Анатолий Цыганок
Жизнь российская. Том первый

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб вечно зеленея

Тёмный дуб склонялся и шумел.

М. Ю. Лермонтов

Житьё-бытьё наше

Том 1

Пролог
"Счастливое детство"

Крылатые качели

Летят летят летят… летят…

Ю. Энтин. Слова из песни на музыку Е. Крылатова

Жизнь прекрасна

Был тёплый летний погожий денёк. Ярко светило солнышко.

Оно пригревало и ласкало. Оно давало силы и вселяло надежду на всё хорошее, оно сулило веселье, радость, славное настроение и благополучие.

Как же это приятно и душевно, когда о тебе все заботятся, все-все: и родители… и родственники… и друзья… и просто знакомые люди… и даже сама природа.

Как же это мило, когда ты находишься в центре всего вселенского внимания.

К тому же безветрие вокруг тебя. Это чудесно, это прекрасно.

Ни ветерка тебе, ни дуновения. Полный штиль, как моряки говорят. Безмолвие и спокойствие. Затишье… Покой… Безмятежность… Благодать-то какая…

Казалось, что жизнь застыла, прекратила своё существование.

Ан нет. Она жила. Она продолжалась. Она зиждилась. Да ещё как… По своим укоренившимся природным законам, по своим проверенным миллионами и миллиардами лет природным канонам.

В голубом безоблачном небе носились неугомонные птички, живые существа. Им это было в радость. И это была их потребность.

Движение – это жизнь. Движение – это прогресс.

Движение – это развитие. Движение – это будущее.

Движение – это всё.

Милые деревенские ласточки летали не так высоко, их узкие стреловидные крылья и раздвоенные хвостики были отчётливо различимы.

А вот шустрые неугомонные стрижи круг за кругом поднимались под самое-самое небо, постепенно превращаясь в маленькие чёрные точки, и таяли… таяли… таяли…

А потом и вовсе пропадали из поля зрения. Вот они… только что были и уже нет. Скрылись. Исчезли. В вышине растворились…

Дружной семейкой над зелёной полянкой кружили голуби.

Лишь изредка наиболее смелый и юркий вихрастый голубок вылетал за пределы своей родной стаи, отважно делал несколько мудрёных переворотов через хвост и тут же возвращался назад к сородичам.

В придорожной пыли забавно копошились рябенькие воробышки.

Они чистили свои пёстрые пёрышки, бесконечно размахивая крыльями и ударяя ими о землю, сидя в неглубоких, вырытых ими же, ямках. Им было хорошо и радостно. Ни забот, ни хлопот, ни печали. Они играли, дурачились и чудачились. Они ликовали и торжествовали. Они были счастливы.

Воробьи резвились, прыгали и взлетали без конца и края, стараясь первыми занять место в освободившихся земляных углублениях. И от этого им было ещё радостней и ещё веселей. Они были на седьмом небе от такого им выпавшего воробьиного счастья.

Поодаль бегали, прыгали и щебетали маленькие, юркие, серенькие трясогузки.

Казалось, что они заводные, что у них внутри моторчик, что у них ножки на пружинках, что они невесомые.

Они носились за букашками. Они гонялись за козявками.

Ох, какие они подвижные…

Прыгали миленькие трясогузочки без останова: то туда, то сюда.

Ой, какие они попрыгунчики!

В этих краях их называли плисочками.

Жёлтенькие брюшки яркими пятнышками подчёркивали красоту и нежность плисок, и их стройные тельца становились от этого ещё более изящными, элегантными и привлекательными.

Движения трясогузок были лихи, легки и непринуждённы, а в то же время грациозны и живописны.

Ой, какие они красавы.

Их волшебные миниатюрные тельца вызывали нежность, трепет и восхищение.

Чудные птахи оживлённо размахивали своими длинными острыми хвостиками, бегая по обочине, и перепрыгивали с места на место, разыскивая разных жучков, паучков, мошек и гусениц.

В сочной зелёной траве то там, то сям что-то шуршало, квакало и стрекотало.

Природа жила своей жизнью, жила по своим устоявшимся законам.

Над изумрудной лужайкой порхали чудесные бабочки, то и дело перелетая с цветка на цветок и вкушая нектар – напиток богов.

Маки, васильки, ромашки обворожительно смотрелись на зелёном фоне.

Бордовые, красные и розовые головки клевера выглядывали то здесь, то там из высокой густой травки-муравки.

Малахитовое разнотравье раскинулось на необозримое пространство.

Широка мать-земля русская! Красота неимоверная! Краса неописуемая!

***

Маленький мальчик, в белой панамке и коротеньких клетчатых штанишках с лямками наперекрест, радостно и беззаботно бегал за бабочками и мотыльками, пытаясь поймать эти удивительно красивые создания белым марлевым сачком на длинной тонкой палке. Иногда это ему удавалось. И тогда он ликовал: прыгал, орал до одури и улыбался.

На берегу реки в обнимочку сидели молодая женщина в очках и полнеющий мужчина средних лет. Они о чём-то тихо разговаривали, изредка осыпая друг друга нежными поцелуями.

Казалось, что они заняты только собой и не видят, что происходит вокруг.

Но это было не так: время от времени мамаша с папашей поднимали головы, вертели ими по разным сторонам, как бы кого-то высматривая, и громко кричали: «Василёк!!! Золотце!! Далеко не убегай, а то потеряешься!» – «Вася!!! Быстро не бегай, а то вспотеешь!» – «Васенька! Грязные руки в рот не толкай! А то заболеешь!» – «Сынок!!! Не прыгай высоко, а то упадёшь!» – «Дорогушечка! Жучков и паучков не трогай! А то они укусят…» – «Малыш!!! К речке близко не подходи, а то утонешь…»

Малыш, которого постоянно оберегали заботливые родители, вообще не обращал на них никакого внимания; он был занят своим делом: бегал, прыгал, скакал, ловил, кричал как заполошный, языком цокал, гигикал, махал руками, пытаясь заполучить очередную чудную крылатую волшебницу.

Через некоторое время всё повторялось: «Василёк!!! Иди сюда, милый, – пирожок скушай!» – «Вася!! Ау!! Ты где??» – «Вася-я-я!!! Иди! Попей компотика!» – «Васюля!!! Иди ко мне! Лобик вытру!» – «Васёк! Иди, в щёчку поцелую!» – «Васенька!! Не три глазик! Иди… сама посмотрю… Иди, мой милый, я соринку выну!» – «Вася! Васюня! Карапузик мой маленький… Подойди ко мне! Носик тебе подотру… да сопельки вытру… Иди! Иди быстрее!» – «Вася! Васенька!» – «Дорогой!!» – «Милый!!» – «Солнышко!!» – «Золотце!!!» – «Сокровище ты наше драгоценное!!!» – «Ау! Ты где?.. Вася-я-я!.. Вася!!!»

Из лесочка за рекой доносился голос кукушки.

Она монотонно и беспристрастно пыталась всем окружающим о чём-то рассказать, поведать… или… года кому-то считала:

«Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…»

Иногда серенькая невзрачная птичка останавливалась, умолкала, замирала на некоторое время. Молчала минуту… другую… третью… четвёртую… О чём-то своём, наверное, думала. Мысли свои, кукушечьи, в кучку собирала.

Затем продолжала. Опять голос подавала.

Снова куковала о чём-то своём сокровенном. Или года вновь кому-то считала…

И так без конца и края. И снова да ладом.

В минуты кукушкиного молчанья дерево долбил неугомонный дятел.

Спрятался он, чертёнок непослушный, где-то в листве зелёной и работал своим крепким клювом: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!»

Высоко в небе парил коршун, высматривая зорким глазом добычу.

Законы природы продолжали действовать. Их никто не отменял.

Когда мальчику удавалось поймать бабочку, он непременно подбегал к маме и папе и гордо показывал им свою добычу: вот какой он охотник!.. вот какой он ловкий!.. вот какой он смелый!.. вот какой он удачливый!.. вот какая красивая бабочка!.. вот какие у неё крылышки!.. вот какое брюшко!.. вот какие усики!.. вот какая у неё славная мордочка!..

Мама ласково гладила сынка по головке, нежно чмокала в щёчку и говорила, с любовью глядя на своё чадо, какой он у неё молодец: «Умочка, ты мой…» – «Ангелочек, ты наш…» – «Непоседа… Сядь! Передохни!» – «Посиди, моё солнышко!» – «Полежи, моё золотце!» – «Отдохни, моя радость!»

Папа тоже хвалил сынишку за усердие, за смекалку и ловкость. Он по-отечески лохматил ему волосы, нежно прижимал к себе и также неизменно чмокал в щёчку, лобик и вихрастую макушку: «Вот какой ты славный у нас, сынок…» – «Вот какой ты у нас молодчага!» – «Будь всегда таким умным!» – «Будь всегда таким смелым!» – «Будь всегда таким сильным!» – «Будь всегда таким ловким!» – «Будь всегда таким добрым!» – «Будь всегда справедливым!» – «Будь! Будь! Будь… А мы с мамой тебе поможем, чем можем…»

Васе было хорошо: его понимают, его оберегают, его лелеют, его учат…

Вася был счастлив: его любят и жалеют, о нём заботятся и души в нём не чают…

Вокруг всё вертелось и кружилось. И казалось, что это всё создано для него одного.

Василёк наблюдал за происходящим и чувствовал себя в центре внимания, в центре всей бескрайней вселенной.

Ему это нравилось.

Он был рад безмерно. Он был без ума от всего этого совершающегося.

Он прыгал, скакал, носился по безграничному великолепию, по этой чудной природной красоте. Прыг-прыг! Скок-скок! Туда-сюда и обратно! Снова прыг. Опять скок. Вновь бегал, бегал и бегал, размахивая руками, цокая языком и гигикая без конца и края. Громко. Шумно. Буйно. Бойко.

Ох, как же ему было хорошо и свободно.

Вася ликовал. Вася торжествовал.

В который уже раз повторял свои неприхотливые действия.

Он суетился как маленький шустрый неугомонный шалунишка, громко топая ножками и размахивая ручками, как чумазенький чертёнок, как визгливый поросёнок, вертя своим тоненьким розовеньким хвостиком и пронзительно хрюкая, как обезьянка, корчившая страшные рожицы, как медвежонок, как львёнок или тигрёнок, как кенгурёнок, вылезший из мамкиной сумки на волю вольную, как зайчик заводной Василёк крутился.

Он был счастлив! А быть счастливым – это предел мечтаний, это высшая ступень всего самого хорошего, всего самого прекрасного, всего самого чудесного и дивного.

Мальчик ликовал и торжествовал: ах, как хорошо! ох, как чудесно! эх, как дивно! как прекрасно всё это происходящее, всё это длящееся и повторяющееся! всё это совершающееся! это же праздник! да, праздник! настоящий… истинный… вечный… всегда бы так… всю бы жизнь… до конца самого…

Праздники он любил. Вася их обожал. Всегда бы так… да побольше!

Солнышко ласково и заботливо пригревало: как мама… как папа…

***

Тёплые лучики чудесно искрились, переливаясь и освещая природную красоту; они весело улыбались, перепрыгивая с кустика на кустик, с травинки на травинку, с цветочка на цветочек. Благодать… Кущи райские…

Редкие белобрысые рваные облачка, набежавшие вдруг в гости с далёких-далёких гор, мило затеняли горяче-жгучие места земли, как бы говоря всем уставшим: посидите тут люди и звери, птички и насекомые… отдохните в тенёчке… в прохладе… в усладе… дух переведите…

В нежном голубом прозрачном небе дружной стайкой летали голуби, они кружили, кружили, кружили… иногда кувыркались: то назад, через хвост, то вперёд, через голову.

За несметными тучами букашек носились стремительные проворные ласточки, они лихо меняли направление своего полёта: то вверх, то вниз, то в влево, то вправо, смотреть на это было просто обворожительно и занимательно, душа ликовала.

Где-то там, в вышине, кружили быстрокрылые стрижи, скрывшись от всех из вида, они явно не торопились возвращаться на землю, им, вероятно, там было хорошо, там была свобода, истинная свобода: свобода бытия, свобода жизни, свобода существования, свобода полёта, свобода мысли, свобода любви, свобода обожания, свобода действий, свобода поступков, свобода самая настоящая… из всех свобод, существующих на этом белом свете.

***

Бессловесная песня звучала на все лады: и тихо, и громко, и нежно, и зычно.

Мелодия заполняла вселенское пространство…

Музыка распространялась окрест и повсюду…

Музыка – это стимул жизни…

Музыка – это толчок к хорошему… это призыв к великому…

Музыка обаятельна… она обворожительна…

Музыка божественна… она свята…

Музыка всесильна…

Музыка вечна…

Фанфары извещали о чём-то нужном, о чём-то важном, о чём-то вечном.

Горны и барабаны заявляли о главной сущности и великой важности…

Фаготы пытались рассказать о своей музыкальной значимости.

Они звучали на всех диапазонах. Они старались. Они стремились.

Внизу им помогали мощные контрабасы, а наверху нежные альты и скрипки.

Дудочки, сопели и свирели тоже знали своё дело. Им не привыкать к этому.

Вот послышались залихватские звуки гармошки, баяна, аккордеона…

Трещотки присоединились… кастаньеты… Ритмично… и симпатично…

Вот в «бой» вступили наши русские деревянные ложки…

Тра-та-та!!! Тра-та-та!!! Вышла кошка за кота… За кота-котовича… За Василя свет Никанорыча…

Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!!

Смех жизнь продлевает… Смех импульс даёт…

Музыкальные фантазии на все темы наводнили окружающее пространство…

Симфония. Сюита. Рапсодия. Баллада. Кантата. Реквием…

Жизнь гремела и струилась. Ах, как же это прекрасно…

Сказка!!! Волшебство!!! Чародейство сплошное!!!

***

У дороги туда-сюда бегали и прыгали неугомонные плиски; грачи, галки, вороны и сороки крутили головами, разыскивая чем бы поживиться; дрозды и скворцы копошились в траве, тоже что-то искали; синички наблюдали за происходящим; чирикали воробышки, играя в какую-то свою разудалую игру.

В траве без умолку трещали звонкие зелёные кузнечики, ползали муравьи-работяги с какими-то соломинками и былинками, жучки чего-то искали, паучки плели свою липкую паутину, суетились букашки: то прятались, то высовывались, тревожно поглядывая по сторонам.

Своими важными жизненными делами занимались и остальные чудные природные создания. Каких тут только не было… Всякие разные ползали и копошились… Большие и маленькие, мохнатые и гладкие, с крылами и бескрылые, длинные и короткие, шустрые и заторможенные, разных цветов и оттенков.

Одни были безмятежны, спокойны и даже вальяжны; некоторые спали и отдыхали; другие, напротив, чем-то были озабочены, всё куда-то спешили, карабкались, шевелились, упорно пытаясь залезть в какую-либо подходящую тёмную нору, дыру или глубокую расщелину; третьи живые созданья трудились, не покладая рук и лап, они творили… созидали… строили… возводили… перестраивали и улучшали, копали, рыли, осушали, обводняли и много чего полезного ещё делали.

Некоторые божьи твари были жутки и ужасны, грозны и необычайно свирепы, яростны и зловещи, злы и беспощадны; они зорко разглядывали, чем бы поживиться, кого бы скушать, кого бы схрумкать, кого бы сожрать вместе с потрохами…

Да… многообразна наша мать-природа. Многолика она.

Кого тут только нет… Всякой твари по паре.

И добр, и зол тут же находятся.

И стар, и млад.

И прекрасен, и страшен который.

И ленив, и трудолюбив.

И миролюбив, и воинственен.

И нежен, и ласков.

И груб, и противен… до ужаса…

Но положительных персон всё же больше… Да! В разы. И это правда.

Чудные божьи коровки тоже принимали участие в этом импровизированном параде, в этом сказочном и волшебном представлении, в этом природном шоу.

Они, коровки божьи, маленькие удивительные созданья, то медленно, со знанием дела, ползали по зелёным витиеватым травинкам, восхитительно и пригоже выделяясь своим дивным пурпурно-красным одеянием, покрытым меленькими чёрненькими обворожительными пятнышками на спинке, то неуклюже и забавно летали по воздуху смешно размахивая прозрачными крылышками, появившимися из-под этой своей красно-бело-жёлто-чёрной чудесной глянцевой красоты. Казалось, что они песенки весёлые пели, радовались жизни счастливой и удавшейся. А то отчего-то вдруг замолкали и замирали. Сидели смирно, тихо, не шевелясь. Грелись они на солнышке и блаженствовали…

Тс-с-с… не шумите… не докучайте… не спугните их… ну, пожалуйста…

Да! Природа необыкновенна. Она разная. Таинственная. И до конца не познанная…

Мохнатые шмели, осы и пчёлы жужжали без умолку.

Они трудились и им было очень хорошо, им было беззаботно, им было привычно.

Труд – великая сила, созидающая!

Прекрасные разноцветные бабочки с огромными шикарными крыльями-опахалами, украшенными столь замечательными переливчатыми узорами с разнообразными точками и полосками, крапинками, загогулинками и прочими божьими живописными отметинами, порхали над простыми и скромными, порой невзрачными, но всё же такими красивыми, душевными и душистыми полевыми цветами.

Какое великолепие вокруг… чудо чудное… диво дивное…

У реки раздавалось: «Ква-ква! Ква-ква! Ква-ква!»

Молодые и счастливые мама и папа сидели обнявшись.

Им было хорошо. Им было очень хорошо. Очень и очень.

У них был сын. Сынок… Сынишка… Милый! Добрый! Красивый! Ласковый!

И он был рядом. Он был с ними. Вот он! Руку только протяни да позови…

Сынок бегал, прыгал и скакал. Ему тоже было хорошо. Ему было очень хорошо. Очень и очень! Он был весел и радостен. Он был счастлив и беззаботен.

Он был жив и здоров. Он был любим. Он был счастлив.

Ну и слава богу!!!

Из лесочка доносилось: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!»

Маленький мальчик с развесёлым визгом оживлённо бегал по чудной малахитово-изумрудной, искрящейся в лучах тёплого и нежного солнца лужайке.

Он был очень и очень рад, и безмерно-безмерно счастлив. И этим всё сказано.

С ним были его любимые родители: мама и папа!

Они его любили, души в нём не чаяли и боготворили.

И он их любил. Очень и очень! До самой последней капельки…

У него был сегодня праздник. Настоящий. Истинный. А это дорогого стоит.

И ему, сыну любимому и обожаемому, карапузу вихрастому, малышу пухленькому, непоседе ретивому… казалось, что это вечное торжество не закончится никогда… вообще никогда… всегда так будет… вечно… Всегда будет праздник… праздник… праздник…

Высоко в небе парил коршун, зорко высматривая вероятную жертву…

Он ждал момента, когда можно спикировать… когда можно схватить зеваку…

Книга первая
"Будни и праздники Василия Кулькова"

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася; бедный чёлн

По ней стремился одиноко.

А. С. Пушкин

«Медный всадник»

Жизнь, как она есть на самом деле

Часть первая
"Жизненные катаклизмы"

Глава 1
"Долгая дорога домой"

Где начало того конца,

которым оканчивается начало?

Козьма Прутков

Эх, путь-дорожка

Зима уродилась ранней и теперь была в полном разгаре.

Студёные дни не спешили отступать, не торопились они, да и не желали этого делать. Наоборот, стужа только усиливалась и ужесточалась, набирала силу и готовила новое наступление на окружающее пространство. Более жуткое, более страшное, более морозное, более кусачее, более сердитое.

Новый более мощный натиск со свежим, невероятным по своей силе, нажимом наваливался на мир, на весь белый свет.

Мороз как с цепи сорвался. Рычал на людей и кусался. Люто и отчаянно.

По-зверски вёл себя. Он хотел показать, кто тут главный, кто здесь хозяин.

Но порой всё же успокаивался, милостив был. Чего напраслину городить.

Правда, совсем недолго такое спокойствие продолжалось.

Нет-нет… да вдарит… морозец. Да ещё очень даже крепко.

В общем, по-разному происходило.

День так… день эдак… день вообще по-другому.

Иной раз казалось, что холода надёжно упрятались под толстый слой рыхлого снега и притаились, выжидая удобного момента, который, впрочем, не заставлял себя долго ждать. В такие времена вылезал он из своего логова и… цап-царап!

Любого цап-царап! Каждого и всякого. Встречного и поперечного.

Это точно. Так и было.

Нет-нет, да и случится так, что удалой морозец задумает нечто худое, выползет нахально наружу из своей уютной берлоги, пытаясь цапнуть за уши, нос, щёки и другие неприкрытые одеждой места снующих туда-сюда прохожих, стараясь пролезть под их тёплый убор сквозь любую щёлочку, через всякую прореху и укусить зазевавшегося бедолагу своими острыми длинными зубами.

Люди нервно ёжились, тёрли лица, смахивали снежинки с ресничек, пониже натягивали шапки, поднимали воротники, кутались в шали, укрывались капюшонами, обматывались пушистыми шарфами, надевали тёплые перчатки и варежки.

Им всем было холодно и неприятно от невидимых прикасаний вездесущего Деда Мороза. А уж от укусов этого настоящего властелина мира… люди орали благим матом.

Некоторые бедняги плакали навзрыд, уливаясь горючими слезами.

Да, и так тоже было. Чего греха таить.

Каждый человек по-разному воспринимал вмешательство в его личную жизнь.

***

Василий Никанорович Кульков сызмальства привык к лютым холодам и свирепым морозам, к любым невзгодам и неудобствам, был закалённым, многое мог стерпеть и выдержать, а уж этими хлипкими московскими хладами, по его разумению, невозможно было пронять настоящего сибирского мужика.

Тем более забайкальца!

Да и какие это для него морозы?.. Так… – шелуха одна…

Вот у них там… в Сибири… морозы – всем морозам морозы.

Ого-го! Стужа зверская. Стужа страшная. Стужа непредсказуемая.

Врагу не пожелаешь. На лету стынет.

Плюнул – ледком упало.

Что ни говори, а он-то знает! Пробовал! На себе все эти «прелести» испытал.

И не единожды, а многократно.

А эти европейские хилые стыни для него… – так себе… – семечки.

Василий Никанорович находился в своей стихии. Шёл как лось по лесу. Быстро. Уверенно. Ходко.

И в то же время осторожно, осмотрительно и даже с некой опаской.

Неровности, ямки и бугры под ногами непременно пытались сбить темп ходоку, то и дело нагло лезли под подошвы башмаков, задирались, вставали дыбом на пути.

Но… – не на того они напали. Ой, не на того…

Русский народ победить невозможно! Историей это доказано. И не раз.

Иногда он всё же оступался, залезал в рукотворное болото, обойти которое порой было просто невозможно.

Жижа из смеси снега, льда, воды и специальных химических реагентов тянула его к себе. Влекла. Он от неё. Она к себе. Он от неё. Она к себе. Кошмар… Караул…

И так по нескольку раз подряд.

Да… нелегка дорожка… Тернист путь… Опасен…

А бывало, что и в ямы предательские Кульков проваливался.

В ямы, доверху заполненные этой серой, мутной, противной, гадкой, вонючей и пенистой мыльной жижей.

Фу! Фу-фу-фу… Лучше туда не попадать.

И лёд идти мешает… Скользко и опасно.

Лёд коварный, неуёмный и снег неукротимый, которого тоже весьма много было навалено на тротуарах в огромном-преогромном количестве, неохота было дворникам и дорожникам убирать.

Зачем трудиться понапрасну, когда можно иным путём, гораздо лёгким, избавиться от этих природных «подарков».

Вот и растапливали они это всё на месте. И снег, и лёд. И наледь, и торосы. Разжижали до необходимой консистенции. В текучее состояние приводили. Чтобы это всё само исчезло с подведомственной им территории, разлилось бы по ближайшей округе.

С глаз долой. Из сердца вон. Начальство так велело. Приказало.

А слово начальника – это закон.

Против начальника не попрёшь…

А то вмиг выпрут с работы! Палкой. Под зад!

Иди, мол, друг ситный, куды хошь… куды глаза глядят… шуруй, дескать, лодырь и лоботряс на улицу.

Поезжай, мол, разгильдяй разэтакий, лентяй, бездельник и шаромыжник, в свой южный задрипанный Узбекистан, Кыргызстан или Таджикистан. Или ещё куда…

А если и простят работягу, то без зарплаты вмиг он останешься.

Вычтут. Аннулируют.

Ещё и штраф преподнесут немалый.

Да-с! Штрафы сегодня в моде. Чуть что – штраф.

Раньше, до революции, в морду били. Кулаками. Прикладами.

В болоте топили. В яму кидали.

Расстреливали даже иногда. Когда словами сломить народ не могли.

9-е января вспомним… Страшный день… Кровавое воскресенье…

Попа Гапона вспомним…

Ленский расстрел тоже не забудем… Там. На Лене. На реке северной и далёкой.

А ещё на каторгу непослушных отправляли. Бузотёров… Декабристов…

В Туруханск. В Шушенское. В Бурятию. В Селенгинск. В Кяхту. В Читу тоже увозили. В Нерчинск. На Колыму. Ещё куда-то…

Россия большая. Огромная она. Места много. Всем хватит.

А теперь штраф! Штраф нынче в моде! В почёте сегодня штраф!

И это о многом говорит.

Цивилизация в общество извне пришла. Демократия забугорная.

Штрафы теперь в ходу. Денежные. За всё!

Плохо сработал – штраф.

Хорошо сработал – тоже штраф.

Почему? Да потому что этот «урюк» косо на начальника посмотрел.

И никто разбираться не станет, что смотрел-то он на него косыми от рождения глазами, а не от злости и неприязни… не от антипатии и ненависти.

Недаром их всех косоглазыми зовут.

И за глаза! И в глаза!

Что, мол, смотришь… на меня так… чего, дескать, уставился, чего зенки свои выпучил… Мало денюжек тебе дали? Ничё! И этого хватит!

Пшёл вон, дескать, иуда!

Могу, мол, ещё штрафануть!

Вот и весь разговор, вот и весь сказ.

Да-с. Так-с. Такой короткий сказ у теперешнего крутого начальника.

А чего делать бедному крестьянину? Не крестьянину, а дехканину?

Куда ему деваться? Куда соваться?

Дома семья ждёт: бабушка и дедушка со своими престарелыми и дряхлыми родителями, папа, мама, жена, детки… мал, мала, меньше…

Голодные они там, раздетые… необутые и неумытые… некормленые да неухоженные.

Любая копейка им, бедолагам и бедолажкам, спасенье от смерти неминуемой, от гибели, от кончины, от жизни такой пропащей.

Хорошо им в СССР жилось.

И сытно, и кров над головой. Школа рядом. Ясли. Садик детский. Дом пионеров. Станция юных техников. Станция юных юннатов. Клуб мичуринцев. Просто клуб. Дворец культуры. Кино. Театр. Больница под боком. Хошь болей, хошь не болей… Как хошь! Вылечат! А пока на больничном побудьте. Потом на работу извольте. Затем отпуск вам, товарищ дорогой, оплачиваемый полагается. Всё, что хошь. Живи и радуйся.

Люди и жили… и не тужили… горюшка не знали…

Так нет… свободы захотелось… демократии…

Настоящей! Европейской! Американской!

Вот и получили…

Гастарбайтеры теперь они. Работники. Рабы!

В букваре было написано: мы не рабы! рабы не мы! Ох… когда это было…

Советского Союза нет! Букваря тоже нет! Теперь на дядю пахать приходится за копейки, да штрафы платить.

А что делать? Охота пуще неволи!

Да и жрать хочется. Есть! Кушать! Питаться… Кормиться…

Хоть хлеба кусок, хоть риса горстку, хоть воды плошку.

Так что… смириться надо. Пахать! Пахать! И снова пахать!

И штрафы платить…

А не то… выгонят, выпрут, пинком под зад. Да ещё грубо и с матом.

И суд не поможет. Канитель одна. Да и затратно очень.

Поэтому… что начальство скажет, то и делать надо.

Как прикажет, так и исполнять.

Хоть с крыши прыгать.

Хоть в омут бросаться.

Хоть под поезд кидаться… хоть на рельсы ложиться.

Хоть куда. Беспрекословно. Как в армии. Без обсуждения.

Иногда и травку-муравку приходится красить засохшую.

Летом в зелёный цвет, зимой в белый. Чтоб вид был! Чтоб начальство радовалось. Чтоб глазу приятно было.

А то и мусор неубранный песочком закидывать. Хлоркой вонючие места засыпать или заливать. Хлорки нет, дихлофос пойдёт. Тараканов заодно меньше станет. Да и другой химии теперь полно. Крысиный яд тоже в ходу.

Крысы плодятся и расползаются… плодятся и расползаются… живут повсеместно, черти хвостатые…

Так что в последнее время весьма востребованы химпрепараты разного, так сказать, назначения и применения.

Наука придумывает и изобретает, производство штампует. Плати деньги и бери сколь хочешь… Пользуйся и радуйся. Живи в своё удовольствие! Как тебе хочется, как тебе желается. По-европейски! По-американски!

В стужу разлитые помои снегом надо припорашивать. Чтоб не стыдно мимо ходить. Да и чтоб не воняло… Вонь совершенно ни к чему. Тем более… в современном демократическом обществе.

Верной дорогой идёте, товарищи! Сказал бы умный человек.

Но… не судьба… Перевелись нынче умные. Подевались они куда-то.

Но жить-то надо как-то… в цивилизованном обществе.

К этому и шли… стремились… бегом бежали…

Для этого даже по парламенту из танков однажды стреляли.

Так бабахали по белому зданию, что во всём мире слышно было.

И вот… живём теперь… хлеб жуём…

Важно. С чувством. С толком. С расстановкой.

А для пущей важности… разлитые помои снегом надо в обязательном порядке припорашивать. Вот и хорошо! Вот и чудесно!

Это если вдруг другое начальство с проверкой едет: более высокое, более значимое и более достойное.

Начальство уважать надо.

Иначе это и не начальство… а так… филькина грамота… а то ещё хуже…

Фитюлька, например. Или… или козюлька…

А зимой ещё и со снегом, неожиданно выпавшим, борьба сумасшедшая… да и со льдом проклятущим такая же нервная и сумбурная.

Это в обязательном порядке.

Постоянно. Каждодневно.

А то и по нескольку раз за день: утром, в обед и вечером.

Это уж как положено. Это уж как пить дать.

Чтобы порядок был.

Чтобы люди, чтобы человеки, чтобы пешеходы, чтобы гуляющие, чтобы очень спешащие куда-то особи не поскальзывались, не падали на землю да не ломали себе головы, рёбра, руки и ноги.

Химические реагенты – это весьма чудная зимняя забава, это спасение от долбёжки и уборки льда и снега.

Чтоб шибко не потеть… не трудиться понапрасну себе в убыток… мозоли чтоб не натирать… чтоб быстрей это всё происходило: таяние и расползание…

Да и само оно потом всё делается.

Само! Без усилий человека. В силу химической реакции.

Наука такой способ нашла. Слава науке! Слава! И ещё раз слава!

Вот и сыпали их, химикаты эти, сколь ни жалко.

Едкая каша расползалась по свободным местам, заполняя буквально всё это незанятое обширное пространство. От сих пор и до сих. И вглубь, и вдаль, и вширь. Вплоть до самых верхушек бетонных бордюров.

Это в Москве так: до верхушек бордюров. Ну и в других городах нашей страны необъятной тоже.

А в Ленинграде (пардон, в Петрограде, Петербурге, Питере, Санкт-Петербурге) до верхушек поребриков.

В колыбели революции так принято бордюр именовать.

Да! Так! И только так! И никак иначе.

Так им, горожанам, хочется бетонный (или гранитный) боковой вертикальный дорожный элемент называть, который обычное асфальтобетонное или старинное булыжное дорожное или тротуарное полотно ограничивает с обеих сторон.

Что ж… пусть называют так, если им хочется.

На то их особая стать, интеллектуальная особенность и… волеизъявление.

Да! Стать у них особенная. Индивидуальная. Культурная.

Не будем вмешиваться во внутренние дела отдельно стоящей северной культурной столицы нашего прекрасного во всех смыслах демократического государства.

Так вот… господа и товарищи свободной республики… процесс пошёл: сухая химия после реакции со снегом и льдом постепенно… постепенно… постепенно… превращается… превращается… превращается… в жидкость обычную, в смесь разных химических элементов и обычной воды… но уже, пардон, не чистой…

И она расползается… расползается… и снова расползается…

Особенно в низких местах этой мерзости и пакости скапливается полно; а также на пешеходных переходах и на обочинах, скрывая люки, колодцы, каналы, лотки, ямы, рытвины, ухабы и выбоины, в которые можно угодить, попасть, провалиться, грохнуться, шмякнуться, ну и так далее… со специфическими последствиями… – как то переломы, гематомы, раны, порезы, ушибы и ссадины… Ну и неприличные слова… соответственно, в воздухе витали и летали при этом.

Ну, это любому и каждому известно. Все попадали в такие скверные истории. Многие побывали в таких дрянных ситуациях. Знают всё из своего собственного опыта.

Не обошло это и всеми уважаемого Кулькова Василия Никаноровича.

Ну, а как же… Никто от этого не застрахован. Ни бог, ни царь и ни герой.

Правда, они-то… – царь и герой… – пешком-то мало ходят. На авто они зачастую перемещаются.

Бог вообще не ходит, чего ему тут расхаживать… Но зато присутствует он везде, в любом месте, ежечасно, ежеминутно и ежесекундно.

А как же ещё-то… Он же Всевышний… По рангу ему положено.

Но разговор сейчас не о том и не об этом.

Разговор сейчас о другом, о настоящем: о лужах и кашах на земле… о рукотворных болотах… которые осуществляли свою предательскую деятельность. Так им было самой судьбой предписано и предначертано. Да, судьбинушкой горькой предназначено…

И с этим не поспоришь. Какой уж тут спор…

Так и тут… Так и здесь… Так и в этот зимний вечер, когда Василий Никанорович с работы к себе домой возвращался.

Время от времени всё же случалось непредвиденное, но предсказуемое, и Кульков, с озорными возгласами, восклицаниями и выкрикиваниями проваливался в ту лужу, в ту жуткую кашу по щиколотки и даже глубже.

Ах, какой пассаж… Ох, как неловко… Ой, как стыдно…

Вот кулёма… Вот балбесик… Вот Вася-Василёк… Вот неумеха…

Не повезло ему, окаянному…

Не повезло уважаемому Кулькову Василию свет Никаноровичу…

Проваливался иногда Вася-Василёк в те тайные глубокие ямы…

Но тут же он находил в себе силы, выбирался из той грязной вонючей лужи, руками и ногами карабкался, из сил выбивался, становился на ноги.

Но не сразу. Сразу не получалось.

Сразу, вообще-то, ни у кого не получится.

Ни у кого на всём белом свете.

Будь ты хоть семи пядей во лбу. Будь ты хоть рекордсменом в спорте силовом. Хоть самым первым на мировом первенстве. Хоть чемпионом олимпийским.

Сперва лёжа, цепляясь за всё, за что можно, хватался Василий пальцами. Держался за острые края и ветки торчащие. Вдох делал всей грудью, чтоб силёнок прибавилось.

Со спины на живот тихонечко перекатывался. Занимал нужную позицию.

Потом на на четвереньки поднимался. Как собачонка. Охая и ахая. Скуля нещадно и хвост испуганно поджимая.

Затем выпрямлялся. Уже как человек. Как настоящий.

Отряхивался тщательно.

Одежду поправлял.

Шарфик на сто рядов перекрученный старательно выпрямлял.

Шапку скособоченную глубже натягивал.

Далее продолжал путь, стараясь найти проходы в местах повыше, где оставались нетронутыми «материковые» лёд и снег и по которым было гораздо легче идти и более привычно. И без опаски снова грохнуться… опять в болото угодить…

Скользко, конечно, там было и даже боязно, но всё же не по рассолу этому скверному шагать, не по солевому ужасному сумбуру шлёпать, не по морю разливанному брести… едва топоча… нервно шаркая ногами и шепча разные непристойности…

Василий Никанорович торопился. Сам себя подстёгивал и подхлёстывал.

Он возвращался с работы, со службы, со смены, с суток. Он спешил. Он бежал.

Кроме своего законного дежурства, кроме своих очередных суток, ему пришлось сегодня денёк целый ещё прихватить.

За коллегу отсутствовавшего поработать.

Попросили его. Припахали. Начальство попросило.

А отказать он не мог. Совесть не позволила.

Кульков – совестливый человек. С совестью у него всё в порядке. Есть она!

Василий Никанорович вежливый и образованный человек. Грамотный!

А ещё доверчивый он и добрый. С рождения самого. Так воспитали его.

Поэтому не мог он отказать в помощи. Согласился поработать за отсутствующего товарища. Кто же ещё это сделает… если не он…

Вот и результат – сверх своей «родной» смены суточной отмутузил Кульков ещё целых десять часов вдобавок.

Да, пришлось оттрубить.

Поэтому сейчас он бежал вприпрыжку.

Мчался. Скакал, перепрыгивая через препятствия.

Домой! К себе! К семейному очагу. К уюту.

Спешил к жене любимой. К супруге.

К своей дорогой Антонине. К Тоне. К Тонечке. К Тонюльке.

И не думал, даже не предполагал, что в этот вечер предстоит остаться одному, без милой своей. В мыслях даже такое не привиделось.

Глава 2
"Нежданное одиночество"

Печаль беде не помощник.

Русская пословица

Не было печали, так черти накачали

А дома Кулькова ждала записка.

Из неё он узнал, что супруга поехала к своей дочери Галине; мол, та попросила посидеть вечером с Лёнькой, с внуком.

Стало ясно – жена вернётся поздно.

Ох и ах! Эх, как некстати… как не вовремя…

А он, бедолага, так торопился… нёсся… стремился… на крыльях летел… мечтал о встрече… грезил о хорошем…

Настроение мгновенно изменилось! И не в лучшую сторону.

Ему стало тоскливо и горестно от того, что в этот тихий вечерок придётся куковать одному в пустой квартире.

Видно, злые потусторонние силы ужасно постарались, чтобы произошло именно так. Да… не было печали, так бесы накачали. И именно сегодня.

Ах, какая жалость…

Обидно. До слёз обидно.

Тоска нахлынула. Уныние и хандра появились. Меланхолия вселилась.

Супруг помрачнел. А как не помрачнеешь-то… Жены дома нет. Кошмар!!

Надо же. Вот незадача. Вот как произошло. К дочке поехала… Тонечка милая…

***

Галочка перебралась в Москву вслед за матерью с отчимом.

Поначалу она жила с сынишкой у них, а когда появилась возможность на новой работе получить служебное жильё, то непременно воспользовалась таким неожиданным для неё предложением; даже несмотря на то, что общежитие, в котором ей выделили комнату, располагалось довольно далеко от квартиры родителей, – в противоположной стороне, на самой окраине.

Зато оно находилось совершенно рядом с местом её службы.

А работать в столице вблизи дома, в котором живёшь, – это великое дело, это подарок судьбы, это счастье.

И школа, в которую Лёнька нынче пойдёт, расположена буквально в двух шагах от их нового пристанища. Вот как здорово. Повезло им несказанно в этом плане: двор только перейти… и всё… ты уже в школе своей.

Это же превосходно. Это же замечательно. Не всем так везёт. А им повезло!!

И они с сынишкой, не раздумывая переехали и стали жить-поживать да добра наживать на другом конце города.

Галя ликовала и торжествовала, что у неё теперь есть своё собственное жильё и что на работу ходить совсем близко, рукой подать.

Тоня тоже очень радовалась за дочь: пусть у неё всё хорошо сложится в жизни, мечтала она. Пусть у неё всё получится. Дай-то Бог…

Но вот ездить в гости друг к другу им стало явно неудобно, в смысле – далеко ехать и долго добираться.

Но ничего не поделаешь, зато теперь у неё, у дочурки, свой отдельный угол.

***

И вот сейчас поездка Антонины туда занимала довольно много времени. Поэтому Василий жену скоро не ждал.

Ужин она ему приготовила, на стол поставила, салфеточкой льняной с выбитым узорчатым рисунком прикрыла: знала, что вернётся поздно.

Огорчённый муж поначалу всё же хотел потерпеть до возвращения супруги, чтобы потом вместе, вдвоём посидеть за славным их кухонным столиком, уставленным яствами, похлебать, пожевать, похрумкать, попить, пошвыркать, погутарить, поговорить, обсудить, помечтать, пошептаться, помиловаться…

Но ожидать пришлось бы долго. И голод брал своё…

Василий терзался в сомнениях: как быть? что предпринять? ждать иль не ждать?

Ему в голову пришла совсем даже неплохая мысль – пока хотя бы попробовать Тонину стряпню: отломить, отщипнуть, куснуть по чуть-чуть…

Такая думка ему понравилась.

Он стал прикладываться к еде мало-помалу и не заметил, как смолотил кушанье полностью. Всё, что там лежало ему приготовленное, он разжевал и проглотил.

Да. Так. Подчистую Вася схрумкал. Под метёлку. До дна выскреб. До самой-самой последней меленькой крошечки.

На что, на что, но на отсутствие аппетита Вася-Василёк никогда не жаловался.

Любил он покушать. Да уж. Точно так. Любил! Чего уж тут говорить понапрасну. Такой он человек. Особенно… когда очень вкусное перед ним стояло.

А Тоня готовила – пальчики оближешь. Вот он их теперь и облизывал…

***

Телефон забренчал неожиданно.

Как гром среди ясного неба.

Как выстрел в ночи.

«Кто бы мог это быть? Кому не спится в ночь глухую?..» – полушутя-полусерьёзно пробормотал Кульков, вытирая салфеткой рот и руки на ходу к аппарату.

Звонила Антонина.

Она ошарашила мужа вторым неприятным для него известием: с великим огорчением сказала, что случилось так, что Галина задерживается на работе, когда вернётся, – неизвестно. У них, мол, там такое творится… такое происходит… такое деется… – сам чёрт, дескать, не разберёт.

Так что ей, мол, придётся остаться у дочери с ночёвкой, а утром, да и днём тоже, придётся с внуком Лёнькой во дворе погулять. Не пойдёт же он туда один, маленький ещё… неопытный… неискушённый. Да и не позволит она ему, малышу, совершить такое форменное безобразие. Шаромыг-то разных на улице – пруд пруди! Вон сколько оглоедов болтается! Бездельников! Лодырей да тунеядцев! Прощелыг да хулиганов! Грабителей да разбойников! Убивцев да насильников! Не дай бог, что случится.

Супруга попросила, чтобы Вася не ждал её сегодня. И не беспокоился.

Остаться ей, мол, у дочери надо. И на работу к себе она, дескать, уже позвонила, предупредила, что завтра чуток задержится… либо вообще не придёт, с внуком, мол, некому остаться.

Далее Тоня подробно растолковала, где стоит приготовленный ею ужин, и что и как сварить утром на завтрак.

Яйца, сосиски и сардельки мясные, дескать, в холодильнике лежат.

Там… в лоточке…

Яйца надо кипятить ровно две минуты, чтобы в мешочке были, как он любит, а колбасные изделия до полной готовности – пока кожура не лопнет, тогда уже и доставать можно из кастрюльки. Только вилкой! Не рукой. Ни в коем случае. А то волдыри будут водянистые.

Тонечка все тонкости готовки ему поведала.

Предупредила и о возможных негативных последствиях.

Но если вдруг ожог ненароком случится, молвила она, то целебное облепиховое масло в шкапчике белом стоит. С красным крестиком на двёрке. Там оно – на самой верхней полочке в небольшой тёмной бутылочке. Чуток им намазать – и всё пройдёт!

Василий Никанорович в ответ благоверной отчаянно кивал своей буйной головой и приговаривал: «Угу… угу… угу… Ладно… Ясен пень… Бу сделано… Лады… Есть… О-кей… Хорошо… Конечно… Обязательно… Да… Ага… Йес. Нет. Да. Отлично».

Что он уже слупил всё, ею приготовленное, – муж скромно промолчал.

В завершение разговора жена попросила долго вечером не засиживаться, а лучше пораньше лечь спать.

Настроение у Василия испортилось напрочь, как бы он этому не противился.

Но деваться некуда. Раз жене надо – значит надо. И он смирился. Сподобился.

Да и как не смириться, коли стечение непредвиденных и не зависящих от тебя обстоятельств диктует свои условия.

Против судьбы не попрёшь. Нельзя этого делать. Да и не получится.

По этой причине расстроенному и поникшему Василию Никаноровичу пришлось весь вечер одному домовничать. Да и ночь одному коротать.

Скучно ему стало в осиротевшей квартире.

Давно он один на один не оставался. И давненько сам с собой не разговаривал.

Уже забывать стал те далёкие времена, когда жил в одиночестве. Но, нет-нет… да и всплывёт в памяти… Видит Бог. Вот и сейчас.

Случалось, что один он жил. Как перст.

И утром, и днём, и вечером. И ночью тоже.

Такое вот глобальное одиночество происходило с ним в его личной жизни.

Давно, правда, это было. Ой, давно…

Только воспоминания грустные остались о тех нелёгких временах. Понатерпелся он… Понастрадался… Поизводился…

Но времена меняются. И у него они изменились. И переменились к лучшему.

Сколько уж лет с Тонечкой вдвоём живут. Всё время вместе. Хорошо им. Привыкли. Прикипели друг к дружке. Спаялись. Спелись. Сжились.

А теперь… надо же такому стрястись, – не повезло – один дома остался.

Как тот смышлёный пацан из одноимённого американского фильма.

«Ха-ха-ха…» – начал было смеяться Василий, вспомнив, как в кино тот милый смекалистый смазливый волшебный парнишка лихо и бесцеремонно расправился с дураками-грабителями. Но тут же прекратил хохот, уяснив, что сегодня-то… сегодня в дурацком неприглядном положении оказался он сам. Лично.

Да! Именно он. А не кто-то другой…

Это его повергло в шок. Не хотел он этого.

Нет! Ни за какие коврижки. Ни за какие коржики. Ни за какие печеньки. Ни за какие ватрушки. Ни за какие пряники.

Настроение совсем упало. Даже ниже плинтуса. В душе на тоску наслоилась печаль. Ох… И ах…

Попытался Василёк поставить себя на место.

Без устали повторял, повторял и повторял: сейчас главное не сломаться! быть сильнее! и мощнее! несмотря ни на что! тяжёлые времена пройдут! и… рано или поздно всё будет хорошо! обязательно!

Но… слова – словами, а дела – делами. И лучше раньше, чем когда-либо…

Жизнь, вообще-то, научила его многому. В том числе ничего ни от кого не ждать. Всё делать самому. Лично. Своими руками. Терпение и труд всё перетрут. Ну и так далее.

И он помнил, что пока жив человек, возможно всё: и худое, и хорошее.

«Всё! – сказал он себе. – Хандру прочь. Жизнь наладится. Не сегодня, так завтра… Обязательно так будет. Надо взять себя в руки! Вася! Всё у тебя сложится хорошо!»

Но… установка на лучшее почему-то не сработала. Стороной прошла.

Настроение не улучшилось, а наоборот… – ухудшилось.

На первую печаль наползла вторая.

На горизонте замаячила третья печалька.

А там и четвёртая показалась. Пятая зарождаться начала… Шестая… Седьмая… Восьмая уже из-за угла торчит…

Ну что это такое… Как? Откуда? Почему? Зачем? За что?

Поплохело Кулькову. Ужас им обуял. Жуть вселилась в него… Страх появился…

И вечер в дальнейшем своём развитии у него от этого совсем не заладился.

Нет! Не сложился. Так неожиданно всё произошло. И так некстати.

Всё сразу не так начало происходить. Всё из рук валиться стало.

И на сердце муторно и уныло!

Потерялся он в пространстве. И во времени. И не знал, чем заняться.

«Что делать? Как мне быть? Как поступить?» – вертелось в голове.

Сначала включил телевизор в надежде посмотреть что-нибудь интересное.

Дабы забыться и тоску развеять.

Но ни на чём глаз не остановился, не нашёл он там ничего подходящего, не показывали там ничего стоящего. Ерунда одна. Муть. Выключил.

Затем газеты с журналами пытался штудировать.

Начинал одну статью читать, перескакивал на другую, после этого опять возвращался к предыдущей, – не шло ничего в голову.

Чертовщина какая-то. Мура. Мурища…

Принялся кроссворды разгадывать, – и те не закончил. На, казалось бы, совсем простые вопросы ответить не мог. Такого раньше не было. Никогда!! Почему так-то??

«Неужели отупел? – шипел сам на себя Кульков. – Рано что-то… Да и не должен отупеть. С чего бы это? С какой такой стати? Отчего? Не может такого быть! Подобному не бывать! Это оттого, наверное, что кроссворды – неправильные… И составлены они неправильными людьми, каких нынче полно на белом свете. А может, и откровенно тупыми. Таких тоже пруд пруди. Да! Сплошной пеленой идут они по жизни этой. Море разливанное. Окиян!! Не повезло мне сегодня с кроссвордами этими дурацкими. Ляпов откровенных в них много. Ошибок и неточностей. Неужели это так? Или по другой какой причине?.. А? Вася!.. Василёк! Оппа! А может… из-за того, что кроссворды решать надо, а я их разгадывать собрался. Как же так? Как быть? Что теперь делать?» – разные вопросы нахально лезли Кулькову прямо в мозг, в самый центр, меж двух полушарий.

Полярность их поменялась: одно полушарие с плюсом стало, второе с минусом. А плюс и минус – это две противоположности! Это борьба за выживание!

Мозг плавиться стал, затем закипел, забурчал, пар пошёл.

Клубы взбесившегося пара барашками полезли из-под черепной коробки.

Горячая пена выплеснулась через все отверстия: через глаза, рот, нос и уши… на щёки, на шею, на плечи…

«Ой! Больно! – лихоматом заорал бедолага Василий, а руками стал виски сжимать. – Что делать? – снова такой вопрос возник. Ответ не заставил себя долго ждать: – Вася! Милый… Уже не исправить ничего: хоть решай… хоть разгадывай… хоть ещё что-либо с ними делай… Кроссворды-то и вправду неправильные. Какие-то они не такие, несовершенные, липовые, безграмотные».

Время не стояло на месте, оно шло, шагало, вперёд стремилось; минуты мелькали одна за одной, секунды тикали.

Вот часы пробили время отхода ко сну.

Но Василий Никанорович этого не заметил.

Он терзался самоедством, он лютовал, что сегодняшний вечер не удался, всё валится из рук и голова не работает. Не фурычит!

Почему так происходит? Отчего у него сегодня такая неразбериха творится во всём теле? Кто в этом виноват? Кто? Кто?? Кто???

Кульков хотел уже за это сам себя высечь, как та вдова унтер-офицерская, но резко передумал. Тогда решил в угол себя поставить, но тоже не смог это совершить оттого, что все четыре угла в комнате были заняты другими предметами, а пятый он не нашёл…

Опять вопрос всплыл: что делать? Ответить не мог. Нет. Не знал он ответа.

Решил завязать со всем этим: и с «рекбусами», и с «кроксвордами».

Заскрипел Василий Никанорович зубами, нервически дёрнув плечами: «А ну их к монаху… Завтра доколупаю… Пущай полежат пока… подождут лучших времён…»

Чем бы ещё заняться… – не мог сообразить. Голова-то… – не фурычила.

Апатия нашла. Вялость появилась. Никогда такое с ним не происходило. Даже в самые плохие дни. В самые-самые худые…

Попробовал пасьянс разложить – не сошлось!

«Ну что за чёртовщина…»

С тоски забрёл на кухню и там от нечего делать чайку с конфетками попил – на столе в вазочке лежали.

Из фантиков задумал кораблики скрутить – не получилось.

Руки не слушались; они онемели, застыли, окаменели, пальцы как крюки цеплялись друг за дружку. Да и вообще всё тело каким-то не таким стало. Чужим, что ли…

«Ну что такое…» – поморщился он и даже рукой себя по одному месту шлёпнул. По заднему. Вот, мол, тебе, паршивец. Чего, дескать, ты расклеился…

Ещё раз Кульков сморщился. Выругался. Подался из кухни в комнату.

Про Тоню опять вспомнил: «У неё бы получилось. Да! Это точно. Хорошо она лодочки-кораблики мастерила. Выходили как настоящие. Любо-дорого посмотреть».

Да! У жены выходило. А у него нет.

И ещё кое-что у него в жизни не получалось.

Да! Не получалось!

Почему? Неизвестно!

Этот извечный вопрос «почему?» всегда стоял перед Василием Никаноровичем.

Вопрос такой был, а ответа на него не было. Хоть ты тресни…

Дальнейшие математические, физические и философские рассуждения неизбежно приводили его к другому весьма жизненному и насущному вопросу: «Что делать?»

А уже этот главный насущный, но не имеющий конечного ответа, вопрос каждый раз ставил новый ребром: «Кто в этом виноват?»

В этот трудный и ответственный момент всё в Васиной чугунной голове мгновенно застопорилось и даже наперекосяк стало. Ни туды, ни сюды, ни куды.

Никто не знал ответа на этот острый жизненный вопрос. Вообще никто.

Кульков Василий Никанорович не знал.

Чернышевский Николай Гаврилович не знал.

Герцен Александр Иванович тоже не знал.

Да что это такое… Где ответ найти… Где? Где?? Где???

Дальше стал Кульков по квартире шарахаться в поисках чего-то такого… что могло помочь ему в этом нудном одиночестве… и где ответ достойный найти.

Он вспоминал своё прошлое. Анализировал.

Он думал о настоящем. И тоже анализировал.

Он с ногами забирался в будущее. Мечтал. Ответ там искал. Но… не находил…

Как быть… Что делать… Кто в этом виноват…

Голова уже опухла от дум этих…

Вот она раскалилась до красна… до бела…

Вот-вот лопнет…

Вот-вот взорвётся…

Вот-вот на мелкие кусочки разлетится…

А Кульков всё ходил, ходил и ходил… всё думал… думал… и думал…

Глава 3
"Хождения в пустынной квартире"

Бог видит, да нам не скажет.

Русская пословица

Привет с родной земли

Бесцельно побродив по пустынной квартире, пошарахавшись по комнатам, посетив туалет и заглянув для чего-то в тёмный чулан («тёщину комнату»), Василий долго и внимательно смотрел в окно, тщетно разглядывая там мутные очертания близстоящих домов, какие-то расплывчатые бесформенные силуэты, тёмные пятна от деревьев, какие-то загадочные выступы и впадины, волшебные причудливые изваяния и тому подобные неопределённые тусклые изображения.

Затем вновь включил телевизор в надежде всё же найти что-нибудь увлекательное и пользительное. Не куковать же без занятия хоть какого.

Ему хотелось увидеть что-либо новенькое.

Да и отвлечься надо от нахлынувшей на него дикой напасти и хандры липучей.

На одном из каналов показывали живописный документальный фильм про жизнь зверей в диких джунглях.

О! здорово! Ну-ка! ну-ка! о чём это тут?

Кульков с охотой прилип к экрану. Но передача вскоре закончилась.

Ой, какая жалость… не удалось познать неизвестное…

Щёлкнул пультом сгоряча. Ещё раз. И ещё.

Стоп! Стоп, говорят! Тпру!! Тут о вулканах дымящихся вещают.

Решил хотя бы на это взглянуть. За неимением лучшего.

Василий Никанорович калачиком свернулся на диване, подложив руку под голову, и равнодушно смотрел на извержение, на огонь, на дым, на лаву ползучую.

Постепенно втянулся и забылся…

После вулканов про подводный мир показали там же. Интересно. Увлекательно.

Киты, акулы, скаты. Хищники. Кораллы, атоллы, глубины. Красочно. Живописно. Колоритно. Очень ярко и зрелищно. И впечатлительно…

Хоть и известно об этом ему давно. С детства ещё. Со школы.

Время тикало потихоньку. К полуночи приближалось.

Василий Никанорович мрачно колесил по осиротевшей квартире без определённых намерений. Без интереса. Просто ходил туда-сюда. То по комнате, по залу; то по второй, по спальне; то по третьей, по гостевой; то по коридору длинному прогуливался, то по прихожей обширной, временами в кухню свою любимую наведывался.

Несколько раз холодильник открывал, а там – молоко, морс, сок, минералка. Прохладное всё. Холодное даже. Студёное…

Прикладывался то к одному, то к другому, то к третьему.

Опять колесил по комнатам. Гулял. Бродил. Без всякого интереса. Так просто.

Кухню снова посещал. В который уже раз. Тянуло туда как магнитом. Пил из холодильника всё, что под руку попадало. Охлаждался.

И вновь ходил. Как лось, как лань, как волк, как медведь в дебрях, как слон… в посудной лавке…

Время шло… часы тикали… стрелки шевелились…

Ноги вновь к телевизору привели.

На этот раз передача про путешествия шла. Как будто специально для него показывали места, где прошло его детство, юность, где он рос, взрослел, мужал.

«Это тоже можно посмотреть. Нет, надо. Даже нужно. Обязательно», – принял правильное решение новоявленный мученик. Тем более, что там про праздник летний показывали – про праздник того народа, где он жизнь свою сознательную прожил.

Празднества Кульков воспринимал как необходимость, как данность, как воздух, как подарок, как премию, как награду за бескорыстный труд, за рвение и отличное поведение.

В праздниках чувствовалась торжественность и присутствовало коллективное участие. Ему это нравилось.

Он с удовольствием приник к экрану.

А там: мергены-лучники стояли на скудной, выжженной солнцем, вытоптанной людьми и лошадьми траве буро-жёлто-зелёного поля и выпускали стрелы в кожаные мишени наподобие маленьких пузатеньких подушечек, лежащих на земле.

Правильное их название – суры. Василий это знал. Знал наверняка.

В своё время он не раз бывал на подобных торжествах и видел воочию всю их красоту и необычность.

После стрельбы из лука всегда проводились соревнования по увлекательной национальной борьбе.

Здорово! Мощно! Зрелищно!

И в обязательном порядке стремительные и безудержные конные скачки.

Загляденье! Восторг! Экстаз!

А потом все присутствующие всенепременно исполняли бурятский танец ёхор, подобно русскому хороводу. Василий Никанорович и сам принимал в этом участие. И не раз. И Тоня тоже.

На этом прекрасном праздновании вечно полно людей, масса эмоций, много смеха и задора.

На таких зрелищных мероприятиях всегда весело и радостно, красиво и очень познавательно. Да, да! Чудесно и соблазнительно!

Увиденное на экране его увлекло, он почувствовал себя невольным участником великого национального праздника.

И сейчас Кульков с огромным удовольствием смотрел на лучников, на то, как проворно вылетают стрелы и поражают лежащие на поле мишени, эти «суры», эти комки шерсти, обшитые кожей.

Победителем считался тот, кто выбивал больше мишеней.

Василию всё это хорошо было знакомо с давних времён, с самого детства, но он с живым интересом наблюдал за всем, что там происходило. И решил досмотреть передачу до конца.

Он истосковался по родине. По солнечной Бурятии. По её красотам.

По горам. По скалам. По лесам. По тайге. По кедрачу. По степям. По рекам. По озёрам. По великому Байкалу.

По солнышку яркому. По воздуху чистому. По ветру забайкальскому.

Ему стало немного лучше, а на душе теплее. Гораздо теплее.

Он оттаял. Душой и сердцем. Грусть отошла на второй план. Ведь это как бы лично ему передавали привет с родных мест.

Пожилой человек, уроженец российской глубинки, сидя на диване, со слезами на глазах неотрывно смотрел на выступление земляков-мергенов и с нетерпением ждал острых моментов бурятской борьбы и лихих конных скачек.

Вскоре и это он увидел на экране.

Волнение навалилось на тело, на душу, на сознание.

Кульков «телепортировался» на родину.

Он всецело был захвачен происходящим. Ощущал себя и лучником, и борцом, и наездником… и танцором… и зрителем…

Переживал. Услаждался. Радовался.

Впитав дух родной земли, мысленно побывав на знаменитом летнем празднике под названием «сурхарбан», отогревшись душой и телом, Василий Никанорович вспомнил слова жены, сказанные ему по телефону о том, чтобы он пораньше лёг спать.

«А ведь и вправду надо на боковую. Тони всё равно уже не будет дома, а моим беспорядочным хождением по пустой квартире ничего не изменишь. Да и глаза мои слипаются, мочи нет, вот-вот сами закроются. Поэтому… спать! спать! спать!» – твёрдо решил оставленный случаем в тоскливом одиночестве уставший пожилой человек.

Глава 4
"Далёкое детское время"

Счастье лучше богатства.

Русская пословица

Изумительная пора

Василий Никанорович разобрал постель, лёг на пухлую пуховую подушку, одеялом толстым укрылся с головой.

Но сон не шёл. И глаза закрывал, и дышал ровно, и заставлял себя уснуть.

Но… сна нет… Что за дела… Непонятно. Что-то держало его… Или кто-то…

Долго лежал Кульков на кровати – то на спине, то на одном боку, то на другом, то плашмя распластывался. Никак не мог уснуть. Всё ворочался и вздыхал.

Широкая кровать казалась пустынной и холодной.

Не хватало любимой Тонечки, родной жёнушки, милой супруженьки, такой тёпленькой… парной… фигуристой… нежненькой… привлекательной и обаятельной…

Вспомнил Василий детство.

Маму. Папу. Своих друзей. Школьных и соседских ребятишек.

Многое перед его глазами сейчас стояло. Как они во дворе в игры играли. Прятки. Догоняжки. Выжигалы. Лапта. Городки.

Да! Милое было время! Счастливое!

Видение продолжилось.

Вот они, соседские мальчишки и девчонки, за багульником в лес идут, а вот уже за черёмухой цветущей.

Вот сирень во дворе расцвела. Яблоньки, черёмуха, рябина там же.

Ароматы стоят!!! Чудные!!! Дивные!!!

Дышишь… дышишь… – и никак не надышишься…

Вот он с ребятами на велике гоняет по двору, по улице, по пустырю за домом.

Радость!!! Веселье!!!

Вот они с мамой и папой за город поехали. На речку, на луг зелёный и цветущий. Маки, васильки, ромашки, лютики…

Вот он ловит красивых бабочек. По травке-муравке бегает босиком, без сандалий. Цветочки нюхает. Ах, как же они приятно пахнут.

Счастье!!! Огромное детское счастье!!! Ах, как хорошо с родителями…

Вот он на порхающих в небе голубей смотрит.

Загляденье!!! Ах! Как они кружатся. Эх! Как они кувыркаются.

На ласточек Василий любуется. На стрижей.

Какие они быстрокрылые. Какие они юркие. Какие они прелестные.

Ох, какое это чудо!!!

Вот лягушка квакает: ква! ква! ква!

Ох, как это мило. Как это забавно. Как это трепетно.

Живое существо! Божье созданье!

Вот плисочка серенькая прыгает: прыг-прыг-прыг, скок-скок-скок.

Вот кузнечик зелёненький стрекочет, песенку о чём-то поёт.

Вот стрекозка крылышками прозрачными шелестит.

Вот пчёлка нектар собирает. Ах, какая она труженица! Вот непоседа…

Вот муравей маленький огромную соломинку тащит, упирается, старается, до дому спешит. Тоже труженик! Да ещё какой! Геракл! Вот молодец!

Букашки разные ползают… жучки… паучки… козявки…

Божья коровка чудесная свои прелести показывает.

Дятел-работяга ствол долбит. Скоро дыра в дереве насквозь будет.

Вот милая кукушка кукует… говорит что-то кому-то… рассказывает о чём-то…

Солнышко светит… Ветерок шумит… Водичка в реке блестит…

Небо голубое… облачка беленькие… Даль безмерная…

А вот коршун кого-то зло высматривает… оттуда… с неба… поймать хочет…

А может… это ястреб… орёл… беркут… или другой какой хищник…

Глава 5
"Сон несуразный"

А дело бывало – и коза волка съедала.

Русская пословица

Очевидное сумасбродство

Кульков уже час целый лежал. Или даже два… Может, все три…

Маялся. Ворочался. Ругался. И на себя… и на других…

Пытался уснуть. Но не получалось. Хоть ты тресни.

Наконец повезло, бог смилостивился, – задремал истерзанный страшными думами Василий Никанорович, провалился в убегающую от него бескрайность.

Стало свободно и легко. Невесомо даже.

Пропало ощущение тяжести.

Полетел он куда-то в неизвестность… как листик… как травинка… как былинка… как пёрышко… как пушинка…

И приснился ему сон… увлекательный такой… из детства…

Будто маленьким мальчиком бегает он по полянке зелёненькой, ловит бабочек сачком марлевым на длинной-предлинной ручке, показывает их маме и папе.

Бабочки красивые, цветастые, крылышки у них узорчатые, все в крапинках, в полосках и в загогулинках чудных-пречудных, усики длинные-предлинные.

Одна, самая красивая, самая обаятельная, самая привлекательная, подлетела к нему, к Васе, на носик села: усиком щекочет, лапкой скребётся; глазки приветливые у красавицы диковинной, а левым подмигивает малышу, как бы говорит: ну, здравствуй, мальчик-с-пальчик добрый.

Вася радуется. Он счастлив.

Ой, бабочка с ним разговаривает… как подружка верная…

И любимые родители рядом с ним. Они тут. Они вот.

Он к ним тянется, прижимается, ласкается.

Они гладят его, целуют, милуют, лелеют, тискают, души в нём не чают. Нежные слова говорят. Золотцем! Солнышком называют.

Хорошо-то как.

Всем хорошо. И ему, и родителям, и бабочке.

Ой, как славно. Ой, как приятно. До умопомрачения.

Всем приятно. Всем-всем.

Малышу в первую очередь. Он счастлив. Безмерно.

Мама и папа тоже безумно счастливы. Очень и очень.

Они улыбаются. Они безрассудно горды и безмерно рады.

У них сынок есть! Вот он, с ними рядышком.

Они пылинки с него сдувают, соринки стряхивают, волосинки собирают. Веером обдувают. Опахалом обмахивают. Чтоб ему не жарко было.

По головке вновь и вновь гладят, в который уже раз целуют нежно: то в щёчки, то в лобик, то в носик, то в губки, то в шейку; обнимают малыша, тешат, жамкают, боготворят, наслаждаются своим драгоценным сокровищем, по попке хлопают… но не со зла, а так… нежно… любя и обожая безумно.

Вокруг всё зелено. Всё красиво. Бесподобно.

Лужайка. Горы в дали несравненной. Лес. Небо голубое.

Птички носятся. Облака плывут. Цветы яркие. Трава сочная.

Лягушки квакают: ква-ква… ква-ква… ква-ква.

Дятел где-то по дереву колотит: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

А кто-то ему отвечает: кто там… кто там… кто там…

Возле ног стрекозки игриво порхают, крылышками своими прозрачными шелестят; воробышки дружески сражаются: прыгают, резвятся, в земле копошатся.

Кузнечики стрекочут. Жучки, букашки ползают.

Мураши без устали работают, трудятся.

За рекой кукушка кукует. Идиллия… Благодать…

***

Вдруг, нежданно-негаданно, подул ветер с дальних тёмных гор, всё завертелось и закружилось.

Вода в реке забурлила, заклокотала, ключом проворно забила, стала стремительно подниматься, выходить из берегов и затапливать лужок этот изумрудный.

Вот уже травы не видно, цветочки скрылись, лягушки разбежались…

А вода прибывает и прибывает, прибывает и прибывает, прибывает и прибывает, окаянная. Всё больше её становится… и всё больше… А ветер всё сильней и сильней.

Порывом ветра подхватило маму с папой и понесло их в стремнину тёмную, в пучину необъятную. Уже скоро их в водоворот засосало. Гигантских размеров воронка поглощала всё, что к ней приближалось.

Это был ад. Это был сущий ад. Всё крутилось и вращалось в бешеном ритме.

Вася-Василёк и глазом моргнуть не успел, как любимые и обожаемые родители махнули руками в последний раз… и скрылись из вида.

Всё, нет их… Где они… Неизвестно… Вот, только что тут были…

Василёк кинулся за ними, но… запнулся за корягу, не смог удержаться и сам в воду свалился. Но… каким-то чудом успел за что-то зацепиться.

Долго он в воде барахтался.

Неведомые силы помогали ему, держали на плаву.

Вася пытался выбраться. Попытка не пытка. Он старался. Но никак не удавалось. Трудно со стихией бороться. Порой даже невозможно.

Стихия – есть стихия. И этим всё сказано.

Ногу поранил малыш, руку порезал, лоб расшиб, нос расквасил, губу разбил, щеку поцарапал, шею едва не свернул, глаз чуть не выткнул о ветку острую…

С великим трудом удалось-таки забраться на толстое дерево.

Вздохнул от радости. Всё! Он спасён! Ура!

Но рано стал радоваться. Сглазить можно. Так всегда бывает. Вот и тут случилось.

Свалился Вася с того дерева, упал в воду холодную, захлебнулся, стал кричать неистово, барахтаться, чтобы выбраться; а студёная бездна тянет его к себе и тянет, она всё тянет и тянет, тянет и тянет, тянет и тянет.

Он от неё… а она к себе…

Он от неё… а она снова к себе… к себе… к себе… всё тянет и тянет.

Вася-Василёк вилять начал как уж, петлять как суслик полевой по степи, ногами бултыхать; что есть мочи он сопротивляется, из последних сил выбивается, бога себе на помощь зовёт, лихоматом кричит и орёт отчаянно.

Горло уже не функционирует. Голоса нет. Сорвал, малыш, свой голосок звонкий.

Всё, нет больше у Васи голоса. Нет. Беда сплошная. Связки как тряпки болтаются.

Как ещё на помощь звать? Как? Да никак!

Хрипит Вася… глаза его чуть из орбит не выскакивают…

Смотреть на него страшно. Страшно и больно. Не мальчик, а зверёк какой-то… неопознанной породы…

А вода не уступает. Не желает. Не хочет. Прёт и прёт, прёт и прёт, прёт и прёт. С удвоенной силой тянет, с утроенной, с учетверённой… с упятерённой…

Ещё дальше его затягивает. И ещё глубже тащит.

Зацепиться не за что; он машинально размахивает руками и ногами, извивается как змей юркий, тонкий, длинный и склизкий, противится всеми фибрами.

Уже сил нет. Всё… Вася выдохся и начал понемногу сдаваться стихии; тело заледенело, зачерствело, стало непослушным и непокорным.

Темень вдруг привалила. Чернущая до черноты самой чёрной.

Тут как тут темь эта. Явилась! Чертяка. Не запылилась… Мгла. Ни зги не видно.

И… тишина мрачная водрузилась… И страх появился…

Дятел неугомонный откуда-то взялся. Снова по дереву с остервенением колотит, как будто продолбить его насквозь хочет; дай ему волю, так он весь лес таким макаром передолбит, чертяка.

Коршун в небе из ниоткуда возник, гость незваный, бес чёртов. Высматривает, гадина, кого бы поймать… кого-то растерзать… кого бы сожрать с потрохами…

А в голове затикало вдруг громко… и всё тикает, тикает и тикает, не переставая, как на старой, заезженной пластинке: «Господи, помоги… Господи, помоги… Господи, помоги… Прошу тебя… Господи… Смилуйся…»

***

Василий Никанорович резко проснулся.

Глаза навыкате. Вот-вот из орбит выпрыгнут.

Голова трещит… Как бы на части не раскололась…

Ум за разум заходит… Извилины за загогулины цепляются…

Где это он? Что с ним? И вообще… что сейчас происходит… и… почему…

Сердце бьётся, готовое в любую минуту выскочить из сдавленной неведомыми силами груди.

Из горла хрипы и сипы вырываются.

Нос не дышит.

Лоб чугунный.

Простыня в комок собралась, в бок узлами твёрдыми давит.

Одеяло мокрое разбросано по постели.

Подушка… измятая-перемятая… на полу валяется.

Как? Почему? Почему на полу подушка валяется… На кровати же была… Тут она лежала. Под головой. Что случилось?.. Что произошло?..

Ноги ледяные.

Пальцы скрючены.

Икры судорогой перехвачены.

Бёдра и ягодицы каменные.

В паху кутерьма какая-то, будто бы черви там ползают… или змеи…

Нос соплями забит.

В ушах шум.

В глазах поволока.

Слёзы вот-вот польются.

Голова горячая. Как утюг. Котёл паровой, а не голова.

Руки онемели. Или отсохли они… Нет рук… Вообще.

На душе тяжело. Тяжко очень.

«Что это со мной? Умер?? Утонул?? Сгинул?? Или жив пока… Пока?? Почему это пока? Стоп! Нет. Так не пойдёт. Этого ещё не хватало. Надо разбираться. – Василий потрогал себя милого. Еле-еле прикасаясь. Как смог. Как получилось. – Нет. Жив! Точно жив!! Жив, курилка! Неужели это всё мне приснилось? Уффф… отлегло… Хорошо, что это сон… Но плохо, что он приснился мне. – Такими словами оценил обескураженный гражданин Кульков Василий Никанорович страшную ситуацию, ни с того, ни с сего на него навалившуюся. – Да… Влип, похоже… Основательно я влип куда-то…»

***

Сны вообще-то к нему редко являлись. Очень редко.

Но вот в последнее время что-то зачастили. Чуть ли не каждый день. Каждую ночь, вернее… То один сон… То другой… То третий… И все какие-то не такие…

Не понять: то ли хорошие они, то ли плохие.

И все по одному и тому же сценарию, как под копирку: сначала он маленьким мальчиком бегает по той зелёненькой полянке из далёкого детства, а потом вдруг становится взрослым и с ним случаются разные неприятные истории.

Вроде как с ним и в жизни должно что-то приключиться нехорошее.

Но пока, слава Богу, – никаких дурных последствий.

Даже вот… в прошлую ночь сон навязчивый постоянно вертелся перед глазами: будто захворал он ни с того ни с сего, всё болело: голова раскалывалась на части, спина ныла, дыхалка не работала, рёбра выпирали, ноги тянуло, руки скручивало, пальцы не гнулись, живот пучило, таблетки не помогали, пришлось даже к доктору идти в районную поликлинику за неотложной медицинской помощью и стоять там целый день в очередях длинных.

Но это было только во сне, а наяву, когда проснулся… – опять никаких последствий, всё обычное, как и всегда, сам – как огурчик малосольный. Хи-хи!

Ни в какую поликлинику он, естественно, не ходил, самочувствие отличное, с утра как штык на работе. Бодр и свеж.

И день, на счастье, прошёл в обыкновенном режиме, отработал нормально, даже лучше, чем нормально – ничего худого не произошло, и даже не предвещало.

Всё чин чинарём. Всё о'кей… Всё гуд.

И настроение, и здоровье весь день прекрасное. Даже отменное.

И в мыслях ничего дурного не напоминало, и про сон уже забыл. Как будто и не видел его никогда. Сна-то того… Вот, только, сейчас… – и то по случаю вспомнил.

Так что, – никаких примет. И никаких вещих снов.

Слава тебе, Господи! Аминь!

Глава 6
"Мудрые наставления ниоткуда"

Авирону чёрт дал оборону – сову да ворону.

Русская пословица

Борьба противоположностей

Через какое-то время пришло некое успокоение. На душе чуток отлегло.

Но не до конца. Кому-то не терпелось встрять. Кто-то ломился в закрытую дверь.

«Всё, что с вами сейчас происходит, вы создали когда-то сами», – раздалось вдруг откуда-то извне. Резко. Хлёстко. Щелчком. Как нагайкой стригануло… или бичом.

Кульков вздрогнул и закрутил головой: кто это сказал? кто?? кто это??

Напряг зрение. Обострил слух. На полную мощность включил обоняние и осязание. Интуицию подсоединил напрямую к мозговым извилинам.

Перевёл все свои органы на усиленный режим.

«Никого нет. Ни тут. Ни там. Ни у окна. Ни за ним. Ни за дверями. Балкон тоже пуст. Мистика… Что это может означать? К чему? Что я создал? Когда? Зачем? И почему? Непонятно… Ладно. Поглядим, что дальше будет происходить. Тогда и выводы делать будем. Так что… ещё не вечер…» – Василий Никанорович успокоился.

Угомонился и выбросил из головы всё то, что ему померещилось. Что показалось. И что он якобы от кого-то услышал.

Время шло. Тикало оно. Тик-так! Тик-так! Тик-так!

Опять он лежал, снова ворочался; в мыслях то одно, то другое, то третье…

Какая-то тревога всё же донимала, предчувствия чего-то нехорошего докучали; сердце щемило… дыхание перехватывало… Словно кто-то следит за ним, каждый шаг, каждое движение, каждый вздох его контролирует… и… даже выдох…

Кто? Кто это? Кто посмел…

Тремор по всему организму распространился. Душа в пятки убежала…

Кульков напрягся, ему хотелось знать этого соглядатая, которому кто-то поручил наблюдать за ним, приглядывать да шпионить.

Тут отчего-то в голове снова шумно стало, затренькало, звоночек тоненьким таким протяжным голосочком продзынькал.

Что это? Кто это? Не понял…

Ба! Да это же древнекитайские наставления кто-то оглашает. Но, кто??

Как колокольчик звонкий. Да ещё с чувством… с толком… с расстановкой…

Дзынь-дзынь… – слово! Дзынь-дзынь… – фраза! Дзынь-дзынь… – предложение!

Ого! Вот это как! На свитках древних они написаны. И кем-то вслух рассказаны. Да! Озвучены они! Кем-то… неизвестным… невидимым… неосязаемым…

Видения такие пред Васей образовались. Пред гражданином Кульковым. Да. Пред ним. Пред Василием Никаноровичем. Как призраки в пустыне жаркой и знойной.

К чему бы это? А?? Что бы это значило? Странно всё… и неестественно…

Ну-ка… Ну-ка… Что за ерунда… Что здесь происходит? Что там ещё говорят? О чём? Ладно. Смиримся. Помолчим. Почитаем. Послушаем. Запишем. Или запомним.

***

Откуда-то со стороны помимо его воли в воздухе звонко и монотонно раздавалось:

«Забудь… свой… возраст…»

«Не оценивай… себя… по годам…»

«Лечи себя упражнением, словом, травой и массажем, теплом и холодом; вдыхай аромат деревьев и трав…»

«Ешь рис, пей чай, мясо прячь в овощах…»

«Следи за теплом поясницы и почек, следи за холодом головы…»

«Больше смейся; по большей части радуйся…»

«Забудь о плохом… Совсем об этом забудь…»

«Ты защищён, если мягок…»

«Ты мягок тогда, когда спокоен…»

«Ты спокоен тогда, когда здоров…»

«Люби людей…»

«Тех, кого любить не получается – не замечай!»

«И тогда ты будешь жив… здоров… и счастлив…»

***

Встревоженный Кульков повторил про себя трижды то, что услышал. Ему это надо.

Дал себе команду: запомнить всё: слово в слово; букву в букву; каждую закорючку.

Запомнил тут же. Это для него пустяк. Не то запоминали. Память хорошая. Даже отличная. Превосходная. И большие объёмы информации проглатывали запросто.

Василий оценил усвоенное положительно. Как было ему сказано, как было предписано. Кем-то… неизвестным.

Ему понравилось. Очень даже. Ого! Результат, возможно, будет.

Да ещё позитивный! Вот здорово! Классно это! И круто! Так теперь говорят.

Решил Василёк на себе это всё интересно озвученное испытать. Эксперимент, так сказать, провести. Тут же. Не отходя от кассы.

Пробежался по пунктикам: туда, сюда и обратно.

Задумал поспать. Чтобы выздороветь. А потом взять и успокоиться.

А затем… умягчиться, как это предписывалось наставлениями из Поднебесной.

Ну и так далее. По восходящей к началу.

Возраст свой он забыл сразу, чтобы не было недоразумений. Но заснуть не мог. Никак. Не шёл сон и всё тут. Ни в какую… Как назло. Уговоры самого себя тоже не помогли, не подействовали. Видать, демоны болотные не давали. Бесы этому препятствовали.

Что делать? Как быть? Вопросы сами возникли. Сами собой предстали. Ну-ка! Ну-ка! Что надо делать в таких случаях?? Ответ откуль-то явился: считать надо!

Стал считать!

Сперва бегающих перед глазами нестриженых баранов, после просто до ста.

Раз, два, три, четыре… пять… вышел зайчик погулять… Шесть, семь, восемь… мы вас всех помочь попросим…

Его понесло…

Тридцать… сорок… пятьдесят… пригласите поросят.

Вскоре появились куры, гуси, индюки… лисы, волки и медведи…

Вот кукушка голосок подала, лягушка заквакала, кузнечики затрещали, дятлы долбить начали своими крепкими клювами по деревьям по кустам и вообще по всему стоявшему и лежавшему…

Вот они… долбят и долбят… долбят и долбят… долбят и долбят… в труху всё превращают… коршуны с ястребами опять налетели… так и кружат… так и кружат… глазами своими острыми на землю глядят… сожрать хотят… голодные твари…

Через какое-то время Кульков заметил, что дошёл уже до четвёртой сотни. Но не стал останавливаться. Будь как будет. На то воля Божья.

Господь знает, как должно быть.

Дальше считать стал. Уже без присказок.

Только цифры одни… только числа голые…

Пятьсот… Пятьсот пятьдесят… Пятьсот шестьдесят шесть… Шестьсот… с полтиной… Перевалил за семьсот, за восемьсот, за девятьсот… за тыщу!

На вторую попёр…

Продолжил свой счёт, отвлёкся, забылся. Понемногу успокоился и потихоньку уснул.

Слава тебе, Господи! Случилось.

Глава 7
"Прошлая действительность"

Был празднику трезвон.

Русская пословица

Удивительная пора

И вновь во сне явилось прошлое: Василий с Тоней, с любовью взявшись за руки, танцуют ёхор. Ой, как мило…

Рядом такие же пляшущие человечки. Люди.

Хорошо… Душевно.

Всем. И им, и другим, и третьим, и четвёртым.

И тем… что в сторонке стоят… платочки в руках теребят…

Да уж… Всем хорошо. Всем дивно.

Так и должно быть. Праздник же.

Вокруг много разных счастливых лиц.

Всевозможных.

И светлых, и смуглых.

Все веселятся и радуются.

Ох, как чудесно…

Сверкают чёрными, синими, голубыми, карими, жёлтыми и зелёными очами. И широко раскрытыми европейскими, и узкими раскосыми азиатскими.

Африканских только не хватает. И австралийских. Американских глаз тоже не видно. Нет. Совсем их тут нет. Отсутствуют они.

И все люди в движении, в танце.

В национальном.

В степном.

В кочевом.

В ярком.

В животрепещущем.

Проходит великий народный бурятский праздник Сурхарбан.

Прелестно! Всем весело и радостно.

Чудесно! Эх, ма-а… Хорошо-то как… Душа поёт…

Выступают спортсмены, атлеты: национальная борьба, перетягивание каната, бег в мешках, конные скачки.

Немного поодаль по мишеням стреляют лучники. Мергены, так их тут называют.

Красиво стреляют! И метко!

Загляденье сплошное! Восхитительно!

Глава 8
"Кошмары безрассудные"

Бди!

Козьма Прутков

Сплошное безумие

Праздник продолжается. Всё идёт по плану.

Мергены всё также стреляют по мишеням и стреляют.

Вдруг один из них поворачивается и выпускает стрелу прямо в Василия.

Да-да! В него! Именно!

Ни в кого-либо… Ни в этого… и ни в того…

А в Василия свет Никанорыча!

Да! В человека божьего. В жителя земного. В прекрасного человека. В страдальца. В работягу. В трудягу. В семьянина хорошего. И вообще… в вежливого, грамотного и культурного гражданина свой страны, родины, государства российского.

У того поджилки затряслись, чуть не перевернулся, от беды неминуемой спасаясь, опять душа в пятки ускользнула. Сердце замерло. Уши заложило. В висках затикало и заторкало. На глаза пелена наползла. Дыхание остановилось.

Стрела попала точно в цель – в него. В горло.

Крови нет, но боль дикая… Боль страшная… Боль адская… Ужас, как больно!!

Второй мерген делает то же самое. И опять в него. И снова в горло.

Потом третий… Четвёртый… Пятый… Шестой… Седьмой… Восьмой… Девятый… Десятый… Одиннадцатый… Двенадцатый… Тринадцатый…

И вот уже целый поток стрел летит в сторону бедного, бледного и растерявшегося Кулькова Василия свет Никаноровича.

Ох и ах!! Вот как. В него. И больше ни в кого.

Как же так-то… Почему… Зачем… Для чего…

Увернуться нет никакой возможности; пригнуться, скрыться… тоже не выходит.

Да. Попал Василий в переделку. В перетряску. В передрягу.

Врагу такого желать нельзя. Если спрячешься, они в Тоню попадут… в жену родную… в дорогушку…

Вася тут же вздохнул полной грудью, встал во весь рост, на цыпочки, выпрямился, вытянулся в струнку, развёл руки в стороны, заслонил супругу своим телом и так стоял, не двигаясь. Терпел. Стиснув зубы. Закусив до боли губы. До крови. До последней капли. До синевы. До черноты. До бесчувствия. До потери сознания. До остановки пульса.

А стрелы всё несутся, несутся и несутся. Мчатся! Как угорелые… Стремятся цель поразить, в него вонзиться.

Вот они: летят и летят… шуршат, искрятся, блестят на солнце, переливаются…

Жгучие. Нахальные. Наглые.

Шевелиться нельзя. Никак нельзя. Тоню необходимо защищать! Половинку свою…

Адскую боль терпеть надо. Сжать зубы и терпеть.

Антонину спасать нужно. От стрел этих острых. Не дай бог, заденет.

А они всё летят!.. летят… и летят…

Ох… как страшно… Ах… как боязно…

Горло уже не воспринимает боль, там уже свободного места нет, сплошные стрелы.

Дышать трудно, невозможно продохнуть.

Задыхаться стал. Сил уже никаких.

Когда же это кончится…

Ну когда же… Когда… Когда… Когда-а-а-а-а-а-а-а!..

Глава 9
"Сплошные неясности"

Был этот дом, да ныне вверх дном.

Русская пословица

Почему… почему… почему…

Василий Никанорович проснулся от своего крика.

От истошного. От нечеловеческого.

Руками ухватился за горло, весь в поту.

«Это как понимать?.. Что это такое?.. Что это было?? Почему? И за что?.. Чем я провинился?.. И перед кем?..» – машинально он стал задавать сам себе вопросы, ещё не до конца осмыслив весь этот приснившийся жуткий кошмар.

Ответов не было. Не знал он их. И подсказать некому.

Хотелось крикнуть: «Люди! За что это мне такие страдания?? За что-о-о-о-о!..»

Но кто ему хоть слово промолвит?.. Кто разъяснит. Кто пояснит. Кто надоумит. В пустой-то квартире…

Снова сам у себя стал спрашивать.

Но… тишина… Ничто не шло в голову.

Как ни старался. Голова как будто не своя… чужая… приклеенная…

«Вроде бы никогда ничего плохого в жизни не делал… Нет! Ни-ко-му!! Наоборот, всегда стремился добро людям нести. Только хорошее. Позитивное. Мама так учила… и папа…» – пытался он оправдать себя и понять причину таких ужасных сонных экзекуций.

Кульков лежал в кровати и силился уразуметь, как могло такое произойти, как оно даже присниться могло: «Неужели это восприятие увиденного по телевизору? Но там ничего худого не показывали, всё по-праздничному происходило, всё как обычно, как на всевозможных торжествах, как на всех массовых спортивных состязаниях, как на любых соревнованиях и мероприятиях. Никто и никогда там не стрелял по публике. Стоп. Может быть… один из лучников… – это бывший муж Тонечки? Неужели это так? – сделал Вася неожиданное предположение. – Лица, правда, я того мергена не разглядел. Не до того было. Но так же не бывает… Не должно, во всяком случае. Да и не один он там из лука целился. Целая команда стреляла. И потом, я же не враг им. Нет. Не враг!! – ответил он сам себе. – Тоня со своим прежним мужем нормально рассталась: без скандалов, без криков, без разборок. И я в их разводе участия не принимал… Сами решение приняли. Он и она. И не из-за меня они развелись. Да и распрощались они друг с другом задолго до нашей с ней встречи. Так что… эта версия из другой оперы, – отставил в сторону он эту несуразицу. – Должна быть иная причина. Может, во мне?.. Дело-то… Может, это я… грешник?.. Я иуда?? Неужели? Может, я накосячил где-то? Нет! Я ничего неблаговидного в жизни не совершал. Нет! Кому я что-то плохое сделал? Ни-ко-му!! Даже не припомню… Да и не было такого никогда. Вот те крест!»

Глава 10
"И снова кошмары"

Был Филя в силе – все други к нему валили, а пришла беда – все прочь со двора.

Русская пословица

И опять страшная напасть

Кульков лежал, голову ломал, вопросы себе задавал, ответы нужные выискивал, мысли набекрень наклонял, напрягался, думал, представлял, анализировал, забывался, засыпал; снова кошмары творились пред глазами; снова снился тот же липучий сон, он опять в ужасе терпел уколы тех острых стрел.

Тони уже не было, куда-то подевалась любимая.

И тогда он стал убегать от быстрых и острых стрел.

В гараж сперва помчался. На гору.

Сел в свой любимый и родной «Москвич» и сиганул куда подальше. Куда глаза глядят… Без разбору. Лишь бы скрыться. Лишь бы с глаз долой.

Вскоре он оказался на берегу моря. Или океана.

Чёрт их разберёт. Чем они отличаются? Непонятно.

Везде вода бескрайняя. Вода – она и в Африке вода.

Кинул Вася взор свой на море-океан.

А там акулы собрались в стаю, его ждут, глазами зыркают, зубами щёлкают, пасть раскрывают, плавниками машут: сюда, мол, иди… скорей… иди-иди… ждём, дескать, тебя… скушать хотим… съесть… слопать… сожрать… проглотить!!

Кошмар!! Ужас!!

Хоть стой, хоть падай… Жуть по всему телу разливается…

Бросил он машину свою (а ну её к монаху), рванул дальше в горы. По тропе и без тропы… По бездорожью… Куда глаза глядят. И… куда не глядят… Вслепую! Наобум!

Мчался изо всех сил… сломя голову… размахивая руками, топоча ногами, пятки только сверкали… искры из-под ног летели…

Нёсся туда… высоко… под небеса, как те стрижи, которых он в детстве видел.

А там, в горах, – дым, огонь, пепел, лава из жерла вулкана журчащая… ползучая… Жарко там… Очень и очень. Пекло! Искры во все стороны разлетаются… Всполохи то там, то сям… Духота невыносимая… Зной нестерпимый… Ох… и ах…

Ботинки Васины задымились… подошвы вспыхнули… шнурки сгорели в один миг. Как порох. Как шнур бикфордов. Прошелестели только… Дело до ниток дошло. Тлеют.

Сейчас… вот-вот… развалятся башмаки… расползутся… по швам… на части…

Ноги босыми окажутся…

Как… ходить-то… по пеклу этому жгучему… ой… ай… уй… муй…

Стало страшно! Ух, как страшно! Жуть неописуемая!!

Зато тут акул нет. И стрелы не летают. Уже хорошо.

Поднялся Кульков ещё выше, на каменные россыпи.

Вокруг – никого. Только он, земля и небо. Тоже хорошо. Отлично. Превосходно. Стихия! И он! Человек! Единение!!! Можно, наконец-то, передохнуть.

Но не удалось: разверзлась под ним земля, камни вниз полетели, в пропасть.

И Василий вместе с ними. Э-э-эххх… зараза… жисть моя жестянка…

Летит он… а внизу кратер вулкана… лава горячая… Пекло… Ну всё… Конец…

Прощайте… Про… Аа-а-а-а-а-а-а!.. Аа-а-а-а-а-а-а!..

Опять истерический крик и вопль заблудившегося в пустыне бескрайней.

Снова кошмар. Караул! Полундра!

Как быть? Что предпринять?

Каким образом выправить сие неприглядное положение?

Терзался Василий Никанорович. Не в себе был.

Мотался он из стороны в сторону… как дерьмо по Енисею. Изводился. Мучился. Из сна этого гадкого выбраться пытался. Щель искал, чтоб вылезти из него.

Насилу проснулся. Вновь весь в липком поту.

«Ох… Что это такое? Что за ночь такая страшная? Почему?.. За что?..»

Василию Никаноровичу в который уже раз поплохело. Очень и очень.

Мысли нехорошие вновь поселились в голове.

Что это? И почему? Кто? Кто его терзает?

Бедолаге вдруг стало казаться, что кто-то (но он никак не мог вычислить, кто тот негодяй конкретно…) испытывает его на прочность, хочет вывести из равновесия, довести до белого каления. Или вовсе уничтожить. Изжить напрочь. С лица Земли стереть. Убить. Похоронить. Закопать заживо. В вулкан сбросить. В море. В океан. Утопить. Растерзать. Сожрать. Проглотить.

Иначе никак нельзя объяснить то, что стоит только закрыть глаза, так снова начинается эта безудержная предсмертная круговерть: в который уже раз подряд летит он в страшную огнедышащую бездну, вновь просыпается в липком поту, заново терзается… сызнова сомневается… локти пытается грызть… наизнанку выворачивается… за разные места себя щипает… кусает… костерит себя милого… жалеет… вопросы задаёт…

И опять тоже самое… И сызнова так… И ещё… И снова… И в который уже раз…

Что за напасть такая?? Что за кутерьма?? Что за несчастье??

Где друзья?? Где приятели?? Где товарищи?? Почему не спасают??

Кошмары донимали раба божьего Василия.

Спустя некоторое время Кульков успокаивался и в очередной раз засыпал.

И вновь одно и то же. Всё то же… И всё так же…

Эти душещипательные ужасы повторялись по новому кругу.

Кошмар продолжался… продолжался… и продолжался…

В очередной раз проснувшись в поту, Василий Никанорович лежал безмолвно.

Мыслей не было никаких. Уже всё передумал.

В голове каша из увиденного и обрывки из прошлого.

Чувства притупились. Только дрожь нескончаемая во всём теле.

Глянул в окно – темно… ни зги не видно.

«Скорее бы утро наступило… Скорее бы Тонечка вернулась… Ну скоко моно… Не могу уже терпеть…» – Кульков старался отвлечься и забыться.

Иногда это удавалось.

Но не всегда.

Кошмары преследовали его. Один за другим. И так без конца.

«Когда же утро… Ну, когда-а-а…» – шептал дрожащий как осенний лист Василий.

Глава 11
"Болезнь нечаянно нагрянет"

Всегда держись начеку!

Козьма Прутков

Ужаснейшее состояние

Настало утро, и вот на тебе – «здрасьте, пожалуйста!» – голову как будто в тиски железные зажало, в висках тикает, лоб чугунный, глаза стеклянные, лоб деревянный, уши вообще оловянные, в затылке торкает что-то по-зверски и тяжесть какая-то раздирающая давит, да так, как будто топором-колуном сзади саданули со всего маху, на темени гиря здоровенная двухпудовая стоит, мочи нет как тяжело, нос не дышит, сопли ручьём бегут, горло огнём жжёт, а в нём всё горит и пылает, пожар внутри немыслимый и вселенский, да вдобавок кто-то шилом острым в горле щемящем ещё тычет: тык-ток… тык-ток… тык-ток… Может, шилом, а может и штыком солдатским. Кто ж знает…

Ой, спасу нет… Ой, как больно… Ой, как страшно… Ой, как ужасно…

«Заболел, однако, не иначе… – испуг и боязнь вонзились острым кинжалом в мозг Василию; следом подоспели умные философские раздумья: – недаром болтают, что все болезни ночью приходят; и уходят они вроде как тоже ночью; но эта-то хворь незваная только-только пришла… заявилася, окаянная… которой же ночью она уйдёт?.. как долго это будет продолжаться?.. сколько времени мне мучиться?.. сколько?! кто ведает? кто?? как узнать?.. у кого?.. у кого спросить-то?.. вот страсти-мордасти… вот мученья зверские, вот испытанья божьи… Ой, Господи… Ой, Всевышний… помоги… пожалуйста…»

Кульков сидел на краю кровати, размышлял.

Трудно было, мысли в голову не шли. Да и как они в неё полезут, коли там боль дикая поселилася и бушует, скотина проклятая, мучает… жилы рвёт, наизнанку всего выворачивает… когда там ералаш сплошной творится.

«Ох, как же плохо мне… да ещё одному в доме. Почему так случилось? И именно теперь… именно сейчас… когда Тонечки рядом нет, роднулечки моей… Эх, грехи наши тяжкие… Как быть? Что мне делать? Что предпринять? Как снять эти оковы… Надо же было этому случиться… Кто этого пожелал мне? Кто враг мой? Кто?! Скажи!! А кто мне друг… Тэк-с… Думай, Вася, думай… Не вредничай. На то и голова тебе Богом дадена… Богом? Или мамой с папой… Ладно, после уточним. На досуге. А пока про болезнь надо помыслить. Как это она в меня внедрилась. Не спросясь… Да, точно… болезни приходят и уходят – так в народе говорят. Но иногда бывает – остаются они!! Некоторые надолго. Даже навсегда. Ого! А вот этого мне не надо! Совсем не надо. Нет! Абсолютно! Ещё чего не хватало. Нет! Не надо! Не! На! До! Я же работаю, тружусь, не щадя сил своих, от зари и до зари пашу как пчёлка, как шмель, ишачу как молотобоец, как папа Карло упираюсь, как раб последний на плантациях или на галерах, на службу хожу, служу исправно, пол топчу, денежки зарабатываю какие-никакие. На жизнь, на одёжу, на наше с Тонечкой пропитание, на наше с ней существование. На бытие! Чтоб не сдохнуть нам. Чтоб ещё какое-то время прожить, просуществовать, протянуть, проскрипеть. Хоть как-то… Хоть сколько… Чтоб выжить нам. Чтоб не окочуриться. Чтоб в ящик деревянный не сыграть. Чтоб не закопали нас в земле сырой и холодной… прежде времени… Да. Некогда мне болеть. И с супругой любимой ещё мы не все дела сделали. Жить нам ещё надо. Да! Надо! На! До! Жить! И не тужить! Как уж получится. Как уж сподобится. Вместе. Вдвоём. С милой. С родной. Лучше побольше и подольше. Многие лета. И радоваться нам, если повезёт, конечно… Вот как получилось… вот времена какие смурные настали… Трудные. Тяжёлые и муторные. Беспринципные. Да ещё черти окаянные вокруг… Куда только Боженька наш смотрит… Куда?? На арене одни только черти да бесы… Дьяволы во плоти. Сатана сатанинская бал правит. Изверги и проходимцы вокруг. Бездари сплошь бездарные да безграмотные. Ох и ах… Бескультурье сплошное. И вежливость куда-то пропала. Исчезла. Испарилась. Померла… Покинула она народ свой. Собачатся все. Ругаются. Матерятся. Дерутся. Пластаются не на жизнь, а на смерть. Везде. И на улице. И дома. И на работе. В Думе даже! Да! В парламенте нашем! Не на жизнь, а на смерть. Это точно! До посинения черти полосатые хлещутся! До потери пульса! До изнеможения! Доколе это будет продолжаться? Вопрос, конечно, интересный… Вопрос этот, конечно, насущный… Но… ответа нет пока никакого… Бум ждать… Авось переменится… Авось образуется…»

Василий Никанорович охнул и ахнул, поднялся тяжело с кровати, матерясь смачно налево и направо, кряхтя и постанывая, и на кухню отправился. Чаю захотелось выпить. Пожевать чего-либо.

Но передумал. Какой тут чай… какое тут жевание… когда во рту такое… такое… горькое и гадкое, вонючее и противное. Неприятное. Кошки там свои дела делают. Война целая там продолжается. Империалистическая. Или гражданская. Или отечественная.

«Ну и ночка выпала. Сплошные кошмары. Ужасы. Страхи. Боязнь. Трепет жуткий. Да-с… Ну и ночка ко мне привалила… Да ещё тёмная такая. Как бы чего совсем худого не вышло. Не разболеться бы мне на веки вечные. Свят… свят… свят… – молился он, глядя в левый кухонный угол под потолком, туда, в то самое место, где когда-то давным-давно в другом далёком отсюда городе… в бабушкином и дедушкином домике по улице Добролюбова образок Божий на полочке стоял… и лампадка там горела днём и ночью. – Стоп! Надо успокоиться. Душу свою не рвать. Напраслину не пороть. Покой в душе зависит от мыслей в моей собственной голове. Надо мне думать только о хорошем. Всё пройдёт и всё образуется. Не надо паниковать. Ни в коем случае. Паника тут не поможет, только усугубит… Стоп! Как правильно? Из головы вылетело. Усугуби́т? Или… или… усугу́бит… Помнится кто-то из верховных правителей так говорил… Да. Точно. Все так произносили. А он эдак! Кто он? Забыл… Вспомнить не могу. Здорово, видать, меня во сне долбануло… Да уж. Шандарахнуло меня!! Так, что даже этого забыл… Как его… Вот чёрт… Что с моей головушкой стало… Не понять… И что мне тогда делать? Что?? Вот что! Придумал. Есть ещё в моей головушке умной здравые мысли! Это хорошо. Это очень даже хорошо. Не всё потеряно. Не всё истрачено. Но не всё сделано. Это точно. Не всё. Вот что мне надлежит делать… Мечтать надо! И только о хорошем. И улыбаться надо. Да! Конечно. Улыбайся, Вася! Веселей живи, Василёк! Мечтай!! И иди за своей мечтой! Но как… Как улыбаться-то? Как идти-то? Нет. Не получается. Боль адская не даёт. Болит всё. Во всём организме боль неимоверная. Врагу такого не пожелаешь. Да и не только врагу. Любому человеку. Либо хорошему, либо плохому. Нельзя этого никому желать. Грех это! Да, грех. Да ещё какой… Ни в жисть потом не отмоешься… не отскребёшься… Ой! Ай! Уй! Муй! Ну что это такое… Боль сплошная… И тут, и там, и сям. Голова, горло, шея, лоб, уши, нос, глаза, живот, жопа… Ой! пардон… Прости меня, Боже… дай мне по роже за такие скверные слова… Всё у меня болит: спина, лопатки, руки, ноги. Всё болит. Ой, как же мне плохо… как же мне погано… Врагу такого не пожелаешь. Мамочка… где ты?.. Папочка… где ты? Нет вас со мною… Ох, плохо это… И Тонечки нет рядом… Совсем плохо… Что же мне делать? Как быть? Как поступить? Как жить-то дальше…»

Василий Никанорович опечалился. Загрустил. Едва не заплакал. Слёзы выступили.

Кульков никак не думал, что редкие и непостоянные сновидения получат такое интенсивное и бурное развитие. С ярким и насыщенным видением.

Что ни ночка – так сон… Да ещё какой…

Но, чего греха таить, не претворялись в жизнь они. Да. Сны снами оставались. До этого времени… А тут, похоже, исполняться стали. Вот невезуха…

«Сон в руку, как говорят. Но с опозданием на сутки. Вчерашний сон сбываться начал. Тот, заболел я в котором, – промелькнуло у него в бурлящей голове. – А уж про сегодняшний и говорить страшно. Не дай Бог… Но и он тоже возымел своё действие. Добавил остроты, перчинки и горечи. Да-с… Кошмар!! Ужас!! Жуть!!»

Снам Василий никогда не верил. Не такой он человек. Нет. Не такой.

Но иной раз случается в жизни нашей так, – хоть во что поверишь. Хоть в чёрта. Хоть в дьявола. Или в самого сатану.

Стоп! Или в саму сатану… Ой! Как правильно-то… Как надо говорить? А? Как? Как оно произносится… Кто это??? Он? Или она?? Или оно???

Да-с… приехали-с… дожили-с… Опять башка не варит… не соображает ничегошеньки… Фу! из головы всё вылетело… Ну что ты поделаешь…

«Да, кстати, как правильно? – всполошился вдруг Кульков и стал сам себе задавать вопросы: – Сатана – это он? или она? или оно? Кто? Кто?? Не могу никак сообразить. Сообразиловка не работает. Скумекать никак не получается. Голова вообще не работает, не фурычит. Разбалансировалась моя головушка… Не варит. Ладно. Потом про сатану эту чёртову. Посмотрю в словаре, как время будет. Теперь про тот сон, в котором я захворал. Про сон в руку, который на сутки запоздал. Неужели это он сбываться начал? Вот так дела… Хочешь верь – хочешь не верь… Подумать хорошенько надо. Проанализировать. Но результат, как говорится, налицо. Думай тут – не думай».

Ноги опять понесли его на кухню чай пить.

Но здравый смысл остановил: Стоять! Тпру! Какой тут чай, когда в голове война империалистическая. Или… гражданская… Или отечественная.

«А может… это результат промокших вчера ног… – внезапно осенило Василия, и он даже обрадовался своей такой разумной и своевременной догадке, – да и ветерок вчера вечером свеженький такой дул, насквозь пронизывающий, до костей пробирающий. Вот и продуло всего вместе с потрохами. Да! Всё так! Продуло! С потрохами! Однозначно».

Стал он анализировать. Так или не так.

Что же вчера было такое негативное?.. Что происходило сногсшибательное? Из рук вон выходящее… неординарное и крайне необычное…

«Да! Точно! Ветер был. Дул. Пронизывал, в душу даже залетал, – припомнил он.

В голове тотчас промелькнул весь вчерашний день и вечер. Как на видео.

Василий Никанорович грешил на погоду: неужели из-за неё, окаянной?..

И в то же время он склонялся к напиткам. К тем, к студёным! Из холодильника.

Нежданно заболевший человек был не в себе. Его мучил вопрос существенный:

«Отчего всё-таки произошло такое со мной… Почему залихорадило вдруг меня? Почему заколобродило… С какой такой стати? А?? Кто мне ответит?? Кто? Кто? Кто? Почему? Почему? Почему? – метался он в своих диких и тяжких раздумьях… – Неужели от той слякотной и промозглой погоды мне теперь нездоровится?.. Или это от холодного молока?.. Воды? Или сока? Вот чёрт… Вот невезуха… Угораздило же меня попить ледяного на ночь… Ну как же так-то… Вот дурак. Вот кретин. Зачем хлебал…»

Но ничего не попишешь – болезнь прицепилась, не отодрать. Надо что-то делать.

«Идти в полуклинику? Или дома отлежаться?» – без конца спрашивал сам у себя разбитый напрочь Кульков, опять сидя на измятой вдрызг кровати и думая о весьма плохом произошедшем. Он всё думал… думал… и думал…

И про себя милого… так некстати заболевшего… захворавшего от чего-то…

И про жену… отсутствующую…

И про врачей…

И про докторов…

И про сестёр медицинских…

И про эту бисову полуклинику…

Поликлинику он всегда называл так, потому что по его разумению этим дурацким «полуклиникам» до истинных поликлиник так же далеко, как пешком топать до Пекина.

Глава 12
"Сборы к местным докторам"

Бедному собраться – только подпоясаться.

Русская пословица

Старания и страдания

Позвонив жене, доложившись о прицепившейся вдруг чёртовой болезни и получив от неё великое благословение на скорейший визит к докторам, Василий Никанорович кашлянул с дичайшей болью в горле, поморщился, вздохнул тяжело и начал собираться.

Оделся так, чтобы пуговиц на наряде по минимуму было, дабы потом у врача меньше времени тратить на расстёгивание и застёгивание этих злосчастных непослушных махоньких пуговок. А чтобы одежду не заправлять в брюки, чтобы поменьше суетиться в медицинском кабинете, особо не копошиться при раздевании-одевании, не колдовать над брючным ремнём, над хитромудрой его защёлкой и не смущать девок своей распахнутой наизнанку ширинкой, решил навыпуск что-либо надеть. Поэтому рубашку с застёжками даже с плечиков снимать не стал. Ого, голь на выдумки хитра. Где наша не пропадала…

Теперь на нём была тёмная удлинённая хлопчатобумажная футболка, сверху свитер шерстяной с большим стоячим воротником, закрывающим горло до самого подбородка.

Глянув на себя в зеркало, Кульков остался доволен собой. Весьма доволен.

Даже крякнул от удовольствия. Но… со свистом в горле.

«Великолепно! Достойно! Можно и в люди выходить!»

Он ещё раз крякнул, но тут же за горло схватился. Больно было. Да ещё как.

Василий поморщился от боли и ещё раз в зеркало уставился. Ему показалось, что вид у него вполне респектабельный, но… чего-то не хватает.

«А… вот чего…» Такая мысль посетила заболевшего мужчину.

Уже через минуту поверх толстенного джемпера для фасона красовалась тонкая трикотажная курточка на молнии, в большой накладной карман которой он положил документы. Их он также называл на свой собственный лад – «тугаменты».

Кульков – оригинал. Выдумщик он. Индивидуал.

В прихожей Василий Никанорович быстрым натренированным движением скинул растоптанные в лепёшку домашние тапочки и машинально, стоя на одной ноге, второй нашарил горловину правого ботинка. Рукой он держался за косяк двери, балансируя при этом как эквилибрист в цирке, и думая про нежданно-негаданно навалившуюся на него хворобу. Собрался уже сунуть в башмак ступню в синем, слегка дырявом носке. Но… его что-то остановило. Не так… что-то… с ним… с его одеждой и обувью…

Кульков глянул вниз и обомлел: на чёрной коже его драгоценных чёботов, сверху, с боков и сзади сплошными взаимно перекрещивающимися косыми линиями, фигурами, змейками и загогулинами извивались мутные белёсые замысловатые узоры и пятна с бесформенными контурами и очертаниями: то ли от соли, то ли от каких-то других химических соединений, растворившихся в уличной снежной каше, по которой он вчера вечером вышагивал по пути домой. Да ещё иногда проваливался он в эти рукотворные болотца, чёрт бы их побрал.

Сколько раз он корил себя, что вовремя не споласкивал и не протирал обувь после походов по городским улицам. И просушить её почему-то всегда забывал. Как на грех.

Мало того, что по всей поверхности обувки появлялись с трудом выводимые мудрёные рисунки и разводы, так она ещё теряла свою форму, скукоживалась и даже разваливалась от так называемых «высокотехнологичных» и «экологически чистых» реагентов и смесей, которыми обильно сдабривали площади, дворовые пространства, прилегающие территории, пешеходные тротуары и асфальтобетонные покрытия проезжей части улиц, переулков и тупиков услужливые дворники и дорожные работники по ценному указанию заботливого, умного и мудрого высокого городского начальства.

Обеспокоенного таким безалаберным, таким уродливым и бесчувственным отношением к людям, к обычным жителям многомиллионной столицы, к гражданам огромного российского государства, Василия Никаноровича ещё раз шандарахнуло по вспухшей от ночных неприятностей голове, а затем окунуло в бесконечные философские, социальные и экономические раздумья: «Ну скоко моно издеваться над нашим народом… Когда же это закончится… Надоело уже терпеть…»

Сатира, непринятие происходящего и откровенный сарказм завладели его нутром.

Юмор тоже присутствовал, но сатира перебивала, она превалировала. Какой уж тут юмор… коли страшные страдания людские наружу горбом острым выпячиваются.

Да! Страдания! Страдания и беспомощность!

Да-да! Именно так. Кто-то сознательно, а может… по недоумию… делает это…

Они хотят, чтобы лучше стало… А получается хуже и даже гораздо хуже…

И всегда так происходит. И во всём.

Один ответственный (высокопоставленный) представитель власти даже говорил с высокой трибуны такие странные слова: «Никогда такого не было и вот опять!»

Мол, хотели мы как лучше… А получилось, дескать… сами видите как…

Глава 13
"Обувная философия"

Обучая, ты учишься сам.

Еврейская пословица

Экономические выкладки

Размышления в кульковской вспухшей голове понеслись колесом, накручивая на себя всё больше и больше всяких разных негативных жизненных проблем.

Глобальные раздумья честного и справедливого человека, замечательного гражданина и достойного патриота своей великой Родины охватили многие и многие разваливающиеся отрасли современного народного хозяйства нашей многострадальной страны. В основном… это были раздумья сугубо экономического характера.

Кульков же экономист по образованию Ему и карты в руки.

«О… какое это безобразие… Сколько испорчено пар обуви из-за такой «заботы» о горожанах – немыслимое количество. А в масштабах всей державы – ого-го…» – Василий Никанорович напыжился, вспомнив экономические формулы и постулаты, и постарался посчитать в уме, прикинуть количество изгаженных и изуродованных ботинок, сапожек, башмаков, туфель и других людских исковерканных чёртовой въедливой химией обуток. Но никак не получалось. Сбивался он. Путался. Метался между цифрами, запятыми и бесконечными нулями. Да, нулей уж очень много получалось. Мильёны… мильярды…

Пришлось арифметику на потом оставить. До лучших, так сказать, времён.

Решил сравнить (хотя бы примерно!) реальные убытки простых людей (прохожих), которые то и дело проваливались то по щиколотку, а то и по колено в ту вонючую кашу из заграничного или отечественного «высокотехнологичного» дерьма… с предполагаемыми прибылями тех причастных к этой каше и к этому дерьму лиц; тех, кому это было весьма выгодно; кто был крайне заинтересован в применении химических растворителей снега и льда. А таких, по теории вероятности и по теории относительности, было немало, весьма и весьма богатая и длинная цепочка складывалась из всех этих вероятных и относящихся к сему новшеству представителей разной сферы: научные деятели, химики-изобретатели солевых ингредиентов и добавок; оценщики экономического эффекта от их применения; ответственные чиновники, в жизнь их проводящие, дорогу на использование дающие; изготовители этой дряни; поставщики этой гадости; разбрасыватели всех этих мерзких твёрдых сыпучих и жидких вонючих реагентов; обувщики всех категорий и причастные к этому действу другие лица – сами производители, непосредственные изготовители; первые посредники; вторые и третьи, иногда четвёртые, пятые и шестые, бывали и седьмые, даже восьмые, а то и девятые-десятые-одиннадцатые-двенадцатые… затем первые, вторые и третьи перевозчики товара (а то и четвёртые-пятые, шестые-седьмые…) – транспортники (железнодорожники, речные и морские перевозчики, авиаторы (лётчики и вертолётчики разного пошиба) и автомобилисты с мотоциклистами и велосипедистами сюда же примкнутыми) и их многочисленные друзья и родственники: партнёры, дилеры, другие посредники по российским регионам и муниципалитетам, по удалённым районам (Северный завоз: Мурманск, Архангельск, Воркута, Ямал, Сургут, Таймыр, Якутия, Магадан, Камчатка, Чукотка, Сахалин и прочее… прочее… прочее…) и другим труднодоступным местам. Потом рукотворная эстафета, согласно требований и правил современных капиталистических веяний, переходит дальше и непосредственно к исполнителям: складские работники оптовые, такие же розничные, точно такие же у всех бесконечных промежуточных посредников. Затем это всё проходит по консалтинговому кругу, ну и как обычно – первые продавцы, вторые, третьи… перепродавцы и даже пере-пере-пере-перепродавцы (такое сплошь и рядом теперь встречается, жить-то и кушать всем хочется, иначе подохнешь с голоду и холоду).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.