Елена Храмцова
Два в одном

Акакий, дачный домовой
Пролог

– Ну наконец-то гости пожаловали!.. – радостно-ворчливо пробормотал себе под нос Акакий, заслышав звук ключа, проворачивающегося в замке надёжной железной двери.

Он поспешил укрыться в тёмном углу под лестницей, которая вела на второй этаж.

– …Така теплынь уж третью неделю стоит, все грядки того и гляди сорняками пойдут, теплица до сих пор не подготовлена, поляна от листа с осени не убрана, и где ж вас только носило… – продолжал он по-стариковски скрипуче беззлобно бормотать себе под нос, не забывая внимательно поглядывать на заносимые в дом сумки.

Безошибочно определив, что вещей привезено как минимум на неделю, домовой довольно хмыкнул и, слегка косолапя и прихрамывая, поковылял вверх по лестнице, – наблюдать за раскладывающимися в комнатах на втором этаже вновь прибывшими.

Вообще-то, если говорить по правде, это были не гости, а хозяева его дома. «Но, ежели начистоту, – то и дело рассуждал про себя Акакий, – какие ж они хозяева, если их житья здесь наберётся, Велес не даст соврать, три-четыре седмицы в году», – и по праву считал себя полновластным владельцем всего садового хозяйства в десять соток. Конечно, подворье было не то чтобы очень, не сравнить со старыми деревенскими избами с непременно большим огородом, полем картошки, двумя-тремя теплицами и обязательным хлевом с курами, гусями, кроликами, свиньями, и, естественно, коровой. Но всё ж таки лучше, чем городские «хоромы», как едко отзывались о них немногие обитающие в дачах по соседству домовые, счастливые обладатели жилья на свежем воздухе рядом с бором.

И в данный момент Акакий действительно был почти счастлив. Этого дня он ждал уже больше месяца. Домовой давно выучил все повадки жильцов и прекрасно знал, что как только земля начнёт подсыхать после таяния снега, все «городские» обязательно потянутся на дачи. А значит, и «его» тоже начнут наведываться почаще. Не за горами время, когда старшие приедут на неделю другую, а там, глядишь, и любимых им внучек-проказниц привезут.

Он споро, насколько позволяла больная нога, прошмыгнул в уже обжитой им угол-чулан под лестницей, ведущей в просторную комнату под крышей. Удовлетворённо вздохнув, привычно устроился среди нагромождённых друг на друга мешков с различными вещами, привезёнными хозяевами на дачу в разное время и терпеливо ожидающими, когда же у владельцев, наконец, дойдут руки их разобрать. Тюлевая занавеска, огораживающая угол, делала его обиталище почти уютным. Хитро поглядывая через узорчатую ткань на снующих туда-сюда в хлопотах прибытия домочадцев, Акакий помимо воли расплывался в довольной улыбке. В радужке его лучащихся сетью глубоких морщин добрых янтарных глаз играли искорки, а в голове сами собой начали всплывать воспоминания их знакомства…

ЧАСТЬ первая
Глава 1. Пробуждение

– Уа-а… Уа-а-а-а-а… Уа…  Уа-а-а… Уа-а…

Беспомощно надрывался младенец. Его настойчивые крики долбились в замутнённое сознание, пробиваясь сквозь неподъёмно тяжёлую дремоту.

– Уа!..

Последний отчаянный истошный вопль стал той каплей, которая наконец рывком выдернула Акакия из сковывавшего его каменного оцепенения и заставила рвануть на крики ребёнка, не разбирая дороги. По пути он налетел на пару грязных вёдер («эт-то ещё что за беспорядок!»), мимоходом неприятно поразился земляному полу, споткнулся о выступавший из земли странный прямоугольный серый камень, идущий через всю комнату, и почти кубарем докатился до колыбели, подвешенной в огромном проёме большой и тяжёлой двустворчатой двери.

Зацепился морщинистыми руками за выступающую кромку высокого табурета, стоявшего рядом с зыбкой, подтянулся, с трудом залез. Балансируя на краю, бережно потянул колыбель за боковину, раскачивая, и сипло-скрипучим со сна голосом торопливо тихонько затянул:

– Баю-баюшки-баю… Баю дитятку мою…  А-а-а… А-а-а… – осторожно толкал он качающуюся колыбельку, а про себя кипел от негодования.

«Да где же запропастилась эта дурёха! Этакого маленького дитятю без пригляда оставила, где ж это видано!»…

– А-а-а-а… а-а-а…

«Ох, узнаю, что опять этого дурного козла на огород по капусту понесло, и из-за него молодуха младенчика оставила, все рога душному повыдергаю, чтоб неповадно было!», – мысленно возмущался Акакий, продолжая привычным движением вперёд-назад мерно покачивать люльку.

Та была ладной, с неожиданно лёгкой и невозможно тонкой, почти невидимой, занавесью без мало-мальской вышивки. Разглядывая её, Акакий озадаченно хмыкнул. Узорчатая вышивка была обычным делом для покрывала на колыбельку. Деревенские девки частенько начинали готовить приданое будущему дитяте именно с этого. Обыкновенно даже самые неумехи и те старались пустить по краю хоть какой-нибудь да орнамент, а потому простота полотна сильно удивляла и обращала на себя внимание.

Впрочем, сама люлька сделана была на совесть. Причём сделана не из дерева, как сразу заметил Акакий, а из какой-то необычной, толстой и плотной, и одновременно плоской и мягкой тканины, – совершенно непохожей на половики такой же толщины, какие обыкновенно выходили из расхожего деревенского ткацкого станка.

Тканевая стенка люльки держала форму и даже имела по краю округлого дна выступающий угол, как у какого-нибудь медного корыта. За этот-то уголок и раскачивал он колыбель, когда вдруг понял, что движется колыбелька не совсем привычно, а как-то по-особенному мягко и бережно, одновременно и взад-вперёд, и немного вверх-вниз. Он перевёл взгляд с мягкого бортика на подвес и тут удивился ещё больше. Идущие от краёв люльки верёвки не были перекинуты, как водится, за потолочную балку, а цеплялись за нижнюю часть большого толстого металлического прута, свитого на подобие уса огуречного побега в тугую пружину. Другим концом «ус» был подвешен к крюку в потолке избы. Благодаря этой мощной пружине, колыбель и качалась так чудно и ладно.

Младенец наконец-то успокоился и только непрерывно таращился чёрными глазами-бусинами на Акашу, прижав ко рту свой крохотный кулачок и сосредоточенно посасывая большой палец.

«Экий умелец-то, мужик у молодухи! Каку люльку славну сделал», – довольно подумал Акакий и начал осматриваться вокруг. И только разглядывая «свою» избу всё более и более округляющимися от изумления глазами он начал понимать, что оказался где-то вовсе не в своём привычном и уютном доме, а в месте по меньшей мере очень странном и необжитом, и оттого неприятном. Вместе с открытием вернулась и память, до этого затуманенная и отодвинутая на задний план резким пробуждением и внезапно упавшей на него заботой. Сердце в груди болезненно сжалось, заныло, засосало. Так болит застарелая никак не заживающая рана, – кровоточащая, изматывающая и вытягивающая силы. Ему вновь тут же захотелось свернуться клубком от этой боли и поскорее опять забыться холодным каменным сном.

Но что-то извне настойчиво требовало его вмешательства, а потому проваливаться в спасающее небытие было по меньшей мере безответственно. Да и его внутреннее естество никто не отменял, а оно посильнее любого человечьего чувства долга будет. Не зря ведь его ажно с того света вытянуло, видать, действительно помощь нужна. Посему Акакий несколько раз с усилием сделал вдох и выдох, мысленно уговаривая себя, что предаваться болезненным думам о прошлом недосуг. Не без труда, но ему всё же удалось отодвинуть гнетущие воспоминания в дальний угол и заставить судорожно сжавшееся сердце вернуться в обычный ритм. Убедившись, что душевное равновесие худо-бедно восстановлено, а сам он уже пришёл в более естественное для домового деловито-практичное состояние, Акакий сосредоточился на изучении настоящего.

Обстановка в буквальном смысле его ужаснула. Каменные стены на первый взгляд навели Акакия на мысль о пещере, – «Погорельцы?». Но, присмотревшись внимательнее, увидел, что стены были явно не природного происхождения. Необработанные, но прямые, они состояли из больших серых каменных блоков, составленных друг на друга, – таких же, как торчащий из земляного пола, о который он запнулся. Куча спиленных сухих яблоневых веток в одном углу; грабли, вилы, лопаты в беспорядке прислонённые друг к другу в другом; вдоль длинной стены множество полок, на которых ровными рядами стоит целое богатство, – больше двух десятков трёхлитровых стеклянных банок, но при этом сильно запылённых и явно давно неиспользовавшихся; рабочий верстак с выдвижными ящиками с инструментами, на котором тут же кучей лежали изрядно поношенные рукавицы; несколько грязных и потрёпанных жизнью вёдер, в беспорядке расставленных то тут, то там; и, наконец, в довершение всей этой неприглядной картины, огромное пятно толстой белёсой плесени на некогда красивом персидском ковре, лежащем прямо здесь же, на земле, в противоположной от двери половине помещения.

– Да что же это такое! – разглядев это невозможно непостижимое пятно, он в ужасе всплеснул руками, неудачно переступил ногами, потерял равновесие и, чуть не свалившись с табурета, сел на пятую точку, отчего младенец радостно загулил и замахал руками. И в этот момент Акакий вдруг понял главное и самое страшное, – а именно, что и печи, непременного атрибута любого нормального дома, здесь нет. Рассудительность оставила его, уступив место почти настоящей истерике. Спрыгнув с табурета, он, в приступе паники, не обращая внимания на то, что обеими руками дерёт себя за седые волосы, свисающие паклей, начал быстро ковылять вдоль стен по кругу, тихонечко подвывая и повторяя: «Неужто опять?..», – и заглядывая во все углы и щели, словно пытаясь найти случайно незамеченную ранее печь. Находя вместо этого всё больше и больше признаков запустения и нежилого быта, он всё сильнее погружался в отчаяние, пока наконец в изнеможении не сел на пол под верстак и тихонько по-стариковски заплакал, вытирая рукавами слезы.

Почувствовав неладное, ребёнок снова захныкал, и Акакий, опять забравшись на стул, вновь принялся укачивать его, шмыгая носом и размышляя о своём невесёлом положении.

Где-то сбоку послышалось:

– Ну, здравствуй, суседко!

– И вам не хворать, – пытаясь незаметно стереть рукавом остатки мокроты на морщинистой щеке и оборачиваясь на голос, недружелюбно и насупленно буркнул Акакий. Не переставая покачивать колыбель, он молча исподлобья изучал прибывшего. Дворовых, а это был он, Акакий, как и любой уважающий себя домовой, не любил. «Только этаких гостей мне ещё тут не хватало», – недовольно подумал Акакий.

Домовые с дворовыми испокон веков не ладили, уж слишком разными они были. Вечные выдумщики и пакостники, шебутные дворовые постоянно подтрунивали над серьёзными и всегда обстоятельными домовыми, обижаясь, что те, в свою очередь, никогда не относились к ним всерьёз и считали оболтусами и лоботрясами. И уж точно Акакий был сейчас не в настроении обмениваться колкостями со своим извечным недругом. «Буду держать себя в руках и поскорей спроважу непрошеного гостя подальше, некогда мне тут любезностями обмениваться», – про себя решил он.

Дворовой был довольно моложав, веков пять, не больше. Держался степенно, и быстро уходить явно не собирался. Темно-пегие волосы были прибраны в хвост, на голове немного набок сидела плотная льняная шапка с отворотом. Глаза смотрели спокойно, внимательно и строго, прямо, без следа прищура или столь типичной для их народца издёвки.

– А мы уж тебя заждались. Думали, не объявишься. Давно пора! Третий десяток почитай уж как дом да без хозяина-то… – спокойно, и, казалось бы, вовсе не вредно, проговорил он. – Такой ладный дом, да без хозяина, – негоже.

Это, с виду безобидное замечание, стало последней каплей для измученного невесёлыми мыслями домового. Плотина негодования подмяла под себя остатки выдержки и хрупкий оплот едва восстановленного равновесия, и, несмотря на только что данное самому себе обещание не поддаваться на провокации, Акакий сорвался.

– Ла-а-а-адный?!! – яростным шёпотом взвился он, – Да ты надо мной, что ль, издеваться вздумал, ирод?!! Как землянка какая! Ни скамьи, ни стола, ни палатей! А грязища! Да сараюшка не прибрана, – и та приличнее смотрится! Хоть сколь-нибудь захудалой печи-мазанки не соизволили поставить!.. В такой хате и собаку поселить стыдоба, а они дитё разместить вздумали!.. А мать-то, мать! Младенчик ревёт-заливается, а она где?!.

– Да ты погоди, погоди, причитать-то, – сконфуженно проговорил гость… – с работы ей позвонили, за домом ругается, не слышит поди, вот и не подходит. Который месяц уж, как в отпуске с дитём, а все никак отстать не могут – вздохнул он, – Тьфу ты ну-ты! Прям как крепостная, – с досадой закончил новый знакомец.

– С какой такой работы? Это с покоса, что ли, да колокольцем позвонили? – язвительно проговорил Акакий, про себя подумав, точно ли всё в порядке с головой у нового знакомца.

– Да сколько ж ты спал-то, что таких простых вещей не знаешь? – изумлённо протянул дворовой.

– Каких таких вещей?! – снова взъярился Акакий, – Что избу можно без печи ставить? Что можно жить в доме, который хуже коровника?! – спрыгнув с табурета, потрясая сжатыми кулачками и наступая на гостя, яростно полушипел-полухрипел он, из последних сил стараясь не сорваться на крик, чтобы не напугать малютку.

Дворовой попятился, в примирительном жесте подняв руки, и миролюбиво увещевательным тоном проговорил:

– Охолони! Ишь разбушевался! Счастья ты своего не понимаешь. Ну да разберёшься ещё. Пойду я. Мы со Степанко на соседнем участке живём, как выйдешь, дом слева. А меня Федотом кличут. Ты, как остынешь да подразберёшься, заходи в гости. Мало нас осталось, надо держаться вместе, – вздохнул Федот и вразвалочку, слегка припрыгивая, пошёл в свою сторону.

Акакий несколько раз тяжело и шумно вздохнул-выдохнул, стараясь хоть немного успокоиться и вернуть себе вновь нарушенное равновесие. «Вот ведь тоже выдал «В гости!», ирод!», – наконец успокоившись, фыркнул он.  Устав от пережитого, уселся на краешек табурета и, продолжая тихонечко покачивать колыбель, крепко задумался.

На его удивление, Федот вовсе не выглядел вредным и ехидным, как это полагалось любому уважающему себя дворовому, и даже удачно подколов домового, ни единой ухмылкой не показал своего злорадства над его, Акашиным, незавидным положением.

«Может, я действительно чего не понимаю? – озадаченно подумал Акакий,  – Да и что толку горевать, когда принимать хозяйство всё равно надобно, какое уж ни на есть», – покорившись неизбежности, заключил он. Рассудительность домового наконец-то взяла верх над расстройством чувств. Убедившись, что малютка уже совсем успокоился и в данный момент хоть и не спит, но занят тем, что сосредоточенно изучает пальцы на своей ноге, подтянув её к себе обеими ручонками, Акакий решительно отправился исследовать новый дом по второму кругу, но уже со всей своей обычной обстоятельностью.

Глава 2. Осмотр хозяйства

Первым делом Акакий, уже без паники, не спеша и вдумчиво ещё раз обошёл помещение. Осмотрел тяжёлые металлические двери без обшивки, в проёме которых висела люлька, -они куда больше подошли бы на роль ворот в какой-нибудь крепости, а не обычного жилья. Внимательно оглядел и пощупал своими грубыми, морщинистыми, но умелыми большими руками холодные каменные стены без следов извёстки; исследовал незамысловатую хозяйственно-огородную утварь; тщательно осмотрел со всех сторон весьма потрёпанный жизнью, и явно часто используемый ранее, но сейчас заставленный чем ни попадя деревянный верстак; заглянул в ящики с инструментами. И даже обнаружил сбоку не сразу им замеченную неказистую деревянную дверь, заставленную мётлами, лопатами и тяпками.

«Заброшенная подсобка? Неужели жильцам лень открыть дверь, чтобы поставить лопаты внутрь? Али она для чего другого предназначена?», – подумал он.

Сбоку от ковра в дальней части комнаты нашёлся люк, явно ведущий в погреб. Было видно, что им, хоть и не часто, но пользовались. С одной стороны, это хорошо, ведь погреб – непременная часть быта, без которого обычной деревенской семье невозможно существовать, – иначе как хранить припасы на зиму? С другой, это ещё сильнее озадачило Акакия. Погреб свидетельствовал о том, что помещение изначально задумывалось, как дом. Его всегда копают первым, когда строят новое жильё, отселяясь от родителей или переезжая на новое место поселения. Но при этом люк погреба обыкновенно стараются разместить поближе к кухне, чтобы было недалеко бегать за соленьями при готовке пищи. А вслед за погребом, прежде чем возводить стены и крышу, всегда ставят печь. Но именно печи-то тут и нет, как и вообще ничего, что было бы похоже на кухню или обеденную зону. Было похоже, что этот дом по какой-то непонятной причине построили как коробку, поставленную прямо на землю, – люди выкопали погреб и после этого просто возвели вокруг стены и потолок, не удосужившись ни поставить печь, ни настелить нормальный деревянный пол, ни побелить извёсткой стены. Но это было просто невозможно, немыслимо, непостижимо! Как выжить зимой без печи?! Не говоря уж о том, что еду давно уже никто не готовит на открытом огне, если только не находится в военном походе или на дальнем покосе вдали от поселения.

После этого Акакий пришёл к выводу, что по-настоящему проживать в этой комнате решительно невозможно. Даже если ему не повезло теперь жить у погорельцев, которым просто-таки пришлось переселиться в это нечто среднее между каменным сараем и столярной мастерской, жилым духом здесь решительно не пахло. Ведь даже погорельцам нужно из чего-то есть и пить, на чём-то спать. Не на этом же жутком ковре с плесенью, в самом деле! Верстак есть, и рубанок вон даже среди инструментов лежит, так что какой ни на есть, а мало-мальский настил для спанья настоящий мужик с таким инструментом своему семейству бы сделал.

«Положим, что мои нынешние – все же погорельцы, а строение не было изначально задумано, как дом», – озабочено рассуждал Акакий про себя. «Добрые соседи просто пустили незадачливое семейство пожить в какой-то каменный пристрой. И погреб этот у соседей вовсе не основной, а как дополнительный выкопан. А столуются и спят они где-то в другом месте, вместе с хозяевами этой неприбранной…» – он никак не мог подобрать слова для обозначения этого помещения. На мастерскую помещение явно не «тянуло», – ни один хозяин такого бардака и нагромождения ненужных вещей в своей мастерской бы не потерпел, но и верстак с инструментами где попало тоже обычно не ставят…

Послышались лёгкие шаги. Акакий тихонько попятился и как можно плотнее вжался в кучу прислонённых друг к другу топоров, ножовок и пил, стоявших между двумя ящиками под верстаком. Замер, сливаясь с инструментами и становясь почти незаметным невнимательному человеческому глазу. На самом деле, редко кто из людей, а тем более взрослых, обладал способностью их видеть, тем не менее изредка, но такие всё же попадались. Не зная обитателей своего нового дома, он решил, что осторожность не помешает и поостерёгся.

К колыбельке подошла молодуха. Впрочем, сейчас назвать её так у Акакия язык бы не повернулся. До молодых дородных крестьянских девок, про которых можно было сказать «кровь с молоком», матери младенчика было далеко. Она была явно старше, чем обычная деревенская деваха, выкармливающая первенца. На лицо вроде симпатичная, но какая-то слишком уж худосочная и бледная, – «неужто чахоточная?»,– подумал он. Акакий видел такое пару веков тому назад в своей деревне, – обычно именно так выглядели домочадцы дворянского семейства, изредка выбиравшиеся из столицы в своё родовое имение. Одета она была в лёгкие простые мужского кроя широкие штаны и рубаху с чужого плеча, – «ну, точно погорельцы!», – но не босая, а в лёгкой странной обувке, больше напоминающей просто подошву с тонкими ремешками поверх пальцев.

Лоб пересекала морщинка, выдававшая напряжённые думы. Выражение было сердитым и озабоченным, а складка на лбу и напряжённый взгляд делали её лицо почти старым и каким-то очень уставшим. Она скорым шагом подошла к колыбельке, но, увидев, что ребятёнок уже проснулся и радостно загулил при виде её, улыбнулась. Морщинка тут же исчезла, разгладив высокий лоб. Улыбка преобразила её лицо, сделав его значительно моложе и миловиднее. Акакий сразу почувствовал мягкое исходящее от молодухи тепло, незаметное людям, но ощущаемое ими где-то на пределе возможностей органов чувств, – от которого всем поблизости обычно становится хорошо и радостно на душе, – и за который домовые всегда особенно любили большие крестьянские дома с крепкими и ладными семьями. Потерянного Акакия почти снесло давно забытым, накрывшим его сейчас с головой ощущением наполняющего благодатного человеческого тепла. Только тут ему, наконец, немного полегчало. «Ну хоть настоящая МАТЬ, слава всем небожителям и Велесу!» – облегчённо выдохнул он. Задумался: «Быть может, всё и в самом деле не так плохо? А ежели и мужик с руками, так, глядишь, и нормальный дом с печью справит… И всё ж таки, что это с ними приключилось? И где это я?».

Убедившись, что мать дитяти, как и большинство людей, его совершенно не замечает, он решил продолжить осмотр снаружи, – тем более что младенчик теперь был под присмотром. Озадаченный Акакий вышел из тяжёлых ворот и огляделся.

На дворе стояла середина лета, по времени около полудня. Это было понятно по высокому солнцестоянию, характерно тёплой погоде и снующим туда-сюда птицам, без устали обеспечивающих своё растущее пернатое потомство кормом.

Прямо перед Акакием открывалась небольшая ровная зелёная поляна с очень короткой травой, – такие поляны бывают на опушках леса, где регулярно выпасают коз, овец и коров, и потому трава, постоянно общипываемая ими, не успевает отрастать. Тем не менее самих животных, как и непременных следов их выпаса видно не было. Это удивляло, но после всего уже пережитого ранее изумления не слишком сильно.

Правее высилась баня. Баня была знатной! Срубленная, как и полагается, из толстых круглых сосновых брёвен, теперь уже потемневших от времени, она гордо и основательно стояла на своём постаменте. Над крышей высилась печная труба. Аккуратное крыльцо бани с обыкновенной деревянной дверью и необычно большое окно предбанника рядом с ней внимательно смотрели в сторону ворот, из которых вышел домовой. Очередной неожиданностью стал незнакомый Акакию вьюн, который плотно и очень густо обвил переднюю часть предбанника снаружи и даже забрался под крышу. Акакий не особо разбирался в растениях, но сразу понял, что таких ранее определённо не видел. Впрочем, название незнакомого растения его волновала в последнюю очередь – «чай, не леший!», – а вот само наличие вьюна в таком плотном соседстве с банькой изрядно рассердило. «Ежели они погорельцы, то жизнь уму-разуму явно не учит. Кто ж позволяет под крышу вьюнцам-то залазить! Ведь доберётся до трубы, нагреется да вспыхнет, беды не миновать!».

И тем не менее, несмотря на эту явную неразумность его семейства, наличие бани приободрило и согрело душу, и Акакий немного повеселел.

Левее поляны, отделённый от неё неглубокой межой, стоял большой и тоже бревенчатый дом, скорее даже терем. Он имел обширный первый этаж с высоким крыльцом над подклетом и очень высокую двускатную крышу – как те, что делают над коровниками, чтобы использовать под сеновал. Но большие окна с занавесками на торце крыши прямо заявляли, что она предназначалась явно не под сено. А труба, величаво возвышающаяся над крышей, сообщала, что уж в этом-то доме с печью всё было в порядке. «Ух ты, о двух этажах! Знатно, знатно! Поди, соседи моих погорельцев и есть». Он хмыкнул, вспомнив, как недавний знакомец Федот пригласил его в гости. «Видать, и в самом деле добрые соседи, коль даже мало-мальской изгороди между друг другом не поставили». Соседский дом стоял от дороги довольно далеко и не имел даже палисадника, зато почти у самой дороги перед домом росли на грядках морковь, свёкла и прочая зелень.

Спереди поляна была ограничена дорогой, забросанной камнями. Через дорогу, на отдалении, стоял ещё один довольно большой двухэтажный дом,  – «экие богатеи тут живут-то!». Перед ним также стройными рядами были расположены гряды с посадками, какой-то намёк на цветник был только у самого дома, почти спрятанный от посторонних глаз. А сразу за домом, отделённый от него всего парой саженей, стоял высокий забор, за которым сразу начинался тёмный, густой лес. «Ничего не понимаю, – в очередной раз удивился Акакий, – как так?! Огороды да баня наружу торчат, на самом красном месте, а дом к лесу притулился, как на задворках спрятанный. Это что же такое происходит в миру-то? Всё как с ног на голову перевернулось!».

Он вышел из ворот и двинулся влево, решив обойти «земельно-каменный пристрой» вдоль стены. Стена снаружи не отличалась по виду от внутренней, – такая же серая и неприглядно шероховатая. Железные ворота начинались почти от стены, и он сразу повернул налево. Вдоль стены шла тропинка, ведущая в аккурат в сооружение, назначение которого Акакий уже бы точно ни с чем не перепутал. Маленький квадратный деревянный «скворешник» с неожиданно красивой ярко-вишнёвой крышей был явно отхожим местом. Справа от стены тоже была небольшая поляна, но с большой красивой яблоней, растущей по центру. Обилие небольших яблочек на ней говорило о том, что яблонька была явной любимицей и кормилицей семейства. Почти сразу за нужником опять была неглубокая межа, за которой начиналось какое-то неухоженное заросшее поле, как будто давно заброшенное, полное крапивных зарослей и ивовых кустов. Акакий обогнул дом ещё раз, – эта стена была явно длиннее, чем ширина комнаты. «Ах, точно! Там же дверь в подсобку была. Только что-то уж больно большая подсобка получается, – прикидывал про себя он, шагов 20 моих-то будет, – это ж кому такая подсобка может понадобиться?»… За домом до межи с неухоженным полем росло ещё несколько деревьев. Он присмотрелся и обнаружил ещё две яблоньки, сильно меньше первой, и…

– Слива! Да уж ты ну ж ты! – воскликнул Акакий, не без труда признавая небольшие жёлтые округлые плоды. Этот фрукт он и видывал-то всего один раз, а на вкус даже и не доводилось пробовать. Случилась как-то оказия, прапрапрадед последнего хозяина сумел услужить своему барину, так тот его от щедрот одарил целой горстью, детишек побаловать, – привезли ему откуда-то из-за границ. А тут прямо рядом с земляным сараем, да ещё и без забора этакая невидаль растёт! Акакий снова завернул за угол, – ещё поляна, на этот раз с небольшими и изрядно-таки заросшими грядками, за ней межа, а за межой – ещё один дом, уже поменьше прочих соседских, в один этаж, но тоже довольно большой и широкий, как хорошая изба вполне себе зажиточных хозяев.

Акакий решил дойти до бани и обойти её кругом, чтобы понять, может, здесь и палисадник есть, только перед баней? Странно, конечно, этак было бы, но ведь и баню на красное место не ставят обычно. Он дошёл до бани и увидел перед ней только заросли малины, не особо ухоженные и изрядно заросшие сорняками, да небольшую тепличку из старых окон с тут и там отколотыми стёклами, в которой были видны уже желтеющие лианы огуречных кустов.

«Мда-а-а-а…», – задумчиво протянул себе под нос Акакий. Здесь, по всей видимости, особо перед дорогой красоту наводить не стремились. Хотя одноэтажный дом справа от бани был поставлен чин по чину, окнами на дорогу и с небольшим красивым палисадником, усаженным разнообразными и необычно крупными, яркими цветами.

Устав удивляться такому явно наплевательскому отношению к тому, что скажут прохожие по дороге люди, Акакий только покачал головой. Обогнул баню и остолбенел.

Только сейчас он увидел целиком постройку, из которой вышел, со стороны. Это был дом поболе первого соседского. Первый этаж из тех самых громадных серых шершавых длинных камней. Причём слева от ворот, из которых он вышел, – была ещё одна металлическая дверь, но поменьше, которая вела в ещё одну комнату. А над этим серым этажом возвышался ещё один этаж – деревянный, а поверх него ещё один, увершенный почти такой же по высоте крышей с большими окнами. Как будто прямо на серый ярус поставили ещё один дом в два этажа, как соседский! Только дерево стен на срубе было не круглыми брёвнами, а отёсанными квадратными.

– Ёшки-матрёшки!.. – только и смог произнести Акакий.

I

. Весенняя суета

Акакий усмехнулся в бороду своим воспоминаниям о знакомстве со своим теперешним домом и осторожно выглянул за занавеску.

Все двери и окна были нараспашку, – проветривали застоявшийся за долгое время воздух в доме. Домашние суетились: споро разбирали привезённые вещи, суматошно перемещались по дому и периодически чуть не сталкивались лбами, кидаясь за одним и тем же пакетом. Приехали сегодня почти все и как-то враз: взрослое поколение, старшая дочь с мужем, их дочка и племяшка. Не хватало только младшей дочери – Ники, у которой на работе был «опять завал», и потому вторую внучку старшие привезли сами.

Набольший семьи, Всеволод Семёныч, уже переоделся в, как он любил шутливо говорить, «рабоче-крестьянскую одежду» и, вооружившись граблями, быстрыми и размашистыми движениями очищал поляну от осеннего листа, радуясь долгожданной простой и незамысловатой физической работе. Его миниатюрная спутница жизни, ласково окликаемая супругом не иначе как Верушка, хлопотала на кухне. Вот она закончила раскладывать по местам привезённую снедь, и, задумавшись, сейчас немного сердито смотрела в холодильник, – «забыли, небось, что-нибудь», – подумал про себя Акакий.

Внучки Агатка и Настюшка, пяти и семи лет от роду, сразу придумали себе какую-то игру и начали было раскладывать посреди комнаты большой замок, увлечённо обсуждая, кто каким персонажем будет играть. Но мама младшей Агаты тут же пресекла их намерение, шутливо-грозно заявив, что если они сейчас же не найдут себе занятие на свежем воздухе, то примут непосредственное участие в разборе кипы мешков с их собственной одеждой, оставшейся на даче с прошлой осени. «Давно пора!» – не преминул поддакнуть хозяйке полностью согласный с ней Акакий, поддерживая правильное начинание. Но девчонок после этих слов, естественно, как ветром сдуло. Перспектива провести кучу времени, отделяя то, что уже мало, от того, что ещё можно носить, смешливую парочку ничуть не вдохновляла. Сорвавшись с места, они махом забросили всё обратно в корзину с игрушками и со смехом поспешили ретироваться с глаз «строгой тёти Алёны» – так маму Агатки называла Настя.

– Ох и сердитая! – насмешливо потянул Александр, папа Агаты, чмокнул в макушку улыбнувшуюся ему в ответ жену и поспешил вслед за девчонками, чтобы не путаться почём зря у неё под ногами.

Акакий слегка хмыкнул, но потом не выдержал и расплылся в улыбке. К этому времени он уже отлично понимал, что ему действительно повезло с новым семейством. Все они были дружными, весёлыми, и всегда приносили с собой в дом ореол мира и согласия. А эти двое нравились ему особенно, ведь он очень хорошо чувствовал, когда в семье по-настоящему царили лад да любовь. Конечно, ежели по Акакию, детей могло бы быть и поболе, – он никак не мог примириться с тем, что по нынешним временам нормой считается один-два ребёнка в семье, а три – уже очень много. О привычных когда-то Акакию семьях с пятью– и большим числом детей-погодков можно было и не вспоминать, – современные люди, услыхав о подобном, по большей части просто крутили у виска, что приводило Акакия в большое расстройство. Но тут уж ничего не попишешь.

Убедившись, что девчонки убежали, Акакий выбрался из своего укрытия и потихоньку стал пробираться вслед за папой Агатки ближе к выходу. Пусть взрослые домового и не видят, а вот мелконькие-то ещё вполне могут приметить, а потому осторожность не помешает.

Глава 3. Знакомство с новым домом

Отойдя от изумления, Акакий направился обратно ко входу в этот огромный дом. Вокруг дома было на удивление тихо, и, похоже, кроме матери с ребёнком никого в нём не было. Нужно было использовать представившуюся возможность и обследовать новое место жительства. А в идеале, – найти наиболее уютный и неприметный уголок, будущее пристанище Акакия на ближайшие пару веков, если повезёт.

Левее больших ворот располагалась открытая настежь дверь, – поменьше, но тоже очень мощная и металлическая, как и ворота. Убедившись, что мать занята ребёнком, не особенно обращает внимания на окружающее и заходить в дом не собирается, Акакий прошмыгнул внутрь.

Он оказался в очень небольшом помещении с лестницей, ведущей на второй этаж.

Прихожая, если это была она, оказалась явно мала для этих целей. Прямо у входа на полу и на напольных полках вдоль стен стояло большое количество пар самой разной обуви. Под лестницей, как на само́й лестнице изнутри, так и на стенах, висело множество предметов верхней одежды – от лёгких курточек до зимних шуб, все разных фасонов и размеров. Сразу напротив входа в прихожую была ещё одна дверь, – видимо, она вела в ту самую «подсобку», дверь в которую из гаража была заставлена различной огородной утварью.

Акакий решил оставить подсобку на потом и похромал на второй этаж. Ступеньки были высокими даже по людским меркам, и ему было сложно по ним взбираться. Справившись с подъёмом на второй этаж, он обнаружил себя на веранде – её окна выходили на ту же поляну, что и ворота, из которых он вышел ранее. Веранда была большой, широкой и довольно свободной. Здесь стояли длинный обеденный стол, окружённый множеством стульев, некоторое количество красивых подвесных и напольных шкафчиков с разной посудой и странный гладкий белый здоровенный ящик, поставленный на попа. Веранда выглядела вполне себе приличной и обжитой. По всему выходило, что это обеденная комната. Одна беда – и здесь ничего похожего на мало-мальскую печурку или хотя бы металлическую компактную буржуйку не было. Как и непременного для чаепития пузатого самовара. Пожав плечами, Акакий направился к ещё одной, на этот раз уже деревянной, двери напротив окон. На втором этаже было ощутимо жарче, чем внизу, раскрытые настежь окна, видимо, не очень-то спасали от зноя. «Может, поэтому мать с младенчиком-то в подклете и отсиживаются? – задумался он, – спасаются от жары?».

За дверью оказалась ещё одна комната, даже больше веранды, смежная с двумя комнатами поменьше. Все три светлицы были явно обжитые, на полах – большие ковры, мягкие кровати и столы с письменными принадлежностями. «Надо же! Интересно, это мои такие богатеи грамотные оказались, али молодуха в услужении у купцов каких?» – с недоумением присвистнул он.

Потом одёрнул сам себя: «Какие богатеи, из ума выжил, старый! Видно же по одёжке, – из простых молодуха будет».

Акакий вышел из комнаты обратно в столовую-веранду, и, пыхтя и чертыхаясь от натуги, начал подниматься по крутой лестнице на третий этаж. Он уже не удивился, не обнаружив там сеновала, – окна с занавесками, увиденные им снаружи сразу продемонстрировали, что ожидать под крышей обычного сена не стоит. Да и из построек перед домом ничего даже отдалённо не напоминало какого-либо коровника или хотя бы хлева для свиней и коз. Ничего не свидетельствовало в пользу того, что люди держали здесь хоть какую-то домашнюю скотину. «И что ж они едят-то зимой?..» – вскользь мелькнуло в голове Акакия. Он отмахнулся от этой мысли и начал внимательно изучать новое помещение. Всё пространство под крышей занимала просторная комната с деревянными тёплыми и уютными стенами. Прямо под скатами крыши, закрытыми, как и стены, деревянными узкими досками, стояло две кровати. В углу примостился маленький стол с большим тройным зеркалом, а вдоль одной из крыш – ряд низких стеллажей с множеством книг. Прямо по центру комнаты возвышался здоровенный прямоугольный стол с высокими бортами и плетёными сетками по углам и центру этих бортов, без признаков каких-либо скамей или стульев рядом. Забравшись на кровать, Акакий обнаружил, что стол этот был затянут зелёным сукном, а ближе к одному из узких краёв на нём лежали разноцветные круглые шары, собранные в треугольник. «Это ещё что за невидаль?..».

Он задумчиво, медленно и осторожно пятясь задом, чтобы не упасть, со ступеньки на ступеньку спускался обратно по лестнице. Дом, как до этого территория вокруг него, обескураживал. Вроде и большой, но и не господский – отдельного жилья для слуг он не приметил. Но и не маленький, на обычную крестьянскую избу-пятистенку точно никак не тянет. Вокруг ни амбара для запасов, ни хлева для домашней скотины.

Кроватей он насчитал человек на пять, не меньше, – и то, это ежели спать по-царски, в одиночку, каждый на своей кровати. Но дом, хоть и большой, не производил впечатления покоев каких-нибудь князей, а значит, и жило в нём человек семь – девять, не меньше. Однако, кроме матери с ребёнком, вокруг никого явно не было. Ладно, мужчины могут быть где по делам. А другие детки где? Судя по всему, годков матери было прилично, и вряд ли младенчик был единственным ребёнком. Но в доме и вокруг, кроме матери с ребёнком, и в самом деле никого не было.

Дом вроде и обжитой, но без печи. Вновь вернулась отогнанная ранее и сейчас зудевшая как назойливый комар мысль: «Да чем же они питаются-то все ж таки? Этим их святым духом, что ли?». Он было снова смахнул её куда-то в уголок сознания, но тут вдруг с изумлением понял, что и святых образов в этом доме он не увидел. Не то чтобы Акакий огорчился этому факту, – он, как и другие домовые, христианскую веру и этого людского триединого бога не очень-то жаловал, – но данное обстоятельство было ещё одним более чем странным кусочком в разваливающейся пёстрой мозаике, которая никак не желала собираться в единую картину перед Акакием. Ведь в любой человечьей избе, доме, хате или даже землянке, обязательно был красный угол, в котором пренепременно стояла икона со свечечкой перед ней! «Кто ж такие владельцы этого дома, что даже своего триединого не очень-то почитают? Али они и вовсе из язычников? – призадумался Акакий, – Да нет, не может быть!.. С чего б тогда я-то тут проснулся? У древневеров хоть как был бы свой родовой домовой».

– Чудно-о-о-о-о…, – протянул он тихонько вслух.

Спустившись, наконец, вновь на первый этаж, он заглянул в «подсобку». Небольшая по сравнению с остальными комната на первом этаже, соединявшаяся двумя дверьми с «земельно-каменной сарае-мастерской» и «прихожей», таковой отнюдь не являлась. В ней, как и в прихожей, был пол, на полу стоял мягкий диван и небольшой стол с кухонной утварью. А вдоль стены Акакий увидел ещё один шкаф с банками, уже не такими пыльными как в мастерской. В комнате было очень сыро, почти как в погребе, – «… или землянке», – нечаянно мелькнула мысль. Снова отчаянно больно кольнуло в сердце, – оно послушно отозвалось, заныло. Охнув, Акакий на секунду задержал дыхание, восстанавливая равновесие, и поспешил ретироваться восвояси, даже и не пытаясь понять назначение этого помещения.

Уставший от осмотра странного жилища Акакий решил, что уже достаточно ознакомился с домом для начала. По его прикидкам, укромных мест, где ему можно было бы с относительным комфортом обосноваться, здесь хватало. Он мог укрыться под одной из лестниц, – хоть на второй, хоть на третий этаж, – а мог и под скатами крыши за тумбами с книгами или за каким-нибудь из кресел. «Побуду пока поблизости от младенчика, не зря ж меня сюда принесло, – решил Акакий, – А там, глядишь, остальные обитатели этого странного жилища вернутся, может, по разговорам лучше пойму, что да как», – и направился обратно в сторону мастерской.

Вернувшись к большому проёму не то ворот, не то широких дверей, он услышал, как молодуха напевает незнакомую ему песню. Та звучала странно, непривычно. Мотив был распевным, мелодичным, но каким-то… тревожным что ли… Акакий прислушался.

Покачивая колыбель, мать младенчика неожиданно красивым глубоким голосом нежно и немного грустно пела:

– Далеко, в краю чужом

За морями, странами

Вдоль дороги стоит дом, стены деревянные.

Вокруг дома тут и там

Тени ходят медленно,

И слышна по вечерам песня колыбельная…

Колыбельная…

Колыбельная…

В этом доме много лет, печь стоит белёная

А в печи горячий хлеб, молоко топлёное.

Спать ложится домовой

Под скрипучей лестницей,

И кружат над головой звёзды с полумесяцем…

Та-та-та дам…

Полумесяцем…

Та-та-та дам…

@группа «Лакмус», Колыбельная.

Видя, что ребёнок засыпает, она всё тише и тише тянула на мотив песни протяжное «М-м-м-м-м… м-м-м…».

При этих словах Акакию вдруг почудилось, что он наяву почувствовал запах топлёного молока и свежего хлеба, только что вынутого из печи, а голова чуть закружилась от нахлынувших и переполнивших его чувств и воспоминаний, которые в кои-то веки были не давящими и выматывающими душу, а тёплыми и добрыми…

***

Небольшой тёплый бревенчатый дом-пятистенок, посреди дома добротная по-жаркому натопленная печь, на которой подходит молоко… Домотканые полосатые половики на полах, деревянные лавки. Раскрасневшаяся от жара Марьюшка только-только достала хлеб из печи и сейчас раскладывает по глубоким мискам из большого глиняного горшка похлёбку из картофеля с мясом… Совсем молодой Петро тетешкается с маленьким Илюшкой, которому нет и полугода, – тормошит, подбрасывает сына над собой, – тот в ответ заливается радостным смехом…

***

От воспоминаний в груди снова кольнуло, но, на удивление, совсем не так больно, как раньше, и почти сразу отпустило. На душе Акакия потеплело: «Ах, кака колыбельная-то хорошая! Странная, не нашенская, но слова-то, слова! И про домового есть, всё честь по чести!»…

Он задумался. «Ничего не понимаю. Ну не может быть дома без печи у семейства такой ладной молодухи, как пить дать! Верно, и впрямь я очень долго спал. Надо выяснять в чём соль да дело, иначе никак», – мысленно содрогнувшись, нехотя заключил про себя Акакий.

У него ушло немало времени на то, чтобы перебороть своё внутреннее, природное, корнями пронизывающее его насквозь нежелание покидать жилище, вызвавшее домового к себе. Наконец, Акакий всё же преодолел путы и решительно направился к соседскому дому слева, в сторону которого парой часов ранее удалился его незваный гость Федот.

Глава 4. Соседи

Степанко был явно моложе Акакия, но старше совсем юного Федота. И, в отличие от Федота, по Степану сразу было заметно, что житьё его неважное. Горестно заломленные брови, слезящиеся глаза и опущенные уголки губ будто бы никогда не улыбающегося рта. Всклокоченная борода и нечёсаная шевелюра, грязная неопрятная рубаха, повязанная обрывком верёвки, дырявая обувка на босу ногу. Всё в нём буквально-таки кричало о точившем его изнутри недуге. Акакию был знаком этот недуг, хотя, сказать по чести, он и сам, наверное, выглядел сейчас немногим лучше. От хорошей-то жизни каменным сном не засыпают. Но у него другое дело, а тут… Было видно, что Степану худо, и худо уже давно, – похоже, что он потерял надежду изменить что-либо в своём семействе в лучшую сторону, потому и сгорает медленно, но верно, как толстая и с виду крепкая, но далеко не вечная восковая свеча.

– Ну здравствуй, суседко! – точь-в-точь как недавеча Федот, поприветствовал Акакия его новый сосед. – Акакий, стало быть? Присаживайся, сейчас чайку нальём, с печеньем. Федот вон только-только травяного сбора с мятой заварил, как чувствовал, что заскочишь скоро на огонёк-то. Рады знакомству!

– И вам не хворать, добрые соседи! Не побеспокою?… – Акакий нерешительно затоптался на пороге. Не так уж часто домовые покидали свои дома, а чтоб ещё и по чужим гостями ходить, такого и вовсе отродясь не бывало, и он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Проходи, проходи, сосед, мы завсегда рады гостям! Устраивайся поудобнее. Ежели чего, знай, чаем завсегда угостить можем. Что-что, а чаи гонять наши хозяева любят, никогда чайник не остывает, коли они тут. У нас и пряники есть, мятные! Прям как в старые добрые…

Вход в соседский дом был сделан с обычным для деревенских строений крыльцом. С крыльца сразу перед дверью, чуть правее неё, шла лестница на второй этаж. Вот под этой лестницей-то и сидели его новые знакомцы, Степан с Федотом. Навалено там было много всякого барахла, – видно, что хозяин не особо заморачивался с кладовкой и использовал для этих целей любой угол. Домовой с дворовым сидели за стареньким столом и пили чай из разномастных чашек с отбитыми краями, примостившись один – на тюк с какими-то тряпками, другой – на грязный деревянный ящик из-под картошки. Вокруг возвышались кучи других ящиков, коробок и мешков, забитых не поймёшь чем. Акакий боком неловко протиснулся в крохотный угол и осторожно пристроился на небольшую кипу газет у стены.

Степанко проследил глазами его путь, окинул вслед за Акакием место, где они сидели, как будто увидел его впервые, и брезгливо поморщился. Потом тряхнул головой и вперился пристальным взглядом в Акакия.

– Федот говорит, спал ты долго. Похоже, и впрямь… раз прийти смог. В первый раз, знаю, ой как сложно себя от дома-то отрывать. Видать, сильно прижало. Понял хоть, где оказался? Нет? – Акакий в ответ отрицательно махнул головой,  – Ох-хо-хо… – он тяжело вздохнул.

– Как же ж тебе объяснить-то. Дачи это. Садовые участки, леший их дери. Здесь не живут, а только приезжают «отдыхать» и «дышать свежим воздухом». Сначала забьются в душные города, как в консервные банки, а потом за глотком лесного воздуха утиными косяками в свои сады на выходные подаются. Ни дом, ни квартира, ни жильё, ни сторожка… Бывает изредка разве, что кто-то из старших сюда жить перебирается, когда сами из деревни – вроде как и молодым не мешают, хоть и не свой родной дом, а всё не в городе сиднем сидеть да молодёжи глаза мозолить.

Акакий, несколько ошеломленный напором Степанко, молчал, с трудом пытаясь осмыслить вываленную на него информацию. Как же это так, «не живут?». В голове эта мысль никак не помещалась, она казалась неправильной, лишней, – странной ошибкой, которая не могла быть правдой. Он решил, что что-то недопонял, и отмахнулся от этой странной фразы, чтобы переспросить позже.

– Деревни вымирают, люди уезжают. Молодёжь подаётся в города за работой, да там и остаётся, потом родителей за собой перетаскивают, – дома продают, а чаще просто бросают. Старшее поколение, кто о нас ещё знает и помнит, мало-помалу уходит. Да только мало таких осталось, а уж тех, кто, переезжая, с собой зовёт, – и того меньше. Не уверен уж и помнит ли кто об этом. Да ты и сам прекрасно знаешь. Твои, поди, тоже уехали, хату бросили?

– Нет. Не уехали, – пасмурно буркнул Акакий.

Степанко искоса внимательно посмотрел на Акакия.

– Не хочешь говорить? Твоё дело, пытать не буду. Мне повезло. Баушка моих нынешних про меня не забыла. В городскую квартиру с ними не поехала, сказала жить в саду будет. Ты, когда шёл, сарайку справа от нашего дома приметил? Вот в этой самой сараюшке она и обитала. Основной дом-то уж позже построили. И меня позвала как есть, всё чин по чину. Как там у них говорится? Царствие ей небесное. Да только что толку-то… Живу вот с молодыми тут теперь. Не верят они в нас, не чуют меня, не слышат. Хозяин наш – мало того что лентяй и олух, каких свет ни видывал, да простят меня Сварог и Велес, так ещё и руки как будто не из того места выросли. Жена пилит чуть не каждый день, чтобы хоть что-то по хозяйству сделал, вредная стала – жуть! А куда деваться с этаким-то мужиком, поневоле остервенеешь.

Он насупился. Продолжил:

– Видел, баня стоит? Как поставил, так и не топил толком ни разу.  Умудрился с печью что-то напортачить, заслонку не может нормально открыть, – вот дым внутрь и идёт. В первый же раз чуть всем семейством не угорели. Ох и перепужались же мы! Вон Федот не даст соврать. Все силы, сколь было, с ним потратили, чтобы шуму на дворе навести, да заставить их выйти посмотреть, что за нелёгкая шалит, – а то б так и заснули все там. Неделю потом оба с ним без сил отлёживались. Так хозяин, нет чтоб разобраться да наладить, так и забросил. Стоит теперь баня, гниёт уж который десяток. Он её как склад использует. Весь двор уже барахлом захламил! Вроде и полезное всё, да с его ленью хоть бы что применил для пользы дела. Так и валяется, – только гниёт да ржавеет. Ходят, лишь спотыкаются за всё это добро-то. Маялся я с ним, маялся не один десяток лет… Ничем не пронять! Не слышит, хоть ты его обухом по голове! Как уши воском залили. Знай себе, сидит, да лежит, лежебока. Еще и выпить то и дело норовит. И на том спасибо, что хоть не запойный, меру знает. Я уж рукой на него махнул, да тебе по мне и так видно, поди…

Степанко горестно вздохнул.

– Только Федот у нас ещё бодряком держится, надежды не теряет, пытается его растормошить. То тяпку али грабли под ноги подсунет, то ящик на дороге поставит, – так он, как запнётся или по башке черенком тяпки получит, вроде начнёт хоть прибирать во дворе-то. Да только такого вот запала хватает ненадолго, глядишь, часа через два – опять сидит на завалинке, да покуривает, беспутный.

Печальные сетования Степана подтвердили первоначальную догадку Акакия про неважное житьё соседа, ему было искренне жаль Степанко. Тем не менее, говорливость нового знакомого успокаивала. Было видно, что они с Федотом, как это ни странно для домового и дворового, живут довольно дружно, и, похоже, давно на много раз переговорили все темы. Акакий стал благодарным слушателем для Степанко, и тот радовался возможности пожалобиться новому собеседнику на своё бестолковое семейство. Акакию достаточно было время от времени лишь неодобрительно качать головой и понимающе поддакивать, впитывая информацию о нынешнем времени и пытаясь разобраться, что здесь к чему.

Слушая мерную речь соседа и потихоньку прихлёбывая горячий чай из щербатой старой чашки, – а других в этом доме, похоже, и не водилось, – Акакий постепенно расслабился и начал чувствовать себя почти в порядке. По-хорошему, конечно, надо было бы попросить Степана больше рассказать о его нынешних хозяевах и их странном доме, да только вставить хоть слово в журчащую неторопливым, но беспрерывным ручьём, речь соседа случая не представлялось. И потому он просто решил дать себе возможность немного передохнуть от нервных потрясений, не торопясь и ни о чём особенно не думая.

Впрочем, ждать пришлось недолго.

– Ой, да что же это я, всё о своих, да о своих… – спохватился вдруг Степанко. – Ты ж не за россказнями про моё житьё-бытьё пришёл, тебе про своих узнать надобно. Ну, слушай. Только сразу скажу: спустя столь годков-то тяжело тебе будет, непривычно. Но ты потерпи, не серчай шибко, с ходу не разобравшись, не гневайся.  Вот узнаёшь побольше о том, какая нынче жизнь-то у людишек, и поймёшь всё. Как есть правду говорю, твои ещё ничего, хоть и «дачники». Один старшой чего стоит, – добрый, работящий, – из бывше-деревенских вышел, с «руками». Он сам в одиночку эту домину-то отгрохал, одно что в городе большую часть жизни прожил. Дочки беспутые, конечно, – полухмыкнул-полукрякнул Степанко, –  городские, что с них возьмёшь. Но и они не безнадёжны, верь моему чутью. Уж я навидался за последнюю сотню лет-то. Присмотрись хорошенько, не руби сплеча, Акаша, – насолить всегда успеешь.

Федот в это время дул на чай в блюдце, собираясь отпить, и искоса глянул на Акакия, – мол, видишь, прав я был, зря ты горячился. Акакий нахмурился.

– Я, конечно, многого не знаю, – начал он, – но и ты мне скажи. Как же тогда этот бывшедеревенский дом-то без печи умудрился отгрохать? На кой ляд он ему, хоть большой, хоть маленький, без печи-то?.. – Акакий поневоле опять начал заводиться.

Степанко неожиданно сконфузился, смущённо крякнул.

– Ну тут такое дело… Нынче многие городские не хотят с печью и дровами возиться. Особенно, ежели не так уж и часто приезжают. Тут пол-участков такие, вон Федот не даст соврать. Еду готовить нынче печь без надобности, – на плите да в микроволновке больше сподабливаются, быстрее да проще, «блага современности», тудыть-растудыть их. А для тепла кто отопительную систему масляную поставил, а кто и вообще, как твои вон, только электричеством и греются.

– Лепестричеством?.. – нахмурился Акакий.

– Электричеством, ох и дремучий ты дед, – не удержавшись поддел его, впрочем, по-прежнему беззлобно, Федот. Не забыв, правда, при этом на всякий случай вместе с блюдцем отодвинуться подальше  от края стола, чтоб Акакий, если вдруг будет иметь такое намерение, до него не дотянулся.

Но посуровевший Степанко сразу строго осадил дворового:

– А ну давай без этого, Федотко. Не видишь, что ли, что Акакий итак весь в раздраенных чувствах, зачем ещё сильней воду мутишь? Разберётся, не лыком шит!..

– В общем, – продолжил он, – твои в доме печь ставить не захотели. Масляные обогреватели тоже тянуть не стали, – сложно это, да и котёл чем-то топить надо. Грязь да сажа опять же, как и от печи…

Видя, как глаза Акакия гневно расширяются, Степанко поспешил продолжить:

– Ну да, да, тоже мне чистоплюйки выискались! Дак что поделать, сейчас каждый первый такой, куда деваться. Так вот. Твои придумали тёплые полы положить, которые от электричества питаются. Конечно, тепла от них кот наплакал. По весне-осени с ними, этими полами включёнными и живут, им хватает. А зимой они сюда всё одно не заглядывают, потому и не надобно им большего. Вот так-то, мил друг Акакьюшка, вот так-то… – закончил он и вздохнул.

Ошеломленный Акакий сидел, с трудом пытаясь понять и принять сказанное Степаном. У него было полное ощущение, что его только что саданули, что есть мочи, обухом по голове. В последней услышанное все никак не хотелось укладываться в цельную картину. Дом. Без печи. Зимой. Не живут. Но это они, хозяева его дома, ещё «ничего». Что-о-о-о-о?…

Степан, видя, что Акакий полностью ошеломлён и обескуражен, проговорил:

– Да ты хлебай чай-то, прихлёбывай. Он на травках, успокаивает. Поможет голову на место поставить и мысли в порядок привести. Ничего, обвыкнешься. Холодно, конечно, хм, – опять прикрякнул он, – зимой, но ничего не попишешь. Жизнь у нас нынче такая… …неказистая. Зато воздух чистый, и дерево кругом, не то что их «каменные джунгли», как они сами свои города называют. Поймёшь ещё, что это не самый худший вариант, – неторопливо увещевал он не то себя, не то пребывающего в ступоре Акакия.

– Мои изредка зимой все ж таки наведываются, так что коль увидишь дымок из трубы, приходи без стеснения ежели чего, жизненным теплом погреться. Тяжело поначалу зимовать будет с непривычки, да и выдирать себя из дому, конечно, тоже. Ну да потом легче пойдёт, уж я-то знаю… – со вздохом закончил Степанко.

Глава 5. Непутёвая

Вконец измученный Акакий попрощался со своими новыми гостеприимными знакомыми, пообещав непременно наведываться в гости. Он чувствовал себя полностью опустошённым, от услышанного голова шла кругом. Вот так новости! Значит, ныне он не домовой, а… садовой? Садовый? Дачный? Тьфу ты ну ты!.. Бред какой-то.

Повесив голову и глядя исключительно под ноги, он устало брёл в сторону тянувшего к себе дома, горестно прикидывая, где бы ему обосноваться. За печкой, коль печи нет, не поселишься, а пристроиться где-то надо бы. Там уж и разбираться не спеша, что к чему, можно. Похоже, что он тут надолго.

Хозяюшка уже усыпила малютку и суетилась на веранде, что-то тихонько напевая себе под нос. Акакий вскарабкался на второй этаж и тихонько, совершенно обессилев, изнеможённо притулился под лесенкой. Уходить от дома было непросто, силы требовало немало, а после долгого сна да в его состоянии это было и вовсе тяжко. Он хмуро сидел, прислонившись к лестничной основе, и исподлобья наблюдал за молодухой.

Та открыла высокий гладкий белый ящик. Это оказался вместительный шкаф, светящийся изнутри. «Удобно, однако!» – горько скривившись, хмыкнул Акакий.

Хозяйка достала из шкафа большую полностью прозрачную глубокую миску, в которой было видно несколько кусков уже готовой курицы и гречневой каши, а также стеклянный кувшин с водой. Поставила на стол. Никогда раньше Акакию еще не доводилось видеть прозрачного стекла такой чистоты! Но судя по небрежности, с которой управлялась молодуха с обеденной утварью, в нынешнем мире такая посуда была делом вполне привычным.

Акакий вдруг заметил, что кувшин стремительно отпотевает, как будто наполненный ледяной колодезной водой в жаркий день. Огорошено подумал: «Это что же, теперь такие передвижные погреба для хранения продуктов делают, что холод внутри себя сохраняют? Чудеса, да и только…».

Хозяйка взяла из навесного шкафа тарелку и переложила на неё из большой миски немного еды, после чего поставила тарелку в другой небольшой шкафчик с тёмной прозрачной дверцей, стоящий на столе, и повернула какую-то ручку на его передней панели, – шкафчик начал издавать непривычный гул. Молодуху это нисколько не смутило. Она, не торопясь, убрала в белый шкаф обратно стеклянную миску и достала оттуда странного вида прозрачный мешок с овощи, которые на поверку оказались огурцами. Помыла пару штук из рукомойника, и начала кромсать в другую стеклянную миску, поменьше первой, продолжая мурлыкать себе под нос какую-то мелодию. Закончив нарезать огурцы, она посмотрела в тарелку и задумчиво сказала сама себе:

– Лук с укропчиком, конечно, было бы неплохо ещё нарвать… Ой, лень. Ладно, в другой раз схожу, и так сойдёт! – и, посолив, хозяйка начала размешивать получившийся салат.

Акакий сердито насупился и едко пробормотал: «Лень ей до грядки с зеленью дойти, вот здрасте-пожалста! О младенчике подумала бы, коль себе лениво, непутёвая!».

Молодуха неожиданно замерла, словно прислушиваясь, рука с ложкой зависла над салатницей…

– Хотя…  – внезапно произнесла она, – что это я… Нам с Агаткой витаминчики совсем не помешают, –  и, отложив ложку, решительным быстрым шагом направилась вниз по лестнице, чуть не сбив сидящего у неё на пути, едва успевшего отодвинуться в сторону, домового.

Озадаченный Акакий, не веря себе, в изумлении округлил глаза: «Уж ты, ну ж ты! А непутёха-то слышит! Да как хорошо слышит-то, вот это да! Обычно столько сил вложить нужно, чтоб достучаться, да не один-два раза, а тут… у меня ж и сил-то не осталось вовсе, не собирался даже внушать-то, скорее про себя размышлял, а тут вон оно как!». Новость изрядно его приободрила.

Хотя внутри и копошился червячок сомнения, – «Ну а вдруг просто совпало, мало ли? – Акакий всё же воспрянул духом, – Может, и впрямь, не всё так плохо, как кажется?».

«А младенчик-то, оказывается, девчушка! Агата, Агатушка… добрая, хорошая, значит. Замечательное имя. Ну и славно…», – немного повеселев, подытожил он про себя.

И всё же, несмотря на все ошеломляющие открытия сегодняшнего дня, долго отдыхать было недосуг. Надо было собраться с силами и найти для себя укромное место. Не продолжать же сидеть прямо посередь дороги! Видеть, может, и не увидят, а вот запнуться вполне себе могут. Получить случайный пинок, а то и быть придавленным ненароком Акакию совсем бы не хотелось. Да и вопросы после таких падений на ровном месте всегда возникают, а это их братии ни к чему.

Акакий огляделся. В целом, под лесенкой, к которой он обессиленно притулился, было не так уж плохо. Сама лестница была добротной, деревянной, и грела душу своим добрым лесным теплом. Это тебе не серые холодные камни в нижней части нынешнего дома. Пространство под лестницей, правда, было заставлено какими-то шуршащими мешками, в которых стопками лежала разная одежда, постельное бельё и прочее. Но с другой стороны, одёжа в мешках была аккуратно сложенной, чистой и пахла приятной свежестью, а само добро было занавешено красивым тюлем, стыдливо прикрывавшим заставленный угол. До уютных палатей за печкой, конечно, этому убежищу было далече, но оно хотя бы не вызывало такой брезгливости, как пыльный и заставленный всякой старой всячиной угол на крыльце соседа, где немногим ранее он пил чай.  К тому же здесь был отличный обзор. С этого места он видел всю веранду, большую комнату через открытую дверь и даже, если подняться чуть выше по лестнице, двор перед домом через окно. А поскольку веранду, судя по всему, использовали как столовую, то именно здесь и должна больше всего кипеть жизнь те в моменты, когда хозяева дома приезжают погостить на свежий воздух. «Решено, размещусь, покамест, здесь», – кивнул сам себе Акакий, и передвинулся чуть глубже под лестницу, за тюль.

Тем временем на столе что-то звякнуло и привлекло внимание Акакия. Хозяйка в этот момент уже поднималась по лесенке обратно на веранду, держа в руках пучок свежей зелени.

– Ой, перегрела! – с досадой произнесла хозяйка и достала старенькой обтрёпанной прихваткой из шкафчика со стеклянной дверцей пышущую жаром тарелку.

«Ого! Чего напридумывали… Самонагревающаяся еда, холодящий ящик… Красота, да и только… живи не хочу», – в очередной раз поразился Акакий, – «и чего им здесь не живётся, не понимаю, с этакими-то удобствами…». Досада и обида оттого, что в обычных домах и в деревнях люди теперь больше не живут, всё не проходила. Он вдруг понял, что ошарашенный новостями, много чего забыл спросить у Степана. Хотя бы то, как они зарабатывают себе на жизнь, и где берут пропитание, коль на всём участке всего-то пара гряд, до которых им даже «сходить лень», и никакой живности. Не в холодильном же ящике они сами собой появляются! Это только в человеческих сказках скатерть-самобранка бывает, а в настоящей жизни-то такого быть не может. «Хотя… кто их знает. Может быть, уже и ларец-самоварец изобрели?»,– хмыкнул он про себя.

Хозяйка принялась было за обед, если это был он, как вдруг послышалась странная звонкая мелодия откуда-то рядом со столом. Она отложила в сторону вилку, взяла небольшой чёрный брусочек, прижала его к уху и щеке и произнесла «Алло!». Акакий навострил уши, прислушиваясь.

Судя по репликам, которые произносила молодуха, выходило, что она с кем-то разговаривает, но с кем-то невидимым, и, похоже, сердилась на своего собеседника. Акакий, как ни прислушивался, понять из этого разговора ничего не смог. Несколько раз прозвучали какие-то неизвестные слова, навроде «кипиай», «конверсии», «си-эрэм» и «показатели». Кто там кому и что показывал, было непонятно. Но, видимо, показывал из рук вон плохо, так как «эффективность эрка снижалась», а что-то даже «падало».

– Хорошо, перезвони, когда проверишь, – наконец, со вздохом произнесла хозяйка и отложила звонилку в сторону. Расстроенно попробовав остывшую гречневую кашу, недовольно скривилась и отправила тарелку опять в темный нагревательный шкафчик, – тот с готовностью снова загудел.

«Ага, видать, это и есть ейная работа, с которой могут позвонить! – догадался Акакий, вспомнив слова Федота, – Чудно-о-о-о…» – протянул он и, устроившись поудобнее, окончательно вымотанный, прикрыл глаза, чтобы отдохнуть и восстановить силы.

Глава 6. Новое семейство Акакия

Когда немного пришедший в себя Акакий открыл глаза, вечерело. В «его» доме уже было не так жарко, через раскрытые настежь окна тянуло лёгкой прохладой.

Молодуха сидела в комнате и играла с лежащей рядом с ней на мягкой скамье дочуркой, изображая, будто бы игрушка в её руках летает. Маленькая Агатка довольно гулила. Игрушка в руках мамочки, как неожиданно обнаружил Акакий, оказалась не лоскутной куклой, а голубой коровой с крыльями. Ко всему в придачу, в какой-то момент молодуха потянула корову за хвост, вытащив его из основания почти на ладонь, и вдруг откуда-то из недр игрушки послышалась красивая звенящая мелодия, сотканная будто бы из множества тонких сладкоголосых колокольчиков.

«Ничего себе, игрухи детячьи-то нонче!» – ахнул Акакий от изумления, – «Интересно, а настоящие коровы-то у них ещё похожи на прежних, али как эта игруха, – уже тоже голубые да с крылами?..».

Музыкальное представление прервал странный шум рядом с домом. Вытянув шею и поднявшись на цыпочки, Акакий глянул через окно. На поляну перед домом с гулким рёвом само собой заезжает нечто непонятной формы на четырёх широких колёсах.

– Агатка, смотри-ка, наш папа приехал! – услышал он радостный возглас хозяйки.

Из безлошадной повозки тем временем вышел высокий худощавый мужчина примерно тех же лет, что и хозяйка. Достал из задней откидывающейся части повозки две большие бесформенные белые сумки, по внешнему виду и шуршащему звуку такие же, как те мешки, что были под лестницей. Сквозь просвечивающие стенки было видно, что внутри лежит множество разной снеди.

Отец маленькой Агатки, улыбаясь, поднимался по лестнице навстречу жене, встречающей его с дочкой на руках.

– Здравствуйте, мои родные! – произнёс он и нежно поцеловал жену в щеку, а дочку в крошечный лоб.

– Здравствуй, солнышко! – прозвучало в ответ.

Помыв руки, «солнышко» забрал у жены дочурку. Хозяйка тем временем начала разбирать всё то, что принёс её муж. Чего там только не было! Яйца на каком-то коричнево-сером волокнистом, явно специально для этого сделанном, поддоне. Неправдоподобно розовая колбаса в оплётке, такая ровная и красивая, что было очевидно, – не домашнего производства. Множество небольших стеклянных банок с цветным содержимым внутри. Круглый чёрный хлеб был почти обычным, кроме того, что он лежал опять же в шуршащем прозрачном мешке, как, впрочем, многое другое, – например, свежие огурцы и наливные яблоки. И те и другие были просто невозможного, по мнению Акакия, размера. Кроме того, на стол были выложены и какие-то странные небольшие непрозрачные прямоугольные мешки, упругие и надутые с чем-то жидким, судя по звукам, внутри.

– Здорово, что догадался купить квас, по такой жаре будет очень в тему! – услышал Акакий возглас молодухи, – О, ты и борщик купил, какой молодец! Давай им и поужинаем тогда, – сказала она, держа в руках одну из банок.

Растерянный Акакий не поверил своим ушам. «Квас купил? Борщ?! Да как же это? Что ж это за хозяйка, чей муж заместо домашнего борща чужой покупает? А огурцы? Зачем же покупать, коль земля есть, и всё вырастить можно…  Ох-хо-хо… Всё с ног на голову перевернулось! И впрямь интересно, сколько же я всё ж таки проспал?».

Устав от переживаний, Акакий снова поглубже зарылся под лестницу. Философски подытожив «утро вечера мудренее», решил, что на сегодня день закончен, и он вполне может себе позволить передохнуть, несмотря на вертящуюся вредной мушкой в голове мысль, – «а то же не отдохнул за век другой забытья-то, бедолажечка».

***

Петро заканчивал белить печь в их крохотном, но новёхоньком, только из-под топора, доме. Марьюшка стояла рядом, любуясь мужем за работой. Она была на сносях и стоять было уже тяжеловато, но ей очень нравилось наблюдать за ловкими, отточенными движениями увлеченного своим делом Петра.

Они были совсем молодой, но ладной парой. Зажиточные родители Петра так и не приняли Марьюшку, – мол, нищая бесприданница-приживалка без роду, без племени не чета их семейству, – но, хоть и не одобряли выбор своёго младшего сына, и потратили немало сил, пытаясь наставить того на путь истинный, всё же, не сумев перебороть его упрямство, со временем перестали вставлять палки в колёса и оставили молодых в покое.

Отец и вовсе махнул рукой, сказав «живи как знаешь», и опосля, как подостыл, даже сподобился вместе со старшими сыновьями помочь младшему за лето поставить сруб и крышу. Сложно сказать, что им двигало больше, – то ли любовь к сыну, то ли нежелание, чтобы тот приводил сноху в его дом под одну крышу с любимой, но не отличавшейся излишней терпимостью женой, – так или иначе, дом у молодых к осени был почти закончен. Конечно, создавать уют им ещё предстояло долго, но они были очень рады тому, что могли жить и хозяйствовать самостоятельно. Особенно была счастлива Марьюшка, которая рано осталась сиротой, и с малолетства чувствовала себя ненужным лишним ртом в и так немаленькой семье своей дальней родственницы. Год назад она и представить себе не могла, что совсем скоро у неё и её любимого Петеньки будет собственный дом, и уж особенно после знакомства с его маменькой, которая с первого взгляда взъелась на неё и искренне считала, что Марья приворожила его каким-то зельем от местной деревенской бабки-травницы.

После неудачного знакомства с семейством милого, Марьюшка очень боялась, что Пётр и вовсе бросит её, послушав отца с матерью. Но тот, обычно такой нежный и покладистый с ней, вдруг с родичами как дикий конь встал на дыбы и наотрез отказался слушать какие-либо доводы супротив своей суженной, прямо и жёстко высказав: «Коли не принимаете её, то и мне в вашем доме больше делать нечего! Значит, землянку вырою и в ней будем жить, но Марью свою не оставлю». И в самом деле ушёл ведь. Выбрал место посуше на берегу старого пересохшего русла когда-то изменившей своё течение реки, углубил образованный водой навес и укрепил его балками, закрыл-замазал щели, установил подобие печи-мазанки с выводом, и увёл в новоиспечённое жильё свою Марьюшку.

Марьюшкины родственнички не сказать, чтобы сильно обрадовались уходу Марьи. Марьюшка, хоть и была «приживалкой», но с малолетства росла работящей, изо всех сил стараясь выполнять всю возможную работу по дому и огороду, дабы сделать своё проживание в их доме как можно более незаметным и необременительным, – а потому услужливая и всегда готова взяться за любую работу девица и пара её сноровистых и умелых рук лишними в хозяйстве не были. А тут вдруг взяла да переметнулась к суженному. Ну да рассудили по старой деревенской мудрости: «С глаз долой, из сердца вон».

Мамаша же Петра несколько дней воем выла, проклиная «заклятую ворожейку, похитившую разум» её любимого младшенького сыночка, но потом решила, что лучше пусть в её доме под присмотром будет, нежели под подолом злодейки, – а там, глядишь, и найдётся способ как отвадить. Но тут уж ейный муж, отец Петра, взбеленился, – «не бывать этому!». Так и зажили молодые поначалу в землянке.

Получилось так, что Акакий поселился с Петром и Марьей сразу, как только те отделились. Не то чтобы сильно горя желанием, но Петина прабабушка Глаша очень уж за того переживала и по-доброму попросила за внучка: «Дедушко, ты уж не оставь моего малого внука сорванца без пригляду. Честный он, хороший. Верую, не будет тебе с ним худо, а ему без твоей помощи никак не справиться».  Да и новосёлы позвали домового в свой овражий дом-мазанку честь по чести, с поклоном и старым верным заговором: «Приходи, хозяин, не за-ради хитрости и не за-ради мудрости, благослови на доброе житьё, спаси и сохрани наш дом. Прости, что неказист он, но с твоей помощью да нашим трудолюбием, клянёмся, что будет он не хуже прочего очага, а семья наша – не хуже иной крепкой семьи!». Вот Акакий и пришёл… Тоже не без расстройства от нового жилища, – везёт ему, что ли, на этакие постройки! – Но молодая семья и впрямь была доброй, и ладили молодые очень хорошо. Ни размолвки, ни слова плохого никогда не слыхивал Акакий с тех пор; так же, как ни разу не пожалел о том, что пришёл… Да и не зря пришёл, как оказалось. Очень уж молоденькими были эти ребятушки, учить надо было уму-разуму постоянно, что того, что другого. Ведь дом вести – не лапти плести. Вот он и учил да помогал как мог… Эх, добрая была семья, добрая…

По щекам забывшегося чутким беспокойным сном Акакия сами собой покатились слёзы…

Глава 7. Пора за дело

Сквозь закрытые веки Акакий почувствовал, что где-то вдалеке на самом горизонте забрезжил свет. Ещё не успев толком проснуться, удивился «Что ж это петухи-то до сих пор молчат?..». В избе было слишком тихо. «Уж не проспала ли Марьюшка? Коровушка-то не доена, как бы не опоздать с пастухом на пастбище отправить, – мелькнуло в полудрёме – Надобно бы её толкнуть, а то ж Петро сегодня не до самовыпаса, сено собирался заготавливать», – подумал он, окончательно просыпаясь.

Момент пробуждения принёс с собой вспышку мелькнувших быстрой чередой в мозгу картинок прошлого, сердце больно сжалось, будто схваченное антрацитово-чёрной хищной лапой, из горла сам собой вырвался полувсхлип-полувздох… Тягучее бессилие и абсолютная безнадёжность неотвратимо накатывались тяжёлой давящей волной, стремясь поглотить его целиком. Он, мучительно скривившись, всё же выдрал себя из этой удушающей смеси, подавил близко подошедшие слёзы и вновь вернулся в настоящее, буквально заставив себя думать о том, что день грядущий ему уготовил.

Разбегающиеся, не слишком весёлые мысли о новой жизни тем не менее на удивление быстро помогли Акакию прийти в себя. Сердитость ли на беспутных обитателей придала сил, или понимание, что работы в нынешнем жилище непочатый край, заставило запульсировать исконно домовую хозяйственную жилку, – так или иначе, Акакий почувствовал себя намного лучше.

С облегчением он ухватился за свои вчерашние растерянность и раздражение, и сосредоточился на этих, спасительных сейчас, якорях. Выпестовав в себе пришедшую вместе с тем вредность, недовольный, но уже вполне разумный и более-менее похожий на себя Акакий, наконец, выбрался из своего укрытия и пошёл разведывать, куда же все запропастились. Судя по стремительно светлевшему небу, времени было уже много. Прошлёпав в большую комнату, чуть скрипнув послушно приотворившейся ему дверью, Акакий обнаружил жильцов мирно посапывающими в кровати. Малютка спала на соседнем мягком диванчике.

– Фу ты, ну ты! – возмутился он. – И с чего мы так разоспались, интересно? Да, хозяйство небольшое, но ухода-то всё равно требует!

В негодовании он с шумом уронил на пол стоящий неподалёку табурет. Отец семейства вздрогнул и проснулся. Жена сквозь сон, не открывая глаз, пробормотала:

– Что это было?..

– Спи, спи, – ответил тот и сел на кровати, сонно глядя перед собой, с трудом открывая то и дело обратно закрывающиеся глаза и едва удерживая тело в нормальном положении.

Муж молодухи немного посидел, – видимо, пытаясь спросонья сообразить, что именно он должен сделать. Повернулся в ту сторону, откуда перед этим донёсся грохот. Продолжая сонно хлопать слипающимися глазами, непонимающе уставился на ни с того, ни с сего упавший табурет. Потом недоумённо приподнял одну бровь и тихонько хмыкнул. Неверным движением дотянулся до лежащей на прикроватной тумбочке звонилки, такой же, как у жены. Чуть не уронив, подтянул к заспанному лицу и, что-то там рассмотрев, тихонько ругнулся:

– Пять минут шестого! Вот ведь угораздило в выходной проснуться ни свет ни заря! – зябко повёл плечами и, пробормотав – Потом разберусь, – решительно залез обратно под одеяло.

У Акакия даже дар речи пропал от такой наглой и беспросветной лени. Распахнув в изумлении глаза, он, как рыба на песке, некоторое время беззвучно открывал и закрывал рот, сам не понимая, что именно он хочет сказать. Наконец, возмущённо выдохнул: «Лежебоки несчастные! Да что б вас…», – но тут же в ужасе захлопнул сам себе рот обоими руками, чтобы нечаянно сорвавшимся проклятьем не навлечь беду на непутёх. Сердце испуганно заколотилось, и, уже адресуя себе, Акакий со всей злостью проговорил: «Вот ведь ирод! Будто мало тебе…», – и не закончив фразу, стремительно развернулся на пятках и поспешил вон из комнаты.

Выйдя в обеденную, он постоял, успокаиваясь. В задумчивости обвел глазами веранду, растерянно размышляя, что же с хозяевами-лежебоками делать. Обнаружил незамеченную сразу после пробуждения гору грязной посуды в раковине, а на столе – крошки, явно не прибранные с вечерней трапезы.

– Мда-а-а-а… – протянул он, – Ох и лентяи… Немудрено, что всё в таком беспорядке. Ну ничего, я ещё сделаю из вас человеков! – уже не злясь, с едва заметной полушутливой угрозой в голосе произнёс Акакий и усмехнулся в бороду.

***

Рядом со входом в землянку Петро заканчивал обтёсывать изогнутую толстую ветку, которой предстояло стать полозом для будущей кроватки ребёнка. За прошедший месяц они с Марьюшкой уже навели в землянке, насколько это вообще было возможно в таких условиях, уют. Пётр забросал земляной пол соломой, соорудил в углу подобие кровати из хвороста и сена. Марьюшка принесла с собой «приданое», состоящее из нехитрого скарба: простое льняное самотканого пошива полотно, которое они использовали в качестве простыни, лоскутное одеяло, несколько расшитых полотенец и вещичек для будущего ребёнка. Небольшое количество кухонной утвари, включая костровой котелок для приготовления пищи, из числа не использовавшихся в отчем доме, забрал из родного дома Петро.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.