Евгений Жиляев
Хроника одного задания

2023

«Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой».

Москва. 6 Ноября 1941 г.

Температура в столице почти четыре градуса ниже нуля. Погода ясная с переменной облачностью, но в середине дня начинает меняться ветер…

Ровно в семнадцать часов на перроне станции «Маяковская» открыл заседание и выступил председатель Совета Народных Комиссаров и руководитель Государственного комитета обороны СССР Иосиф Виссарионович Сталин. Речь его была непродолжительной, но крайне содержательной.

Советский вождь заявил о провале фашистского блицкрига, раскрыл причины временных неудач Красной Армии, и говорил о том, что гитлеровскую армию, утратившую человеческий облик, павшую до уровня диких зверей, имеющую цель уничтожить русскую нацию, необходимо разгромить и истребить. Никаких переговоров и соглашений с оккупантами быть не может.

«Наше дело правое – победа будет за нами!» – такими словами закончил свою речь глава Советского государства.

В этот день почти 250 вражеских самолётов пытались прорваться к сердцу нашей Родины.

На следующий день в Москве на Красной площади состоялся парад Красной Армии, посвящённый 24-й годовщине Октябрьской революции. Облака низко нависали над Москвой, словно покровом накрыв собой город, защищая его от атак с неба. Шёл мокрый снег. Погода была нелётная. Немецкая авиация не смогла помешать провести торжественное мероприятие, направленное на укрепление морального духа советского народа.

Вечером 7 ноября старшего лейтенанта госбезопасности Алексея Берестова вызвал к себе его непосредственный начальник майор Тихоходов Иван Сергеевич. Встреча проходила в знакомом до мельчайших деталей кабинете с наглухо задёрнутыми тёмно-синими шторами почти до пола, с небольшой картой на стене, где флажками отмечалось положение дел на фронтах, со столом, покрытым зелёным сукном, на котором стоял графин с водой и стаканом. Два чёрных телефонных аппарата, письменный набор да металлическая лампа на подставке завершали убранство стола. В углу кабинета стоял большой сейф, рядом с ним таких же размеров деревянный шкаф. Но главным украшением, по мнению Тихоходова, был мягкий кожаный диван со спинкой.

В этом замкнутом пространстве, неотделимом от большой страны, царила своя особая атмосфера, продиктованная спецификой работы его хозяина. Здесь пульсировала напряжённая мысль, что отражала неослабевающий накал противостояния с коварным, умным, хитрым противником.

Сам Тихоходов был мужчиной с правильными и пропорциональными чертами лица, со сжатыми полными губами, всегда гладко выбритый, с тёмно-русыми волосами, зачёсанными назад. Про свой рост хозяин кабинета шутливо говорил: «Два аршина пять вершков».

– Вот что, Алёша, – начал свою речь после приветствия Тихоходов, – время отдыхать тебе после ранения, извини, больше дать не могу. Сам понимаешь, обстановка сложная. Немцы к Москве рвутся.

– Понимаю, товарищ майор, – ответил с улыбкой Берестов.

– Хорошо, что улыбаешься, значит, здоров!

– Годен к дальнейшему прохождению службы, таков вердикт врачей.

– Годен…, – повторил Иван Сергеевич, – чудом жив остался! Спасибо врачам, собрали тебя. Ну, да ладно, нечего прошлое ворошить. Давай теперь о деле поговорим. Вот здесь, – склонившись над разостланной на столе картой и указывая конкретное место на ней, начал майор, – базируется один из наших партизанских отрядов. До недавнего времени действовал вполне успешно, но в последнее время замолчал. Понял почему?

– Что же непонятного, Иван Сергеевич, крот завелся.

– Хитрый очень, Алеша. Отряд из-за него понёс большие потери, вынужден был свернуть свою деятельность и уйти в глушь. Сейчас, когда Верховным поставлена задача по дезорганизации тылов противника, важен каждый мало-мальски боеспособный отряд. А этот особенно из-за его былых заслуг!

– Когда собираться? – спросил Алексей, выпрямившись на стуле.

– Послезавтра в 4-00 на аэродроме. Машина за тобой заедет в 2-00. Это ещё не всё. Полетишь в другой отряд, к Мишину, а от него тебя доставят уже к месту назначения. В общем, пешая прогулка тебе предстоит.

И майор после последних слов внимательно, изучающе, посмотрел на старшего лейтенанта.

– Не беспокойтесь, Иван Сергеевич, я здоров. Да и прогулка мне не помешает.

– Тогда хорошо, Алёша.

Тихоходов отошёл от своего стола и подошел к большому шкафу, достал оттуда нетолстую папку и передал Берестову.

– Вот, возьми. Здесь всё, что касается отряда, запросы командира на проверки интересующих его личностей, состав, история…. Изучай. Я пока отойду. Вернусь, обсудим.

Тихоходов взял какие-то бумаги со стола и вышел, а Берестов остался один. Он сел на кожаный диван «для раздумий», как называл его майор, любивший сам на нём отдохнуть и поразмышлять, и при мягком свете настольной лампы принялся изучать материалы.

Алексей внимательно прочитывал все сведения, донесения. Вчитывался в биографии людей, всматривался в их лица, если имелись фотокарточки, пропуская через себя всю информацию, точно через сито. Если что-то, по его мнению, или, точнее, наитию, задерживалось этим сито, он останавливался на интересующем его месте значительно дольше. Закрывая глаза, что-то складывая в уме, расставляя по полочкам.

Берестов обладал способностью к очень глубокому анализу, находя связи и нити там, где другие даже не подумали бы искать. За такую способность его высоко ценило начальство, доверяя ему выполнять трудные задания. За свою недолгую карьеру в органах госбезопасности Алексей успел быстро дослужиться до старшего лейтенанта, учитывая возраст в 26 лет. На его счету уже был не один выявленный крупный агент, он лично принимал участие в захвате шпионов и диверсантов.

Шаман – так называл его Тихоходов, с которым они работали уже два года. Это прозвище Берестов получил из-за того, что воспитывался охотником-якутом, дядей Семёном, очень уважаемым человеком в своей округе.

Вообще, биография Берестова заслуживала особого внимания своими неожиданными поворотами. В личном деле было указано, что Николая Берестова, отца, уроженца Москвы и геолога по профессии, перевели на работу в Якутию. С собой он взял жену и маленького сына. Когда Алексею было пятнадцать лет, семья вернулась в Москву, но в составе уже четырёх человек, прибавилась Нина девяти лет. Алексей успешно закончил школу и с отличием юридический институт, намереваясь поступить на службу в милицию. Но по рекомендации комсомола оказался в органах госбезопасности, точнее в контрразведке, где, пройдя курсы, стал полноценным её сотрудником.

С первых дней работы он проявил себя как нестандартный и инициативный оперативник, которого спустя некоторое время заприметил и взял в свой отдел Тихоходов.

За окном ночь 8 ноября 1941 года. Берестов продолжал сидеть в кресле и изучать полученные бумаги. В кабинет тихо вернулся его хозяин.

– Ну что, Алексей, закончил? – спросил Тихоходов, увидев, что старший лейтенант встал ему навстречу.

– Так точно, Иван Сергеевич!

– Вопросы есть?

– Пока нет, буду разбираться на месте.

– Хорошо, – усаживаясь за свой стол, сказал майор, и рукой приглашая Алексея занять стул напротив, – отряд, как видишь, немаленький. Потенциал большой. Надо с него «проклятье снять» как можно быстрее.

– Это я понял. Трудно будет, много новых.

– Поэтому тебя и посылаю. Верю в тебя, – потом, немного подумав, Тихоходов продолжил, – принято решение на базе этого отряда сделать партизанское соединение. В лесах действуют пока разрозненно небольшие группы из местных, для их координации там находится майор Тишков из 4-го отдела. С его биографией ты уже ознакомился. Офицер опытный, хорошо знающий обстановку. Будешь ему помогать. В отряде появишься как хроникёр. Это облегчит тебе работу и не вызовет подозрений…

На обсуждение ещё нескольких вопросов и на уточнение деталей у них ушло около двух часов, после чего они расстались.

Пустынно ночью в Москве. Редкие прохожие спешили по домам или по служебной надобности. Конные и пешие патрули ходили по улицам города, охраняя его покой, поддерживая правопорядок. Несколько раз машину, что везла старшего лейтенанта, останавливали для проверки документов и тут же её отпускали.

Берестов сидел рядом с водителем и смотрел на здания с окнами в белых крестах, в которых редко-редко где горел свет. Им навстречу несколько раз попадались колонны автомашин и бронетехники. Мимо проносились «эмочки» с включёнными глазами-фарами. В очередной раз ночной регулировщик, девушка в военной форме и в каске, потребовала их пропустить вереницу машин, в которых сидели штатские люди с винтовками. «На фронт едут, – сказал шофёр, потом горестно вздохнул, – сегодня брат добровольцем ушёл. Может, он в одной из них». Берестов посмотрел молча на водителя. «Да что уж тут говорить, война! – уныло проговорил шофёр и продолжил рулить и смотреть за дорогой.

Да, Москва продолжала жить, несмотря на налёты, на близость врага. Сердце билось, не взирая на титанические усилия и все попытки его остановить.

Машина привезла Берестова домой уже глубокой ночью. Шофёр пожелал старшему лейтенанту «всего хорошего» и через минуту скрылся за поворотом. Алексею хотелось спать. Чувствовалась усталость во всем теле, немного болела голова. «Похоже, не совсем готов, – подумал Берестов, – ничего, ещё есть один день для восстановления». Успокоил он сам себя.

Тихо вошёл в квартиру, в отдельную московскую квартиру, получению которой очень радовалась семья. И в связи с таким знаковым событием увлечённо строила счастливые планы на будущее. Но война сильно их скорректировала.

На небольшой шум в коридоре вышла мать, с накинутым на плечи тёплым платком, и подошла к сыну.

– Ты не спала, – с укоризной сказал Алексей, – зачем ты так, побереги себя. Нина дома?

– Её еще нет. В госпитале своём, звонила, сказала раненых много привезли. А я тебя жду, чувствую, снова уедешь скоро.

– Да, мама, уже завтра. Но у нас есть ещё время.

– Разве это много?

Мать обняла сына. Прижалась к нему.

– Всё хорошо будет, у нас с тобой целый день впереди, – успокоил Алексей.

– Ой, уставший какой! Пойдём на кухню, поешь и спать. Тебе силы нужны.

Алексей помыл руки, умылся и пришёл на кухню. Пока он ел, мать смотрела на него, думая о своём. «Совсем мужчина. Да, быстро взрослеют дети, особенно на войне. На отца стал сильно похож, такой же крепкий и плечистый, только в отличие от Николая ходит плавно и бесшумно. Научил его Семён походке на «мягких лапах»».

Мать любовалась открытым лицом сына с голубыми глазами, прямым носом и немного пухлыми губами. «Хоть и стрижка короткая, а непослушный вихор каштановых волос на макушке все равно вылезает. Вот задумался о чём-то, и продольная складка пролегла между бровей. Красивый он у нас парень. Пусть судьба его бережет».

Ранение сына вывело мать Алексея из равновесия. Она стала бояться за него. Понимала, что это неправильно, но ничего не могла с собой поделать. Она почему-то верила, что с ним ничего не может случится плохого. А тут госпиталь и длинные бессонные ночи, борьба врачей за его жизнь. Нина говорила, что он выкарабкается, что он «у нас заговорённый», настоящий охотник, «а дух охотника всегда отыщет дорогу домой» говорила она словами якутского друга семьи.

В памяти вставала картина из госпиталя, когда Алексей лежал без сознания на кровати похудевший, осунувшийся, а мать смотрела на него сквозь слёзы и пыталась убедить себя, что война не заберёт его у неё. «Мама, перестань плакать!» – приказывала Нина, подойдя сзади и положив руку ей на плечо, – «он сильный, поправится и снова будет улыбаться своей неповторимой улыбкой. Он от нас никуда не уйдёт».

Сестра знала, что её брат остался жив каким-то чудом. Но говорить матери об этом не хотелось. Чудеса тоже когда-нибудь заканчиваются…Но обе женщины, и пожилая, и молодая, внутри себя искали новое основание, на котором должна покоиться убеждённость, что Алексей сумеет избежать смертельных ловушек. Иначе, как тогда жить!?

– Мама, всё будет хорошо, ты только не волнуйся, – точно прочитав мысли матери, убеждал её Алексей, от чего та вздрогнула, – умнее буду, хитрее.

И улыбнулся своей доброй, открытой улыбкой, которую так любили видеть на его лице мать, отец, сестра и друзья.

Заснул он быстро, только голова коснулась подушки, а проснулся, когда было уже за полдень. Мысли о предстоящем задании вернулись и приковали к себе всё внимание Алексея. Лёжа в постели, он стал вспоминать полученную информацию, снова её анализировать.

«Так, старший лейтенант Берестов, подъём!» – приказал сам себе Алексей и по-военному чётко привёл себя в порядок. На кухню заходил гладко выбритый, свежий и «румяный» молодой человек. На обеденном столе лежала записка от сестры: «Забегала, ты спал. Будить не стала, поцеловала. Сегодня вечером надеюсь тебя, Алёшка, увидеть! Твоя сестра Нина». Но вечером им свидеться не получилось. Телефонный звонок нарушил все планы…

Вечером Алексей Берестов был уже на аэродроме. Его провожал Тихоходов и еще несколько старших офицеров.

– Алексей, береги себя, – напутствовал своего подчинённого Иван Сергеевич, – и помни, у тебя максимум две с половиной недели, отряд должен начать действовать!

– Не беспокойтесь, товарищ майор, лис не хитрее нас, – и улыбнулся. Они пожали крепко друг другу руки. Старший лейтенант попрощался с остальными офицерами и пошёл к самолёту. Вместе с ним летел ещё один человек, радист, в отряд Мишину.

Трап убрали, и транспортник пошёл на взлет…

Когда на душе у Алексея было тяжело, он всегда вспоминал своё детство, проведённое в Якутии. Там, среди бескрайних лесов, рек и чистейших озёр он проводил всё своё свободное время. Там он был счастлив.

Вот и сейчас, направляясь за линию фронта, Берестов оживлял картины прошлого, особенно свои совместные походы с якутским охотником. Всплыло и первое знакомство с ним, которое произошло совершенно случайно перед летними каникулами. Хотя, как говорил сам охотник, ничего случайного в нашем мире нет. Убегая от одноклассника в мальчишеском задоре, Алёша буквально врезался в мужчину средних лет. Быстро извинившись, он уже хотел было бежать дальше, но незнакомец опустил свои руки на плечи школьника и внимательно посмотрел тому в глаза.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил якут, и в тот же миг мальчика окутало что-то доброе, спокойное.

– Алёша.

– А где ты живёшь, Алёша?

Узнав адрес, мужчина представился: «А меня называй дядя Семён. Я сегодня вечером зайду к вам в гости. Так что, жди меня». Алёша в недоумении пожал плечами и вернулся в игру, сразу забыв про непонятного дядю, но какое-то тёплое чувство, вызванное неожиданной встречей, не оставило его.

Вечером дядя Семён, как и обещал, навестил семью Берестовых. О чём он разговаривал с родителями, Алёша не знал, но после того посещения ему разрешили брать мальчика с собой в лес. А отец тогда напутствовал: «Не бойся его, Лёшка. Этот дядя очень хороший и очень уважаемый человек. Он – охотник! Он хочет научить тебя многим полезным вещам».

Сначала второкласснику Лёшке было страшновато следовать за дядей Семёном, но чем дольше длилось их общение и длиннее становились их путешествия в неведомые края, тем сильнее мальчика начинало тянуть в новую неизвестную жизнь, что открывалась перед его глазами. Какие невообразимые красоты природы стали наполнять душу Алёше, разжигая в нём желание всё больше и больше двигаться навстречу чудесным впечатлениям.

Результатом их общения стала крепкая дружба. Дядя Семён многому научил Алексея. Передал ему искусство не просто выживать в дикой природе, а любить её всем сердцем, ценить, оберегать, уметь слушать. Суровые условия якутской земли закалили его характер, научили терпению, выдержке, спокойствию.

Но главным своим приобретением уже в более зрелом возрасте Алексей считал способность различать искренность и неискренность человека, на кого можно положиться, а кому спину лучше не подставлять. Он нутром чувствовал ложь и фальшь.

Самолёт начало сильно трясти. Это вернуло Алексея из грёз в кабину железной птицы. Холодно в ней было. Пилот сообщил, что пролетели линию фронта, до места назначения ещё далеко. Берестов закрыл глаза и продолжил воспоминания. Спустя некоторое время старший лейтенант почувствовал, самолёт пошёл на снижение.

Приземлились удачно. Как, собственно, и сам полёт вышел спокойным и без приключений. Когда-то дядя Семён учил Лёшку: «С тяжёлым сердцем шагать нельзя, беду можно навлечь. Хоть бывает, что и чует оно недоброе. Так тем более развеять сердце надо, о хорошем, радостном подумать. Вон видишь, как солнце тучи разгоняет, учись!»

Партизаны давно ждали помощи с большой земли. Коротко поздоровавшись с Алексеем и его попутчиком, принялись спешно перекладывать грузы из самолёта на телеги. Делалось всё быстро и споро, ни одного лишнего движения, почти в полной тишине, только изредка слышались отрывистые команды.

Пилоты поторапливали, хоть и видели, что бойцы время даром не теряли. Но время неумолимо. Ночь подходила к концу. Им, действительно пора было возвращаться. Заканчивалась погрузка раненых, их было много.

– Вы товарищ Хо́мич? – спросил Алексея, подошедший к нему в старом очень потрепанном ватнике с автоматом на плече, партизан лет около тридцати, может чуть старше.

– Да, я.

– С приездом. Меня за вами послали. Наши телеги первые, нам туда. Остальные в другой отряд. Меня зовут Николай, – представился новый спутник, – нам с вами предстоит долгая дорога. Дай бог, проскочим. А то обложили нас, душат, житья совсем не стало. Ищут нас, многие тропы перекрыли. Мы на старое место ушли, там нас не достать. Вот такая диспозиция, товарищ Хо́мич.

– Зови меня Алексей, так проще. И давай на «ты». Идёт?

– Так лучше, – согласился Николай, – не люблю я этих церемоний, официальности. Хотя, конечно, субординация, уважение нужны, порядок должен быть.

Потом, немного погодя, оглядевшись, партизан сказал: «Ну всё, нам пора, вещи твои давно погружены».

Распрощавшись с пилотами, Николай и Алексей пошли вместе. Обоз, пока ещё единый, быстро двинулся в лес с большой поляны, а самолёт начал разгон, унося с собой тех, кто защищал родную землю, не щадя себя. И теперь Родина сделает всё возможное в лице врачей, медсестёр, санитаров, чтобы они продолжали жить.

Километров через пять обоз разделился.

– Теперь бы груз доставить целёхоньким, – проговорил Николай, – в отряде совсем туго стало с продовольствием и боеприпасами. А с таким добром мы ещё повоюем.

– А ты давно в лесах? – спросил Берестов своего провожатого.

– С июля, – охотно ответил тот, – секретарь райкома наш, Пётр Аверьянович Руденко, как немцы стали подходить, так меня и прихватил с собой в отряд. Я у него шофёром был. Хороший мужик, дельный. Он быстро смекнул, что война затянется. Уж больно сильно немец пёр.

– Тяжело, наверно, первое время приходилось?

– Опыта, конечно, маловато было, от того и трудности. Пока шишек не набьёшь, не поймёшь, что к чему. Но немчуру били. А потом к нам Тишкова прислали. Тоже дельным оказался. С ним развернулись. Ох и страдал от нас фриц!

– А что же немцы?

– А что они?

– Они же не сидели сложа руки, что против вас предприняли?

– Предприняли…

– Ты чего загрустил-то вдруг? – спросил старший лейтенант, когда увидел изменение в лице Николая. Почудилось, что рядом с ним шагает уже старик, а не тот тридцатилетний человек, с которым свела его здесь судьба.

– Так, вспомнилось одно, – уклончиво ответил партизан и продолжил, – недавно в село одно зашли, а там нет никого. Понимаешь, ни одной живой души, ни стариков, ни женщин, ни детей. Фашисты всех под корень извели, никого не пощадили. Вот так они предпринимают! От бессилия над слабыми измываются, сволочи. Мы для них бандиты. Мы! А не они, пришедшие на нашу землю. Я теперь, как этих гадов увижу, сам не свой становлюсь, стрелял бы их да стрелял.

Прошли немного молча.

– С таким трудом хозяйство поставили, – снова заговорил Николай, – люди только-только жить начали, а тут – война. Я ведь мальчонкой революцию встретил, сам понимаешь, не обошла гражданская стороной. Злобы и ненависти кругом хватало. Но сейчас…

Алексей тоже много успел повидать. В начале июля он был откомандирован на Западный фронт для борьбы с диверсантами и вражескими агентами. Действовать приходилось в очень сложных условиях. Положение на фронте порой настолько стремительно менялось в худшую сторону, что старший лейтенант не раз оказывался в тылу быстро наступающих немецких войск. Приходилось с боями пробиваться к своим. Потные, грязные, с почерневшими лицами, но с несломленным духом, видя успехи немцев, их упоение от своей силы, возвращались они в расположения отступавших частей Красной Армии. Несмотря на общую катастрофическую обстановку, Берестов сохранял самообладание и действовал без колебаний, жёстко пресекая панику и дезертирство, участвуя в наведении необходимого порядка. Он видел как трусость и нерешительность одних покрывалась отвагой и твёрдостью других. Именно на последних держалась оборона, о них споткнулись орды врагов, не ожидавших такого отчаянного сопротивления с первых дней войны.

Здесь же на землях Белоруссии Алексей впервые столкнулся с жестокостью врага, который гусеницами танков, маршевыми сапогами солдат давил и сжигал всё, что встречалось ему на пути, не щадя даже детей. Он всё увидел собственными глазами, когда неожиданным для немцев манёвром удалось отбить один стратегически важный населённый пункт, небольшую деревеньку, в которой никого не осталось в живых. Всё жители были расстреляны, их тела лежали прямо возле хат и внутри них. Сами дома стояли с выбитыми стёклами, изрешечёнными пулями, выбитыми дверьми. Уцелевшие собаки ошалело выли или суматошно бегали, поджав хвосты. Одна здоровенная псина, прикованная цепью к будке, злобно рычала и яростно гавкала с пеной на губах, готовая вот-вот сорваться и накинуться на первого встречного.

Берестов стоял среди пиршества смерти, и все чувства, связанные с войной, оформились и вылились в такую лютую ненависть к врагу, что сама собой родилась в нём решимость умереть, но не пустить его дальше. «Здесь они не пройдут!» Так сказал Берестов бойцам батальона, командование которым он вынужден был принять на себя. На этой высотке они должны были занять оборону, чтобы дать возможность нескольким частям отойти и занять новые позиции.

Батальон словно врос в землю. Все попытки немцев выбить его оканчивались неудачей. Ни артиллерия, ни танки ничего не могли поделать со стойкостью русского солдата, твёрдо решившего не пропустить врага дальше. Долго держался батальон Берестова. В живых от него остались лишь единицы, но свою задачу он выполнил. Алексея тяжело раненого вынесли разведчики N-ской части и доставили в медсанбат, а уже потом хлопотами Тихоходова он оказался в московском госпитале.

И вот первая командировка после излечения на оккупированную территорию, которую немцы уже считают своей, устанавливая здесь свои порядки и законы. В этом особая специфика, тут опасность возрастает в разы. И жестокость здесь иная, верно подмечено, без краёв. Об этом и не только думал Берестов, идя с обозом по ноябрьскому лесу.

Тихо шли телеги. Сопровождающие бойцы старались не производить напрасно шум, предпочитая по выработанной уже привычке больше молчать. Разговоры если и возникали, то велись почти шёпотом.

Покойно было в лесу. Молчаливо стояли берёзы, осины, сбросившие свои зелёные одеяния и погрузившиеся в зимнюю спячку. Среди них виднелись ели, величественные и непохожие на своих соседей великаны. Тоненький молодняк соседствовал с уже взрослыми деревьями, борясь с ними за своё существование. Кое-где ещё встречались кусты с желтыми листьями, выделявшиеся на сером фоне стволов яркими пятнами, радовавшими глаз, как оазис в пустыне. Зелёный покров уже не был таким сочным, но всё же местами сохранял свою свежесть. Однако везде чувствовалось, что осень идёт к своему закату. Её красота сильно увяла и почти не осталось следа от былого хвастовства и буйства красок. Верно в народе говорят: «Ноябрь – ворота зимы». Совсем скоро будут открыты настежь створы …

Вдруг впереди началась стрельба, сначала одиночная, а потом и вовсе завязался полноценный бой, послышались разрывы гранат. Лес на какое-то время ожил, пробудился ото сна, встревоженный грохотом и криками людей.

– Немцы! – крикнул Николай и смачно выругался, потом отдал команды остальным партизанам.

– А ты, Алексей, – обратился он к Берестову-Хо́мичу, – здесь будь, разобраться надо!

И побежал туда, где раздавались выстрелы. С обозом остались два бойца. Старший лейтенант расстегнул кобуру, достал пистолет, снял его с предохранителя и стал прислушиваться. Интенсивность боя не уменьшалась. И тут ухо Алексея уловило справа от обоза некоторое движение, хрустнула ветка под чьей-то тяжестью. Кто-то тихо и осторожно подкрадывался сбоку. Берестов на мгновение замер, а потом выстрелил два раза в направлении шагов. Послышался глухой вскрик. Потом он стал стрелять правее и левее первой цели. Партизаны мигом его поддержали, залегли и открыли огонь.

В ответ тишина. Берестов быстро вставил новую обойму и мелкими шажками, пригибаясь, побежал в сторону, где должны были находиться предполагаемые противники. Следом за ним бросился один боец, держа на изготове винтовку. Вскоре они нашли три трупа. Алексей попросил партизана побыть рядом с ними, а сам стал осматривать окрестности, стараясь определить сколько человек сюда пришли. Убедившись, что всего трое, он вернулся к убитым немцам. Тщательно их осмотрел, взял нужное и вернулся к обозу в сопровождении партизана.

– Ну ты даёшь, братец! – восхитился один из обозников, что помоложе, – как это ты их ловко снял. Глазам не поверил!

– Повезло! – бросил на ходу Берестов.

– Ну-ну! Повезло, значит, повезло, – сказал другой партизан, что остался возле лошадей, – не беспокойся, у нас принято держать язык за зубами.

Вскоре вернулся Николай, весь взъерошенный, помятый, с удручённым видом.

– Плохо дело, – пояснил он, – двое убиты, трое тяжело ранены. Пойдём, поможешь ребят принести. Да, кстати, у вас что было? – устало спросил Николай, – слышал, стреляли. Думал обходят, в кольцо берут.

– Трое справа от обоза, – спокойно ответил старший лейтенант.

– А-а, трое…, – и внимательно посмотрел на Алексея, но ничего больше не сказал.

Убитых и раненых разместили на телегах, собрали трофеи и двинулись дальше.

– Не повезло, – идя рядом с Берестовым, огорчённо проговорил Николай, – это была не засада. Ребята из охранения на них наткнулись, или они на них. Разве теперь разберёшь. Ребят жалко, – потом немного живее, – а ты молодец, не растерялся, для фотокорреспондента хорошо стреляешь.

– В тир часто до войны ходил. А вообще-то я хотел журналистом стать.

– А кем стал?

– Вот им и стал!

Оба, посмотрев друг на друга, обменялись не только взглядами, но и чувством взаимного доверия. На войне оно возникает как-то вдруг и редко бывает ошибочным. Это означало, что каждый прикроет спину другого, хоть и знакомы они были всего ничего.

– Дальше пойдём только нам известной дорогой, надеюсь, больше встреч не будет.

– Далеко ещё?

– Да вёрст с шестьдесят будет.

Предстояло ещё пройти долгий путь, но Берестов не сомневался, они дойдут. Больше неожиданностей не будет.

***

Лагерь партизан… Берестов увидел несколько десятков землянок, расположенных довольно далеко друг от друга. Одни землянки были крыты соломой, на других сверху уложенный дёрн. Стояли телеги, некоторые без колес, подпёртые чурбаками. Среди деревьев мирно паслись лошади рядом с накрытыми стогами сена. Алексей заприметил даже несколько коров с отличительными белыми полосами от холки до хвоста, мерно жующих сено из кормушки. Партизаны чаще группами, чем поодиночке, отдыхали, занимались хозяйственными делами, разговаривали между собой. Теперь все эти люди лесные жители, которых война выгнала из домов и лишила привычного уклада. Но, главное, они не смирились с врагом, взяли в руки оружие, чтобы его бить, не давать ему покоя, сна и отдыха.

Здесь ждали обоз с нетерпением. От него зависело продолжение борьбы и само существование партизанской деревни. И как только он появился, его сразу обступили. Но первые мгновения радости омрачились печалью, когда увидели погибших товарищей. Жизнь за жизнь! К этому нельзя привыкнуть, нельзя остаться равнодушным. Все в партизанском отряде стали одной семьёй, один неотделим от остальных. В этом сила народа, его несгибаемость и непобедимость. Потому-то так остро чувствуется горечь утраты, словно внутри какая-то часть отмирает и уходит вместе со смертью товарища. Товарища, с кем ты бок о бок жил, воевал, мечтал и отстаивал своё право на свободу. Право быть, а не существовать. И тем горше осознавать, что в такой чистый людской организм проник червь, чёрный, страшный, гадкий, который подтачивает его изнутри, рвёт такие дорогие сердцу нити и связи. Нет ничего хуже предательства! Какое бы имя, фамилию не носил такой человек, он навсегда останется червём, не заслуживающим народного снисхождения и сострадания. Ибо предательство по самой своей природе есть суть, корень, стержень такого существа. С ним родился, с ним и умрёт.

Все стояли с непокрытыми головами и смотрели на павших друзей, из трёх тяжелораненых никто не доехал «до дома», до семьи. И был среди них один, у кого сердце оставалось каменным и не содрогалось от вида людского горя.

Берестов внимательно смотрел на всех, читал лица, стараясь распознать сразу с ходу того, кто был его целью, его врагом, скрытым и опасным. Одновременно он фотографировал, чтобы затем ещё раз более внимательно изучить людей, найти несоответствие, фальшь. Время пошло…

Сначала Алексей встретился с майором Тишковым Степаном Ивановичем, который теперь руководил отрядом. Это был сорокадвухлетний мужчина славянской внешности, среднего роста, плотного телосложения, одетый в белую овечью безрукавку. «Лицо овальное, лоб высокий, брови ровные, тёмные глаза, прямой нос с поперечной складкой, волосы коротко стриженные с проседью, подбородок широкий, главная особенность – усы, как у Будённого», – отметил про себя по привычке Алексей, когда смотрел на Тишкова. Вместе с ним в землянке находился и секретарь райкома Руденко.

– Здравствуйте, товарищ Хо́мич, – поприветствовал своего «гостя» майор, – думаю, нам нет нужды представляться. Но всё же соблюдём рамки приличия. Знакомьтесь, это Пётр Аверьянович Руденко.

– Алексей Николаевич Хо́мич.

– Знаю-знаю, уже предупреждён, – уточнил секретарь райкома, мужчина сорока восьми лет, невысокий, коренастый. Алексею этот человек тоже понравился. У Руденко были зачёсанные назад волосы, что подчёркивали широту лба, брови полукругом, карие глаза, прямой длинный нос, под которым выделялись правильной формы губы. Но несомненным достоинством был взгляд – открытый, смелый и устремлённый. В характеристике, составленной на секретаря райкома, отмечались его честность, принципиальность, образованность, нестандартность мышления.

Берестов отметил, что в жизни и на фотографии Руденко выглядел одинаково, как, собственно, и Тишков.

– Что же, знакомство наше состоялось. Теперь неплохо бы подкрепиться и ребят помянуть. Каких людей теряем! – и Тишков бросил карандаш на стол. Он был кадровым офицером, вдумчивым и исполнительным. Привык ставить задачи и их выполнять. Вот и сейчас, главным для него было начать действовать, а не сидеть в «норе», ожидая пока до неё доберутся.

После еды сразу состоялся серьёзный разговор.

– Ума не приложу, Алексей Николаевич, кто эта гнида, – начал майор, – сколько раз людей проверял-перепроверял, а нет, сидит занозой и не вытащить. А, главное, как связь держит? Почти всё подполье арестовано, связные не возвращаются, а любые мои действия не являются секретом для немцев. Что сам-то думаешь, есть уже какие-нибудь соображения?

– Возможны два варианта, – начал Берестов, – первый, внедрён давно, с момента организации отряда. Затаился, авторитет приобретал, наблюдал, информацию собирал; второй – попал к вам потом под видом окруженца или местного. Хуже, если в отношении нас сразу два варианта работают.

– Я за своих людей ручаюсь, – заговорил Руденко, – я с ними ещё задолго до начала войны начал работать. И поверьте, пуд соли с ними съел. Не может быть, чтобы кто-либо из них врагом оказался. Это каким же человеком нужно быть, чтобы трудиться много лет с людьми, ведь всё же на виду, и ничем не выдать себя, не скомпрометировать. Нет, товарищ Хо́мич, это маловероятно.

– Ты не горячись, Пётр Аверьянович, никто твоих соратников не обвиняет и напрасно никого в предатели записывать не собирается. Но и ты уж поверь моему опыту, что и невозможное возможно. Так что, Алексей Николаевич, продолжай.

Руденко был недоволен, но аргументы Тишкова вынужден был признать обоснованными.

– Извините, Пётр Аверьянович, – продолжил старший лейтенант, – я не коим образом не желал обидеть ни вас, ни кого-либо, но факт остаётся фактом – враг умён, а потому мы вынуждены рассмотреть все варианты.

– Не обращайте внимание, Алексей Николаевич, вы правы, – секретарь района смягчился и пояснил свою позицию, – и меня прошу понять правильно, было время, когда мы немного увлеклись «подозрительностью и бдительностью», от чего дали всяким прохиндеям и негодяям простор для их, с позволения сказать, «творчества», а в результате страдали честные и порядочные, преданные родине и партии, люди.

– Были ошибки! – признал Тишков.

– За ошибками жизни людские стоят! – и Руденко продолжил, – конечно, строить новое народное государство в окружении врагов внешних и внутренних трудно, просчётов и перегибов не избежать. Я говорю в данном случае о деликатности, обидеть человека легко, особенно беспочвенно, а вот восстановить веру в правильность нашего пути крайне тяжело. Доверие окрыляет, а подозрительность губит все благие начинания. А сейчас в нашем положении подозрительность смерти подобна.

– Всё верно сказал, Пётр Аверьянович, не будем повторять ошибок прошлого. Да и потом, разве не видишь, Алексей Николаевич сама деликатность, – Тишков позволил себе улыбнуться, – политику партии в этом вопросе понимает правильно. И ещё, мне Николай успел шепнуть, что наш гость на слух трёх немцев убил, не дав им даже опомниться! Вот такая деликатность!

Руденко с удивлением посмотрел на Берестова, тот спокойно выдержал взгляд секретаря райкома.

– Спасибо тебе, Степан Иванович, весомый довод. А теперь, думаю, нам пора расходиться, не следует привлекать внимание к Алексею Николаевичу. Наверняка, за ним уже наблюдают.

– Согласен, – подтвердил Тишков, – Алексей Николаевич задержись на пару слов.

И когда Руденко вышел, майор пояснил: «У Петра Аверьяновича двух близких друзей чуть не посадили, нашлись писаки. Их потом, когда разобрались, выпустили. Да один надломился немного, трудно понять честному человеку как можно такую напраслину возводить, а другим в это верить. Второй у нас в отряде воюет, честный и порядочный человек. Пётр Аверьянович тогда много по инстанциям побегал, много порог пооббивал, чтобы правды добиться. Поэтому подозрительность и чёрствость на дух не переносит».

Алексей заверил Тишкова, что всё прекрасно понимает. И по этому поводу не надо беспокоиться. Напрасно он никого не собирается обвинять, но, если возникнут основания, всё корректно будет проверять.

Они вместе вышли из землянки. Майор пошёл отдать распоряжения насчёт места для Берестова, где тот смог бы ко всему прочему проявлять плёнки, делать фотографии и выпускать партизанский вестник.

Ему выделили небольшую постройку, ранее использовавшуюся под склад. Там быстро соорудили стол, несколько лежаков и внесли железную печку, трубу от неё вывели наружу. Новое жильё старшего лейтенанта было готово. Спартанское, но удобное.

Вечером приняли радиограмму из Москвы, Тихоходов интересовался как Алексей добрался и есть ли результаты. Ответ был кратким: «Добрался благополучно. Приступил».

***

15 ноября 1941 г.

«Начался второй этап немецкого наступления на Москву. Наши войска вели бои с противником на всех фронтах».

«Партизанский отряд был прижат к болотам и лишён возможности манёвра».

Алексей с головой погрузился в организацию партизанской газеты. Так назывался лист бумаги с рукописным текстом и рисунками, отражающими жизнь партизан, их творчество, содержащий полезные советы и много другой нужной информации. Здесь, за линией фронта, в условиях постоянной опасности, лишений и трудностей моральная поддержка людей приобретала особое значение.

Берестов крутился как белка в колесе. Его часто видели с блокнотом в руке, что-то записывающим, внимательно слушающим, задающим вопросы, фотографирующим. Со своей располагающей улыбкой, искренний, он живо интересовался биографиями партизан, их историями из жизни.

Вышел первый номер. Алексей очень рассчитывал на успех партизанского вестника. С одной стороны, он добивался расположения к себе, более полного доверия. Партизанская семья не сразу подпускает чужака к своим секретам. Она присматривается к нему, изучает. Людские глаза очень цепкие и способны подмечать даже самое незначительное, несущественное, но характе́рное. А с другой – усыпить бдительность того, кто наблюдал за ним. А в том, что это так Берестов не сомневался. Он периодически чувствовал на себе чей-то пристальный, холодный взгляд. И пока этот цепкий глаз изучал его, Алексей незаметно осматривался, отмечая для себя всех, в поле зрения которых он попадал. Рано или поздно кольцо сомкнётся, и старший лейтенант поймает в свои силки «опасную дичь». Дядя Семён учил, «настоящий охотник должен открыться миру, слиться с ним, и тогда он поможет привести добычу в руки. Но сам охотник должен быть всегда начеку».

Взгляд в спину способен многое поведать о своём хозяине. Когда вслед уходящему сыну смотрит мать, то чувствуется любовь, тепло, забота, нежность…, а если заклятый враг – ненависть и злоба, лёд и стужа. А между ними располагается широкий спектр эмоций, фонов, оттенков и полутонов.

Этому Алексея учил дядя Семён: «В лесу на тебя смотрят тысячи глаз, умей различать опасность и предупреждать её».

Противостояние Берестова со скрытым врагом началось. Первое соприкосновение показало, он здесь. Лагерь не покинул…

***

Над отрядом невидимо сгущались тучи. Прямая угроза его существования уже нависла над ним, но люди продолжали жить и бороться.

А пока успех первого номера партизанского вестника радовал Алексея. Бойцы смеялись, шутили, обсуждали прочитанное. Три его помощника, приданные ему в помощь Тишковым, горели желанием продолжать в том же духе, тем более материала набралось предостаточно. Однако, Берестову важно было только запустить процесс. Поэтому он уже подумывал как удобнее всего переложить свои обязанности на плечи местной «редколлегии».

– Ну, Алексей Николаевич, хорош! Ничего не скажешь! – такими словами начал Тишков, когда встретил Берестова и попросил зайти к нему в землянку, а потом, оказавшись наедине, продолжил, – если бы не знал зачем ты сюда пожаловал, верил бы, как и все, что газету писать.

Через пару минут к ним присоединился Руденко.

– Итак, Алексей Николаевич, чем ещё порадуешь? – спросил майор.

– К сожалению, пока немногим. То, что он здесь, это точно. Факт! Пока только собираю информацию и пытаюсь составить его психологический портрет. Мне важно понять, как он действует, как ориентируется в обстановке. Один знакомый учёный называл этот процесс «скирдованием». Он мне советовал: «Ты пока скирдуй, скирдуй, выводы потом делать будешь».

– И всё же каковы первые итоги?

– Только наброски. Он расчётлив, крайне выдержан, умеет вызывать доверие, общителен.

– А позволь узнать, как ты это установил? – поинтересовался Пётр Аверьянович.

– У меня свои методы, – уклончиво ответил Берестов.

– У нас с Петром Аверьяновичем большой опыт общения с людьми, – сказал майор и, указывая на секретаря райкома, продолжил, – а он, так вообще, как я успел заметить, большой знаток человеческой души. А вот врага ни он ни я распознать не смогли. Ладно, продолжай.

– Поэтому могу заключить, что этот человек средних лет либо старше. Я исключил из своего списка людей молодых, недавно окончивших школу, и, конечно, всех женщин отряда. Далее, я проанализировал все провалы и круг лиц, знавших об операциях прямо или косвенно. Это несколько сужает круг поиска. Личный контакт дал мне большую пищу для размышления. Кстати, хочу Николая и двух бойцов, что были при обозе, подключить. Я заметил, они надёжные ребята.

– Эти да! – согласился Тишков, – не возражаю.

– Николая я давно знаю, – проговорил Пётр Аверьянович, – проверенный человек. Фамилия, кстати, у него необычная – Чертак. У него отец и дед хорошими людьми были. Дед перед самой войной умер, а отца за помощь нам расстреляли.

– А жена, дети? – спросил Берестов.

– У брата за Уралом, – ответил Руденко.

– А где ваша семья, Пётр Аверьянович?

– Надеюсь далеко, – секретарь райкома тяжело вздохнул, – я их лично на поезд посадил. И больше не видел, вестей от них не получал. Да и какие теперь могут быть вести, когда я здесь в лесу.

– Да, – Тишков встал, закурил, – семья…Я свою тоже с июля не видел. А у меня два сына, хорошие мальчишки. Оба на меня похожи.

Снаружи землянки явственно стало различаться какое-то движение, шум. В командирское убежище вбежал радист.

– Срочная радиограмма из центра, товарищ майор.

– Давай сюда.

Тишков прочитал быстро и нахмурился, желваки заходили на скулах.

– Всё, Серёжа, свободен, – Степан Иванович отпустил радиста.

– Плохи дела, – начал майор, когда радист вышел, – из центра сообщили, что через три, максимум четыре дня по наши души направится не менее полка немцев, усиленного полицаями. Видать у них намечается серьёзная кампания, раз решили для начала с нами разделаться.

Тишков закурил, заходил по землянке взад-вперёд. Потом достал карту района, разложил её на столе, предварительно убрав всё лишнее.

– Итак, – начал вслух рассуждать майор, – мы вот здесь. Позади нас болота, там такие топи, что и местные не решаются туда соваться. На западе – труднопроходимый лес. Остаётся восточная и южная часть леса, с этих сторон к нам можно при некотором знании подобраться. Нас собираются брать в кольцо. Блокаду, значит, хотят нам устроить. А потом будут методично стягивать петлю на нашей шее. Вот этого мы допустить не можем. Что думаете?

Тишков предпочитал сперва выслушивать идеи своих подчинённых или соратников, давая им возможность проявлять себя, инициативу, тем самым раскрепощая их. Если кто-то выдвигал стоящее предложение, майор никогда не присваивал себе авторство, наоборот, говорил прямо, кому принадлежит идея. За такое отношение к людям его ценили и уважали сослуживцы и партизаны.

Что Тишков, что Руденко не имели привычку подавлять или давить авторитетом. Вот и сейчас майор спросил и посмотрел на своих собеседников.

– Чтобы нас взять в кольцо, – начал первым Берестов, внимательно всматриваясь в карту, – им, вероятнее всего, придётся разделиться.

Старший лейтенант водил глазами по карте, его мысль напряжённо работала.

– Они скорее всего пойдут двумя колоннами, одна из этого гарнизона, другая отсюда, это чтобы нас взять в клещи и потом соединиться, – продолжил Алексей, отмечая карандашом точки на карте, – мы будем иметь два направления немцев, в сторону деревни Бражино и в Дугино. К ним ведут хорошие дороги. Я думаю, нам надо устроить засаду в районе деревни Дугино. Здесь мы окажемся раньше карателей и будет время хорошо подготовиться. Потом мы двинемся на Бражино. Да, расстояние большое придётся пройти в кратчайшие сроки. Но здесь нам понадобится помощь, прежде всего, отряда Мишина и остальных. Им придётся начать бой и дождаться нашего подхода для полного уничтожения карателей.

– Что думаешь, Пётр Аверьянович? – спросил командир отряда своего комиссара.

– Толково придумано, – ответил Руденко, – одной рукой узла не завязать. Достаточно будет даже покончить с немцами возле Дугино. Я хорошо знаю ту округу. И место у меня на примете есть, где лучше всего встретить немцев. Километров за пять до деревни деревья близко обступают дорогу, местность опять же там бугристая, нам в помощь. Пулемётчики оттуда всю дорогу будут хорошо простреливать. Если всё пойдёт по задуманному, немцы долго будут отходить от нашего маневра. А мы за это время уйдём в другое место. Им заново придётся нас искать. Это потеря времени с их стороны а, главное, сил.

– Я тоже так думаю, – довольно проговорил майор, поглаживая усы, – когда трое глядят в одну сторону получается большая сила, мысли правильные. Однако, решаю так: навалимся всеми силами нашего отряда на карателей под Дугино, а затем, объединёнными силами покончим с ними под Бражино. После Дугино надо идти прямо по шоссе, впереди разведку на конях пустим. За три часа мы будем под Бражино. Шумейко пусть готовит лошадей.

– Раненых придётся доставить в отряд, – добавил Руденко, – поэтому часть подвод должна быть выделена под них.

– Верно, – согласился майор и, глядя на Берестова, сказал, – найди агента, Алексей Николаевич. Сам понимаешь, теперь, когда нам предстоит дать бой и сменить место базирования, он должен быть обезврежен.

– За этим я здесь, Степан Иванович.

– Ну, хорошо, – Тишков продолжил, – теперь, лагерь без нашего разрешения никто покидать не должен. Посты придётся усилить. Остаётся выверить все маршруты и согласовать время операции с Мишиным и остальными. Сегодня у нас девятнадцатое, выходить будем двадцать первого, не позже. Разведка и подполье обещали снабдить нас точной датой немецкого выступления. И последнее, о цели и времени операции никто кроме нас знать не должен.

– Я пойду с ними, – вдруг решительно заявил Руденко.

Тишков и Берестов посмотрели на комиссара.

– Я не могу иначе, – объяснил Пётр Аверьянович, – со многими я начинал, верю им, как они мне.

– Тогда принимай командование на себя. С тобой пойдут три роты, усиленные автоматчиками. Бери и два трофейных миномёта. Для координации с Мишиным возьмёшь рацию. Пока всё.

Тишков вызвал ординарца и велел тому собирать командиров рот. Когда они пришли, Берестов пошёл в свою типографию. Там полным ходом кипела работа над следующим выпуском. Долговязый в очках Демьян Лобов, учитель математики и физики в сельской школе, разбирал материалы. Когда вошёл Алексей, тот взглянул на него поверх очков своими уставшими и умными глазами, с улыбкой кивнул головой в сторону сидевших в углу двух партизан, усердно спорящих между собой. То были молодые ребята, недавно окончившие школу. Михаил был крепким и спортивным, а Андрей, не имея таких физических данных, отличался общей подвижностью своей фигуры. А вот внешне они выглядели как братья. У обоих прямые чёрные коротко стриженные волосы, немного изогнутые брови, прямые носы, а вот подбородки имели различие, глаза, как зеркало души, тоже у каждого свои. У Михаила они более спокойные, и сам он более расслаблен. У Андрея они постоянно что-то ищут, постоянно напряжены, в такт им были и его движения, порывистые, стремительные. Руденко даже удивлялся по поводу их схожести: «Надо же, – говорил он, – не родственники, а словно из одной семьи, правда, характеры у них совсем разные!»

– О чём спор, орлы? – спросил Берестов, подойдя к ним вплотную.

– Разногласия у нас, товарищ Хо́мич. Хотим сами разобраться, – ответил один из них, Михаил «Мишка» Тувимцев, – устраним противоречия, доложим.

– Тогда хорошо, мешать не буду.

Убедившись, что он здесь пока не нужен, Алексей вышел на свежий воздух. «Да, поворот – думал старший лейтенант, – ох, как не вовремя. Или так было задумано изначально. Загнать в угол, а потом уничтожить отряд. А если здесь несколько человек, есть главный и исполнители, один или два. Что они могут сейчас предпринять? Устранить Тишкова, Руденко. Возможно. Тогда действовать должны скоро. Отряд без головы разбить легче. Ещё рация. Тишков осторожен, секретарь открыт. Беспечно, но он такой человек. Хорошо, что майора прислали к нему. Итак, ещё раз – полк карателей и крот, один или два, не думаю, что больше. Действовать будет непременно. Крот наверняка указал немцам приблизительное местоположение лагеря, и должен, по идее, провести их тайной дорогой сюда. Значит, будет искать возможность связаться со своими. Надо бы поговорить с Николаем и ребятами. Устроим засаду».

Берестов почувствовал, что к нему кто-то направляется. Он оглянулся и, правда, к нему шёл пожилой партизан Макар Осипович Шумейко, сухонькой, но жилистый старик. В отряде его звали просто «дед». Любил он побалагурить, а заодно трубку выкурить, колхозная привычка с мужиками после работы таким манером вечера коротать.

– Ну, что, Алёша, чего на небо смотришь, аль архангелов узрел? – спросил иронически «дед» и тоже посмотрел вверх, но там кроме облаков ничего не нашёл.

– Может, снег пойдёт, – предположил Берестов и улыбнулся.

– Нет, рано ещё, – со знанием дела сказал пожилой партизан, – рано. Вот деньков через пару снежок и пойдёт.

Дед дымил трубкой, наслаждался.

– А вот я тебе историю расскажу, – предложил он, – не возражаешь?

– С удовольствием послушаю, Макар Осипович.

– Тогда слушай, – и дед благодушно стал рассказывать, – со мной это случилось, аккурат перед самой войной. Помню ночь звёздная такая. Старуха моя уже спит, а я на крыльце сижу, курю. Хата моя была с краю села, ближе всего к лесу. Надо сказать, хмельной я сильно тогда был. Соображал, домой нельзя. Старуха моя в шею выгонит, не терпела меня косого. Вот и прилаживался на воздухе спать. Тут вижу с неба недалече что-то белое с неба спускается. Интерес меня разобрал. Поднялся с трудом и, шатаясь, побрёл посмотреть. Дошёл я до реки, вижу, мужик какой-то голый по берегу ходит. Думал мерещится. Подошёл поближе и, правда, стоит в чём мать родила, а рядом вещи лежат. Услышал, что кто-то идёт, обернулся и на меня смотрит. Я на него. Так в гляделки и играли.

– Ты чего это, а? – спросил, наконец, я его.

А он сразу подобрался, насупился, одеваться начал и молчит.

– Ты кто такой будешь? – я ему опять и голос повысил на манер нашего председателя. Хотел, чтобы строгость была, да язык подвёл, заплёлся малость.

Молчит.

– Купался здесь. Люблю ночью купаться, – отвечает.

– А что белое было? – спрашиваю.

– Ничего не было, пьян что ли?

– Нет, было! Хорошо видел, – из меня, когда выпью, упрямство лезет, себе противно, но такой характер.

– Это, наверно, архангелы спускались по твою душу. За грехи тебя наказать. Видать, пьёшь много, – сказал и ко мне двинулся.

Я стою, на него смотрю. А он приближается, и лицо у него недоброе. Уж близко подошёл. В глаза друг другу смотрим. Тут слышу бабка моя зовёт меня.

– Здесь я, на реке, – кричу что есть мочи, чуть не упал.

– Спать иди окаянный, завтра на работу рано.

– Иду, – отвечаю ей.

Потом гляжу, невдалеке мальцы наши деревенские на рыбалку идут. Меня увидали, поздоровались. Тут незнакомец осклабился, недовольно головой так мотнул и пошёл вдоль реки от меня и мальцов.

Дед попыхтел немного и продолжил: «вот теперь интересуюсь, может не только я архангелов вижу».

– А больше того человека не встречали? – спросил Берестов, чтобы разговор поддержать.

– Больше не встречал. Да и встретил бы, вряд ли узнал, пьян ведь был. Хотя слышал как-то голос один, знакомым мне показался. А может, померещилось. Всякое бывает.

– А где слышали-то?

– Да у нас в отряде, – простодушно ответил дед, – мы тогда с несколькими хлопцами раздобыли самогон, погуляли славно. Наш майор тогда сильно на нас осерчал, сказал в следующий раз расстреляет к чёртовой матери.

– Как в отряде? – зацепился Берестов, – когда?

– А когда, не помню кто, самогон принёс, и почудилось.

– А с вами-то кто был? – добродушно спросил Алексей, а сам напрягся, точно охотник при виде добычи.

– Тимошка, Михалыч, – дед принялся загибать пальцы, – Вовка Малой, цыган и кузнец Степан. Только кузнец после помер.

– Как так? – не понял Берестов.

– Да, непонятно. Все пили, а наутро кузнеца мёртвым нашли. Вот после этого наш майор строго настрого пить запретил. Можно, говорит, когда сам предложу. Закон. Никто не спорит. По делу. А иногда так хочется, хоть вой.

И дед тяжело вздохнул, замолчал, видимо, снова захотелось.

«Неожиданная удача, – думал Алексей после разговора с дедом, – главное, чтобы не пустышка. В этом направлении следует покопаться. Шумейко недавно в отряде, ещё не со всеми накоротке. Если предположить, что крот узнал его, то будет сторониться или попробует проверить память деда. Смерть кузнеца о многом говорит. Видимо, Шумейко всё-таки опасен. Осечка? Была ли попытка устранения нежелательного свидетеля? Пока только одни вопросы. Ответов нет».

Тут Берестова позвали обратно в землянку – типографию. Он извинился перед Шумейко и пошёл вердикт после спора выслушивать.

***

20 ноября 1941 г.

«В течение дня наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Особенно ожесточённые бои происходили на ростовском (Ростов-на-Дону), волоколамском и тульском участках фронта».

«Отряд пришёл в движение…»

«Время поджимает, время, время…», – старший лейтенант машинально посмотрел на свои командирские часы. Как всегда, они шли точно и не подводили.

Тишков встретил Берестова.

– У тебя что? Начальство интересуется, – спросил майор.

– Открылись новые обстоятельства, Степан Иванович.

Старший лейтенант быстро их изложил, а также свои соображения на этот счёт.

– Действуй, как считаешь нужным. От меня помощь нужна?

– Да. Вы же расследование инцидента c самогоном проводили?

– Конечно, самым тщательным образом.

– От чего умер кузнец?

– Фельдшер чётко установить причину смерти не смог, говорит, предположительно, от сердечного приступа. Только Степан здоровый был мужик. Хотя, чего не бывает! Но в свете новых открывшихся обстоятельств, выходит не случайная, а преднамеренная. Думаешь, будут ещё попытки?

– Не исключаю такую возможность. Самогон кто принёс, установили? Откуда он?

– Установили. Фёдор Быков в деревне выменял, паршивец.

– А почему он не пил, причину знаете?

– В тот раз, возвращаясь, на полицаев напоролись, ранили его тогда. Рана несерьёзная, но неприятная.

– А зачем вообще ходили в деревню?

– Вот вопросов у тебя, Алексей Николаевич, зачем.., – майор задумался, силясь вспомнить, что за надобность была туда партизан посылать, – а, знаешь, хорошо, что ты меня об этом спросил. Никто им не приказывал туда идти, самовольно пошли. Быков дружков взял, думал получится быстро обернуться. Местный он, все тропы здесь знает. Я им тогда форменный разнос учинил.

– А в какую деревню ходили?

– В Бражино

– Сколько им времени понадобилось сходить туда и вернуться?

– Да часов шесть, может, чуть больше. Ты же с нашим лесом ознакомился. На телеге особо не раскатаешься. А вот пешком выходит иногда быстрее.

– А с кем Быков ходил?

– Постой, дай вспомнить… Назар Губарев, а кто второй, хоть убей не помню.

– Вспоминайте, Степан Иванович.

Тишков глубоко задумался. Стоял не шелохнувшись, словно окаменел. Наконец, лицо его прояснилось.

– Как же я забыл! Вторым был Чепец Никита.

– А кто инициатором выступил, установили?

– Говорят, как-то само-собой вышло. Решили на троих сообразить, выпить сильно захотелось. Стресс снять.

– Только из троих двое почему-то пить отказались! Зачем ходили тогда?

– Под арест я их тогда посадил, самогон изъял. Выходит, не всё.

– Долго сидели под арестом?

– Да пару дней, чтобы дурь выветрилась.

– Значит, кто-то из них бутылку и передал деду.

– Ай-да, Алексей Николаевич, молодец. Только как кузнеца отравили? Самогон-то был нормальный, пятеро-то живы.

– Этого я пока не знаю, но выясню. В любом случае, круг сузился до двоих.

– Действуй, действуй, Алексей Николаевич.

И майор пошёл широкими шагами в направлении землянок, где располагались бойцы первой и второй рот.

А Берестов принял решение сначала зайти к Руденко, который выполнял обязанности комиссара отряда, и уточнить про Губарева и Чепца, а потом отправиться искать Николая Чертака и двух партизан, чтобы обсудить с ними план действий.

Алексей нашел секретаря райкома за чтением сводок Совинформбюро. Он что-то там выписывал и делал пометки на полях в своей тетрадке.

– Не помешаю, Пётр Аверьянович? – спросил Берестов.

– Проходи, Алексей Николаевич. Подожди немного, я сейчас закончу.

Старший лейтенант присел к самодельному столу и стал ждать. Ожидание длилось недолго. Руденко вскоре закрыл тетрадь, поднял голову и посмотрел на Алексея.

– У меня к вам вопросы есть, Пётр Аверьянович.

– Задавайте, готов отвечать на любые вопросы. Мне скрывать нечего, – и улыбнулся.

– Когда в отряд попали Губарев и Чепец?

Улыбка сошла с лица Руденко, он нахмурился.

– Пётр Аверьянович, я просто уточняю некоторые детали. И кроме вас мне никто помочь не может.

– Я всё понимаю. Но такое ощущение, что в грязном белье копаешься. Ничего с собой поделать не могу. Больной это вопрос для меня. Столько лет я на своей должности пора бы уже и привыкнуть к подобному, а не получается. Натура у меня такая.

– Пётр Аверьянович, я здесь за тем, чтобы помочь вам. Слишком дорого отряду обошёлся и обходится этот крот. Нужно пресечь его деятельность. Я ручаюсь, никто беспочвенно под подозрением не окажется. Я пока собираю и проверяю информацию. Сейчас мне нужно знать про Чепца и Губарева, которые вместе с Фёдором Быковым самовольно ходили в Бражино за самогоном. Дело в том, что Шумейко узнал голос одного диверсанта, с которым он случайно встретился в своей деревне перед самой войной. И я считаю, что есть связь между той встречей и смертью кузнеца Степана. Этот кузнец пил тот самый самогон из Бражино в компании с дедом и другими. Надеюсь, теперь вы перестанете истолковывать мои действия превратно.

– Жёстко, Алексей Николаевич. Признаю, в твоих словах есть логика. И на твоём месте, наверное, поступал бы точно также. Итак, ты спрашиваешь, когда они к нам попали? Что же, – Руденко встал и подошёл к полкам, взял оттуда некоторые тетради и принялся их листать, – вот, пожалуйста, Губарев и Чепец появились у нас в отряде в сентябре, точнее 15 числа. Оба из окруженцев, правда, служили в разных частях.

– А дед, то есть Шумейко?

– Дед в двадцатых числах октября. Тебя интересуют их характеристики и моё мнение о них?

– Да, о Губареве и Чепце.

– Губарев хорошо себя проявил в нескольких операциях. Сам видел – смелый, исполнительный солдат, одна слабость – выпить любит, но обязательно в компании, в которой сам не руководит, а скорее на вторых ролях. Ведомый он. Уступает натиску и подчиняется чужой воле. Что тебе ещё про него сказать?

– Этого достаточно, давайте про второго.

– А вот Чепец… Закрыт он что ли. Вроде и рубаха-парень, ничего не жалко для друзей, однако, что-то в нём есть такое, что не соответствует внешнему типажу. Вот тебе рассказываю и по-иному на него смотрю. В бою действует осмотрительно, на рожон не лезет, предпочитает стрелять всё из-за укрытия, да такого, что попасть в него крайне трудно. Стреляет расчётливо, патроны экономит. Хорошее качество рачительного солдата, вот только немного не вяжется с его показной бесшабашностью.

– Вы про всех так хорошо знаете или эти двое чем-то вас заинтересовали.

– Да я могу про любого в отряде рассказать. Живя в коллективе, нужно всё о нём знать, чем живёт, чем дышит каждый. Иначе нельзя.

– Ясно. Вернёмся к Чепцу. Он общительный?

– Скажем так, умеет к себе расположить. Товарищей у него много, а панибратства с собой не приветствует.

– Спасибо, Пётр Аверьянович, больше вопросов не имею. Пойду я.

– Может, чаю вместе попьём?

– Раз приглашаете, не откажусь.

– Вот это дело!

И Руденко встал за кружками…

После чаепития Берестов сначала нашёл Николая. Тот сидел и чистил оружие. В лагере царило оживление, предстоял бой, уже отлаженный Тишковым механизм настраивался на предстоящее выступление.

– Николай, мне бы поговорить с тобой, – поздоровавшись, попросил Алексей, – наедине.

– Это можно. Пошли. Есть такое место, там нас никто не потревожит.

Чертак повёл старшего лейтенанта за собой и привёл в действительно укромное место среди деревьев и кустов. Оно обладало примечательными свойствами, было незаметно, раз, и два – уединившиеся собеседники могли легко видеть все подходы к себе, а, следовательно, никто нежелательный нагрянуть незамеченным не смог бы, разве только бестелесно.

– Ну, Алексей, выкладывай своё дело.

– Дело не простое…

– Понял уже, говори, как есть.

– Я не корреспондент.

– Смекнул уже, – усмехнулся Николай, – когда лихо с тремя фрицами управился. Впечатлило. С заданием к нам?

– Крот в отряде, – сразу объяснил суть дела Берестов.

– Вот жеж! … – ругаться Николай умел, коротко и ёмко, – а я-то думаю, что это нас Тишков на старое место привёл. Думал, стратегия хитрая какая.

– Мне нужна твоя помощь. Его необходимо выявить и обезвредить.

– А мне с чего такое доверие? – вдруг поинтересовался Чертак.

– Ты свой!

– Как там древние говорили – лаконично! Ладно, что от меня требуется.

– Поговорить с теми двумя, что моими «свидетелями» были возле обоза. Уверен, ребята надёжные.

– Испытанные, – подтвердил Николай, – сделаю.

– Хорошо, а то мне не с руки их искать, внимание лишнее привлекать.

– Понятно.

– Нужно устроить засаду, но так, чтобы ни единая душа о ней не прознала. Скоро уйдут несколько рот, лагерь опустеет.

– Мы же партизаны, Алексей. Это я возьму на себя.

– В поле зрения должна быть землянка с Тишковым и Руденко, а также под наблюдение нужно взять Губарева, но, главное, Чепца. Вот с последнего глаз не сводить.

– Неужели Никита!? – сильно удивился Чертак.

– Возможно, надо проверить.

– Думаешь, постарается убрать командиров.

– Время для этого подходящее! Ну всё, расходимся.

Движение в лагере лишь на первый взгляд выглядело хаотическим, на самом деле, каждый знал, что делать, куда идти. Берестов прошёл в типографию. Там никого не было. «Хорошо, – подумал Алексей, и принялся копаться в куче фотографий, стараясь найти те, крайне нужные, – ага, вот они, Чепец здесь неплохо вышел. Теперь бы дед не сплоховал». Сунув фотокарточку в планшет, вышел наружу и стал глазами искать деда. Шумейко облюбовал себе одно место и предпочитал проводить время там. Соорудил себе скамеечки, столик, в общем уют создал. Но деда Берестов не увидел.

Поиски заняли некоторое время, но увенчались успехом. Макар Осипович занимался хозяйственными вопросами возле конюшни, пыхтя своей трубкой, с которой не расставался. Говорил по сему случаю: «Товарищ Сталин трубку курит, видать, думать помогает. Вот и мне не грех пустую голову полезным забивать».

– Здорово, дед – Шумейко любил, когда с ним запросто, по-свойски.

– А, Алёша, и тебе здоровья желаю. С чем пожаловал? Ты говори, а я буду дело делать. А то, видишь, сбруя в негодность пришла.

– Делай, делай. У меня к тебе вопрос имеется, крайне важный. Без тебя мне никак не обойтись.

– Оно, конечно, если так – проговорил польщённый дед, – сказывай, не тяни жилы-то.

– Я тебе несколько фотографий покажу. Ты рассмотри их очень внимательно, очень. Архангелы твои, дед, мне покоя не дают.

– Что так? Аль в бога веруешь?

– В бога не в бога, а верую. Вот фотографии, посмотри.

Дед взял их аккуратно, поднёс к глазам и стал рассматривать.

– А что, Алёша, тебя интересует-то конкретно?

– Ты смотри пока, не отвлекайся.

Шумейко пыхтел, всматривался, щурил глаза, перекладывал фотографии.

– Да что ты хочешь от меня? – наконец, не выдержал Макар Осипович, – ничего особенного не вижу!

– А вот на это лицо посмотри, – Алексей указал сначала на Губарева.

На деда смотрел молодой партизан до тридцати лет. Зимняя шапка была сдвинута на бок, придавая лицу вид бесшабашности, молодецкого удальства. Глаза смотрели прямо, с вызовом и задором. Рот расплывался в довольной улыбке, обнажая крепкие белые зубы. На шее висел автомат.

– Этого знаю, он, кажись, в роте Смирнова.

– А вот теперь посмотри, – Алексей подсунул деду Чепца. Правда, тот выглядел на фотографиях не очень выразительно. Никита словно намеренно избегал попадать в объектив камеры. На разных снимках он выходил то с опущенной головой, то вполоборота. Но всё же на одной фотокарточке он получился более-менее презентабельно.

Дед стал снова пристально всматриваться, покуривая трубку. Глаза превратились в щёлочки. В отличие от Губарева, шапка у Никиты была сдвинута на глаза, во взгляде из-под мохнатых бровей читалась настороженность. Чепец выглядел собранным, готовым в любой момент разжаться как пружина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.