Александр Сергеевич Пушкин
Сказки

© ООО ТД «Белый город», издание, дизайн, макет, 2023

© Тархова Н.А., подготовка текста, вступительная статья, комментарии, 2023

О. Кипренский. Портрет поэта Александра Сергеевича Пушкина. 1827

«Что за прелесть эти сказки!»

Как можно не любить сказки! Кто не слушал их с восторгом и замиранием сердца в раннем детстве, а нередко зачитывался ими и в возрасте постарше. Дети вырастают, запоминая навсегда рассказанные мамами и бабушками сказочные истории, повторяя наизусть любимые фразы и диалоги из сказок-мультиков, играя в компьютерные игры на сказочные сюжеты… Детская жизнь буквально наполнена сказками, пришедшими из давних времен и сочиненными в нынешнее время. А в нашу взрослую жизнь входят книгами и фильмами иные сказки, и эти взрослые фантазии ничуть не менее завлекательны, чем детские. Вообразить невозможно, как обеднела бы наша жизнь, уйди из нее сказка.

А между тем литературная история сказки начинается совсем недавно, только со второй половины восемнадцатого столетия. До этого времени на протяжении веков она хранилась в памяти народной, как и песни, былины, пословицы. И на протяжении веков была на Руси самым гонимым жанром.

«Басни баять», «сказки сказывать небылые» (видимо, волшебные. – Н.Т.) запрещалось еще древнерусскими проповедниками, а позже правительственными указами. В учебнике юношества XVIII века – книге «Юности честное зерцало» – рекомендуется «всяких побуждений к злочинству и всякой злой прелести бегать, яко: блудных писем, блудных повестей, скверных басен, сказок, песней, историй, загадок, глупых пословиц и ругательных забав, и издевок, ибо все сие есть мерзость перед Богом…» [Елеонский С.Ф. Сказки в быту и рукописной литературе XVIII века // Ученые записки МГПИ им. Потемкина. Т. XXXIV. М., 1989. С. 89]. Отметим, что определением «скверные» обозначены в перечне самые популярные жанры народной поэзии.

Почти не встречается текстов народных сказок в древней русской литературе, тогда как тексты былин и старинных повестей записывали, сохранились многочисленные их сборники. А сказку считали недостойной записи писцы и книгочеи даже и восемнадцатого века – нет на его протяжении сказочных рукописных сборников. Это неприятие сказки, небрежение ею отражает традиционное официальное отношение к ней, сложившееся еще во времена скоморошества. Лишь в архивных делах «Тайной канцелярии» (при Екатерине II) встречаются записанные тексты сказок: как и в старину, их запрещалось рассказывать, следовательно, подслушивали и доносили.

Но для всего населения России «злая прелесть» сказки оказывалась неподвластной никаким запретам – ее рассказывали на протяжении веков, передавали от поколения к поколению «из уст в уста» и любили в равной степени в крестьянской избе и в барских хоромах.

О распространенном обычае рассказывать сказки взрослым и детям свидетельствуют воспоминания таких разных писателей, как Д.И. Фонвизин и С.Т. Аксаков, их писали А.Н. Радищев и И.И. Дмитриев, а И.А. Крылов в комедии «Кофейница» описывает особую крестьянскую повинность – рассказывать по вечерам сказки барыне, пока та не заснет. Да что барыне, А.Т. Болотов в своих «Записках…» подобное поведал о фельдмаршале Апраксине, в кибитке которого он увидел солдата-гренадера, который во все горло рассказывал командующему армией на сон грядущий сказку. Конечно, молодой офицер осудил это «низкое» занятие во время большой войны и счел его неприличным для фельдмаршала великой армии.

Искусство рассказывать сказки ценилось на Руси высоко. Имена двух сказительниц вошли даже в историю русской литературы – это ключница Пелагея из семьи Аксаковых и няня Пушкина Арина Родионовна. Иногда умение «сказывать сказки» становилось профессией, добывало средства к существованию: «Потешники странствовали из одного места в другое, нанимаясь за деньги на всякие увеселительные должности. Сказки и песни записывались дворецкими (в барских домах) на тот случай, когда не будет потешников» [Сахаров И.П. Русские народные сказки. СПб., 1841. С. 65]. Это явление было распространено в восемнадцатом и в начале девятнадцатого столетия.

В 1797 году газета «Московские Ведомости» поместила такое объявление: «Некоторой слепой желает определиться в какой-либо господский дом для рассказывания разных историй с разными повестями со удивительными приключениями и отчасти русских сказок» [Елеонский С.Ф. Цит. изд. С. 87]. Текст этот должен быть особо отмечен, потому что он принадлежит человеку, знакомому не только с устной сказочной культурой, но уже и с содержанием русских сказочных сборников, которые появились в последние десятилетия восемнадцатого века и оказали огромное влияние на развитие всей русской литературы и литературной сказки в частности.

Прочитать сказку (именно прочитать, а не прослушать ее в рассказе няни или бабушки) русские люди впервые смогли именно в этих сборниках, выходивших в 1780–1790 годы. Составленные М.Д. Чулковым, В.А. Лёвшиным, М.В. Поповым, П. Тимофеевым и другими литераторами, сборники носили заглавия «русских», «славянских», «древних» сказок и представляли собой попытку создания сказочного предания, аналогичного европейскому волшебно-рыцарскому роману.

Содержание сборников было очень пестрым, их наполняли переложения европейских рыцарских романов, «русифицированных» материалом былин, волшебные и фантастические повести, пересказы сказок о феях, русских волшебных и восточных сказок; в виде эпизодических вставок во многие тексты включались и бытовые русские сказки для придания им народного колорита и занимательности (о ворах, монахах, ведьмах, суевериях, солдатские сказки и т. д.).

Использование в сборниках материалов исторической старины, былинного эпоса, народной сказки, изобретение «древнерусской мифологии» – все это черты осознанной деятельности по созданию русского или общеславянского предания, сообщения ему черт национальной достоверности. В.А. Лёвшин в предисловии к сборнику «Русские сказки», вышедшему анонимно, именно устные произведения народного творчества называл сокровищницей памяти народной, сохранявшей в веках понятия и предания древности: «Романы и сказки были во все времена у всех народов; они оставили нам вернейшие начертания древних каждыя страны народов и обыкновений» [Русские сказки. М, 1780. Т. 1. С. 2].

И хотя русская сказка занимала в этих сборниках далеко не главное место, хотя все сказки были в них «пересказаны», а иногда сильно переделаны составителями, значение сборников огромно – они в конце XVIII века популяризировали почти все наиболее распространенные в народной русской традиции сказочные сюжеты. Материалы их некоторое время даже воспринимались как истинно народные и изучались исследователями и теоретиками литературы как древние источники. Так, А. Калайдович, например, изучал их как достоверные источники народного творчества, а А.Ф. Мерзляков в «Краткой риторике» давал определение литературной сказке как жанру, опираясь на материал этих сборников. По Мерзлякову, литературная сказка «основана на народных рассказах и несбыточных чудесностях», «времена рыцарские и баснословные царства фей есть обыкновенные магазины для сего рода сочинений» [Мерзляков А.Ф. Краткая риторика. М., 1809. С. 70].

Об огромной популярности лёвшинско-чулковских сборников сказок свидетельствуют порожденные ими новые жанры в литературе и в театре. Многие писатели конца восемнадцатого века откликнулись на возросший интерес к сказке. Кней обратились А.П. Сумароков, М.М. Хемницер, И.И. Дмитриев и даже Екатерина II; правда, русские национальные сказочные сюжеты использовал только Сумароков. Сказки Хемницера (мало различимые с его же баснями) ориентированы на традицию французской нравоучительной, а Екатерины II – на жанр волшебно-аллегорической европейской сказки. И все они представляют собой только подступы к освоению сказочного жанра.

Героико-фантастические повествования сборников подвигали многих писателей рубежа XVIII и XIX веков пробовать свои силы и на ином сказочном поприще – в жанре богатырской поэмы. Ее называют в исследовательской литературе «богатырской повестью в стихах», «поэмой-сказкой», «сказочной богатырской поэмой». Жанр возник под несомненным влиянием сказочных сборников и отражает всеобщее увлечение древней историей в конце восемнадцатого века, в значительной мере ими же и порожденное.

Поэмы-сказки использовали национально-фольклорный материал и писались чаще всего былинным стихом: «Илья Муромец» Н.М. Карамзина, «Добрыня» Н.А. Львова, «Бова» А.Н. Радищева, «Альоша Попович» и «Чурила Пленкович» Н.А. Радищева (сына), «Бахариана» М.М. Хераскова, «Гром-вал» Г. Каменева и другие. Независимо от того, ориентированы писатели на штампы рыцарского романа (как Карамзин, Херасков, Андреев) или, наоборот, внутренне полемизируют с ними (как оба Радищевы, Каменев), сюжеты их поэм заимствованы из сборника Лёвшина. Они крайне фантастичны и запутанны, а все герои – русские богатыри – поставлены в ситуации, ничего общего с былинами не имеющими. Среди сказочных русских поэм лишь одна выделяется относительной независимостью. Это поэма Г.Р. Державина «Царь-девица» (1812 г.), в которой использованы мотивы, идущие непосредственно из устной традиции, и обработаны они почти без оглядки на сказочные сборники.

М. Врубель. Богатырь. 1898

Богатыри же большинства поэм-сказок рисовались по образцам европейского рыцарства и преподносились в этом виде читателям как герои Древней Руси. Интерес к истории российской древности, небывало выросший на рубеже двух столетий, осуществлялся как в литературе, так и в произведениях для театра в фантастическом и невероятно далеком от истинно исторического виде.

Жанр театрального эпического представления с музыкой, стиховыми партиями, пением и колоритом «национальной старины» был свойственен многим произведениям для театра. Среди них знаменитая «Днепровская русалка» Н.С. Краснопольского (1803), опера «Князь-невидимка» Е. Лифанова (1805) и «Илья-богатырь» И.А. Крылова (1806), театральное представление с музыкой «Добрыня» Г.Р. Державина (1804). И даже «исторические» трагедии В. Озерова, составившие основу русского драматического репертуара начала нового девятнадцатого века, не лишены черт фантастичности в исторических сюжетах прошлого.

Поэты «новой школы» тоже отдали дань этому увлечению; так, В.А. Жуковский сочинил для театра комическую оперу «Богатырь Алеша Попович, или Страшные развалины» (1804–1808, оставшуюся в рукописи), замышлял он и эпическую поэму на национальном материале «Владимир», а К.Н. Батюшков поэму «Бова» на сюжет сказки о Бове-Королевиче.

И. Репин. А.С. Пушкин на акте в Лицее 8 января 1815 года читает свою поэму «Воспоминания в Царском селе». 1911

Что же удивительного в том, что юный лицеист Александр Пушкин, начиная свой путь в поэзию, создавая свои первые поэмы «Монах» (1813) и «Бова» (1814), обращается в них к традиции русской сказочной поэмы М.М. Хераскова, И.Ф. Богдановича, Радищевых, Н.М. Карамзина и к знакомым с детства материалам сказочных сборников. Вторая поэма вообще была задумана как героико-ироническая на сюжет сказки о Бове-Королевиче, знакомой с детства. В стихотворении «Сон» (1816) поэт вспоминает фантастические рассказы «мамушки» «о мертвецах, о подвигах Бовы» и детские свои впечатления от этих слушаний:

Терялся я в порыве сладких дум;
В глуши лесной, средь муромских пустыней
Встречал лихих Полканов и Добрыней,
И в вымыслах носился юный ум…

Поэма «Монах» (Хочу воспеть, как дух нечистый ада…») была написана летом 1813 года. А «Бова» («Часто, часто я беседовал…»), очевидно ориентированная на традицию богатырско-сказочной поэмы в «народном духе», в первую очередь на «Илью Муромца» Карамзина и «Бову» Радищева, начата была осенью 1814 года; тогда же написана значительная ее часть, с которой поэт знакомил слушателей-лицеистов. По-видимому, тогда же ее первые песни были прочитаны на уроке словесности у А.И. Галича (Гаевский. Пушкин в лицее. № 8. С. 350). Пушкин предполагал продолжать поэму и в 1815 году, но встреча с Батюшковым, который навестил его больного в лазарете в марте 1815 года, эти планы нарушила – юный автор «уступил» сюжет любимому поэту, узнав, что тот тоже занят планами поэмы о Бове. Об этом мы знаем из письма П.А. Вяземскому весной 1816 года, в котором Пушкин просит обнять Батюшкова «за того больного, у которого, год тому назад, завоевал он Бову-Королевича».

И. Билибин. Пречудный богатырь Бова Королевич

В скобках стоит отметить, что сюжет о Бове-Королевиче был как-то особенно дорог Пушкину, и он возвращался к нему не один раз: в 1822, 1825 и даже в 1834 годах, когда уже были созданы все его сказки. На листке с планом «Капитанской дочки» набросал он план сказки о Бове, перечень действующих лиц и две стихотворные строчки: «Красным девицам в заб<аву> / Добрым молодцам на славу» (Фомичев С.А. Пушкин и древнерусская литература / РЛ. 1987. № 1. С. 20–28).

Ранние поэмы были оставлены, но замысел произведения в народно-сказочном духе продолжал занимать воображение Пушкина. И в последние месяцы пребывания в лицее, весной 1817-го, он задумал, а весной 1820 года завершил поэму «Руслан и Людмила», которая, как и «Бова», была пронизана иронией и связана с исканиями в сказочно-фантастическом духе не только русских писателей конца восемнадцатого – начала девятнадцатого столетия. Повествование ее отнесено в баснословную «богатырскую древность» (в эпоху князя Владимира), наполнено многообразными рыцарскими приключениями, с участием «волшебников», с присутствием чудес и «чудесного».

«Руслан» представляет собой грандиозный сплав традиционных сюжетов, мотивов, фантазий, свойственных волшебно-сказочным произведениям, русским и европейским. От «Неистового Роланда» Ариосто и «Орлеанской девственницы» Вольтера, сказочных поэм Карамзина, отца и сына Радищевых, «Душеньки» И. Богдановича и других писателей старшего поколения, фантастических повестей и сказок лёвшинско-чулковских сборников до произведений современников – Батюшкова и Жуковского. Пушкин, не повторив ни один из множества отразившихся в поэме образцов, отнес ее действие к эпохе древней, наполнил ее фантастическими и сказочными персонажами, действующими в сложном, но стройном сюжете, и создал произведение многоплановое и многомерное. По сути, он завершил им не слишком долгую в России традицию волшебно-богатырской поэмы. Однако тяготение Пушкина к авантюрно-рыцарской сюжетике сохранилось на долгие годы, оно проявлялось позднее и в работе над собственными сказками.

Но до появления первой пушкинской сказки оставалось после «Руслана» еще целое десятилетие. Шесть лет из него провел поэт в ссылке: сначала четыре года на юге, в Кишиневе и Одессе, потом два года в Михайловском, псковской деревне. Уезжал он в ссылку в мае 1820 года, оставив на брата Лёвушку и поэта Н.И. Гнедича подготовку к изданию своей поэмы «Руслан и Людмила» (была напечатана в августе 1820 года). Вернулся из ссылки в сентябре 1826-го уже признанным первым поэтом России, автором «южных» поэм «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Гавриилиада», «Братья разбойники», «Цыганы», пяти глав романа «Евгений Онегин», трагедии «Борис Годунов».

Однако интерес к сказке время от времени проявлялся уже и в эти годы: в 1822 году, в Кишиневе, Пушкин записал текст народной сказки о царе Салтане («Царь не имеет детей…») (Летопись. Т. 1. С. 309; Якушкин. Май. С. 334–335), в том же году появилась запись сюжета о Бове. Но по-настоящему народная русская сказка вошла в его жизнь только в Михайловском, куда Пушкин приехал из Одессы 9 августа 1824 года.

Осенью, в ноябре, Михайловское покинули члены его семейства, проводившие лето в деревне, сначала брат и сестра, а потом родители, и Пушкин остался здесь один; только няня Арина Родионовна оставалась с ним и скрашивала как могла его одиночество. Конечно, развеять тоску по Одессе, где остались друзья, море, любимая женщина, итальянская опера, блеск юга, тепло, она не могла, но занимала его как умела.

В одном из ноябрьских писем брату Пушкин, рассказывая о своих занятиях, впервые упоминает о сказках, какие рассказывает ему няня: «…до обеда пишу записки, обедаю поздно <…> Вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма». В декабре он сообщал и Д.М. Шварцу в Одессу, что живет уединенно, а вечером слушает сказки няни, «оригинала няни Татьяны».

Н. Ге. Александр Сергеевич Пушкин в селе Михайловском. 1875

Примерно к этому времени, к поздней осени 1824 года, относятся сохранившиеся записи народных сказок со слов Арины Родионовны: «Некоторый царь задумал жениться…», «Некоторый царь ехал на войну…», «Поп поехал искать работника…», «Царь Кащей бессмертный…», «Слепой царь не веровал своей жене…», «О святках молодые люди играют игрища…» и «Царевна заблудилася в лесу…» и четырех народных песен: «Песня о сыне Стеньки Разина» («В городе-то было во Астрахане»), «Как на утренней заре, вдоль по Каме по реке», «Во славном городе во <Киеве>» и «Как за церковью, за немецкою» (Рукою П. (1997). С. 362–369, 409–413). Начиная с этого времени еще не однажды Пушкин записывал и нянины сказки, и песни, которые слушал и в своей деревне, и на ярмарках у Святогорского монастыря. Всего за два михайловских года он собрал и записал несколько десятков народных песен, свадебных и необрядовых; и в будущем уже не упускал такой возможности, когда она возникала.

«Погружение» в сказочно-песенную стихию народной поэзии вновь подтолкнуло Пушкина к мысли создать произведения в народно-сказочном духе. Сохранилось начало переложения стихами одной из сказок – «Иван-царевич по лесам», скоро оставленное, и набросок в духе народной песни «Как жениться задумал царский арап…». А вот работу над сказочным сюжетом о девице и разбойниках, начав ее осенью 1824 года, Пушкин завершил только летом 1825 года. Сюжет сказки, сокращенный и преображенный, остался в собрании пушкинских стихотворений как баллада «Жених» («Три дня купеческая дочь…»), правда, поэт некоторое время называл ее «простонародной сказкой», видимо, по сходству сюжета.

Пожалуй, самым известным «сказочным» текстом, созданным в это время, был отрывок «У лукоморья дуб зеленый», в нем поэт вспомнил и назвал всех чудесных, фантастических персонажей русских народных сказок, от лешего и русалок до злого волшебника Кащея. Первые шесть строк отрывка были записаны в той же рабочей тетради, где сохранились и записи текстов няниных сказок; в будущем из него вырос Пролог к поэме «Руслан и Людмила», опубликованный при переиздании поэмы в 1828 году.

А в размышлениях о развитии и судьбах русской литературы, о роли в ее становлении народного устного творчества именно сказке, как одной из древнейших его форм, отводит поэт одно из первых мест. Об этом свидетельствуют планы его несостоявшихся статей о русской литературе, у истоков которой он всегда видит: «Летописи, сказки, песни, пословицы», затем – «Послания царские. Песнь о полку <Игореве>. Побоище Мамаево. / Царствование Петра…», – и далее до эпохи Александра I, как мы видим, например, в плане 1829 года (XII, 208). То же понимание народной сказки (вместе с песнями и летописями) как древнейшей основы национальной литературы сохранялось у Пушкина всегда.

Свои первые сказки Пушкин написал осенью 1830 года. 1 сентября он впервые приехал в Болдино, нижегородское имение отца. Поездка была вызвана намечавшимися переменами в его жизни – с мая поэт был помолвлен с Натальей Николаевной Гончаровой, а свадьба все откладывалась по обстоятельствам, связанным с финансовыми проблемами жениха и невесты. В связи с вводом во владение деревней Кистенёво, выделенной ему отцом, Пушкин и отправился в Болдино.

Уезжал он из Москвы в самом мрачном расположении духа из-за конфликта с будущей тещей, Н.И. Гончаровой, вернув невесте ее слово выйти за него замуж и почти уверенный, что свадьба не состоится. Кроме того, на Россию надвигалась холера и нависла угроза холерных карантинов. О том состоянии душевной смуты, тоски и тревоги, в каком поэт туда приехал, дают представление первые два стихотворения, написанные в деревне, «Бесы» и «Элегия»:

Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем,
Надрывая сердце мне…

И как пророчество о собственной судьбе с проблеском надежды на счастье воспринимается «Элегия»:

Мой путь уныл, сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море…

Но не хочу, о други, умирать.
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать
И ведаю: мне будут наслажденья
Средь горестей, трудов и треволненья…

В состоянии душевной смуты, буквально в первые дни этой многотрудной осени, запертый в деревне холерными карантинами, Пушкин и обратился к сказке. 10 сентября, закончив повесть «Гробовщик», он тут же принялся за работу над тремя произведениями сразу – повестью «Станционный смотритель», а параллельно с нею над двумя сказками – «О попе и работнике его Балде» (была окончена 13 сентября) и <Сказкой о медведихе>, которая не была ни окончена, ни названа, осталась в рукописи, а позднее вошла в корпус пушкинских сочинений под редакторским названием.

«Сказка о попе…» создавалась на основе текста сказки Арины Родионовны, записанной в 1824 году («Поп поехал искать работника…»). Но Пушкин совершенно преобразил нянин рассказ, сделал его разбитным и веселым, придав персонажам комические и слегка нелепые черты – жадный и тугодумный поп, расслабленный старый черт и глуповатый жалкий чертенок, зато веселый, находчивый и смышленный Балда. Из трех записанных прежде эпизодов он оставил в своем тексте только два – о найме работника и состязании с чертом, опустив третий о лечении царской дочери как выпадающий из контекста.

Прозаическое повествование няниной сказки поэт заменил так называемым «лубочным стихом», распространенным в лубочных изданиях. Это силлабический стих, без размера, но с парными рифмами. Рифма в таком стихе избирается свободно, она то мужская, ямбическая (Балда-куда), то женская, хореическая (тятей-дитятей) или дактилическая (хвалится-печалится), то с тремя безударными слогами на конце (покрякивает-вскакивает); число слогов в каждом стихе свободное.

Л.И. Поливанов приводит для сравнения подобный стих с лубочной картинки, чтобы показать, от какого простонародного текста, отличающегося от прозы только рифмами, отталкивался Пушкин в работе над сказкой:

Немец нанял себе батрака
Деревенского мужика,
Чтобы год ему служил,
Не пьянствовал бы, а воду только пил.
«Немного тебе будет работы,
Иной даром бы пошел из охоты —
За домашними глядеть
И дома бы сидеть…», —

и какой получился у него в результате свободный и упругий текст, написанный «чисто народным русским лубочным стихом, который не выдерживался вполне в произведениях лубочной печати» (Сочинения А.С. Пушкина с объяснениями их и сводом отзывов критики. Изд. Льва Поливанова для семьи и школы. М., 1887. Т. 2. С. 230). Сказка вышла веселая и лукавая, одобряющая ум и находчивость простого человека и наказывающая жадность и корыстолюбие, но далеко не самым жестоким способом и достаточно иронично.

Именно про эту сказку писал через год с восторгом Н.В. Гоголь, услышав чтение ее Пушкиным: «Одна сказка даже без размера, только с рифмами и прелесть невообразимая» (Летопись Пушкина. Т. 3. С. 360). Однако при жизни создателя сказка напечатана не была. Только в 1840 году она стала известна читателям, переделанная из-за цензуры Жуковским и с другим названием – «Сказка о купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде».

Работа в Болдине над обеими сказками была, конечно, экспериментом. «Сказка о попе…», в которой использован «лубочный стих», имела результат блистательный; став известной читателям, она воспринималась большинством как истинно народное создание. <Сказка о медведихе> создавалась с ориентацией на народную песню, что П.В. Анненков отметил в 1855 году: «Склад и течение речи удивительно близко подходит к обыкновенным приемам народной фантазии…», и текст ее кажется «деревенской песней, пропетой великим мастером… Песня, или, лучше сказать, рассказ о медведице, создан по этому способу, который так редко удается писателям менее гениальным, менее проникнутым духом народных созданий» (Поливанов. С. 146). А Н.Н. Страхов в 1868 году отметил необыкновенную удачу Пушкина при создании болдинских сказок 1830 года: «Другое чудо, еще более удивительное представляют подражания Пушкина народным стихам. Дух и склад народной поэзии уловлены так, что сомневаешься, действительно ли это сочинено Пушкиным, а не подслушано у народа» (Поливанов. С. 146).

Однако поэт не «подражал» народным сказкам. У него была другая задача. Используя народные сказочные сюжеты, простонародную лексику, опираясь на народные представления о явлениях жизни, привлекая истинные детали народного быта, он творил произведения в сказочном духе, совершенно отвечающие народному сознанию и родственные ему. Судьба пушкинских сказок, всеобщее приятие их на протяжении почти двух столетий тому свидетельство.

Через год, летом 1831 года Пушкин с женой жили в Царском Селе под Петербургом. Снова свирепствовала холера, и Царское было окружено карантинами. В июле сюда переехал из холерного Петербурга царский двор, и Жуковский, воспитатель наследника престола, стал соседом Пушкина, они встречались ежедневно и читали друг другу все написанное каждым за долгие месяцы разлуки.

Когда Жуковский прочитал «Сказку о попе…», он был в восхищении и затеял состязание, в котором они с Пушкиным должны были написать по стихотворной сказке. Из сказочных текстов, записанных Пушкиным в Михайловском, оба избрали для себя сюжеты. Жуковский даже два; нянино повествование о Кащее бессмертном вылилось у него в «Сказку о царе Берендее, о сыне его Иване Царевиче, о хитростях Кащея Бессмертного и о премудростях Марьи-царевны, кащеевой дочери», а текст «Царевна заблудилась в лесу…» преобразился в «Спящую царевну». А у Пушкина нянин текст «Некоторый царь задумал жениться…» преобразился в «Сказку о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди». В течение августа оба поэта с удовольствием работали над сказками, а само соревнование их обернулось важным литературным спором, в который оказались втянуты многие современники и в котором решалась судьба русской литературной сказки. Однако разговор об этом впереди.

Г. Чернецов. Крылов, Пушкин, Жуковский и Гнедич в Летнем саду. 1832

Сюжет о Салтане занимал Пушкина давно: впервые он записал его в 1822 году в виде короткой программы «Царь не имеет детей…», в ней сюжет будущей сказки уложился только в самых общих и приблизительных чертах (Летопись. Т. 1. С. 309). Запись няниной сказки «Некоторый царь задумал жениться, но не нашел по своему нраву никого…» довольно пространна и соответствует в общих чертах содержанию пушкинской сказки. Летом 1828 года поэт уже начинал над ней работать, записал в рабочей тетради первые 14 стихов начала и прозаическую программу продолжения, но тогда же остановился (Летопись. Т. 2. С. 398–399).

Эта радостная, веселая, многоцветная сказка, в которой нет непоправимого зла, а жестокость, злоба и обман, без которых не обходится ни одна сказка, в конечном счете оборачиваются на благо героев, была закончена 29 августа 1831 года. Пушкин избрал для нее стихотворный размер, каким до сих пор не писал – четырехстопный хорей с парными рифмами, мужскими и женскими попеременно. Интересно, что и Жуковский избрал тот же размер для своей «Спящей царевны», но только с мужскими рифмами. Возможно, поэты договорились использовать один размер в своей работе. В том и другом случае получился стих свободный и живой, вполне соответствующий «отрывистому слогу сказки», гармонирующему с наивным сказочным тоном. Верно угаданный размер оказался наиболее подходящим для рифмованного стиха сказки. Позже Пушкин написал им «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях» и «Сказку о золотом петушке», а в будущем им воспользовался и П.П. Ершов для своего «Конька-горбунка», которого наравне со сказками Пушкина приняла и затвердила вся Россия.

Первым отозвался на новые сказки двух поэтов Гоголь, слушавший их в августе в Царском Селе. Через некоторое время (2 ноября 1831 г.) он писал своему приятелю Данилевскому: «Почти каждый вечер собирались мы, Жуковский, Пушкин и я. О, если б ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей! У Пушкина… сказки русские народные – не то, что "Руслан и Людмила", но совершенно русские… Боже мой, что-то будет далее? Мне кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто русской поэзии». Гоголь первый осознал тот огромный шаг в становлении народного начала русской литературы, который делал Пушкин, и одновременно чутко уловил разницу между созданиями двух поэтов.

Исходя из одной, казалось бы, идеи и одного материала (сказок Арины Родионовны), поэты создали произведения, обнаружившие разный подход не только к народно-сказочному миру, но и разное понимание народного творчества вообще. Фольклорные интересы Пушкина на протяжении его жизни достаточно изучены, они – этапы его пути к народности. Понимание фольклора как одной из форм постижения народного духа и одновременно как способа его выражения, к началу 1830-х годов вполне у него сложилось. Синтез всех фольклорных элементов Пушкин видел именно в сказке.

Обращаясь к народной сказке, он интуитивно нашел свой метод работы над нею, родственный методу русских сказителей. И, создавая сказку, свободно отбирал сюжет, детали, мотивы из разных источников – русских и иностранных, устных и книжных, заботясь лишь о главном: передать точно дух народного произведения, сохранить верность его структуре, то есть воспроизвести тип подлинной фольклорной сказки, сохранить народный взгляд и народное понимание ее смысла.

Каждая сказка Пушкина – как бы действующая модель, созданная по фольклорной системе, но не обязательно только из фольклорных материалов. Смысл работы – в воспроизведении национального сознания. Если это удается, то не важно, из каких кирпичиков строится целое.

Это положение прекрасно иллюстрирует история создания «Сказки о рыбаке и рыбке» (написана в Болдино в октябре 1833 г.). Очень долго ее считали «самой народной» у Пушкина. Вс. Миллер, исследователь конца девятнадцатого века, считал даже, что поэт полностью заимствовал этот сюжет из русского фольклора, плененный его «ясностью и нравственной чистотой», и, обработав, «возвратил народу алмаз в форме бриллианта чистейшей воды» (Цит. по: Азадовский М. Литература и фольклор. Л., 1938. С. 66).

Но среди русских сказок нет сюжета аналогичного пушкинскому! На европейской территории России и в Сибири распространена совсем иная формула народного сюжета о наказании жадной старухи. По ней желания исполняют чудесное дерево, святой, живущий на дереве, птичка-дрозд, коток-золотой лобок, грош; завершается сюжет всегда превращением старика и старухи в зверей – медведей, свиней, быка и свинью. И ни в одной русской сказке нет ни рыбки, ни моря.

Пушкинская же сказка (как и написанная той же осенью «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях») близка к европейской традиции, ближе всего, как установил М.К. Азадовский, к варианту, изложенному в сборнике сказок братьев Гримм. Как и у Гриммов, у Пушкина желания исполняет рыбка (в немецкой сказке – камбала), в его сказке сохраняется последовательность исполнения желаний, так же изменяется морской пейзаж по мере роста аппетитов старухи – от тишины к буре. Однако русский поэт очень значительно отступает от немецкого источника: сказка написана не прозой, а нерифмованным белым стихом, и в ней очень различаются характеры старика и старухи. Одну автор делает властной, алчной и жестокой, в другом оттеняет смирение и покорность до полного порой порабощения, и это сразу придает сказке русский, а не европейский колорит (у Гриммов старик и старуха вместе пользуются благами, дарованными волшебной камбалой, за что оба и наказаны). Кроме того, Пушкин сокращает цепь желаний (старуха в немецкой сказке пожелала стать богом и папой римским, что ни в какой мере не свойственно русскому сознанию) и вводит конкретные детали русского народного быта, в том числе и деревянное корыто, которого, конечно, нет у Гриммов, – с него он начинает и заканчивает им свой рассказ (Азадовский М. Источники сказок Пушкина // Пушкин. Временник пушкинской комиссии. Т. 1. М.-Л. АН СССР, 1936).

Черты национального характера, общее представление о русской жизни, сам склад русских понятий настолько преобладают в сказке, что она гораздо раньше других сказок Пушкина была усвоена устной традицией. Уже в сборнике сказок Афанасьева, материалы для которого собирались в 1840–1850 годы, напечатана сказка, настолько повторяющая пушкинскую, что ее долго считали единственным на русской почве источником «Сказки о рыбаке и рыбке». И только исследования Азадовского положили конец этому заблуждению. Сегодня хорошо известно, что из всех пушкинских сказок на устную традицию целиком опирается только «Сказка о попе…» (она вся из устной поэзии), в других случаях важную роль играют западно-европейские, книжные и почерпнутые из них международные фольклорные сюжеты.

В ту же болдинскую осень 1833 года, в начале ноября, написана «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», история создания которой не совсем ясна, потому что не сохранилась большая часть черновиков. Судя по рукописям, в деревне Пушкин работал только над второй половиной сказки. А где сочинял первую? Существует предположение, что задумал и начал сочинять сказку поэт еще в дороге, которая в ту осень была для него очень длинной, ведь он совершил многонедельное путешествие в Поволжье и на Урал, до Оренбурга и Уральска, и потом уже приехал в Болдино. Я.Л. Левкович склонна видеть в обращении к жене (31 августа 1833 г.): «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете – а душу твою люблю я еще более твоего лица», – некие переклички и подступы к сказке о мертвой царевне, и предполагает, что работа над сказкой началась еще в дороге. Знать этого мы не можем, но предположение красивое, тем более что сам поэт сообщал жене с дороги: «…я уже и в коляске сочиняю…».

А. Лактионов. «Вновь я посетил…». 1949

Иногда утверждается, что источником для работы послужила запись няниной сказки «Царевна заблудилась в лесу», сделанная в 1824 году. Однако пушкинская запись сюжетно соответствует только второй половине сказки и то отчасти, с момента блуждания царевны в лесу, а о событиях первой – рождении царевны, смерти ее матери, зависти мачехи, присутствии волшебного зеркальца – в ней нет упоминания. И вообще дальние аналогии «Мертвой царевны» в русской сказочной традиции имеют другой вид. Чаще они связаны с сюжетом об оклеветанной девушке, а мотив соперничества в красоте присутствует обычно как противопоставление родной дочери и падчерицы в глазах матери.

«Сказка о мертвой царевне», как и «Сказка о рыбаке и рыбке», восходит к гриммовской сказке, с которой Пушкин был знаком по тому же французскому переводу Галлана (там она имеет название «Boule de neige», что в русском переводе значит «Белоснежка»). Сохраняя основные мотивы, Пушкин меняет многие детали и гриммовского текста, и няниного варианта: царевна у Пушкина попадает в дом к семи богатырям в лесу, а не в замок к двенадцати гномам, опущены все типично волшебные детали из записи 1824 года (вражда «своих» богатырей с чужими, оставленные царевне платок, сапоги, шапка, которые могут служить знаками того, живы ли ее названные братья, нападение на лесной дом «чужих» богатырей и сонные капли, которыми царевна их «угощает» и др.), правда, оставлен намек на «богатырские забавы» названных братьев царевны («Сарацина в поле спешить»). Зато введена в сказку фигура жениха, королевича Елисея, отправляющегося на розыски пропавшей невесты; этого мотива и такой фигуры не знает русская сказочная традиция. Но она свойственна европейской, и оттуда же заимствовано обращение Елисея за помощью в поисках невесты к солнцу, месяцу и ветру.

Как и в «Сказке о рыбаке и рыбке», русский колорит, русская лексика, соответствие всего происходящего в «Сказке о мертвой царевне…» русским понятиям не оставляют ни малейшего намека на ее европейское, нерусское происхождение. То же можно сказать и о последней сказке Пушкина, происхождение которой еще более замысловато, чем двух названных.

В сентябре 1834 года Пушкин последний раз приезжал в Болдино, и в ту осень он написал одну только «Сказку о золотом петушке», которая целое столетие вызывала вопросы своим «непонятным» происхождением и считалась самой загадочной пушкинской сказкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.