теперь они представляли собой всего лишь криминальные группы, скорее причинявшие государству неудобство, нежели выступавшие риском для его стабильности, не говоря уже об угрозе для его выживания.

Кроме того, по наблюдениям Тилли, «формирование системы государств, разделение военного образа жизни и гражданского и разоружение гражданского населения – все это обострило различия между войной и миром». Таким образом, война (и, соответственно, мир) оказалась под тем или иным контролем: у нее были четкие начальные и конечные точки, а государства гораздо тщательнее взвешивали все «за» и «против», рассматривая возможность вступления в войну. Поэтому Пауль Шредер, отчасти опираясь на наработки Хайнца Духхардта, отмечает появление в XVIII веке «у субъектов, участвующих в международной политической игре, способности упорядочивать свои взаимоотношения и систему в целом, дабы избегать войны или сокращать ее масштабы, увеличивая возможность мирных решений». Шредер выдвигает следующую гипотезу: «В целом применительно к международной политике XV, XVI и XVII веков можно утверждать, что большинство потенциальных войн превращались в реальные, а большинство кризисов в сравнительно короткое время оборачивалось войной». Однако в XVIII и XIX столетиях все активнее «наблюдается возникновение более стабильной и всеобъемлющей государственной системы, в которой не только присутствуют постоянные игроки, более эффективные и общепризнанные правила, практики и институты, но и появляется более значительный потенциал управления международной политикой с избеганием открытых войн. Большинство войн, назревавших в XVIII веке, в итоге так и не начались, а в следующем столетии эта тенденция усилилась: большинство кризисов так или иначе получали успешное разрешение». По наблюдениям Джека Леви и его коллег, «на смену характерным для Средневековья войнам, которые затевались из соображений личной чести, мести или обогащения монархов и аристократов… все больше приходило применение силы в качестве инструмента воздействия для достижения политических целей»[81].

По мере перехода войн под политический контроль они стали происходить реже. Но при этом, как отмечает Тилли, «война становится более интенсивной и разрушительной – начавшись, продолжается дольше»[82]. Эти обстоятельства могли усиливать осторожность правителей в решении вопроса о вступлении в войну. В промежутке с 1815 по 1854 год, после череды затратных войн континентального масштаба, Европе удалось вступить в беспрецедентную эпоху почти полного отсутствия международных военных конфликтов, а затем, с 1871 по 1914 год, состоялся еще один период почти полного затишья, который был еще продолжительнее. По наблюдению Эвана Льюарда, несмотря на эпизодические гражданские войны, эти два продолжительных периода мира в Европе продемонстрировали впечатляющие перемены в сравнении с предшествующими эпохами, когда крупные государства постоянно воевали друг с другом[83].

Одновременно происходили интересные изменения в способах обоснования войны. В ранний период истории Европы, отмечает Льюард, какого-либо оправдания войны, похоже, не требовалось: война считалась «славным предприятием», «нормальной характеристикой человеческого существования, излюбленным времяпрепровождением государей и высшей аристократии». Однако примерно к началу XVIII века настроения сильно изменились: правители обнаружили, что от них «ожидают заявлений о миролюбии и стремления избегать ужасов войны», даже если государи по-прежнему успешно изыскивали надуманные причины для войны и, подобно королю Франции Людовику XIV, продолжали видеть в ней «блистательный путь к славе». Представление о войне как о норме, почетном деле и в некоторых аспектах желанном начинании сохранялось, однако, как отмечает Льюард, политические лидеры все больше «считали необходимым заявлять, что война была им „навязана“». Кроме того, крепло представление о том, что война должна быть «справедливой», хотя, как признает Джеффри Паркер, люди по-прежнему считали «своего бога повелителем сражений и не слишком увлекались пацифизмом»[84].

В рамках этой тенденции война (по меньшей мере в отдельных местах) теперь рассматривалась в большей степени как особый и при этом крайний способ достижения желательных политических целей, а не как норма жизни. Именно таким был один из ключевых выводов, к которому пришел прусский офицер Карл фон Клаузевиц, в 1832 году опубликовавший трактат «О войне». Центральным тезисом этой важной работы был общеизвестный афоризм «Война есть только продолжение политики иными средствами». Война для Клаузевица не являлась самоценной сущностью: не будучи «чем-то автономным», она выступала просто – всего-навсего «инструментом политики»[85].

Интересна и еще одна взаимосвязанная тенденция. Отдельные игроки, некогда активно участвовавшие в системе европейских войн, пытались полностью из нее выйти – этот процесс я называю голландизацией. Этот термин проистекает из действий Нидерландов – богатого, централизованного и даже доминирующего государства, которое в свое время вносило подобающую лепту в военные конфликты. Однако в XVIII веке Нидерланды стали выходить из этой системы, чтобы сосредоточиться на коммерческих и колониальных начинаниях. Хотя время от времени Голландия втягивалась в более масштабные конфликты, инициированные другими государствами, в целом на протяжении двух с половиной столетий страна стремилась избегать любых международных войн в Европе. Нечто подобное произошло в Скандинавии, откуда некогда приходили самые знаменитые в истории воины-хищники. При решении внутренних проблем скандинавские народы могли вести гражданские войны десятилетиями – например, в Норвегии, по сути, непрерывная гражданская война шла с 1130 по 1227 год. В таблице 2 представлены данные о последующих войнах, которые вели страны Скандинавии: на протяжении большей части промежутка с 1415 по 1816 год они так или иначе где-то воевали (зачастую в конкретный момент времени, в сущности, велось сразу несколько войн). Но несмотря на это жестокое и кровавое прошлое, к настоящему времени страны Скандинавии активно воздерживаются от участия в войнах вот уже почти двести лет. Вместо этого они спокойно вручают премии за мир, открывают прекрасные музеи, где выставлены корабли викингов, бережно извлеченные из погребальных курганов и с морских глубин, и публикуют книги, где терпеливо объясняется, что хищные предки скандинавов в определенных случаях были не такими уж злодеями. Также показателен пример Швейцарии: в начале XVI века это была первоклассная военная держава, однако впоследствии «приращения территории и политического влияния» вызывали у нее, по выражению историка Линна Монтросса, лишь «любопытное безразличие»[86].

Таблица 2. Участие Дании, Норвегии и Швеции в гражданских и межгосударственных войнах с 1416 года

Источник: неопубликованные материалы, собранные Нильсом Петтером Гледичем

Опыт государств, избравших путь голландизации, доказывает несостоятельность двух распространенных суждений – о том, что война между народами внутренне присуща человеческой природе, и о цикличности войн или «военной лихорадки»[87]. Если бы любое из этих суждений было истинным, можно было бы ожидать, что швейцарцы, датчане, шведы, норвежцы и голландцы и теперь горели бы желанием сражаться[88].

Подчинение войн контролю и дипломатическому порядку, вероятно, стало важной составляющей впечатляющего и даже удивительного экономического развития Европы, в особенности в XIX веке (см. рис. 1). Если правители все время отчаянно нуждаются в средствах на ведение опустошающих государственную казну войн, которые на протяжении столетий были их излюбленным занятием, то время от времени они будут по собственной прихоти использовать собственную власть для конфискации средств граждан. Для последних же естественной реакцией на это является прятать свои состояния или держать их во все более мобильном состоянии. В результате развитию экономики наносится суровый ущерб. Напротив, если правителям удается на протяжении долгого времени избегать войны, это обычно становится стимулом для экономического развития.

Рисунок 1. Реальный ВНП на душу населения (в долларах США и ценах по состоянию на 1960 год). Источник: Maddison 1983

Здесь уместно вспомнить знаменитую фразу Адама Смита: «Для того чтобы поднять государство с самой низкой ступени варварства до высшей ступени благосостояния, нужны лишь мир, легкие налоги и терпимость в управлении; все остальное сделает естественный ход вещей». К концу XVIII века последние два из упомянутых элементов возникли в значительной части Западной Европы, а когда после победы над Наполеоном в 1815 году ряду стран удалось на столетие забыть о войнах на континенте, все условия формулы Смита были, по сути, выполнены, и она доказала свою состоятельность[89].

Подъем антивоенного активизма накануне Первой мировой войны

Одинокие голоса противников войны, иногда очень выразительные, звучали очень давно. Но представление о войне как о зле, с которым необходимо покончить, оформилось в политическую идею лишь чуть меньше столетия назад (впрочем, идее, что злом является рабство, тоже всего лишь две сотни лет). Началом последовательной антивоенной агитации можно считать 1889 год, когда австрийская аристократка Берта фон Зутнер опубликовала яркий, пусть и напыщенный антивоенный роман «Долой оружие!» (Die Waffen Nieder!). Гротескное описание жестокостей войны в этом произведении потрясло сложившийся литературный канон. Роман, который известный своим пацифизмом Лев Толстой с восторгом сравнивал с «Хижиной дяди Тома» Гарриет Бичер Стоу, произвел сенсацию. Книга, выдержавшая 37 изданий и переведенная более чем на дюжину языков, сделала фон Зутнер, возможно, самой известной женщиной Европы своего времени. К концу XIX века антивоенное движение обрело определенную действенность как политическая сила. Противники войны издавали книги и брошюры, организовывали международные конференции, проводили акции протеста и выступали в поддержку различных механизмов и программ действий с целью искоренить или обуздать войну[90].

Антивоенное движение конца XIX века, в основу которого легли доводы, приводившиеся на протяжении столетий и порой имевшие отношение к другим набирающим силу интеллектуальным конструкциям той эпохи, наподобие либерализма и идеи прогресса, представляло собой гибкую и иной раз неестественную коалицию. Некоторые участники движения, наподобие квакеров, отрицали войну из соображений морали и религии. Другие, например фон Зутнер, похоже, выступали против войны по принципиально эстетическим и гуманистическим соображениям: они считали бойню и военную разруху чем-то отвратительным, диким, нецивилизованным и мерзким. Такую позицию едко осмеивал Оскар Уайльд: «Пока войну почитают за зло, в глазах общества она не утратит своей привлекательности. Она перестанет быть популярной, только если ее сочтут вульгарной»[91].

Некоторые присоединявшиеся к пацифистскому движению исповедовали экономический подход. Они полагали, что завоевание, которое рассматривалось как главная цель войны, бесполезно и даже контрпродуктивно для экономики, поэтому на смену войне в качестве института международного соперничества должны прийти торговля и коммерческий дух. Некоторые сторонники такой точки зрения были предпринимателями: например, Эндрю Карнеги профинансировал создание в Нью-Йорке Фонда Карнеги за международный мир, а швед Альфред Нобель, наживший состояние на открытии технологии безопасного обращения с нитроглицерином, изобретя динамит, учредил премию собственного имени, чтобы почтить усилия тех, кто пытался найти способы решения межнациональных проблем без использования его открытия. Одним из наиболее влиятельных сторонников экономического пацифизма был английский журналист Норман Энджелл, автор книги «Великая иллюзия», многократно переизданной и разошедшейся общим тиражом более миллиона экземпляров как минимум на семнадцати языках (впоследствии, как и фон Зутнер, он стал нобелевским лауреатом)[92].

Другие активисты также высказывались против войны. Например, социалисты, которые нередко сторонились буржуазных обществ борьбы за мир, а на деле и сами зачастую отстаивали революционное насилие, все же были склонны рассматривать межгосударственные войны как зло на службе капиталистов, использовавших рабочих в качестве пушечного мяса. Именно в этом контексте социалисты присоединялись к антивоенному протесту: штык, гласила одна из их максим, – это оружие, на обеих концах которого находится рабочий[93]. За мир во всем мире в качестве желанной цели выступали и многие представители феминистского движения.

Военный энтузиазм не сдает позиции

К 1914 году война как институт впервые в истории спровоцировала значительные проявления организованного презрения и противодействия исходя из моральных, эстетических, идеологических и экономических оснований. Порой борцам за мир удавалось доносить свои идеи до сильных мира сего (среди которых был какое-то время даже российский император[94]), однако их протесты и предложения зачастую были безрассудными, сумбурными и политически наивными. По утверждению одного из современников, сторонницу крестового похода за мир идеалистку Зутнер окутывал «легкий флер абсурда», а учрежденное ею Немецкое общество мира в общественном мнении представало «комичным кружком шитья, участниками которого были сентиментальные тетушки обоих полов», как выразился один исследователь. Норман Энджелл писал, что его приземленные друзья «советовали избегать в текстах всей этой чуши, если ты не хочешь стоять в одном ряду с эксцентриками, чудаками и высоколобыми умниками, которые появляются на публике в сандалиях и с длинной бородой и питаются чем бог пошлет»[95].

Важной причиной того, почему сторонники мира столь часто оставались не у дел, было то, что многие попросту не соглашались с утверждением «война – это зло». Антивоенным активистам отчаянно требовалось придать весомость этой исходной идее, поскольку из нее очевидным образом проистекали все их предложения, задумки и методы. В попытке справиться с этой проблемой пацифисты провозглашали свою центральную аксиому громко, постоянно и с навязчивой неотложностью. Но большинство людей относились к их возгласам равнодушно или даже пренебрежительно: Европа, как утверждает Киган, оставалась «обществом воинов» или же, по словам Томаса Джефферсона, «ареной для гладиаторских боев», в пределах которой «война представляется естественным состоянием человека»[96].

До Первой мировой в Европе и США было действительно легко отыскать состоявшихся писателей, исследователей и политиков, отвергавших мир и прославлявших войну. Роланд Стромберг, автор обстоятельного труда об общественных настроениях той эпохи, впечатлен «кучей трактатов и манифестов, в которых интеллектуальная элита Европы принимала войну с распростертыми объятьями не просто как некую неприятную необходимость… или хотя бы как событие, способное развеять скуку долгих спокойных лет, а видела в ней духовное спасение и надежду на обновление»[97].

Создается впечатление, что мотивация многих самых ярых поборников войны едва ли поддается осмыслению с точки зрения логики или практики – настолько романтическими были их представления о войне. Среди тех, кто считал войну привлекательной, были и люди, уверенные в ее благотворности и прогрессивном характере, а многие, включая некоторых ненавистников войны, приходили к фаталистическому выводу, что она является чем-то естественным и неизбежным.

К числу «романтиков» принадлежал выдающийся американский юрист Оливер Уэнделл Холмс-младший[98]. Выступая в 1895 году перед выпускниками Гарвардского университета, он констатировал, что мир, который не знает «священного безумия чести», не будет долговечным. Свою эпоху Холмс ощущал как время «краха убеждений», когда единственным, что является «истинным и достойным восхищения», оказывается «вера… которая заставляет солдата отдавать свою жизнь, покорно исполняя безоговорочно принятый долг, несмотря на то что он мало что понимает в деле, за которое стоит, не имеет ни малейшего представления о плане кампании, а тактика кажется ему бесполезной». Уинстон Черчилль в 1900 году отмечал, что в условиях цивилизации «радость» приносится в жертву «роскоши», но на поле битвы жизнь предстает «в своем лучшем и самом здоровом проявлении», когда вы «ждете, как поведет себя капризная пуля». Великий французский социолог Алексис де Токвилль приходил к заключению, что «война почти всегда расширяет сознание и укрепляет характер людей», а Фридрих Великий полагал, что «война открывает плодороднейшую почву для всевозможных достоинств, ведь в каждом миге войны сияют верность, жалость, великодушие, героизм и милосердие». Немецкий военачальник XIX века Хельмут фон Мольтке свидетельствовал, что война «формировала благороднейшие добродетели человека», а в Англии в 1899 году преподобный Г. И. Д. Райдер писал, что война вызывает к жизни «лучшие качества человеческой натуры, наделяя дух господством над плотью». В 1866 году английский эссеист и художественный критик Джон Рёскин заявлял, что война «есть основа всех возвышенных добродетелей и способностей людей», а также является «величайшим из всех искусств» (хотя, предполагал А. А. Милн, воинский опыт самого Рёскина «заключался, должно быть, в нескольких салонных изображениях атаки легкой кавалерии»[99])[100].

Пока пацифисты доказывали аморальность и экономическую нецелесообразность войны, ее апологеты заявляли, что это мир аморален, а вдаваться в экономические соображения – низко и подло. Например, незадолго до рубежа столетий немецкий историк Генрих фон Трейчке в своих собиравших большую аудиторию лекциях уверял слушателей, что «война справедлива и не противоречит морали… Идеал же вечного мира не только недостижим, но и аморален». По мнению немецкого генерала Фридриха фон Бернхарди, «во время затяжного мира на первый план выходят всевозможные мелкие и эгоистичные интересы. Себялюбие и интриги предаются разгулу, роскошь ставит крест на идеализме. Деньги обретают чрезмерную и неоправданную мощь, а сильный характер не получает должного уважения». Рёскин считал, что спутниками мира были не любовь, изобилие и цивилизованность, а чувственность, себялюбие, падение нравов и смерть[101].

Кое-кто приходил к выводу, что периодические войны необходимы для того, чтобы очистить нацию от декаданса мирного времени. Например, Бернхарди с одобрением цитировал немецкого философа Гегеля: «Войны ужасны, но необходимы, поскольку спасают государство от социального окостенения и стагнации». Трейчке сожалел о «разлагающем влиянии мира» на голландцев, которые некогда были «прославленным народом». Согласно Фридриху Ницше, «было бы совершенно иллюзорно и довольно сентиментально ожидать многого (и вообще чего-то ожидать) от человечества, которое забыло, что значит воевать», а фон Мольтке объявлял «вечный мир» «мечтой, причем отнюдь не прекрасной… Без войны мир погрязнет в материализме». Аналогичным образом британский профессор истории Дж. А. Крэмб характеризовал всеобщий мир как «погружение во всеобщее оскотинивание». Иммануил Кант за пять лет до написания трактата «К вечному миру» относил войну к «возвышенному» и утверждал, что «длительный мир способствует обычно господству торгового духа, а с ним и низкого корыстолюбия, трусости и изнеженности и принижает образ мыслей народа». В Америке первый президент Военно-морского колледжа США Стивен Люс считал, что мир «наносит больше ущерба», чем «примитивная дикость» войны[102].

На рубеже веков представление о том, что война может быть очищающим и облагораживающим опытом, было чрезвычайно популярно среди европейских интеллектуалов. Английский писатель Хилэр Беллок с воодушевлением заявлял: «Я жду не дождусь, когда грянет великая война! Она выметет из Европы весь сор, как метла!» Немецкий юрист Карл фон Штенгель сравнивал войну с бурей, которая «очищает воздух и повергает наземь чахлые и гнилые деревья». Стромберг отмечает, что «суть воинственности была одной и той же в Лондоне (а на деле и в Дублине) и в Москве». Война рассматривалась «как восстановление общества и избавление от вульгарного и банального образа жизни», даже «как спасение». А когда война наконец началась, «самыми распространенными ее изображениями… были очистительный огонь или поток»[103].

Некоторые сторонники социал-дарвинизма, например британский статистик Карл Пирсон, утверждали, что «движение к прогрессу устилают обломки наций… которые не обнаружили тернистый путь к великому совершенству. Эти мертвецы, по сути, являются лишь ступеньками, по которым человечество поднялось к своей сегодняшней жизни, обладая более высоким интеллектом и более глубокими эмоциями». Во Франции Эрнст Ренан называл войну «одним из условий прогресса, щелчком хлыста, который не дает стране погрузиться в сон и побуждает даже довольного жизнью обывателя выйти из апатии», а Эмиль Золя приравнивал войну к «самой жизни… Для выживания мира мы должны поедать других, а другие должны поедать нас. Преуспевали лишь воинствующие нации: как только какая-то нация разоружается, она погибает». В Америке Генри Адамс приходил к выводу, что война сделала людей не только «жестокими», но и «сильными», «вызвав к жизни качества, лучше всего подходящие для выживания в борьбе за существование». Адмирал Стивен Люс провозглашал, что «война является одним из важнейших двигателей человеческого прогресса». Чуть проще эту же мысль выразил русский композитор Игорь Стравинский: война, по его мнению, «необходима для человеческого прогресса»[104].

Вне зависимости от представлений о связи между войной и прогрессом многие считали войну естественным явлением. Холмс в упоминавшемся выше выступлении 1895 года уверял своих слушателей, что «по меньшей мере сегодня, а возможно, и с того самого момента, как человек обитает на земле, его удел – это битва, и ему приходится испытывать свою судьбу в войне». Что же касается Трейчке, то он заявлял своим слушателям, что «изгнание войны из нашего мира изуродует природу человека». Даже пацифист Уильям Джеймс не спорил с тем, что воинственность «коренится в натуре человека», а Лев Толстой, к концу XIX века ставший ярым сторонником пацифизма, в 1868 году делал вывод, что люди убивали друг друга миллионами во исполнение «стихийного зоологического закона»[105].

Многим из этих суждений, в особенности романтического толка, способствовало широко распространенное допущение, что война в Европе будет короткой и малозатратной. Типичнейшие апологеты войны, наподобие Трейчке, в значительной степени идеализировали ее потому, что были убеждены: «войны станут более редкими и менее продолжительными, но при этом гораздо более кровопролитными». Носители подобных взглядов считали, что конфликты континентального масштаба типа Наполеоновских войн или Семилетней войны канули в прошлое. Все европейские войны середины XIX века действительно были короткими, а апологеты войны искусно закрывали глаза на происходившие в тот же самый период в других частях света затяжные войны. Одной из них была Гражданская война в США, которую один высокопоставленный немецкий генерал пренебрежительно охарактеризовал так: «Ватаги вооруженных людей гоняются друг за другом по стране. Из этой истории нечего почерпнуть». Сторонники таких воззрений предполагали, что новая война в Европе будет «бодрым и веселым» делом, как выразился один немецкий дипломат в 1914 году. В результате, хотя сторонников войны, которые прямо приветствовали перспективы длительного конфликта, было немного, военный энтузиазм в преддверии Первой мировой во многом был основан на предположении, что любая будущая война будет краткой и терпимой. Как напишет в 1915 году в одной из своих статей Зигмунд Фрейд, «мы представляли себе рыцарский поход армий, который сведется к установлению превосходства одной из сторон в борьбе; по мере возможности будет избегаться причинение страданий, не влияющих на исход сражения»[106].

Положение дел в 1914 году

Таким образом, к 1914 году война находилась под значительным контролем и была предметом политических калькуляций, а некоторые европейские страны стали стремиться к полному выходу из военной системы. Тем не менее война сохраняла свою привлекательность и, как отмечал Ховард, «почти для всех считалась приемлемым, возможно, неизбежным, а для многих и желательным способом урегулирования разногласий между народами». Либо, как сформулировал эту мысль Шредер, «абсолютное большинство политических лидеров и влиятельных общественных деятелей повсеместно полагали… что война естественна и так или иначе неизбежна». Отчаявшаяся Берта фон Зутнер в 1912 году писала: «Война все еще существует не потому, что в нашем мире есть зло, а потому, что люди по-прежнему считают ее проявлением добра». «Простая истина заключается в том, что люди хотят войны», отмечал Уильям Джеймс[107].

Таким образом, в 1914 году противники войны были далеко не в большинстве, и принципиальную неспособность пацифистского движения что-то изменить, конечно же, продемонстрировала разрушительная война, разразившаяся в августе того же года – война, вскоре заставившая большинство борцов за мир выбирать, к какой стороне примкнуть (к счастью для фон Зутнер, она умерла за несколько недель до начала войны). Тем не менее к 1914 году движение за мир в Европе было на подъеме: его участники завоевывали новых сторонников и вполне обоснованно ощущали, что их дело движется вперед. Им лишь требовался невероятный толчок со стороны того самого института, с которым они так страстно боролись. Первая мировая война могла разрушить их надежды на скорое наступление мира и умерить их порой беспочвенный оптимизм, но в то же время благодаря войне пацифисты стали уважаемой силой, их ряды в Европе необъятно выросли, их решимость укрепилась, а почти все их оппоненты стали новообращенными сторонниками мира.

Глава 3. Первая мировая война: переломный момент

В ходе Первой мировой отношение европейцев к войне претерпело глубокие изменения. Дать этим переменам какие-либо количественные оценки невозможно, за исключением, может быть, некоего приблизительного анализа имеющихся в нашем распоряжении данных. Как было показано на многочисленных примерах в предыдущей главе, до начала Первой мировой в Европе и США можно было с легкостью отыскать состоявшихся писателей, исследователей и политиков, которые превозносили войну как нечто желанное, неизбежное, естественное, прогрессивное и необходимое. После Первой мировой войны подобные высказывания стали исключительной редкостью, хотя для некоторых людей эмоциональное возбуждение от присутствия на поле боя сохраняло (и продолжает сохранять) свою привлекательность[108].

Все это подразумевает, что привлекательность войны как в принципе желанного опыта и эффективного инструмента разрешения международных разногласий в некогда раздираемой войной Европе впечатляюще снизилась. Прежде на этом континенте война признавалась нормальной и устойчивой данностью, но теперь среди европейцев внезапно распространилось прочное представление, что война больше не является неизбежным и необходимым явлением жизни, а для ее искоренения необходимо предпринять большие усилия.

Подобное изменение настроений не раз отмечалось историками и политическими мыслителями. Арнольд Тойнби указывает, что Первая мировая положила конец «пяти тысячелетиям, на протяжении которых война была одним из главных человеческих институтов». Эван Льюард в своем исследовании войн начиная с 1400 года рассуждает, что «Первая мировая изменила традиционные настроения по поводу войны как таковой. Впервые возникло почти всеобщее ощущение, что намеренному развязыванию войны больше не может быть оправданий». Бернард Броуди отмечает, что «отношение европейцев, а также американцев к войне принципиально изменилось». Эрик Хобсбаум приходит к следующему выводу: «В 1914 году народы Европы, хоть и ненадолго, преисполнились желанием с легким сердцем отправиться на всемирную бойню в качестве пушечного мяса. После Первой мировой они уже никогда не повторяли таких желаний». «Когда все это кончилось, почти все были уверены, что такая война не должна повториться», добавляет К. Дж. Холсти[109].

Очевидно, что этого изменения настроений оказалось недостаточно для предотвращения катастрофы 1939–1945 годов или множества более мелких вооруженных конфликтов, случившихся после 1918 года. Однако все эти войны не должны затмевать важность сдвига в общественном мнении, состоявшегося во время Первой мировой. До 1914 года представление о том, что институт войны, в особенности войны между развитыми странами (на тот момент понятие «война» подразумевало преимущественно именно такой конфликт), является отвратительным, нецивилизованным, аморальным и бессмысленным, разделяли лишь небольшие группы людей. Однако после Первой мировой час этой идеи пробил. В этой главе мы рассмотрим и постараемся объяснить то, как Первая мировая повлияла на отношение к войне.

Опыт Первой мировой

В чем же заключалась разительная специфика Первой мировой войны? Как представляется, есть несколько вариантов ответа на этот вопрос. Первый из них самый очевидный: масштаб разрушений. Однако при обстоятельном анализе оказывается, что Первая мировая не была чем-то категорически необычным с точки зрения продолжительности, масштаба разрушений, жестокости, политической нецелесообразности, экономических последствий или территориального охвата. Не было ничего нового и в том, что она была войной, оставившей след в художественной литературе, или в том, что войне предшествовал период впечатляющего экономического прогресса. Возможно, это была первая война, породившая подозрение, что следующий подобный конфликт планета может не пережить, однако подобное убеждение, скорее всего, было не столько причиной, сколько следствием изменившегося отношения к войне. Наконец, Первая мировая выглядит уникальной в еще одном важном аспекте: до нее история не знала больших войн, которым бы предшествовала масштабная и организованная антивоенная агитация.

Разрушительность

Великая война, как называли Первую мировую два десятилетия после ее окончания, разумеется, обошлась чрезвычайно дорогой ценой: потери были гигантскими и тем более интенсивными, что пришлись на сравнительно короткий период времени. Однако в более масштабном историческом контексте разрушительность Первой мировой вовсе не выглядит уникальной.

Для начала вспомним, что это была не первая война подобного размаха. В ходе восстания тайпинов – гражданской войны, полыхавшей в Китае в 1851–1864 годах, – количество жертв в абсолютном выражении, вероятно, было еще большим: погибло более 30 млн человек против менее 20 млн погибших в Первой мировой[110]. Если же представить потери предшествующих войн в относительном выражении, то уникальность Первой мировой становится еще менее очевидной. Согласно верхней планке оценки, из примерно 430 млн человек населения Европы на 1914 год на войне погибли около 17,8 млн – 11,9 млн военнослужащих и 5,9 млн гражданских лиц, то есть примерно 4,1 % жителей континента[111]. Подобный уровень смертности является катастрофическим, но до Первой мировой состоялись сотни, а возможно, и тысячи войн, в которых масштабы потерь были гораздо выше.

Например, в 146 году до н. э. римляне, по сути, до основания разрушили Карфаген. В древние времена победители в самом деле нередко «посвящали» города-государства богам, убивая в них всех людей и животных и полностью уничтожая имущество[112]. История полна подобных примеров резни. Иосиф Флавий в своем классическом труде «Иудейская война» (это событие завершилось в 79 году н. э.) подробно описывает массовые убийства, эпидемии, человеческие жертвоприношения, голод, каннибализм и казни заключенных, в результате чего погибли сотни тысяч, а возможно, миллионы людей. Когда в XIII веке орды Чингисхана вторглись в Россию, там «исчезли» целые города, которые были разрушены, сожжены дотла и оставлены жителями. В Рязани, например, монголы расстреливали из луков и сжигали заживо, душили, резали и потрошили пленных мужчин, женщин и детей, а из 160 тысяч жителей афганского Герата они пощадили только 40 человек. Когда в 1204 году крестоносцы взяли Константинополь, победители, указывает Дональд Квеллер, вскоре «превратились в толпу, движимую ненавистью, жадностью и похотью»: погрузившись в безумие грабежей, изнасилований и резни, они обратили город в руины. Лоуренс Кили приводит свидетельства, что в ходе примитивных войн уровень смертности был гораздо выше, чем во время Первой мировой, а заодно и Второй[113].

Возможно, Первую мировую наиболее уместно сравнивать с предшествующими европейскими войнами континентального масштаба, такими как Тридцатилетняя война (1618–1648), Семилетняя война (1756–1763) и Наполеоновские войны, завершившиеся в 1815 году. В относительных, а иногда и в абсолютных показателях эти войны часто обходились отдельным воюющим странам по меньшей мере такой же высокой ценой, как Первая мировая. По утверждению Фридриха Великого, в Семилетнюю войну Пруссия потеряла девятую часть своего населения, то есть больше, чем почти любая страна, участвовавшая в войнах XX века. Во время Тридцатилетней войны население Германии сократилось примерно на 15–20 %: согласно подсчетам Калеви Холсти, «при оценке масштабов прямых и косвенных человеческих потерь в соотношении с численностью населения» Тридцатилетняя война была самым разрушительным вооруженным конфликтом на территории Европы[114]. Если сравнить верхнюю оценку показателей смертности во время Первой мировой с соответствующей нижней оценкой для Наполеоновских войн, то окажется, что в относительном измерении человеческие потери в Первой мировой превосходили Наполеоновские войны примерно втрое – разница, безусловно, существенная, но явно не революционная. Если же сравнивать нижнюю оценку потерь в Первой мировой с верхней для Наполеоновских войн, то показатели смертности окажутся примерно одинаковыми[115]. Страны-победители вышли из Первой мировой войны с тяжелыми потерями, но в эпоху Наполеоновских войн среди понесших самые тяжелые потери их участников также была держава-победитель – Россия. Вообще, стоит вспомнить, что выражение «пиррова победа» появилось после одного сражения, случившегося еще в 279 году до н. э.[116]

До 1914 года не только состоялось множество чудовищно разрушительных войн и даже войн на уничтожение – существовала и принципиальная уверенность, что значительное количество войн были еще более ужасающими, чем реальная картина боевых действий. Рассказы о войне зачастую, а точнее, как правило, существенно преувеличивали масштабы разрушений и кровопролития. Например, на протяжении столетий после окончания Тридцатилетней войны по Европе ходила распространенная легенда о том, что эта война сократила население Германии на 75 %[117]. Тем не менее никакие убеждения подобного толка и пережитый опыт не порождали массового желания отказаться от войны как института: она по-прежнему воспринималась как нормальный образ действий.

Не было чем-то уникальным и экономическое опустошение, нанесенное Первой мировой: многие европейские войны велись вплоть до полного экономического истощения их участников. В исследовании Ричарда Каупера, посвященном экономическим последствиям тянувшихся десятилетиями войн позднего Средневековья, содержится такой их список: уничтожение имущества, крах банков, разрыв торговых отношений и рутинных деловых операций, депопуляция целых регионов, ущерб для обрабатываемых земель, упадок производства, сокращение доходов, нарушение чеканки монет и кредитования, накопление неработающих сбережений в золоте и введение конфискационных военных налогов, которым сопутствовала коррупция. Тридцатилетняя война отбросила экономику Германии на десятилетия назад, а Семилетняя война привела к фактическому банкротству Австрию, в то время как многие примитивные войны, по сути, разрушали целые общества. Напротив, в течение нескольких лет после Первой мировой войны в большинстве участвовавших в ней стран произошло существенное восстановление экономики: к 1929 году экономика Германии полностью вернулась к довоенному уровню, а экономика Франции выросла в сравнении с довоенным уровнем на 38 %[118].

Первая мировая война привела к краху несколько политических режимов – в Германии, России и Австро-Венгрии, – но в этом вряд ли было что-то необычное. Было бы абсурдным и предположение, что Первая мировая была чем-то новым в анналах военной истории по своей тщетности и политической бессмысленности: по самым скромным оценкам, огромное количество предыдущих войн сопоставимы, а зачастую и превосходили Первую мировую по этим критериям.

В некоторых аспектах Первую мировую можно рассматривать как шаг вперед в сравнении со многими предшествующими войнами. Потери среди гражданского населения, по крайней мере на Западе, в относительных показателях были довольно низкими, в то время как в ходе прежних войн стирались с лица земли целые города[119]. Более того, логистика в ходе Первой мировой поднялась на качественно новый уровень, и в результате, в отличие от былых времен, солдатам не приходилось регулярно наведываться к мирному населению в поисках припасов, сексуальных утех и крова. Грабежи и мародерство – обычная практика многих войн – во время Первой мировой также не были нормой. Голод как среди солдат, так и среди гражданского населения – частый спутник прежних войн – в Первую мировую войну был гораздо меньшей проблемой. Кроме того, с военнопленными во многих отношениях обращались в целом достойно, тогда как победители древних и многих примитивных войн обычно устраивали резню отступающему врагу. И, разумеется, в годы Первой мировой ни солдат, ни гражданских лиц не обращали в рабство, что во многих предшествующих войнах было в порядке вещей. Благодаря успешному развитию современной медицины и таким организациям, как Красный Крест, у раненых солдат было гораздо больше шансов на выздоровление в отличие от предыдущих войн, когда раненых, не способных передвигаться самостоятельно, обычно оставляли умирать мучительной смертью от ран и потери крови. Инфекционные болезни в сравнении с большинством предшествующих войн также становились гораздо меньшей напастью.

Многие обращают внимание на необычное отсутствие вокруг Первой мировой флера романтики. Если признать это обстоятельство, то оно было вызвано тем, что люди были готовы посмотреть в лицо жестокости войны и испытать к ней отвращение. Грязь, антисанитария, кровососущие паразиты и дизентерия появились не в 1914 году – это были типичные спутники военных действий. Как и в бесчисленных войнах до этого, в Первую мировую люди сбивались стаями и пытались уничтожать друг друга метательными снарядами, рубили и кололи друг друга острыми или тупыми инструментами. Почему методы уничтожения людей образца 1914 года следует считать худшими, чем предыдущие, не вполне понятно. Пулемет действительно был новинкой, но поля сражений наполнялись потоками смертоносного свинца еще с тех пор, как было изобретено огнестрельное оружие. Танки и дальнобойная артиллерия (как и английский «длинный» лук до них), возможно, в некоторых аспектах сделали сражение более «обезличенным», но люди в целом склонны считать, что убивать друг друга на большом расстоянии не так отвратительно, как делать это лицом к лицу. Технические новшества могли восприниматься как улучшающие психологический климат войны, делающие боевые действия менее грубыми и грязными, едва ли не беспорочным занятием. Газ люди считали омерзительным оружием, но в действительности на его счету было сравнительно мало смертей – менее 1 % общего числа погибших в бою, – а у тех, кто выбывал из строя из-за отравления газом, было гораздо больше шансов выздороветь, чем у раненых пулями или шрапнелью[120]. Поэтому совершенно нельзя исключать вариант, что газ мог получить признание как более гуманная форма ведения войны, позволяющая решать исход сражений с минимальными человеческими жертвами[121].

Наиболее показательно сравнение Первой мировой с Гражданской войной в США 1861–1865 годов, которую часто называют первой современной войной. Сходств между этими войнами немало. Обе войны были спровоцированы инцидентами, которые при ретроспективной оценке оказываются совершенно незначительными. Обе войны исходно вызвали огромный энтузиазм. В начале обеих войн ожидалось, что они будут краткими и с однозначным исходом. При этом в обеих войнах сражались преимущественно обычные люди, а на деле ситуация обернулась четырьмя годами боевых действий, для которых были характерны удручающе безрезультатные сражения, ужасающее кровопролитие и нарастающее ожесточение. Таким образом, сама по себе Гражданская война в США была столь же жестокой и ужасной, как Первая мировая. Однако полученный опыт не заставил американцев отказаться от войны как таковой: на деле они уже очень скоро стали романтизировать войну точно так же, как европейцы, которые еще не испытали на себе, что такое «современная» война[122]. Время для представления о том, что войну нужно полностью устранить из списка человеческих занятий, еще не наступило.

Первая мировая как «литературная» война

Опыт Гражданской войны в США также бросает тень сомнения на общеизвестное представление о том, что Первая мировая была чем-то особенным, поскольку она оказалась среди прочего первой литературной войной. Как указывает Эдмунд Уилсон, об американской Гражданской войне в целом можно утверждать то же самое. Однако Дж. М. Винтер отмечает одно различие: книги о Первой мировой снискали «необычайную популярность», среди них были очевидные бестселлеры, наподобие романа Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», экранизация которого также имела огромный успех (а самые крупные кассовые сборы за всю историю немого кино получил антивоенный фильм режиссера Кинга Видора «Большой парад», вышедший на экран в 1925 году). Подобные литературные произведения, утверждает Винтер, «решительно и постоянно задевали за живое общественный вкус и коллективную память»[123]. Однако отсюда напрашивается вывод, что новизна Первой мировой заключалась не в ее воздействии на писателей, а в том, что она не оставила равнодушными послевоенных читателей.

Экономическая экспансия XIX века

Как демонстрирует таблица 1 (с. 55), специфика Великой войны заключалась в том, что ей предшествовало столетие феноменального экономического роста, которому отчасти способствовало почти полное отсутствие войн на европейском континенте. Таким образом, европейцы наслаждались благами мира, даже несмотря на то что по-прежнему считали войну нормальной жизненной ситуацией, а в большинстве своем и вовсе трепетали от одной лишь мысли о ней. Именно поэтому европейцы были идеальным образом настроены на то, чтобы пережить катаклизмы Первой мировой как шок особой силы.

Это рассуждение выглядит резонно, однако американский опыт ставит его под сомнение. Таблица 1 явственно свидетельствует, что Соединенные Штаты в преддверии Гражданской войны также пережили невероятный период экономического роста и также не участвовали в значительных войнах. Однако опыт участия в этом сокрушительном конфликте не привел к широкому распространению требования о прекращении войн.

Предчувствия апокалипсиса

Уникальность Первой мировой заключалась в том, что она пробудила апокалиптические опасения: при определенном сочетании воздушных бомбардировок с газовым или бактериологическим оружием новая большая война может уничтожить планету – погибнут и победители, и побежденные. В 1925 году Уинстон Черчилль отмечал, что война превратилась в «потенциальную погибель рода человеческого… Прежде человечество никогда не сталкивалось с подобной ситуацией. Не сумев уверенно стать на путь добродетели и не обладая мудрым руководством, люди впервые получили в свое распоряжение инструменты, при помощи которых они способны на неотвратимое самоуничтожение». А Зигмунд Фрейд в заключительной части своей знаменитой книги «Недовольство культурой» (1930) констатировал: «Ныне люди настолько далеко зашли в своем господстве над силами природы, что с их помощью легко могут истребить друг друга вплоть до последнего человека». Премьер-министр Великобритании Стэнли Болдуин, как и многие другие его современники, предостерегал, что «в случае следующей войны… европейская цивилизация [будет стерта] с лица Земли»[124].

Все эти высказывания подразумевают, что подобному апокалиптическому визионерству во многом способствовали впечатляющие достижения науки, и с тем, что во время Первой мировой наука разработала новые эффективные методы массового убийства людей, разумеется, невозможно поспорить. Благодаря развитию дальнобойной артиллерии и в особенности бомбардировочной авиации были вполне резонны ожидания, что в ходе следующей большой войны эти методы массового уничтожения с легкостью обрушатся на гражданское население. Конечно же, так в действительности и произошло, хотя во Второй мировой войне человечество все-таки не было уничтожено.

Тем не менее существует по меньшей мере два основания не принимать во внимание апокалиптические настроения как важную причину изменения отношения к войне. Во-первых, как указывалось ранее, войны на уничтожение и войны с массовой гибелью мирных жителей едва ли были чем-то новым: история полна соответствующими примерами. Возможно, новизна заключалась в том, что теперь уничтожение могло быть взаимным – однако это различие выглядит слишком уж тонким. В эпохи, когда войны на уничтожение были привычным явлением, то обстоятельство, что победитель и проигравший не уничтожали друг друга одновременно, было в большей степени вопросом очередности, нежели любых других факторов. Сторона А могла ликвидировать сторону В, но если затем сторона А не могла господствовать над всеми остальными, сохранялся значительный риск, что она сама будет уничтожена в следующей войне с некой стороной С[125]. В прошлом конфликты, для которых были характерны подобные «призы», не способствовали появлению существенных усилий по искоренению войны.

Во-вторых, представляется вероятным, что предчувствие апокалипсиса было в большей степени следствием антивоенных настроений, а не их причиной. Иными словами, противники войны хотели, чтобы все верили, будто следующая война станет катастрофической, отчаянно надеясь, что эта вера снизит вероятность такой войны. Подобная логика подразумевается следующим обстоятельством: апокалиптическая литература о грядущей войне по большей части появилась в 1930-х годах, когда нарастала опасность еще одной войны, а не в 1920-х, как прямое следствие Первой мировой. После этой войны в самом деле появилось несколько рассказов и романов, изображающих следующую войну как катастрофу мирового масштаба, однако, как отмечает И. Ф. Кларк в своем исследовании художественной литературы этого периода, «примечательно, что массовое производство историй о будущем началось лишь после 1931 года». По мнению Кларка, это наглядно свидетельствует о том, что «авторы описывали войну, чтобы научить миру»[126].

Наличие предвоенного пацифистского движения

Как отмечалось в предыдущей главе, за несколько десятилетий до Первой мировой впервые в истории появилось значительное организованное антивоенное движение. Число его сторонников росло, но оно по-прежнему оставалось слишком незначительным – его существенно перевешивали те, кто считал войну естественным, неизбежным, почетным, будоражащим, мужественным, духоподъемным, необходимым и часто прогрессивным, славным и желательным инструментом разрешения международных споров. Но несмотря на то что пацифистов зачастую высмеивали, их нарушающие спокойствие доводы были настойчивыми и неотвратимыми, так что наличие антивоенного движения, возможно, помогло европейцам и американцам по-новому взглянуть на институт войны, когда масштабный конфликт 1914–1918 годов обогатил их опыт.

Таким образом, Первая мировая послужила важным катализатором антивоенных настроений. Это была не первая ужасающая война в истории, но благодаря усилиям довоенного пацифистского движения это был первый случай, когда люди в массе своей смогли осознать эти ужасы, проникнуться к ним отвращением и приобрести принципиальное понимание того, что действенные альтернативы войне существуют.

Британский и американский вклад

Несмотря на то что идея запрета войны привлекла существенное внимание еще до 1914 года, похоже, что ее популяризации чрезвычайно поспособствовали два ключевых и в определенном смысле взаимосвязанных момента, имеющих отношение к победителям в Первой мировой. Во-первых, для британцев главной целью войны с самого ее начала стало достижение вечного мира, а во-вторых, важным фактором для вступления в конфликт американцев стала перспектива прекращения войн.

Мотивы большинства участников Первой мировой – Франции, России, Германии, Австро-Венгрии – были довольно старомодны и легко понятны: они сцепились в смертной схватке за территории и континентальную гегемонию. Британией, в отличие от них, двигали более абстрактные соображения. Разумеется, едва ли стоит сбрасывать со счетов такие конкретные вопросы, как гонка военно-морских вооружений с Германией и стратегические расчеты по поводу баланса военных сил на континенте, однако спусковым крючком для вступления Великобритании в войну стало жестокое вторжение Германии в нейтральные Бельгию и Люксембург. Именно этот эпизод больше, чем все остальные, спровоцировал в Британии значительный всплеск публичных антигерманских настроений в момент начала войны в августе 1914 года. По воспоминаниям Дэвида Ллойд Джорджа, «угроза вторжения немцев в Бельгию зажгла огнем войны весь народ от моря до моря»[127]. Таким образом, Британия отчасти сражалась за вполне пацифистский принцип: малым государствам, которые не желают участвовать в конфликтах своих более крупных соседей, а фактически и полностью выйти из военной системы, должно быть позволено совершить «голландизацию».

Уже 25 сентября 1914 года представлявший Либеральную партию премьер-министр Великобритании Герберт Асквит объявил о четкой позиции по этому вопросу: за малыми странами «следует признать не меньшее право на место под солнцем, чем за их более могущественными соседями». Кроме того, Асквит расширял этот принцип, призвав к «решительному отказу от милитаризма как определяющего фактора в отношениях между государствами и при формировании будущего европейского мира», к «приходу на смену силе… европейского партнерства, основанного на признании равных прав, созданного и осуществляемого общей волей». Все это были впечатляющие высказывания: хотя до 1914 года Британия и была очагом антивоенной агитации, Асквит не относился к числу пацифистов. Вполне вероятно, что он и сам был несколько ошарашен тем, насколько его речь оказалась внезапно близка той шумихе, которую поднимали наиболее идеалистические представители антивоенного движения: всего год назад, указывал Асквит, его предложения «звучали бы утопической идеей». Однако, полагал он, победа в войне заодно позволила бы этому идеалу «получить признание среди европейских государственных умов и в скором времени стать их инструментом»[128].

В последние месяцы того же 1914 года Герберт Уэллс, в довоенное время также не сильно жаловавший пацифистское движение, написал книгу о задачах войны, название которой – «Война против войны (Меч мира)» – со временем превратилось в горький ироничный лозунг. Уэллс считал непосредственной причиной войны вторжение Германии в Люксембург и Бельгию, однако конфликт быстро приобрел характер «войны не народов, но человечества», поэтому ее задачами должны были стать «изгнание беса мирового безумия» и прекращение эпохи войн. Это, настаивал Уэллс, была «война за мир»[129].

Таким образом, по меньшей мере для британцев уже на ранней стадии Первой мировой ее целью стал мир – не просто победоносный мир, а вечный, устойчивый, установленный силой мир, если такое вообще возможно.

Соединенные Штаты также сыграли важную роль в подъеме идеи устойчивого, обеспеченного силой мира. В своем проливающем свет на этот процесс исследовании швейцарский политолог Уильям Раппард красочно описывает, как «семя» идеи вечного мира, вызревавшее преимущественно в Великобритании, «дало плоды на американской почве, куда оно было с прилежной заботой пересажено британскими садовниками, чтобы впоследствии его богатые всходы вернулись в Европу на крыльях красноречия президента Вильсона»[130].

Британцы с начала Первой мировой проявляли значительный интерес к настроениям за океаном по поводу войны и старались подтолкнуть Штаты выступить на их стороне. Позже Дэвид Ллойд Джордж, ставший премьер-министром Великобритании в 1916 году, без утайки говорил: «Условия мира были составлены так, чтобы убедить Америку и в особенности пацифистски и антиимпериалистски настроенного американского президента в том, что цели войны в принципе справедливы»[131].

За время пребывания в должности президента США Вудро Вильсон дважды отдавал приказ о вводе американских войск в Мексику, а когда в России после революции 1917 года началась Гражданская война, он скрепя сердце отправил небольшой контингент даже туда. Таким образом, у нас совершенно нет оснований считать Вильсона образцовым пацифистом. Однако британцы прекрасно знали о его сильных антивоенных устремлениях: «отвращение к войне», указывает Рассел Уэйгли, у Вильсона было «настолько острым, что граничило с пацифизмом». Аналогичным образом Арно Майер отмечает, что Вильсон испытывал «ярко выраженный ужас перед войной», а Александр и Джульетта Джордж говорят о его «антипатии к насилию». Президент Вильсон действительно издавна был восторженным сторонником таких предлагаемых антивоенным движением механизмов, как международный арбитраж и свобода торговли. В 1908 году он вступил в Американское общество мира, в 1912 году выступил перед Всемирным союзом мира, а первым государственным секретарем в период президентства Вильсона был назначен решительный противник войны Уильям Дженнигс Брайан. Вильсон не был ставленником антивоенного движения, однако его идеалистические взгляды на международные отношения во многом были созвучны идеям пацифистов[132].

Чтобы сыграть на склонностях Вильсона, британцы делали акцент на тех аргументах, которые и так органично соответствовали их политике и были важны для поддержания боевого духа их армии. Британцы подчеркивали, что «ведут не только войну за мир, но и войну против войны», как выразился в 1917 году Асквит. Кроме того, они преувеличивали масштабы зверств, творимых немецкими солдатами против мирных жителей Бельгии, приукрашивали нечеловеческую жестокость химического оружия, впервые использованного немцами в бою в 1915 году (для драматического эффекта британцы увеличили число жертв первой газовой атаки немцев в пять раз) и с самого начала проклинали Германию за пристрастие к злу «милитаризма»[133].

Постепенно Вильсон и американцы согласились с этими доводами. У США было множество причин вступить в войну, но важнейшей из них, подчеркивает Артур Линк, было желание Вильсона, чтобы «Соединенные Штаты выполнили свою миссию по обеспечению справедливого и прочного мирного урегулирования». Вильсону также отнюдь не было чуждо желание оставить свой след в мировой истории. Один из ключевых советников Вильсона полковник Эдвард М. Хауз проникновенно писал ему в 1918 году: «Повсюду стремительно крепнут настроения в пользу организованного противостояния войне, и я считаю необходимым, чтобы Вы стали во главе этой инициативы… Это будет одно из тех начинаний, с которыми Ваше имя будет ассоциироваться в веках». Действительно, знаменитое желание Вильсона «обеспечить миру гарантии демократии»[134] во многом было составляющей его антивоенного настроя. Вильсон, как и многие другие люди в Великобритании, Франции и Соединенных Штатах, пришел к убеждению, что «свобода – единственная гарантия мира», как позже скажет Ллойд Джордж[135].

Однако идея отказа от войны в «цивилизованном» мире, возможно, не требовала, чтобы среди ее главных застрельщиков выступал Вильсон. К 1914 году она уже была в ходу и обрела множество сторонников в Великобритании и Франции, да и в Германии и Австрии тоже, а вскоре после начала войны, как отмечалось выше, видные британские политические лидеры и интеллектуалы быстро ею прониклись и стали ее пропагандировать. В Америке с началом войны численность и активность антивоенных групп, и прежде имевших ощутимое присутствие в американской политике, резко увеличились, причем в их ряды вскоре входили уже не только известные представители Демократической партии Вильсона, но и такие ярые лидеры республиканцев, как Теодор Рузвельт и Уильям Говард Тафт[136]. По всей видимости, даже если бы на посту президента был не Вильсон, а кто-то другой, представление о том, что это должна быть последняя война, определяло бы американскую политику точно так же, как британскую.

Была ли необходимость в Первой мировой войне?

Представление о том, что войне как образу действий в рамках развитого мира должен быть положен конец, в преддверии Первой мировой стремительно набирало популярность. Массово распространялись общества борьбы за мир, в дело вступали известные бизнесмены, проводились международные конгрессы за мир, а правительства начинали замечать пацифистское движение и участвовать в нем. Лидеры либеральных политиков и феминистского движения считали противостояние войне частью своего интеллектуального багажа, а многие социалисты превращали это противостояние в ключевой пункт своей идеологии. Во время Итало-турецкой войны 1911–1912 годов и Балканских войн 1912–1913 годов они организовали масштабную и эффективную агитационную кампанию, которая помогла не допустить эскалации этих конфликтов[137]. Благодаря этим тенденциям сторонники мира стали ощущать, что их оптимизм не является совершенно беспочвенным. Выдающийся британский историк Дж. П. Гуч в 1911 году делал вывод, что «теперь мы можем с определенной уверенностью ожидать, что через некоторое время война между цивилизованными нациями станет таким же анахронизмом, как дуэли»[138].

Разумеется, Первая мировая стала потрясением для оптимизма сторонников мира, даже несмотря на то что усилила доверие к ним и заставила пацифистов работать с удвоенной силой. В ретроспективе некоторые участники движения вспоминали довоенную эпоху с чувством удовлетворения. Например, Норман Энджелл утверждает в своих мемуарах, что если бы Первую мировую можно было отсрочить на несколько лет, то за это время «в Западной Европе, вероятно, уже сложились бы такие настроения», которые позволили бы «избежать войны»[139].

Не исключено, что антивоенное движение двигалось к достижению некой необратимой динамики наподобие той, которую прежде обрело движение за отмену рабства. К тому же развитию антивоенного движения, вероятно, способствовало то обстоятельство, что за столетие, предшествовавшее Первой мировой войне, европейцы, видимо, сами того не замечая, привыкли к благам мирной жизни, особенно в экономической сфере. Основная трудность, однако, заключалась в том, что к 1914 году институт войны в значительной степени сохранял свою привлекательность и ощущение неизбежности, которые он приобрел за тысячелетия своего существования. Несмотря на впечатляющее и беспрецедентно долгое столетие почти полного отсутствия внутриевропейских войн, война по-прежнему была привлекательной не только для закоснелых милитаристов, но и для общественного мнения и интеллектуалов-романтиков как событие порой желательное и облагораживающее, зачастую полезное и прогрессивное и уж всегда волнительное.

Люди, владеющие искусством продаж, всегда готовы использовать случайные события и обстоятельства для продвижения своего товара, а успешная реклама зачастую оказывается не столько искусным манипулированием, сколько умением заработать на исторической конъюнктуре или оказаться в нужном месте в нужное время. Нужно уметь ухватиться за благоприятную возможность при первых же ее признаках и ковать железо, пока оно горячо. Поэтому, несмотря на то что противники войны с течением времени могли доказать, что мир во многих существенных аспектах конкуренции лучше войны, этого было недостаточно для гарантированного успеха. На деле до 1914 года антивоенное движение все еще воспринималось как чудаковатая маргинальная группа.

Иными словами, чтобы идея отказа от войны стала востребованным товаром, быть может, и потребовался еще один наглядный пример того, каким устрашающим на деле является этот убеленный сединами и проверенный временем институт. Первая мировая, возможно, не была намного ужаснее, чем многие предшествовавшие ей войны, но она разрушила комфортное представление о том, что войны в Европе непременно будут щедрыми на славные подвиги и скупыми на кровопролитие, напомнив европейцам о том, насколько чудовищными могут быть войны на их континенте. На сей раз европейцы по меньшей мере были готовы сделать первый шаг, чтобы принять это послание.

Глава 4. Вторая мировая война как катализатор антивоенных настроений

В середине прошлого тысячелетия благодаря формированию в Европе организованных армий и сил правопорядка и ставшему следствием этого возникновению упорядоченных государств война в определенной степени была поставлена под контроль. Однако европейцы по-прежнему считали ее естественным, неизбежным и зачастую желанным фактом реальности. Травма, нанесенная Первой мировой, побудила европейцев задействовать уже имеющиеся механизмы контроля над войнами, дабы полностью исключить войну как институт из международных отношений.

После Первой мировой развитые страны участвовали в войнах четырех типов. Во-первых, это комплекс войн, объединяемых понятием «Вторая мировая война»; во-вторых, это войны, связанные с холодной войной; в-третьих, это различные войны в европейских колониях; в-четвертых, это военно-полицейские операции, отличительные признаки и определение которых еще предстоит сформулировать. К последним относятся имевшие место после холодной войны отдельные случаи применения военной силы с целью урегулирования гражданских конфликтов и свержения вредоносных политических режимов. О войнах второго и третьего типа пойдет речь в следующей главе, войны четвертого типа являются основной темой глав 7 и 8.

А в этой главе мы рассмотрим войны первого типа, обратившись к государствам-агрессорам, развязавшим Вторую мировую. Наш вывод будет заключаться в том, что эта война, вероятнее всего, не состоялась бы, если бы не махинации одного человека – Адольфа Гитлера. Помимо этого, мы рассмотрим следствия подобного заключения и оценим, какое влияние Вторая мировая оказала на формирование неприятия войны в развитом мире.

Запрос на мир после Великой войны

Великая война (как ее называли на протяжении более чем двух десятилетий после окончания) преимущественно оставила после себя в Европе ощущение горечи, разочарования, надлома и взаимных упреков. Теперь война, как правило, больше не приветствовалась как отменное театральное действо, искупительная смута, очистительная буря или духоподъемное утверждение человеческого. Она пришла в соответствие с тем определением, которое дал «первый современный генерал»[140] Уильям Текумсе Шерман, называвший войну адом. Первая мировая привела в ужас тех, кто прежде нередко восхвалял войну и охотно предвкушал ее жестокие и радикальные катаклизмы. Всего за половину десятилетия противники войны, прежде бывшие осмеиваемым меньшинством, превратились в уверенное большинство: казалось, что теперь за мир выступает каждый[141].

Участники мирных переговоров 1918 года были твердо убеждены, что теперь войну следует либо контролировать, либо искоренить, и адаптировали под эти цели (по меньшей мере отчасти) многие из механизмов, за которые давно ратовали пацифисты. Так была учреждена Лига Наций – своего рода глобальное правительство, призванное высказываться от лица мирового сообщества и применять меры морального и физического воздействия к потенциальным нарушителям спокойствия. Была торжественно провозглашена недопустимость агрессии – расширения государственных границ военным путем, и государства, подписавшиеся под уставом Лиги Наций, впервые в истории официально взяли на себя обязательство «уважать и сохранять… территориальную целостность и существующую политическую независимость» всех стран – участниц организации[142]. Кроме того, появились правовые кодексы и органы, наделенные возможностями мирного разрешения межгосударственных споров. Пристальное внимание уделялось и вопросу ограничения вооружений, отчасти потому, что в послевоенное время пользовалась популярностью теория, сторонники которой считали Великую войну, равно как и войны меньшего масштаба до нее, делом рук алчных производителей оружия.

В это время война как таковая воспринималась многими как реальная угроза и настоящий враг, в связи с чем первоочередной задачей национальных интересов становилось сохранение мира между народами. Неотступный опыт 1914 года приводил к выводу, что лучшие способы предотвращения войны – это готовность идти на уступки и благонамеренное здравомыслие. Обиды можно загладить, а проявления враждебности, во многом основанные на недопонимании или упрощенческих взглядах, возможно сокращать. Однако некоторые историки сомневаются, что в 1914 году подобные действия привели бы к успеху, поскольку Германия, по их мнению, стремилась к войне и рассчитывала на победу, которая позволила бы ей значительно расширить подконтрольную территорию и утвердиться на ней в качестве господствующей державы. В 1914 году ситуация зачастую стремительно менялась, и мало какие мудрые действия могли предотвратить войну, по меньшей мере в тот момент. Кроме того, возможно, что в дальнейшем, с учетом определенного пространства для маневра, стремление всех действующих лиц к войне могло ослабнуть или даже сойти на нет. Так или иначе, события 1914 года давали пищу для размышлений, и из тех политических и военных телодвижений, которые привели Европу к катастрофе, западные сторонники мира определенно извлекли урок[143].

Но, как это часто бывает, нашлись лидеры, готовые различными способами использовать подобные настроения в собственных целях. Речь идет о трех странах – Италии, Японии и Германии.

Италия и Япония

Бенито Муссолини, пришедший к власти в Италии в 1922 году, а в 1927 году получивший диктаторские или почти диктаторские полномочия, был одним из тех немногих европейцев, которые и после Великой войны по-прежнему не скрывали свой восторг при первом упоминании войны. Фашистская философия Муссолини была проникнута неверием «в возможность и пользу вечного мира», а пацифизм он называл «проявлением трусости». «Лишь война приводит человека к величайшему напряжению всех его сил и отмечает печатью благородства каждого, у кого найдется храбрость встретиться с ней лицом к лицу», – писал Муссолини[144]. Отчасти побуждаемый подобными бредовыми анахронизмами, Муссолини стремился к войне, в которой он смог бы проявить отвагу и энергию, дабы заслужить собственную «печать благородства», и вскоре обнаружил привлекательную мишень. Ею оказалась Эфиопия – слабая, отсталая, не имевшая выхода к морю, малонаселенная феодально-племенная африканская страна, которая либо вовсе не интересовала, либо мало прельщала других европейских колонизаторов.

Несмотря на исключительный объем властных полномочий, Муссолини все же пришлось побороться за то, чтобы заручиться поддержкой внутри Италии для ведения войны в далекой Африке. Армия, король, консервативно настроенный истеблишмент и даже некоторые видные члены его фашистской партии категорически не проявляли желания участвовать в том, что Муссолини считал «большой игрой». Его начинание получило определенную поддержку со стороны Римско-католической церкви, желавшей обратить эфиопов в свою веру и принести им свет цивилизации. Кроме того, война обрела некоторую популярность в массах, поскольку воспринималась как месть за унизительное поражение, понесенное Италией в Эфиопии в 1896 году[145], которое все еще доставляло итальянцам жгучую боль[146]. Эфиопия сопротивлялась семь месяцев, но в итоге Италии удалось ее покорить. Популярность этой победы над страной, ценность которой была неочевидной для других европейских держав, придала Муссолини смелости: его чрезвычайно вдохновляло то, что страны, выступавшие за мир, оказались не готовы дать какой-либо существенный ответ его агрессии. Как следствие, Муссолини продолжил свои экзерсисы, так или иначе следуя прежним представлениям об успехе. В 1938 году он направил вооружение и войска на помощь фашистам в Гражданской войне в Испании, в 1939 году Италия аннексировала Албанию, а 10 июня 1940 года выступила против Франции и Великобритании на стороне Германии.

Однако каждый новый шаг Муссолини приводил к тому, что Италия всячески сопротивлялась. Армия саботировала грандиозный план нападения на Египет, а вступить в войну на стороне Германии итальянские генералы и адмиралы согласились, лишь когда стало очевидно, что Франция пала под натиском немцев (Италия оперативно направила туда несколько военных самолетов, дабы приложить руку к избиению лежачего), а Муссолини усыпил бдительность военачальников заверениями, что после Франции реальной войны не будет. «Генералы, – с отвращением жаловался он позже, – не хотели воевать». И хотя Муссолини был непревзойденным демагогом, он не смог пробудить значительный массовый энтузиазм к войне. Как отмечал Макгрегор Нокс, Муссолини «долгие годы тщетно пытался подготовить почву для того дня, когда итальянская общественность встанет с колен и будет требовать войны»[147].

Таким образом, даже при наличии харизматичного лидера, являвшегося довольно искусным поклонником войны, Италия едва ли была образцом крупного современного агрессора. Муссолини, с его безумными авантюрами и безучастными итальянцами, едва ли пробил бы значительную брешь в общеевропейском мире образца 1918 года без координации с действиями его союзников, а затем и хозяев – немцев.

Япония – далекое, менее развитое государство, которое едва проявило себя в Первой мировой войне, – представляла собой более значительную угрозу. У многих японцев мог сохраняться тот энтузиазм в отношении войны, который в Европе преимущественно ушел в прошлое. Как указывает Альфред Вагтс, Япония была единственной страной, где милитаризм старого пошиба пережил Великую войну[148].

К 1920-м годам новая японская армия стала средоточием воинственной романтической идеологии, делавшей акцент на национализме и экспансии. Создатели этой идеологии осмеивали материализм, связывая его с теми социальными классами, которые они презирали точно так же, как главную, по их мнению, угрозу – Соединенные Штаты. Поэтому они ухватились за мистическое представление о том, что историческая миссия Японии заключается в экспансии в Восточную Азию, дабы гарантировать мир в этом регионе и оградить сотни миллионов собратьев-азиатов от империалистического гнета. К 1936 году носители подобного мировоззрения поставили страну под свой контроль, зачастую при помощи заказных убийств. Военное министерство Японии провозгласило войну «отцом созидания и матерью культуры»[149].

Однако четкого плана действий у Японии не было: она ввязывалась в войны при помощи неуклюжих действий. Первый шаг был сделан в 1931 году, когда подразделения японской армии, дислоцированные в Маньчжурии, действуя во многом по собственной инициативе, по сути взяли этот регион под контроль. В 1937 году после нескольких военных инцидентов в Китае и серии непродуманных политических демаршей Япония приняла «бесповоротное решение завоевать Китай»[150]. После этого китайского «инцидента» Япония окончательно встала на военные рельсы как экономически, так и психологически, но издержки масштабной войны в Китае вскоре принесли проблемы в экономике, а кроме того, ведение войны в принципе ухудшало отношения японцев с англичанами, американцами и СССР (пограничные столкновения с советскими войсками в 1938 и 1939 годах обошлись японцам дорого). Затем, когда летом 1941 года Япония, применив силу, гарантировала себе военные базы на юге Индокитая, Соединенные Штаты ответили на это экономическим эмбарго, которое должно было продолжаться до тех пор, пока Япония не откажется от своих имперских амбиций. Запасы нефти и других ресурсов, необходимых для ведения войны, стремительно истощались, поэтому Япония решила захватить необходимое сырье и установить новый порядок при помощи серии согласованных нападений на колониальные владения Голландии, Франции, Великобритании и Соединенных Штатов. Следуя этому плану, 7 декабря 1941 года японцы совершили молниеносную атаку на соблазнительно расположенную в пределах досягаемости их авиации базу военно-морского флота США в Перл-Харборе.

Японцы были готовы пойти на риск крупной войны, но не отказаться от своих грандиозных замыслов. Изучив перспективы предстоящей кампании, военный министр Хидэки Тодзио резюмировал, что однажды жизнь подводит нас к моменту, когда, закрыв глаза, нужно совершить прыжок в неизвестность. Как отмечает Роберт Бьютоу, это романтическое утверждение соответствовало «традиции самураев», чьим потомком был Тодзио: «Готовность самураев принять любой вызов независимо от шансов на победу вошла в легенду». В отличие от Европы, в Японии эта готовность на риск проникла в общество довольно глубоко. Мнения японского народа по этому поводу никто не спрашивал; при этом как в армии, так и среди гражданских нашлось немало групп, которые настойчиво призывали не затягивать с войной, а некоторые из них угрожали убийством любым представителям верхушки за возможное несогласие[151].

Таким образом, в 1941 году Япония была в целом отсталой страной, где большая или тотальная война по-прежнему считалась возможным благом или почетной необходимостью, а имперский статус рассматривался как ключевой атрибут государственности[152]. Чтобы японцы усвоили урок, вынесенный европейцами из Первой мировой, потребовалась новая чудовищная война, и Япония в итоге оказалась прилежным учеником.

Гитлер как неизбежная причина европейской войны

Итак, война на Тихом океане не была неизбежной, но вероятность ее была отчетливой, поскольку Япония в целом была готова поставить на карту все ради удовлетворения своих чрезмерных имперских амбиций. В Европе же такие настроения, напротив, едва ли кто-то приветствовал, однако решающим фактором оказалась позиция одного-единственного человека. Без лидера Германии Адольфа Гитлера войны в Европе, скорее всего, так бы и не состоялось.

С таким выводом хотя бы в какой-то степени согласны многие авторитетные историки. Например, как утверждает Дональд Кэмерон Уотт, «действительно экстраординарным моментом в событиях, которые привели к началу Второй мировой, является то, что гитлеровская воля к войне смогла преодолеть фактически всеобщее нежелание воевать. Гитлер был готов к войне, желал ее и жаждал… Войны больше не хотел никто, хотя Муссолини был опасно близок к тому, чтобы поддаться на уговоры. Во всех странах военные советники предрекали поражение, а экономические – разорение и банкротство». В том же ключе рассуждает Герхард Вайнберг: «Вне всякого сомнения, любой другой немецкий лидер едва ли решился бы пойти на столь решительный шаг. Но сами предупреждения, которые Гитлер слышал от некоторых своих генералов, возможно, лишь укрепляли его уверенность в личной роли того единственного человека, который способен, готов и даже стремится повести за собой Германию и втянуть весь мир в войну». Ф. Х. Хинсли указывал, что «историки справедливо почти единодушны в том, что… причинами Второй мировой войны были личность и цели Адольфа Гитлера… Эту войну спровоцировала гитлеровская агрессивность». Уильям Манчестер тоже отмечает, что развязанной Гитлером войны «хотел лишь он один», а Джон Лукач считает, что Вторая мировая война «была немыслимой и остается необъяснимой без Гитлера». Наконец, Джон Киган констатирует, что «в Европе войны хотел лишь один-единственный человек – Адольф Гитлер»[153].

В совокупности эти оценки говорят о том, что в Европе не было импульса к очередной мировой войне, сколько-нибудь значимые исторические предпосылки для этого конфликта отсутствовали, а ведущие государства Европы не двигались к конфронтации, способной привести к войне. Иными словами, если бы Адольф Гитлер избрал карьеру художника, а не политика, или вдохнул чуть больше британского отравляющего газа, сидя в окопах в 1918 году, или умер от испанки в 1919 году, или во время Пивного путча 1923 года ему бы досталась пуля, которой был убит человек, маршировавший рядом с ним, или не пережил бы автомобильную аварию в 1930 году, или не дорвался бы до положения немецкого лидера, или был бы отстранен от власти в почти любой момент до сентября 1939 года (а возможно, даже и до мая 1940 года), то величайшая война в истории Европы, вероятнее всего, никогда бы не состоялась.

Необходимым моментом для того, чтобы развязать на континенте еще одну войну, должно было стать желание Германии осуществлять экспансию в тех территориях, где это спровоцировало бы военный отпор со стороны других крупных стран. Кроме того, от Германии требовалось быть готовой и способной к ведению войны в ситуации, когда подобные желания заведомо вызывали неприятие. Поэтому необходимо рассмотреть три момента: политику, тактику и личные способности Гитлера. Во-первых, насколько немцы соглашались с экспансионистской политикой Гитлера на территориях, где можно было нарваться на военный ответ со стороны других крупных государств? Во-вторых, в какой степени немцы разделяли готовность Гитлера использовать войну в качестве тактики для осуществления этих планов? И в-третьих, в какой степени личные способности Гитлера – его лидерские качества, организационные, политические и коммуникативные навыки, его целеустремленность и бескомпромиссное желание достигнуть поставленных целей – стали необходимыми предпосылками для развязывания войны?

Политика экспансии

Отчасти мистическое представление о том, что Германии требовалось Lebensraum [жизненное пространство – нем.] на негерманских землях к востоку, существовало издавна. В том виде, как эта концепция сложилась к 1914 году, она напоминала идею континентальной экспансии на запад США, сочетая мощный национализм и неприятие индустриализации с призывами к колониализму, подразумевающему переселение и аннексию территорий. Империализм Lebensraum пережил Первую мировую войну, по меньшей мере среди нескольких крайне правых партий. Эта доктрина по-разному выражалась в требованиях вернуть Германии утраченные заморские колонии (идея, популярная даже среди центристских и левых партий) и территории в Европе, отторгнутые по условиям Версальского мирного договора 1919 года, в инициативах по использованию «простаивающих» сельскохозяйственных земель в самой Германии, а кое-кто заявлял и об экспансии на восток. Отдельные представители правых также связывали подобные идеи с квазимистической разновидностью геополитики, для которой был характерен расизм, в особенности антисемитизм и полонофобия, а в качестве цели рассматривалась экономическая автаркия[154].

Как утверждает Дэвид Вудрафф Смит, вклад нацистской партии состоял «в гораздо более успешной комбинации основных тенденций германского империализма в сравнении со всеми предшествующими политическими организациями, главным образом за счет их включения в более масштабную идеологическую структуру, представленную в программе партии». Ключевую роль в этом синтезе, полагает Смит, сыграл Гитлер: «Из всех видных сторонников нацизма именно Гитлер несет главную ответственность за крайне империалистское направление нацистской программы в процессе ее развития в 1920–1930-х годах». Гитлер, по-видимому, не внес существенный вклад в первое программное заявление партии в феврале 1920 года, где империалистическая идеология была изложена поверхностно и размыто. Однако в 1921 году крошечная на тот момент партия наделила Гитлера «диктаторскими полномочиями», и к 1926 году, когда была завершена работа над книгой «Майн Кампф» («Моя борьба»), Гитлер уже явно придерживался идеологии Lebensraum, призывавшей к экспансии на восток. В тексте «Майн Кампф», где соответствующие пассажи в основном выделены курсивом, Гитлер провозглашал «землю и почву целью нашей внешней политики», утверждал, что «государственные границы создаются человеком и изменяются человеком», отмечал, что «мы, национал-социалисты… обращаем свой взор на земли на востоке»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. данные Uppsala Conflict Database по адресу: http://www.pcr.uu.se/database/index.php.

Вернуться

2

Scott Straus, «Darfur and the Genocide Debate», Foreign Affairs 84 (1) January/February 2005: 123–146.

Вернуться

3

См. также John Mueller, «The Iraq Syndrome», Foreign Affairs 84 (6) November/December 2005: 44–54; Mueller, «Force, Legitimacy, Success, and Iraq», Review of International Studies 31 (S1) December 2005: 109–125.

Вернуться

4

Andrew Mack, Human Security Report 2005 (New York: Oxford University Press, 2005). James D. Fearon and David D. Laitin, «Neotrusteeship and the Problem of Weak States», International Security 28 (4) Spring 2004: 5–43. Virginia Page Fortna, Where Have All the Victories Gone? War Outcomes in Historical Perspective (New York: Saltzman Institute for War and Peace Studies, Columbia University, 2005).

Вернуться

5

См. www.un.org/events/tenstories.

Вернуться

6

Gregg Easterbrook, «The End of War?», New Republic, May 30, 2005: 18–21. Как утверждал сам Истербрук, после выхода своей статьи он дал несколько интервью на радио – такой же была реакция на материал Джона Тирни «Дайте миру шанс», опубликованный в New York Times 28 мая 2005 года. Материалы Дайера см. по адресу: gwynnedyer.com.

Вернуться

7

Robert Jervis, «Theories of War in an Era of Leading-Power Peace», American Political Science Review 96 (1) March 2002: 1–14; см. также Robert Jervis, American Foreign Policy in a New Era (New York: Routledge, 2005). Raimo Väyryen (ed.), The Waning of Major War: Theories and Debates (New York: Routledge, 2006). Christopher J. Fettweis, «A Revolution in International Relations Theory», International Studies Review (8) 4 December 2006: 677–697.

Вернуться

8

Monty G. Marshall and Ted Robert Gurr, Peace and Conflict, 2005: A Global Survey of Armed Conflicts, Self-Determination Movements, and Democracy (College Park, Md.: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland, 2005). Mack, Human Security Report. См. также John Mueller, «Ideas, Thugs, and the Decline of War», in Manus I. Midlarsky (ed.), Handbook of War Studies III (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2009).

Вернуться

9

Тем не менее, как отмечается в этой книге, от рук террористов (по меньшей мере международных) во всем мире редко погибает более нескольких сотен человек за отдельно взятый год. Более масштабное рассмотрение этого вопроса см. в: John Mueller, Overblown (New York: Free Press, 2006).

Вернуться

10

Под конвенциональными войнами понимаются боевые действия без применения оружия массового поражения. В книге Мюллера этим термином обозначаются преимущественно войны с участием организованных вооруженных сил. – Прим. ред.

Вернуться

11

Howard 1989; 1991, 176; Keegan 1993, 59; Kaldor 1999, 5/Калдор 2015, 38; Jervis 2002, 1; Record 2002, 6. См. также Mandelbaum 1998–1999, 20–38; 2002; Johnson 1995; Mack 2002, 523.

Вернуться

12

Van Creveld 1991, 225, 218/Ван Кревельд 2005, 334, 325.

Вернуться

13

Cohen 1998, 297.

Вернуться

14

Высказывание Шварцкопфа цит. по: Woodward 1991, 313; Parker 1994, 44. Высказывание Наполеона цит. по: Chandler 1987, 74.

Вернуться

15

Исследования боевых действий показывают, что около 2 % участвующих в них солдат испытывают удовольствие от убийства, то есть являются «агрессивными психопатами» или, выражаясь чуть мягче, «будут убивать без сожалений и жалости при наличии легитимного основания» (Grossman 1995, 180; см. также Baumeister and Campbell 1999; Valentino 2004). О преступниках см. Katz 1988, особенно chap. 2. О футбольных фанатах см. Buford 1991.

Вернуться

16

Haney, Banks, and Zimbardo 1973; Zimbardo et al. 1973. Ситуативно обусловленное насилие (opportunistic violence) может иметь место, а фактически может стать или выглядеть рационально обоснованным при наличии двух преобладающих условий: во-первых, когда насилие оказывается неизбежным, а во-вторых, когда акт насилия не повлечет негативных последствий для того, кто его совершает. Представим, например, здание, предназначенное к сносу. Ответственные за это подрядчики решили, что большую стеклянную витрину на первом этаже необходимо разбить до того, как начнется снос, и для того, чтобы бросить в нее кирпич, им нужно кого-то нанять. И хотя в мире существует бессчетное множество витрин и еще больше кирпичей, людей лишь изредка (что, как может показаться, довольно удивительно) вдохновляет возможность собраться вместе, чтобы бросать кирпичами в окна. Однако многие, если не большинство – возможно, даже и вы, любезный читатель, – сочтут для себя возможным согласиться, а то и ухватиться за особую возможность совершить непривычный акт насилия и разрушения. Перенесем эти рассуждения на менее приятную ситуацию, когда в ходе массовых беспорядков полиция отступила и дебоширы грабят магазин с алкоголем. У кого-то в ситуации, когда можно поживиться парочкой бутылок виски, сработают определенные моральные ограничения, однако пострадавшему владельцу магазина едва ли станет от этого легче, потому что непременно найдутся другие желающие растащить его товар. Или представим, что в ходе беспорядков какие-то молодчики поджигают дом. Если дом уже не спасти, то почему бы не подлить масла в огонь? – в конце концов, человеку не часто выпадает возможность устроить пожар. В итоге поджигатели получают удовольствие, наблюдая, как пожар уничтожает жилье, а другие люди по привычке толпой стекаются посмотреть на работу пожарных, а заодно и на результаты трудов поджигателей, тем самым в определенной степени приобщаясь к их опыту. Представим еще одну ситуацию: кого-то запугивают и унижают таким образом, что это кажется забавным. Какова вероятность того, что вы захотите к этому присоединиться? Предположим, что кто-то собирается убить другого человека или изнасиловать женщину, и эти действия уже не остановить. Надеюсь, что в какой-то момент происходящего у большинства людей сработает моральное чувство и они с возмущением откажутся в этом участвовать, даже если единственным негативным последствием для насильника будут угрызения совести и даже если акт насилия неизбежно произойдет. Однако приведенные примеры свидетельствуют о том, что зачастую люди могут решиться на насилие и хищническое поведение именно потому, что обстоятельства складываются в пользу такого выбора либо сам акт насилия оказывается чудовищно привлекательным. См. также Valentino 2004, chap. 2; Tilly 2003, chap. 6.

Вернуться

17

James 1911, 282, 288. Фраза Черчилля цит. по: Manchester 1988, 28. См. также Gray 1959, chap. 2; Джесси Грей также делает акцент на «радости разрушения» или на «удовольствии, которое испытывают люди, охваченные жаждой к разрушению и убийству себе подобных»; на эту тему см. также работу Bourke 1999, chap. 1. О Гражданской войне в США см. McPherson 1997, 39–42 и Broyles 1984.

Вернуться

18

Broyles 1984, 57; Gray 1959, 226. См. также Bourke 1999, chap. 11; Hedges 2002, chap. 1. Дейв Гроссман отмечает, что даже большинство из тех, кого он называет агрессивными психопатами, после завершения войны, похоже, полностью способны вернуться к нормальной жизни, не испытывая потребности в новых убийствах (Grossman 1995, 181).

Вернуться

19

Keegan 1987, 196–197; Boardman 1998, 110–111, 158; Fussell 1989, 96–105; Lieven 1998, chap. 1; McPherson 1997, 52; Ellis 1999, 120–122.

Вернуться

20

О «замыкающих подразделениях» см. Keeley 1996, 46; McPherson 1997, 48–51; Keegan 1987, 196. Приведенные высказывания генерала и сержанта цит. по: Valentino 2004, 59.

Вернуться

21

McPherson 1997, 73; Shils and Janowitz 1948, 300–301, 309–310. Во многих примитивных войнах было принято не брать пленных, см. Keeley 1996, 83–86.

Вернуться

22

Shils and Janowitz 1948, 285.

Вернуться

23

McPherson 1997, 53.

Вернуться

24

Shils and Janowitz 1948, 297–299. О жестокости в российской армии см. Atkinson and Lee 1990; Williams 1999; Lieven 1998, 198, 290–293.

Вернуться

25

Милгрэм и другие исследователи видели проявление закономерностей, выявленных в ходе этих экспериментов, в таком эпизоде, как массовое убийство в Сонгми во время Вьетнамской войны, и в нацистских лагерях смерти во время Второй мировой войны (Milgram 1975, chap. 15; Kelman and Hamilton 1989; Staub 1989; Katz 1993). Второй из этих сюжетов рассмотрел Кристофер Браунинг, представив сенсационное исследование, посвященное тому, как значительное большинство обычных немецких полицейских непосредственно участвовали в уничтожении мирного еврейского населения, даже несмотря на то, что имели полное право отказаться от этой задачи, а многие из них явно считали ее отвратительной и ужасающей. Среди объяснений подобных действий, предложенных Браунингом, указываются подчинение авторитету и принуждение к конформному поведению в условиях войны и идеологического расизма (Browning 1998, chap. 18). Различные примеры воспроизведения и экстраполяции результатов работы Милгрэма см. в: Blass 2000.

Вернуться

26

О Второй мировой войне см. Shils and Janowitz 1948, 292–297; см. также Kellett 1982, 327–328. О Гражданской войне в США см. McPherson 1997, 22–29. О стыде и унижении см. Edgerton 1992, 186–187.

Вернуться

27

Keegan 1987, 197; Dyer 1985, chap. 5; McPherson 1997, chap. 6; Guilmartin 1997, 37–40; Hauser 1980, 188–195; Shils and Janowitz 1948, 283–288; Holmes 1985, 270–359; Grinker and Spiegel 1945, 25; Hedges 2002, 38, 40. См. также Smith 1949; Bourke 1999, chap. 5; Kellett 1982, chap. 18; Valentino 2004. Более общее рассмотрение данного процесса см. в: Sherif et al. 1961; Tajfel 1982.

Вернуться

28

Высказывание солдата XV века приводится в: Vale 1981, 30; см. также Parker 1997, 174. О конфедератах см. McPherson 1997, 87. Высказывание ветерана Второй мировой приведено в: Fussell 1989, 140.

Вернуться

29

Broyles 1984, 58; Gray 1959, 47; Browning 1998, 184–185.

Вернуться

30

McPherson 1997, 86; Keegan 1987, 197; Kellett 1982, 41, 320.

Вернуться

31

Ироничная аллюзия на один из главных гимнов пацифистского движения времен Вьетнамской войны – песню All You Need Is Love группы The Beatles. – Прим. ред.

Вернуться

32

Shils and Janowitz 1948, 284, 300, 302–303, 309; Fussell 1989, chap. 10; Desch 1993–1994; Browning 1998, 177–184; Kellett 1982, chap. 12.

Вернуться

33

«Ambush in Mogadishu», Frontline, PBS, August 29, 1998, а также November 1, 2001.

Вернуться

34

McPherson 1997, chap. 2.

Вернуться

35

По словам Пола Фасселла, «в атаку пойдут только молодые, атлетичные, легковерные и опирающиеся на ту или иную разновидность товарищества люди» (Fussell 1989, 4). Об этом же говорится в работе Эдварда Шилза и Морриса Яновица: когда люди «попадают в сугубо мужское общество военной части, где отсутствуют такие элементы гражданского общества, как контроль со стороны взрослых и различные удовольствия, они склонны к возвращению в подростковое состояние. Демонстрация „твердости“ и жесткости, почитаемых солдатами за достоинство, оказывается реакцией на это новое появление подросткового страха проявить слабость» (Shils and Janowitz 1984, 293–294).

Вернуться

36

Milne 1935, 222–223; Linderman 1987, 10; см. также McPherson 1997, chap. 5.

Вернуться

37

См. Smith 1949, 172–188; Keegan 1987, 197; Kellett 1982, 193–195.

Вернуться

38

В оригинале имеются в виду следующие высказывания: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!» – цитата из речи борца за независимость американских колоний Патрика Генри, произнесенной в ходе заседания второго Вирджинского Конвента 23 марта 1775 года; «Умрем за то, чтобы люди были свободны» – строка из Боевого гимна Республики, популярного среди солдат армии северян в годы Гражданской войны в США. – Прим. пер.

Вернуться

39

McPherson 1997, 16; Desch 1993–1994; Shils and Janowitz 1948.

Вернуться

40

McPherson 1997, 153; Peterson 2002; см. также Judah 2000.

Вернуться

41

См. также Valentino 2004.

Вернуться

42

Например, Фасселл, оценивая боевой опыт американских солдат во Второй мировой войне, отмечает серьезную ненависть, которую бойцы испытывали к японцам, и желание отомстить за нападение на Перл-Харбор. Но при этом Фасселл показывает, что у большинства бойцов формировалось стойкое циничное отношение к войне, на обсуждение вопросов идеологии они почти не тратили время, а сражались они преимущественно из верности товарищам и из желания покончить с войной, чтобы вернуться домой (Fussell 1989, chap. 10). См. также Bourke 1999, chap. 5.

Вернуться

43

Арчи Банкер – главный герой популярного американского ситкома 1970-х годов, нарицательное наименование человека с ксенофобскими и шовинистическими взглядами. – Прим. пер.

Вернуться

44

Таким же обычным явлением, как ненависть, не переходящая в насилие, выступает насилие без ненависти, для которого, в частности, характерны самые надуманные из всех возможных идентичностей. Например, футбольные хулиганы, несмотря на возможную принадлежность к одному и тому же социальному классу, религии, этносу или национальной группе, часто прибегают к насилию даже на местных любительских матчах (Buford 1991, см. также Tilly 2003, 81–87). Примерно так же может обстоять дело и с битвами уличных банд, участники которых зачастую отличают себя друг от друга благодаря созданию идентичностей, привязанных к конкретным городским кварталам – идентичностей, имеющих тонкие оттенки, но при этом подчеркнуто надуманных.

Вернуться

45

Данные по Африке приведены в: Fearon and Laitin 1996, 717; см. также Keeley 1996, 178. О слабой корреляции между негативными эмоциями и насилием говорится в следующих работах: Collier 2000; Collier and Hoeffler 2001; Fearon and Laitin 2003, 83–84; Sadowski 1998; Keen 1998, chap. 2; Valentino 2004. O высоком уровне межэтнических браков в период войн в бывшей Югославии см. в: Gagnon 1994–1995, 134; Bennett 1995, 192. О «деревенщине» см. Cohen 1998, 296. Аналогичным образом хорваты из Хорватии относились к хорватам из соседних стран: «Ненавижу их. Ненавижу беженцев: не хотят работать, от них воняет» (Merrill 1999, 126). См. также Spolar 1995; Woodward 1995, 364; Kinzer 1995b; Bowen 1996; Sadowski 1998, 78–80.

Вернуться

46

Keeley 1996, 158. О вырвавшемся наружу антисемитизме см. в: Goldhagen 1998, 443. О либерально-демократической нации «наподобие нас» см. в: Smith 1996, а также Goldhagen 1998, 593–594. Критические высказывания см. в: Bartov 1998, 34; Browning 1998, 193. Дауэр утверждает, что подобные представления эволюционируют от исходного озлобленного расизма к расизму уничижительному: например, японцы, которые некогда изображались устрашающими перемазанными кровью гориллами, превратились в симпатичных маленьких обезьянок (Dower 1986, 302). Но даже такая трансформация имеет глубокий характер, и произошла она почти сразу после окончания войны.

Вернуться

47

См. также Kaufmann 1996, 141–146; Keen 2000, 22.

Вернуться

48

Desch 1993–1994, 361.

Вернуться

49

McPherson 1997, 6–8, 59, 173. Кроме того, Макферсон с готовностью признает, что авторами подавляющего большинства дневников и писем, которые он анализирует, были идеологически ангажированные лица – офицеры, рабовладельцы, представители респектабельных профессий и выходцы из среднего класса, добровольцы, присоединившиеся к армиям в первые дни войны. Гораздо меньше письменных свидетельств осталось от призывников, от тех, кто отправился служить вместо откупившихся или завербовался за вознаграждение. Более того, Макферсон подозревает, что кое-кто «скрывал свои истинные мотивы за галантными рассуждениями о долге, чести, стране и свободе» (McPherson 1997, ix, 28, 101–102). Иные мнения об участниках Гражданской войны и таком вопросе, как продление контрактов на военную службу, см. в: Linderman 1987, особенно р. 261–265; оценку этой работы Макферсоном см. в: McPherson 1997, 186.

Вернуться

50

Milgram 1975, 116–121. См. также Valentino 2004, 268, n. 78.

Вернуться

51

Об использовании отбывающих срок преступников в ходе массового убийства турками армян в 1915 году см. Staub 1989, 182; Valentino 2004, chap. 5. Об использовании криминальных полувоенных формирований в резне в боснийском городе Сребреница в 1995 году см. Kaldor 1999, 55.

Вернуться

52

Semper fi – сокращенное латинское выражение semper fidelis (всегда верен долгу), ставшее девизом Корпуса морской пехоты США; «Долг, честь, родина» – формула из речи генерала Дугласа Макартура, произнесенной перед кадетами Военной академии США 12 мая 1962 года. – Прим. пер.

Вернуться

53

В 1863 году Конгресс принял первый в истории США закон о воинском призыве, однако он давал возможность откупиться от призыва за 300 долларов (порядка 6 тысяч долларов в сегодняшнем эквиваленте) и найти другого человека на замену. В итоге оказалось, что состоятельные американцы массово уклоняются от призыва, что спровоцировало в июле 1863 года пятидневные беспорядки в Нью-Йорке. – Прим. ред.

Вернуться

54

McPherson 1997, 8–9, 116.

Вернуться

55

Stouffer et al. 1949, 36–38; Watson 1978, 49; Grinker and Spiegel 1945, 11–12; McPherson 1997, 9.

Вернуться

56

Давление со стороны товарищей может выступать мотивирующим фактором и в некоторых криминальных войнах. Когда кто-то демонстрирует злобу, ухарство и дерзость, это способно мотивировать отдельных людей на совершение преступлений обычного типа. Однако участники криминальных военных действий, скорее всего, не будут доводить все это до такой степени, что станут с готовностью умирать друг за друга.

Вернуться

57

Как только после окончания такой войны преступники будут демобилизованы и окажутся среди гражданского населения, они, скорее всего, вернутся к своим хищническим привычкам, что, конечно же, особенно вероятно, если у них совсем нет доходов или им мало платят. Даже те, кто попал в криминальную армию, не будучи преступником, могут ими стать после возвращения к гражданской жизни: если солдаты в большинстве своем являются преступниками или производят соответствующее впечатление, работодатели, скорее всего, будут дискриминировать всех бывших солдат и прочих нежелательных лиц. Такая ситуация обычно обостряется тем обстоятельством, что война зачастую ослабляет экономику.

Вернуться

58

Терроризм принято определять по такому критерию, как его цель, и рассматривать в качестве террористических актов только нападения на гражданских лиц. Однако при таком подходе терроризмом придется признать стратегические бомбардировки городов или применение экономических санкций, что приведет к искажению устоявшегося значение термина «терроризм». Чтобы решить эту проблему, некоторые определения терроризма предполагают указание на то, что акты терроризма должны осуществляться негосударственными субъектами. Однако при таком подходе по меньшей мере одну из сторон почти любой гражданской войны, включая Вьетнамскую, придется считать террористами, особенно на ранних стадиях войны. Действия вьетнамских коммунистов в отношении гражданского населения в начале и середине 1960-х годов – заказные убийства, засады, преследования, саботаж и нападения – обычно квалифицировались как война, а не как терроризм, поскольку эти акты не были спорадическими и осуществлялись многочисленной хорошо организованной группой (см.: Pike 1966, chap. 8).

Вернуться

59

О сущности партизанской войны см. Kaldor 1999, 97. О фазах партизанской войны, выделенных Мао, см. Griffith 1961, 20–22.

Вернуться

60

Имеется в виду так называемое Пасхальное наступление войск Северного Вьетнама, которое оказалось неудачным, что в дальнейшем позволило США выйти из войны на «почетных» условиях. – Прим. ред.

Вернуться

61

Keeley 1996, 42–48. См. также Lieven 1998, 5, 130, 324–354; Valentino 2004, chap. 6.

Вернуться

62

О преимущественно тщетном стремлении к «решающей» битве см. Weigley 1991. Однако решающими могут быть общие результаты таких войн, поскольку они способны приводить к прекращению существования проигравшего субъекта, на что указывает Кили (Keely 1996, 223).

Вернуться

63

McPherson 1997, 42.

Вернуться

64

Keeley 1996, chap. 5 и p. 175.

Вернуться

65

Keeley 1996, chaps 2–4, 6, 7 и p. 174–175. Эти конфликты зачастую именуются конфликтами «низкой интенсивности» во многом в том же смысле, в каком человеческий ущерб, причиняемый автомобильными авариями в Соединенных Штатах, тоже можно считать низким. В среднем каждый день в стране с огромной территорией в автокатастрофах погибает лишь примерно сто человек. Однако в совокупности автомобили причиняют больше смертей, чем большинство войн: ежегодно на дорогах погибают десятки тысяч человек, а каждое десятилетие – более четверти миллиона.

Вернуться

66

Contamine 1984, 23 (Контамин 2001, 33); Kaeuper 1988, 11; Howard 2000, 13; Tilly 1990, 184 (Тилли 2009, 265) (курсив добавлен); см. также Parker 1996, 1. По подсчетам Джеффри и Анжелы Паркер, в период между 1550 и 1650 годами европейские государства не воевали между собой всего один год, и «даже в этот единственный мирный год армии находились на марше и едва не разразилась большая война» (Parker G. and Parker A. 1977, 46).

Вернуться

67

Tilly 1985, 173 (Тилли 2016); Keegan 1987, 194; см. также: Ehrenreich 1997, 160, 174. Описанную организацию рекрутских наборов высмеивает Шекспир в хронике «Генрих IV» (часть I, акт 4, сцена 2 и часть II, акт 3, сцена 2).

Вернуться

68

О рекрутских наборах см. Parker 1995, 32–39. Об армии как приюте и спасении см. Keegan 1998, 48–49. О Столетней войне см. Wright 2000, 69.

Вернуться

69

О дезертирстве см. Parker 1996, 55–58; 1997, 180–182. Об осадах см. Parker 1995, 38.

Вернуться

70

Boardman 1998, 92, 110–111, 158.

Вернуться

71

Tilly 1990, 184 (Тилли 2009, 265); Tilly 1995, 173 (Тилли 2016). О выжигателях земли см. Keegan 1993, 13. О войне как деловом предприятии см. Berdal and Malone 2000, 1. См. также Parker 1996, 58–59; 1997, 179. Даже командовавший хорошо организованной армией шведский король Густав Адольф говорил, что «война должна кормить войну» (Millett and Moreland 1976, 15; см. также Contamine 1984, 57). Бессмысленное разрушение было основой подхода к войне у Чингисхана. Он считал «величайшим удовольствием в жизни громить врагов, гнать их перед собой, отнимать у них богатства, видеть, как те, кто им дорог, умываются слезами, скакать на их лошадях и прижимать к груди их жен и дочерей» (Kellett 1982, 292–293).

Вернуться

72

Kaeuper 1988, 84; Hale 1985, 179.

Вернуться

73

Wright 2000, 7–8, 4–5, 69, 72–73, 3. См. также Lynn 2003, 85–93.

Вернуться

74

Caferro 1998, xiv (о названиях и девизах компаний), 2 (описание лагерей кондотьеров и характеристика Хоквуда), 1 (история о юной монахине), 25–30 и 36–80 (о разрушениях). См. также Singer 2003, 216.

Вернуться

75

Keegan 1993, 13–16. Об армиях наемников см. Caferro 1998; Ehrenreich 1997, 179–181. См. также Parker 1997, 183–186; Levy, Walker, and Edwards 2001, 28.

Вернуться

76

Parker 1995, 41.

Вернуться

77

О короле Фридрихе см. Luvaas 1999, 72–28. О Веллингтоне см. Brett-James 1961, 269. Как утверждал один современник, английский вербовщик «отправится в те места, где у него будет меньше всего шансов встретить уравновешенных и респектабельных людей: в публичный дом, на ярмарку, на скачки или на поминки, в притоны праздности и разврата, и во многих случаях, одурманив какого-нибудь ленивого бродягу хмельным напитком, он сунет ему в руку шиллинг… Лишь немногих из тех, кто записался в армию добровольно, толкала на этот шаг бедность… некоторые опозорили свое доброе имя на прежней службе или работе, многие совершили проступки, за которые по закону должны были понести наказание, а большинство были беспробудными пьяницами» (Davies 1954, 68).

Вернуться

78

Brett-James 1961, 269.

Вернуться

79

Tilly 1985, 178. О так или иначе связанном с этим процессом и установленном позже контроле государства над каперством, пиратством и компаниями вооруженных наемников см. Thomson 1994.

Вернуться

80

Августин цит. по: Kalyvas 2001, 105 [В российском издании трактата «О граде Божием» (Блаженный Августин. Творения: В 4 т. Т. 3: О Граде Божием. Книги I–XIII. СПб.: Алетейя; УЦИММ-Пресс, 1998) этот фрагмент из кн. 4 гл. 4 трактата «О Граде Божием» выглядит следующим образом: «Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает оседлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства»]. См. также Tilly 1985, 184.

Вернуться

81

Tilly 1990, 185 (Тилли 2009, 266); Schroeder 2001; Levy, Walker, and Edwards 2001, 27.

Вернуться

82

Tilly 1990, 185 (Тилли 2009, 266). См. также Levy, Walker, and Edwards 2001, 18–19.

Вернуться

83

Luard 1986, 58–59. См. также Levy, Walker, and Edwards 2001, 17–19.

Вернуться

84

Luard 1986, 330–31, 354, 349, 361. Parker 1994, 42.

Вернуться

85

Clausewitz 1976, 87–88, 605–10 (Клаузевиц 1998, 55). O теории Клаузевица см. Brodie 1959, 37–38; 1976.

Вернуться

86

Цит. по: Levy 1983, 45.

Вернуться

87

См. также Blainey, 5–9. Барбара Эренрайх живо рассуждает о том, как война «впивается железной хваткой в человеческие культуры», и о ее «поразительной устойчивости перед лицом меняющихся обстоятельств… Война, по-видимому, гораздо более жизнестойка, чем любая отдельно взятая религия, а возможно, и более жизнестойка, чем религия как таковая» (Ehrenreich 1997, 231–224.) Однако за последние несколько столетий некоторым некогда воинственным культурам, похоже, удалось избавиться от «железной хватки» войны. Создается впечатление, что они вполне счастливы и довольны тем, что полностью изменили свою линию поведения в отношениях с соседями, решив совершенно избегать войн (см. также Keeley 1996, 32). Казалось бы, прочность и устойчивость, должны быть сделаны из более твердого материала, однако все это не означает, что более прочной материей, чем война, оказалась религия: скандинавским народам, по сути, удалось избавиться и от нее.

Вернуться

88

Разумеется, в рассматриваемый период большинство этих стран занимали меньшую территорию и не отличались столь внушительной экономикой, как, скажем, Британия или Франция. Но при достаточных усилиях некоторым из них удалось на какое-то время закрепиться в европейской военной системе, соперничая по меньшей мере с не самыми крупными игроками, такими как Италия или Австро-Венгрия. В 1710 году, когда Нидерланды и Швеция взяли курс на голландизацию, их армии и вовсе были более многочисленны, чем армии Британии или Австрии, и ощутимо превосходили числом армию Пруссии. См.: Kennedy 1987, 99. Жертвы, на которые этим странам требовалось пойти для сохранения своей позиции в военной системе, в относительных показателях, вероятно, были бы не больше, чем те, которые терпел Советский Союз, предпринимая затратные усилия по поддержанию военного паритета с США во время холодной войны, или те, на которые пошел Израиль в своем стремлении самостоятельно решать свою судьбу на Ближнем Востоке, или же те, что взвалил на себя Северный Вьетнам для расширения контроля над южной частью страны. Однако страны, которые взяли курс на голландизацию, пришли к выводу, что статус военной державы просто не стоит тягот и усилий. За индифферентностью или нейтральностью этих стран по отношению к войне иногда присматривали другие, более сильные государства. Однако это обстоятельство не было причиной стремления указанных государств к выходу из военной системы – оно просто ему способствовало. Кроме того, на деле некоторые из этих стран для поддержания своего нейтралитета вооружались до зубов.

Вернуться

89

Высказывание Смита цит. по: Jones 1987, 235 [рус. пер. цит. по: Аникин А. В. Шотландский мудрец: Адам Смит, в: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2007. С. 884]. О легких налогах и терпимости в управлении см. Rosenberg and Birdzell 1986, 116–117. О тяжести военных налогов см. Dessert 1995, 57–81.

Вернуться

90

Активисты антивоенного движения во многом напоминали «транснациональных предпринимателей от этики» – этот типаж обнаруживает Этан Нейделманн: в XIX веке люди такого склада могли успешно агитировать против пиратства, каперства и рабства, а в наши дни выступают против международной наркоторговли, загрязнения окружающей среды и истребления слонов и китов (Nadelmann 1990, 479–526). Напоминают они и «предпринимателей от идеологии», о которых пишет Нета Кроуфорд (Crawford 2002) (на самом деле это могли быть одни и те же люди) – в XX веке они первыми в истории человечества возвели идею деколонизации до уровня международной нормы (Crawford 2002). Подробнее об истории антивоенного движения см. следующие работы: Beales 1931; Hinsley 1963; Chickering 1975, chap. 1; Howard 1978, chap. 2; Mueller 1989, chap. 1; Cooper 1991.

Вернуться

91

Wilde 1946, 133–134.

Вернуться

92

Angell 1951, 145–149; J. D. B. Miller 1986, 4–8.

Вернуться

93

Joll 1984, 176–182. Об антивоенной деятельности французских социалистов см. Chickering 1975, chap. 8.

Вернуться

94

Имеется в виду Николай II, который выступил инициатором Гаагской конференции 1899 года и поддерживал идеи разоружения и мирового арбитража. Его отец Александр III также не испытывал симпатий к войне и заслужил неофициальный титул Миротворца, поскольку при нем Россия не вела ни одной войны. – Прим. ред.

Вернуться

95

О фон Зутнер см. Chickering 1975, 92–93, 327–328. Angell 1951, 146–147. См. также O’Connell 1998, 248–249.

Вернуться

96

Keegan 1993, 21; Jefferson 1939, 262–63.

Вернуться

97

Stromberg 1982, 1–2. См. также Mueller 1989, chap. 2.

Вернуться

98

О. У. Холмс – младший (1841–1935) был участником Гражданской войны (получил три ранения), в 1902–1932 годах входил в состав Верховного суда США, установив возрастной рекорд среди членов этой организации. – Прим. ред.

Вернуться

99

Имеется в виду эпизод Крымской войны, имевший место во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года, когда британские кавалеристы под командованием лорда Кардигана совершили героическую, но бессмысленную и гибельную для них атаку на позиции русской армии. Этот сюжет лег в основу многочисленных произведений английской литературы и живописи. – Прим. ред.

Вернуться

100

Холмс цит. по: Lerner 1943, 20. Черчилль цит. по: Weidhorn 1974, 20. Токвиль цит. по: Stromberg 1982, 186. Фридрих Великий цит. по: Bernhardi 1914a, 27. Мольтке цит. по: Brodie 1973, 264; Ryder 1899, 727. См. также Ruskin 1866, 84, 85, 89 (Рёскин 2018, 46, 48); Milne 1935, 56.

Вернуться

101

Treitschke 1916, 2: 599; Bernhardi 1914a, 26; Ruskin 1866, 88–89.

Вернуться

102

Bernhardi 1914a, 26; Treitschke 1916, 1:50. Ницше цит. по: Barclay 1911, 16. Мольтке цит. по: Chickering 1975, 392–393. См. также Cramb 1915, 128, 146; Kant 1952, 113 (section 28) (Кант 2020, 130). Кант оказался в хорошей философской компании, поскольку в том же духе рассуждал еще Аристотель: «Война вынуждает быть справедливым и воздержным, наслаждение же благосостоянием и досуг, сопровождаемый миром, скорее способны избаловать людей» (Aristotle 1958, 221–222/Аристотель 2016, 464). Высказывание Люса цит. по: Linderman 1987, 292.

Вернуться

103

Беллок цит. по: Stromberg 1982, 180. Штенгель цит. по: Chickering 1975, 394; Stromberg 1982, 11, 189.

Вернуться

104

Пирсон и Ренан цит. по: Langer 1951, 88–89. Золя цит. по: Joll 1984, 186. Адамс и Люс цит. по: Linderman 1987, 292. Стравинский цит. по: Stromberg 1982, 51. Представлением о том, что война может быть прогрессивной, прельстились даже некоторые противники войны, хотя они пытались утверждать, что времена, когда война действительно была полезной и необходимой, уже в прошлом. В лекции, опубликованной в 1849 году, американский эссеист Ральф Уолдо Эмерсон заключал, что «война воспитывает чувства, пробуждает к действию волю, совершенствует физическое телосложение, стремительно и близко сталкивает людей друг с другом в критические моменты, давая помериться силами». Но, по мнению Эмерсона, «воевать тянет именно невежественную и незрелую часть человечества». Поскольку цивилизация уже созрела для того, чтобы перейти на «более высокие стадии» стадии развития, считал Эмерсон, война идет на «спад», фактически «находится на последнем издыхании» (Emerson 1904, 151, 152, 155, 156, 159). Герберт Спенсер, видный сторонник социал-дарвинизма, пришел к аналогичному выводу. Он утверждал, что в прошлом война была «незаменима» в качестве «процесса, посредством которого нации были объединены, организованы и дисциплинированы», однако теперь она выполнила свою работу. Благодаря тому, что «Землю уже населяют более могущественные и разумные расы», нам остается только ждать, пока под «незримым давлением распространения индустриальной цивилизации варварство окончательно сойдет на нет» (Spencer 1909, 664–665); см. также: Langer 1951, 89).

Вернуться

105

Холмс цит. по: Lerner 1943, 19–20; Treitschke 1916, 2: 396; James 1911, 300–311; Tolstoy 1966, 1372 (Толстой 1981, 364).

Вернуться

106

Treitschke 1916, 2: 443. О «ватагах вооруженных людей» см. Esposito 1979, 217. О войне как «бодром и веселом деле» см. Lebow 1981, 251. Об иллюзии короткой войны см. Farrar 1973; Snyder J. 1984; van Evera 1984, 58–107. Впрочем, Бернхарди считал, что еще одна Семилетняя война «объединит и возвысит народ и уничтожит болезни, угрожающие здоровью нации» (Bernhardi 1914, 233). С этой точкой зрения соглашались некоторые соотечественники Бернхарди, см. Chickering 1975, 390–391; Freud 1957, 278 (Фрейд 2020, 94).

Вернуться

107

Howard 1984, 9; Schroeder 2001; см. также: Joll 1984. Фон Зутнер цит. по: Chickering 1975, 91; James 1911, 304 (курсив в оригинале). Роберт О’Коннелл так размышляет о предвоенном времени: «Для многих утверждение о том, что столь фундаментальный институт, как война, мог изжить свою целесообразность, было не просто неправдоподобным – оно полностью противоречило представлению людей о происходящем вокруг… [Они рассматривали] войну как паллиативную меру, как некий противовес скуке и сомнениям повседневности… [который] открывал возможность пережить приключение в современном сверхцивилизованном мире… Есть все основания полагать, что такие представления были широко распространены… среди людских масс во всех уголках промышленно развитого мира» (O’Connell 1998, 248).

Вернуться

108

Все это, к примеру, обессмысливает диалог двух персонажей написанной в 1906 году пьесы Бернарда Шоу «Майор Барбара»:

«– Ну что ж, чем разрушительнее становятся войны, тем скорее они прекратятся, верно?

– Ничего подобного. Чем разрушительнее война, тем больше в ней увлекательного» [Шоу Б. Полное собрание пьес в шести томах. Т. 3. Л.: Искусство, 1979. С. 80. Пер. Н. Дарузес].

Ужасные вещи зачастую привлекательны, но из этого не следует, что они при этом будут считаться желанными.

Вернуться

109

Toynbee 1969, 214; Luard 1986, 365; Brodie 1973, 30; Hobsbawm 1987, 326 (Хобсбаум 1999, 468); Holsti 1991, 175.

Вернуться

110

О восстании тайпинов см. Ho 1959, 275. О потерях в Первой мировой войне см. Sivard 1987, 29–31 (все оценки автора этой работы основаны на данных, собранных Уильямом Экхардтом). Что же касается совокупной оценки погибших в ходе восстания тайпинов, то здесь Рут Сивард приводит практически непостижимо заниженные данные (см. Ho 1959, 236–247).

Вернуться

111

В данной оценке приведены военные потери в том виде, как они детализированы в работе Сивард (Sivard 1987, 29–31) для европейских участников боевых действий. Иными словами, в эту статистику не входят военные потери Австралии (60 тысяч человек), Канады (55 тысяч), Индии (50 тысяч), Новой Зеландии (16 тысяч), Турции (1,45 млн) и Соединенных Штатов (126 тысяч). Учет неевропейцев существенно повлияет на результаты калькуляции: относительные показатели военных потерь окажутся ниже, поскольку показатели численности населения указанных стран и территорий резко увеличат базу для исчисления доли погибших. По оценке Колина Макэведи и Ричарда Джоунса (McEvedy and Jones 1978, 34), совокупные военные потери в ходе Первой мировой составили 8 млн человек, что существенно меньше, чем 12,6 млн, которые приводит Сивард. Тщательная и получившая широкое признания оценка совокупных военных потерь, выполненная в 1923 году, также ниже – между 10 и 11 млн человек (Dumas and Vedel-Petersen 1923, 144). По другим оценкам, общее число погибших в боях составило 9 млн (Winter 1989, 206; Small and Singer 1982, 89) или 7,7 млн человек (Levy 1983, 91). Общие оценки численности населения представлены в: McEvedy and Jones 1978, 19.

Вернуться

112

Botterweck and Ringgren 1986, 189–198. Если рассматривать написанное в Библии как буквальную истину, то народ Израиля предпринимал целый ряд подобных войн. Как утверждается в Библии, Господь был обеспокоен тем, что тогдашние обитатели земли обетованной могут сбить народ Израиля с истинного пути, научив его «делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих», и тем самым заставив израильтян согрешить. Следовательно, во избежание этого народу Израиля следовало истребить еретиков до того, как они сделают свое черное дело (Втор. 20: 16–18). В книге Иисуса Навина рассказывается о последовавшем за этим полном уничтожении народов Иерихона, Гая, Ливны, Лахиска, Эглона, Хеврона, Дебира, Асора и районов между ними (однако жители Гаваона пошли на сделку и были просто порабощены).

Вернуться

113

Josephus 1982, 450–451. О Рязани см. Brent 1976, 117, 120. О Герате см. Rashid 2000, 37. См. также Queller 1977, 149–153; Keeley 1996, 89–94.

Вернуться

114

Оценка Фридриха приведена в: Luard 1986, 51. О войнах в XX веке см. Small and Singer 1982, 82–99. О Тридцатилетней войне см. Parker 1997, 188; Holsti 1991, 313.

Вернуться

115

По оценкам Рут Сивард, в ходе Наполеоновских войн погибло 2,4 млн военных и гражданских лиц (Sivard 1987, 29). Учитывая то, что население Европы в то время оценивается в 180 млн человек (McEvedy and Jones 1978, 18), доля погибших оказывается равной 1,3 % против 4,1 % для Первой мировой войны. Однако авторитетные оценки потерь в Наполеоновских войнах, выполненные историками в XIX веке (оценки, более актуальные для задач нашего исследования, поскольку они влияли на представления о войне людей того времени), часто были намного выше. Например, Сивард оценивает совокупные военные потери в Наполеоновских войнах в 1,4 млн человек, однако большинство историков утверждали, что только французы потеряли от 1,7 млн до 3 млн солдат. Даже те, кто находил эту оценку завышенной, считали, что совокупные боевые потери в Наполеоновских войнах составляли до 2 млн человек (Dumas and Vedel-Petersen 1923, 28). По оценке Джека Леви (Levy 1983, 90), военные потери составили 1,9 млн человек, что также значительно выше, чем данные Сивард. Оценки численности потерь в Первой мировой войне приведены в прим. 2 на с. 97.

Вернуться

116

Имеется в виду битва при Аускуле между римлянами и армией эпирского царя Пирра. – Прим. ред.

Вернуться

117

См. Wedgwood 1938, 516.

Вернуться

118

Kaeuper 1988, 77–117. О примитивных войнах см. Keeley 1996. Данные на 1929 год приведены в: Overy 1982, 16. В ходе Тридцатилетней войны почти две трети расходов баварского города Нёрдлинген поглощали прямые военные затраты, а средний уровень благосостояния резко снизился. Хотя в течение следующих 20 лет город постепенно оправлялся от потерь, очередной цикл войн оставил его «неспособным решить свои финансовые проблемы». Для восстановления потребовалось еще 50 лет (что потребовало внешней помощи), но французские революционные войны вновь погрузили город в долговую яму (Friedrichs 1979, 154, 169). В XIV веке итальянский город Сиена каждые два года подвергался набегам наемных армий, что истощило его экономику и уничтожило состоятельность Сиены как независимого государственного образования (Caferro 1998). Как писал Николас Райт о Столетней войне, «само присутствие „дружественных“ солдат, номинально представлявших ту же воюющую сторону, что и их жертвы, прерывало функционирование хилой фискальной организации и препятствовало справедливому распределению налоговых поступлений. „Вражеские“ же солдаты непременно кормились за счет захваченной страны, и само их предназначение состояло в уничтожении или захвате ее налогооблагаемых ресурсов» (Wright 2000, 122).

Вернуться

119

В силу этого обстоятельства Первая мировая была существенно более разрушительной, чем предшествующие войны континентального масштаба, в части лишь боевых потерь. Джек Леви, проведя подсчет боевых потерь в показателях доли совокупного населения европейского континента, приходит к выводу, что Первая мировая по этому критерию была в 3,6 раза более разрушительной, чем Наполеоновские войны, и примерно в 2,4 раза более разрушительной, чем Тридцатилетняя война (Levy 1983, 89–91). Однако порождаемый войной ужас должен логически проистекать из тотальной природы ее разрушительной силы, а не просто из того обстоятельства, что на войне гибнут молодые люди в мундирах. «Ненужная» смерть «ни в чем не повинных мирных жителей», как правило, действительно воспринималась как главное злодеяние войны. Квалифицированное рассмотрение этого вопроса см. в: Holmes 1989.

Вернуться

120

Например, лишь 2 % американцев, пострадавших в ходе газовых атак, умерли в сравнении с 24 % погибших среди тех, кто получил пулевые или осколочные ранения; для британских солдат это соотношение составляло 3 % против 37 %; для германских – 3 % против 43 % (Gilchrist 1928, 48; см. также McNaugher 1990, 5–34). В заключительной главе официальной британской истории Первой мировой химическому оружию нашлось место в сноске, где утверждается, что газ «напрасно сделал войну некомфортной» (Edmonds and Maxwell-Hyslop 1947, 606).

Вернуться

121

Кое-кто действительно проникся этой идеей. Например, ведущий специалист армии США по вопросам медицинских последствий применения химического оружия Х. Л. Гилкрайст пришел к выводу, что газ «представляет наиболее гуманный вид оружия из всех когда-либо применявшихся на поле боя» (Gilchrist 1928, 47). В 1925 году британский военный аналитик Бэзил Лиддел Гарт высказал предположение, что «в случае новой мировой войны газ может легко оказаться спасением цивилизации от неизбежной в ином случае гибели» (Mearsheimer 1988, 90). См. также Stockton 1932, 536–539.

Вернуться

122

Linderman 1987, 266–297; Mueller 1989, 30–32, 38–39.

Вернуться

123

О Первой мировой как первой «литературной» войне см. Fussell 1975, 157. Wilson 1962, ix; Winter 1989, 826.

Вернуться

124

Brown 1968, 65, 164, 180–181; Churchill 1932, 246, 248; Freud 1930, 144 (Фрейд 2013, 64). Высказывание Болдуина цит. по: Kagan 1987, 26. Кроме того, на Западе было широко распространено мнение, что большая война приведет к глобальному экономическому кризису – при условии, конечно, что на планете вообще что-нибудь останется (см. Milward 1977, 16). См. также: Bialer 1986, 46–47, 158.

Вернуться

125

В качестве примера этого теоретического рассуждения можно привести события Смутного времени в России. Войскам царя Василия Шуйского осенью 1607 года удалось нанести поражение армии Ивана Болотникова, которая незадолго до этого контролировала значительную часть южнорусских городов и грозила захватить Москву. Однако к тому моменту в России уже объявился новый претендент на престол (Лжедмитрий II), справиться с которым своими силами Шуйский не смог. В результате в 1609 году ему пришлось обращаться за военной помощью к Швеции, что привело к утрате значительных территорий на северо-западе, а поражения от вторгшейся в Россию польской армии летом 1610 года привели к падению Шуйского и фактическому распаду государства. – Прим. ред.

Вернуться

126

Clarke 1966, 169–170. Аналогичным образом в Великобритании официальные дискуссии о будущей опасности воздушных бомбардировок, похоже, вошли в обиход только в 1930-х годах, когда на горизонте явственно проступили очертания еще одной войны (а кроме того, конечно же, гораздо более совершенной стала авиация). По словам одного военного аналитика того времени, авиация «из подающего надежды юноши, родившегося в начале столетия, к началу 1930-х годов превратилась во Франкенштейна» (Bialer 1986, 12, 1–2). Примечательно, что те немногие европейцы, которые все еще хотели войны (в частности, Адольф Гитлер), верно предполагали, что провидцы судного дня ошибались (Ibid., 133–134). Неапокалиптические представления 1930-х годов о грядущей войне представлены в работах: Stockton 1932, 501–549; Dupuy and George 1937.

Вернуться

127

Lloyd George 1933, 65–66 (Ллойд Джордж, 1934–1938, I, 71). О превращении групп пацифистов и сторонников нейтралитета в сторонников войны под впечатлением от вторжения в Бельгию см. Robbins 1976, 30–32.

Вернуться

128

Rappard 1940, 20; об аналогичном заявлении лейбористов от 14 октября 1914 года см. Mayer1959, 143. Высказывание Асквита цит. по: Robbins 1976, 11.

Вернуться

129

Wells 1914, 9, 12, 14 (Уэллс 1916, 8).

Вернуться

130

Rappard 1940, 21.

Вернуться

131

Lloyd George 1938, 22 (Ллойд Дджордж 1957, 31). См. также Rappard 1940, 46–47; Herman 1969, 195.

Вернуться

132

Weigley 1976, 62; Mayer 1959, 347; George and George 1956, 173. О Вильсоне и антивоенном движении см. Patterson 1976, 205–209. См. также Herman 1969, chap. 7; Mandelbaum 2002.

Вернуться

133

Высказывание Асквита цит. по: Rappard 1940, 46. О жертвах газовой атаки см. Brown 1968, 14. Дискуссия об уничтожении прусского милитаризма как важной военной цели Британии представлена в: Gooch 1911, chap. 7. Об эффективности британской пропаганды см. Squires 1935.

Вернуться

134

Фраза из выступления Вудро Вильсона 2 апреля 1917 года перед Конгрессом с предложением об объявлении войны Германии (The world must be made safe for democracy). Как правило, она переводится на русский формулировкой «сделать мир безопасным для демократии». – Прим. ред.

Вернуться

135

Link 1957, 88–89. О полковнике Хаузе см. Rappard 1940, 33; см. также George A. and George 1956, chaps 9–11. Высказывание Ллойд Джорджа цит. по: Rappard 1940, 42–44.

Вернуться

136

Об антивоенном движении в Германии и Австрии см. Wank 1988; Chickering 1975, 1988. Об американских организациях сторонников мира см. Chatfield 1971, 15–87.

Вернуться

137

Конференцию США по вопросам поддержания мира и мирному урегулированию конфликтов, состоявшуюся в Карнеги-холле в Нью-Йорке в 1907 году, посетили 8 министров федерального правительства, 2 бывших кандидата в президенты, 10 сенаторов, 4 судьи Верховного суда, 9 губернаторов, 10 мэров, 27 миллионеров, 18 президентов колледжей, 30 лидеров трудящихся, 40 епископов, 60 редакторов газет, а также представители 166 компаний (Patterson 1976, 129). О социалистах см. Wank 1988, 48–52.

Вернуться

138

Gooch 1911, 248–249. Об аналогичных настроениях того же периода см. Mueller 1995а, 187–190.

Вернуться

139

Angell 1951, 178.

Вернуться

140

Так характеризовал американского генерала Шермана (1820–1891), одного из самых прославленных полководцев времен Гражданской войны, известный английский военный историк Бэсил Хенри Лиддел Гарт, см. Liddel Hart B. H. Sherman: Soldeir, Realist, American. Boston, da Capo Press, 430. – Прим. ред.

Вернуться

141

Природу произошедшей перемены наглядно объяснял А. А. Милн: «В 1913 году чуть ли не все думали, что война естественна и прекрасна, если мы хорошо к ней готовы и не сомневаемся в своей победе. Теперь же, за немногими исключениями, мы утратили иллюзии: мы согласны, что война не является чем-то естественным и прекрасным, а победитель страдает от нее наравне с побежденным» (Milne 1935, 9–10). Наше рассмотрение меняющегося отношения к войне в определенной степени следует принципу восходящего анализа – по аналогии с предложенным Александером Вендтом нисходящим анализом (Wendt 1999, chap. 6.) Он называет «гоббсовским» характерное для Средневековья и раннего Нового времени состояние, когда другие государства рассматриваются в качестве «врагов»; за ним следует «локковское» состояние, когда другие государства считаются «соперниками», а ему на смену приходит «кантовское» состояние, при котором другие государства воспринимаются как «партнеры».

Вернуться

142

Zacher 2001, 219–220.

Вернуться

143

Kagan 1995, 329–330. Об ожиданиях Германии см. Fischer 1967, 1975, а также Kagan 1987, 22–24; Glynn 1987; Howard 2001, 78–84.

Вернуться

144

Mussolini 1935, 7. Цитата из статьи Муссолини «Политическая и социальная доктрина фашизма» (1935) – второй части его эссе «Доктрина фашизма» (1932). Обе работы внесены в федеральный список экстремистских материалов РФ. – Прим. ред.

Вернуться

145

Имеется в виду сражение при Адуа в ходе Первой итало-эфиопской войны 1895–1896 годов, когда итальянцы потеряли 11 тысяч человек убитыми, после чего Италия была вынуждена выплатить контрибуцию и признать независимость Эфиопии (Абиссинии). В военной истории это сражение известно как один из примеров успешных действий «примитивного» воинства против организованной армии. – Прим. ред.

Вернуться

146

Knox 1984, 44–45.

Вернуться

147

Knox 1982, 48, 122, 290.

Вернуться

148

Vagts 1959, 451.

Вернуться

149

Luard 1986, 368.

Вернуться

150

Butow 1961, 99–101, 108–109, 154; Rich 1973, 224–225.

Вернуться

151

Butow 1961, 267. О поддержке войны японцами см. Butow 1961, 167, 251–252, 332–333.

Вернуться

152

См. также Brodie 1973, 272.

Вернуться

153

Watt 1989, 610; с этим суждением Уотта соглашается автор рецензии на его книгу, еще один выдающийся историк Гордон А. Крейг (Craig 1989, 11). Weinberg 1980, 664 и 1994, 29–30; Hinsley 1987, 71–72; Manchester 1988, 197; Lukacs 1997, xi; Keegan 1989. См. также Kershaw 2000, 841; Byman and Pollack 2001; Bullock 1993, 973.

Вернуться

154

Smith 1986, 209–223, chap. 5.

Вернуться