С. Я. Гродзенский

Воспоминания об Александре Солженицыне и Варламе Шаламове

Издание четвертое,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82.091

ББК 63.3

Г86

Автор:

Гродзенский С. Я.

В книге Сергея Гродзенского «Воспоминания об Александре Солженицыне и Варламе Шаламове» автор делится личными впечатлениями о выдающихся писателях, с которыми был знаком задолго до того, как их имена стали известны всему миру. А. Солженицын – его школьный учитель, В. Шаламов – близкий друг его отца. В книге приводятся ранее неизвестные факты из биографий известных писателей, например об отношении к шахматам.

Для 4-го издания написана глава «Вокруг Солженицына» – воспоминания автора о некоторых людях, близких к А. Солженицыну в годы его жизни в Рязани.

Книга адресована широкому кругу читателей, в первую очередь тем, кто интересуется отечественной историей.

УДК 82.091

ББК 63.3

© Гродзенский С. Я., 2015

© Гродзенский С. Я., с изменениями, 2022

© ООО «Проспект», 2022

Предисловие к четвертому изданию

Первые воспоминания об А. И. Солженицыне написаны мною в 1989 году. К этому побудил случай. В зале учредительной конференции общества «Мемориал» моим соседом оказался В. Д. Оскоцкий (1931–2010) — известный литературный критик, публицист, в то время возглавлявший демократическое крыло Союза писателей.

В его сообщении на конференции имя А. И. Солженицына упоминалось много раз в весьма уважительном ключе. Когда после выступления он вернулся на место, я обмолвился о том, что А. И. Солженицын — мой школьный учитель.

Валентин Дмитриевич заинтересовался и предложил написать воспоминания, которые намеревался опубликовать в проектируемом органе «Мемориала». По каким-то причинам организовать издание не удалось, и некоторое время спустя мой очерк был опубликован в еженедельнике «Книжное обозрение» [3]¹.

Позднее удалось прочитать недоступные ранее произведения А. И. Солженицына. Кое-что довспомнилось, восторженное отношение к Учителю сменилось более сложным отношением к писателю и гражданину.

Не внося существенной правки в текст мемуаров, я расширил их и снабдил комментариями, уточняющими некоторые эпизоды, запечатлевшиеся в моей памяти [2, 4–7]. Если «Исаич» — это воспоминания о Солженицыне-учителе, то «Миша» — о писателе-подпольщике.

Четвертое издание дополнено краткими очерками о некоторых хорошо знакомых мне людях, имеющих отношение к современному солженицыноведению: его первой жене Н. А. Решетовской, директоре 2-й Рязанской школы Г. Г. Матвееве, некоторых учителях — коллегах А. И. Солженицына, первом секретаре Рязанского обкома партии А. Н. Ларионове и его сыне — моем однокласснике на протяжении десяти школьных лет.

Мои первые воспоминания о В. Т. Шаламове — близком друге моего отца со студенческих лет увидели свет в шахматном журнале «64» в 1990 году [8]. В «Звезде» в 1993 году была помещена подборка писем В. Шаламова моему отцу, хранившихся в семейном архиве и позднее переданных в ЦГАЛИ [47]. В 2005 году в шахматном журнале появилась статья о первых выступлениях В. Шаламова в печати на шахматные темы [9].

Наиболее полный вариант заметок вышел в журнале «64. Шахматное обозрение» в 2012 году [10]. В настоящем издании использованы материалы следственного дела Я. Д. Гродзенского, с которым мне удалось познакомиться в архиве Прокуратуры СССР.

Предисловие к третьему изданию

Желание выпустить новое, переработанное и дополненное издание воспоминаний об Александре Исаевиче Солженицыне и Варламе Тихоновиче Шаламове появилось после того, как автор получил отклики, которые помогли ему кое-что уточнить и пополнить мемуары новыми фактами. Внимательный просмотр всех выпусков «Солженицынских тетрадей», «Рязанского Солженицынского вестника», «Шаламовских сборников» дало, как говорится, дополнительную «пищу для размышления».

…Полвека тому назад мой отец распространял в самиздате «Колымские рассказы», существовавшие лишь в машинописном и рукописном вариантах. Уже тогда Я. Д. Гродзенский понимал значение этой стороны творчества своего друга — мало кому известного в то время поэта Варлама Шаламова.

В письме от 7 января 1965 года он писал ему: «В общем, твое время впереди. Талантливые творения завоюют сердца читателей… Когда станешь широко известным писателем, ограничу свои визиты к тебе: не хочу быть ракушкой, прилипшей к большому кораблю, предпочитаю свободно обитать в людском планктоне».

Ныне такой «ракушкой», умудрившейся прилипнуть сразу к двум кораблям, ощущает себя автор этих воспоминаний. Но, несмотря на это, не покидает чувство долга рассказать все, что помню, о двух выдающихся деятелях отечественной культуры, на чьем жизненном пути случайно оказался.

От автора

Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Маяковский и Есенин — перечень появляющихся парами корифеев русской литературы можно продолжать долго. Заметно, что в такой паре один классик выглядит антиподом другого. Пушкин не успел познакомиться с Лермонтовым (а случись такое, сомневаюсь, что Александр Сергеевич подружился бы с Михаилом Юрьевичем), зато историкам отечественной словесности хорошо известно об очень непростых взаимоотношениях писателей-классиков, чьи портреты мирно соседствуют в учебниках и на стенах библиотек и всевозможных кабинетов литературы.

Во второй половине XX века такой парой воспринимались А. И. Солженицын и В. Т. Шаламов. Случилось так, что автор этих строк был довольно близко знаком и с тем, и с другим задолго до того, как они стали известными. Первый — мой школьный учитель, второй — близкий друг моего отца.

Казалось, все должно сближать авторов «Архипелага ГУЛАГ» и «Колымских рассказов» — и лагерное прошлое, и непримиримость к тотальному насилию. Действительно, отношения писателей вначале складывались хорошо.

Шаламов одобрительно отнесся к первым публикациям Солженицына, отметив в письме 22 февраля 1963 года к своему знакомому Б. Н. Лесняку: «Солженицын показывает писателям, что такое писательский долг, писательская честь. Все три рассказа его — чуть не лучшее, что печаталось за 40 лет» [45, с. 357].

Свой поэтический сборник «Шелест листьев» Шаламов дарит Солженицыну с надписью «В знак бесконечного восхищения Вашей художественной, общественной и нравственной победой».

Приведя текст этой дарственной надписи, Дмитрий Нич [16, с. 51] говорит о «болельщицком» по отношению к Солженицыну настроении Шаламова в тот период (первая половина 1960-х годов). Варлам Тихонович был футбольным болельщиком, а болельщику свойственно перехваливать любимую команду.

Солженицын описывал «первый круг» ада, а Шаламов — последний, что пострашнее девятого круга, предусмотренного для грешников в «Божественной комедии» Данте. Шаламова называют Данте ХХ века, но, читая его «Колымские рассказы», вспоминаешь ироничный афоризм Станислава Ежи Леца: «Не восхищайтесь Данте. По части ада был он дилетантом».

Солженицын в письме к Шаламову от 21 марта 1964 года провозгласил: «…И я твердо верю, что мы доживем до дня, когда «Колымская тетрадь» и «Колымские рассказы» также будут напечатаны. Я твердо в это верю, и тогда-то узнают, кто такой есть Варлам Шаламов».

Но вскоре между ними возникли сложности. Первая заметная трещина появилась в сентябре 1963 года. Приняв приглашение Солженицына погостить у него в Солотче, Шаламов уже через два дня буквально сбежал. А позднее, преисполненный гнева, рассказывал моему отцу о возникших разногласиях с Солженицыным.

До открытого конфликта дело тогда не дошло. Окончательный разрыв произошел, вероятно, в самом конце 1960-х или начале 1970-х годов. Во всяком случае, в письме Якову Гродзенскому в Рязань 27 июня 1968 года Шаламов в конце прибавляет: «Если увидишь Солженицына — передай привет».

В 1970-е годы на приветы от Шаламова Солженицын уже не мог рассчитывать. В конце жизни Варлам Тихонович в своей острой критике не щадил даже тех произведений Александра Исаевича, которыми первоначально восторгался, и, как видно из обнаруженной в его записной книжке 1970-х годов эпиграммы, не давал ему права на описание даже первого круга ада:

С большим умом
Практического склада
Он был посланцем
Рая, а не ада.

Творчество Шаламова гораздо мрачнее всего, написанного Солженицыным. В отличие от Александра Исаевича, находившего материал о 1920-х и 1930-х годах в опубликованных источниках, Варлам Тихонович все испытал на собственной шкуре.

В «Колымских рассказах» он писал, что заглянул в бездну бесчеловечности — побывал на дне ее, откуда сумел «доставить миру в целости геологическую тайну» роскошного фасада «страны победившего социализма», фундаментом которого на поверку оказалась колымская мерзлота. Многозначительны строки из его стихотворения «Раковина»:

Я вроде тех окаменелостей,
Что появляются случайно,
Чтобы доставить миру в целости
Геологическую тайну.

Солженицын говорил, что тюрьма человека закаляет, позволяет приобрести ценный опыт, свое духовное возмужание он относил к середине 1940-х годов, проведенных в заключении.

В «Архипелаге ГУЛАГ» он говорит: «Прав был Лев Толстой, когда мечтал о посадке в тюрьму. С какого-то мгновенья этот гигант стал иссыхать. Тюрьма была действительно нужна ему, как ливень засухе.

Все писатели, писавшие о тюрьме, но сами не сидевшие там, считали своим долгом выражать сочувствие к узникам, а тюрьму проклинать. Я — достаточно там посидел, я душу там взрастил и говорю непреклонно:

— Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!»

Но тут же в скобках добавляет: «А из могил мне отвечают: — Хорошо тебе говорить, когда ты жив остался!» [29, с. 497].

Скорее всего, желание великого писателя-графа посидеть в тюрьме питало крайне негативное отношение к нему Варлама Шаламова. В эссе «О новой прозе» читаем: «Вершиной антипушкинского начала в русской прозе можно считать Л. Н. Толстого. И по своим художественным принципам, и по своей претенциозной личной жизни моралиста и советника… Все террористы были толстовцы и вегетарианцы…» [48, с. 113].

Думается, здесь к месту будет и дневниковая запись за 1971 год драматурга и киносценариста Александра Гладкова (1912–1976):

«Запись от 9 марта. «Припоминаю разговор с Шаламовым. Он ненавидит Льва Толстого и как философа, и как человека, и как писателя. Сказал, что, если бы у него нашлось время, он написал бы о нем работу, где показал бы его ничтожество. Мы разговаривали на ходу, и он не аргументировал даже бегло своего мнения. Это может показаться чудачеством, но В. Т. слишком серьезный и убежденный человек, чтобы так к этому отнестись» [1, с. 166].

Что касается автора «Одного дня Ивана Денисовича», то он считал, что во многом благодаря ГУЛАГу и стал писателем, заметив в автобиографическом произведении «Бодался теленок с дубом»: «Страшно подумать, что б я стал за писатель (а стал бы), если б меня не посадили» [38, с. 10], высказав эту же мысль в главе «Прусские ночи» из написанной в период 1947–1952 годов в тюрьме повести в стихах «Дороженька» [31, с. 172]

Жданов с платным аппаратом,
Полевой, Сурков, Горбатов,
Старший фокусник — Илья1,²…
Мог таким бы стать и я.

Шаламов, напротив, был уверен, что опыт тюрьмы в нормальной человеческой жизни непригоден. В письме Солженицыну в ноябре 1962 года, в целом высоко оценивая «Один день Ивана Денисовича», он возражает адресату: «Помните, самое главное: лагерь отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Человеку — ни начальнику, ни арестанту не надо видеть. Но уж если ты видел — надо сказать правду, как бы она ни была страшна. Шухов остался человеком не благодаря лагерю, а вопреки ему» [45, с. 288].

В «Одном дне Ивана Денисовича» Шаламов обратил внимание на фразу «И даже мыши не скребли — всех их повыловил больничный кот, на то поставленный» и писал автору: «И что еще за больничный кот ходит там у вас? Почему его до сих пор не зарезали и не съели?.. И зачем Иван Денисович носит у вас ложку, когда известно, что все, варимое в лагере, легко съедается жидким через бортик?».

Возражая автору «Колымских рассказов», Солженицын цитировал «Записки из Мертвого дома» Достоевского, где по каторжному острогу ходили гуси и арестанты не сворачивали им голов.

Ответ Солженицына Шаламову находим и в «Архипелаге ГУЛАГ»: «Шаламов говорит: духовно обеднены все, кто сидел в лагерях. А я как вспомню или как встречу бывшего зэка — так личность. Шаламов и сам в другом месте пишет: ведь не стану же я доносить на других! Ведь не стану же я бригадиром, чтобы заставлять работать других. А отчего это, Варлам Тихонович?

Почему это вы вдруг не станете стукачом или бригадиром, раз никто в лагере не может избежать этой наклонной горки растления? Раз правда и ложь — родные сестры? Значит, за какой-то сук вы уцепились? В какой-то камень вы упнулись — и дальше не поползли? Может, злоба все-таки — не самое долговечное чувство? Своей личностью и своими стихами не опровергаете ли вы собственную концепцию?» [29, с. 502].

Первым рецензентом «Колымских рассказов» Варлама Шаламова довелось стать писателю Олегу Волкову², который отметил различие между лагерной прозой Шаламова и Солженицына (Соловьев С. Олег Волков — первый рецензент «Колымских рассказов» // Знамя. 2015. № 2. С. 174–180). Сам много повидавший на Соловках, Волков свидетельствует: «Перед тем, что перенес колымчанин Шаламов за проведенные на Колыме семнадцать лет [Выделено О. В. Волковым. — С. Г.] меркнут испытания сонма зэков на прочих островах Архипелага…».

На взгляд Волкова, повесть Солженицына «скользнула мимо» основных «проблем и сторон жизни в лагере», а в рецензии на «Колымские рассказы» подчеркнул: «Выстраданной правдой звучит в рассказах Шаламова признание того, что работа превратилась для сотен тысяч заключенных в проклятие, и вывешиваемый на воротах всех лагерных поселений обязательный лозунг: «Труд — дело чести, доблести и геройства» звучал как кощунственное издевательство над «тружениками»…

В рассказах Шаламова не встретишь и намека на тот «трудовой энтузиазм», который на стольких страницах описал Солженицын, рассказывая о своем Иване Денисовиче. Следует сказать, что тому не досталось испить до дна чаши лишений, обид и унижений, которые пришлись на долю колымцев. Будь Шухов в условиях Колымы, и он, возможно, стал бы «шакалить», рыться в отбросах и привык страшиться работы».

«Нет сомнения, что высшую точку хрущевщины могло бы обозначить и другое литературное произведение, кроме «Ивана Денисовича», например рассказы Шаламова. Но до этого высший гребень волны не дошел.

Нужно было произведение менее правдивое, с чертами конформизма и вуалирования, с советским положительным героем. Как раз таким и оказался «Иван Денисович» с его антиинтеллигентской тенденцией» — писал поэт Давид Самойлов (Самойлов Д. С. Памятные записки. М.: Время, 2014. С. 538).

Автор «Архипелага ГУЛАГ» и сам признавал: «Лагерный быт Шаламова был горше и дольше моего, и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт» [29, с. 169].

Как знать, возможно, если бы Александр Исаевич имел опыт Варлама Тихоновича, то и Иван Денисович был бы описан иначе. Вероятно, справедливым будет признание, что всю правду ГУЛАГа мир узнал из «Колымских рассказов», а не из «Архипелага ГУЛАГ».

В пятом выпуске «Шаламовского сборника», изданном в 2017 году, приводится стихотворение, в котором автор «Колымских рассказов» в форме аллегории выразил расхождения с автором «Архипелага ГУЛАГ» [49, с. 38]:

Здесь — в моей пробирке — влага
Моего архипелага.
Эта влага — вроде флага,
Как дорожная баклага.³

И в лабораторной строчке —
Капля меда в дегте бочке.
Собиралась с той же кочки
На рассвете той же ночки.

Капля меда — вроде клада —
Склада ангельского сада.
Моя лучшая награда —
Меда ясная прохлада.

По мнению В. Есипова «Капля меда в дегтя бочке» — аллегория сопоставления «Колымских рассказов» (представляющих собой искусство — «мед») с «Архипелагом» (представляющим «деготь» — тенденциозную публицистику). То и другое собиралось с одной кочки, т. е. с «лагерной темы» [49, с. 48–49].

Елена Михайлик, преподавательница Университета Нового Южного Уэльса (город Сидней, Австралия), высказывает подобное суждение: «…По мнению Шаламова, выживший не мог служить источником достоверной информации о лагере просто в силу того, что он жив. Один из первых рассказов цикла «Артист лопаты» начинается словами «Все умерли»» [15, с. 108].

Затем, сравнивая писателей, она указывает: «Шаламов и Солженицын расходились во многом. После короткого периода дружбы они перестали общаться. Их поздние заметки друг о друге — очень горькое чтение. Но художественная пропасть между ними куда глубже личной» [15, с. 113].

Сопоставляя творчество двух бывших лагерников, легко заметить, что Солженицын воевал с советской властью, а Шаламов — с мировым злом. Солженицын — абсолютный антисоветчик, в «Архипелаге ГУЛАГ» он провозглашает: «Все началось с залпа «Авроры» … Сталин шагал в указанную ленинскую стопу…».

Характерен упрек Солженицына Шаламову: «Несмотря на весь колымский опыт, на душе Варлама остается налет сочувственника революции и 20-х годов. Та политическая страсть, с которой он когда-то в молодости поддержал оппозицию Троцкого, — видимо, не забыта и 18 годами лагерей» (Новый мир. 1999. № 4. С. 166–168).

Действительно, Шаламов считал, что у России в 1920-е годы, до установления сталинской диктатуры, был исторический шанс осуществить, как он писал, «действительное обновление жизни», и в «антиромане» «Вишера» подчеркнул: «Никто и никогда не считал, что Сталин и советская власть — одно и то же».

В одном Солженицын и Шаламов были схожи — оба были убежденными антисталинистами.

Личное общение с писателями позволяет автору сделать вывод, что их различие проявлялось не только в творчестве, и в мировоззрении, но даже в увлечениях.

Бывший комсомолец Солженицын не скрывал, что верит в Бога, а сын священника Шаламов был убежденным атеистом (он говорил: «Я не религиозен. Не дано. Это как музыкальный слух: либо есть, либо нет»).

Александр Исаевич считал себя «широким интернационалистом», но из его работы «Двести лет вместе» о русско-еврейских отношениях видно, что его волновал вопрос о «хороших» и «не очень хороших» народах.

Для Варлама Шаламова национальность человека не имела значения, а антисемитизм он считал преступлением. Эту черту ему привил отец — Тихон Николаевич Шаламов (1868–1933) — православный священник, толерантный в отношениях с людьми других конфессий. «Отец водил меня по городу, стараясь по мере сил научить доброму. Так, мы долго стояли у здания городской синагоги, и отец объяснял, что люди веруют в Бога по-разному и что для человека нет хуже позора, чем быть антисемитом. Это я хорошо понял и запомнил на всю жизнь» [43, с. 304].

Отец Тихон «разрешал сыну приглашать к себе домой только товарищей-евреев» или «кого угодно, кроме антисемитов». «Самым худшим человеческим грехом отец считал антисемитизм, вообще весь этот темный комплекс человеческих страстей, не управляемых разумом», — писал в воспоминаниях о своем отце Варлам Тихонович.

Мне мой отец рассказывал о гневной реакции В. Шаламова на его ироническую реплику по поводу подростка из еврейской семьи — «все еврейские дети гениальны и больны». Когда по аналогичному поводу Я. Гродзенский сказал эту же фразу А. Солженицыну, тот рассмеялся, демонстрируя свое согласие.

В. Шаламову было свойственно «филосемитство», которое стало его реакцией на антисемитизм, как и у многих выдающихся людей, например, у Д. Шостаковича, А. Ахматовой, А. Сахарова и других истинных русских интеллигентов.

Математик Солженицын к играм, способствующим развитию мыслительной комбинаторики, относился неуважительно. Примеры этого находим в его произведениях.

В «Раковом корпусе» присутствует бывший лагерный охранник, ненавидящий заключенных, туповатый солдат Ахмаджан, который характеризуется Солженицыным как человек, «не развитый выше игры в домино» [27, с. 384]. Двое из надзирателей в «Одном дне Ивана Денисовича» оказываются любителями шашек.

Хотя Солженицын сравнивал себя с шахматистом, который ведет поединок с чрезвычайно сильным и опасным противником (коммунистическим режимом) на той «великой шахматной доске», которую, по выражению З. Бжезинского³, представляет собой глобальная международная политика, сам с пренебрежением относился к шахматам и в годы нашего знакомства поругивал меня за занятия ими.

На предложение сыграть партию в шахматы Солженицын как-то ответил: «Я играл в них только в тюрьме, и то, когда не было интересных людей».

Как относился филолог Шаламов к домино и шашкам, не знаю, но шахматы он любил, еще в детстве ходил в Вологодский городской шахматный клуб, а в творчестве своем не сказал о шахматах ни одного дурного слова.

О Шаламове я с Солженицыным не разговаривал. Лишь однажды, вскоре после того, как была опубликована повесть «Один день Ивана Денисовича», и мой школьный учитель в одночасье стал знаменитым, я спросил, слышал ли он о Варламе Шаламове. «Конечно, Сережа, — ответил Александр Исаевич и поинтересовался: — А ты откуда его знаешь?»

Я стал рассказывать, что Варлам Тихонович — близкий друг отца, на что Александр Исаевич не отреагировал. Судьба моего отца — ветерана Воркутлага и Карлага — его заинтересовала позднее, когда он собирал материал для «Архипелага ГУЛАГ».

Шаламов же на каждое упоминание имени Солженицына всегда реагировал активно, со страстью и почти всякий раз негативно. В этой книге я пишу о том, что запомнил. Эти воспоминания относятся к разным периодам. Поэтому на что-то я смотрю глазами подростка, а где-то — как человек, умудренный опытом и намного старше годами, чем Солженицын и Шаламов в пору моего общения с ними.

…Я уверен, что еще на протяжении долгих лет творчество писателей «лагерной темы» никого не оставит равнодушным и отношение к ним будет оставаться полярным.

Их гражданские позиции, особенно взгляды Солженицына, по-прежнему будут вызывать яростные споры. Постараюсь, насколько возможно, не касаться литературного наследия писателей, а основываться только на личных воспоминаниях.

СОЛЖЕНИЦЫН

Исаич (из воспоминаний школьника 50-х годов ХХ века)

За год до того по сю сторону Уральского хребта я мог наняться разве таскать носилки. Даже электриком на порядочное строительство меня бы не взяли. А меня тянуло — учительствовать.

А. Солженицын. Матренин двор

В 1950-е годы я учился во 2-й средней школе Рязани, носившую в то время имя Н. К. Крупской. В пору моего детства она была известна тем, что в 1860-е годы в размещавшейся в ее стенах духовной семинарии учился будущий академик, первый русский лауреат Нобелевской премии, физиолог Иван Петрович Павлов⁴, а в 1920-е годы здесь получил начальное образование писатель, многократный сталинский лауреат Константин Михайлович Симонов⁵.

В 1981 году по случаю двадцатилетия окончания школы я посетил свою «альма-матер» и обнаружил, что со стендов музея истории школы исчезли коллективные фотографии нескольких выпусков, в том числе и нашего. Мне ясно дали понять, что причиной этого было указание идеологов из обкома КПСС: стереть все следы работы в школе Александра Исаевича Солженицына.

К концу 1980-х годов объявленная М. С. Горбачевым перестройка привела к такому подъему гласности, что стало возможно прервать многолетний поток хулы в адрес Солженицына в теле- и радиоэфире, на страницах прессы, о нем стали много писать — и предвзято, и искренне.

Вдруг, все, относящееся к Солженицыну, приобрело общественный интерес. Вот и я решился рассказать о малоизвестной стороне его деятельности, когда имя Александра Исаевича было известно лишь узкому кругу знакомых, считанному числу коллег да нескольким десятков учеников.

А. И. Солженицын

Эти воспоминания относятся к рязанскому периоду жизни писателя, о котором и он сам, и его биографы вспоминали неохотно. А было время, когда Солженицын считал иначе: «Рязань — близкий мне город. Я провел здесь 12 лет своей жизни. Это были годы кропотливого труда».

Да и рукопись своего шедевра «З/к Щ-854», опубликованного под названием «Один день Ивана Денисовича», он подписал псевдонимом А. Рязанский.

Из дневника Л. К. Чуковской⁶: «10.09.1964. Сам он родом из Ростова⁷, но терпеть не может этот город. Самое мучительное — язык… И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. «Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу»» (Чуковская Л. Счастливая духовная встреча // Новый мир. 2008. № 9. С. 72).

Воспоминания нельзя рассматривать как свидетельские показания. Поэтому вряд ли по этим заметкам можно делать вывод о взглядах А. И. Солженицына, относящимся к середине ХХ в., и тем более к более поздним временам.

Я пытаюсь взглянуть на далекие годы глазами школьника. Между тем пишущему это строки гораздо больше лет, чем было Александру Исаевичу в конце 1950-х. Чаще всего воспоминания детства напоминают набор слайдов, сюжетно почти не связанных.

Первая часть мемуаров — «Исаич» — ограничена временными рамками от первой встречи с А. И. Солженицыным в школе до выпускного вечера. Я поддерживал отношения с Александром Исаевичем и позднее — приблизительно до 1970 года, но это другая тема, и ей посвящена вторая часть — «Миша».

* * *

А. И. Солженицын, математик по образованию (он окончил математическое отделение физико-математического факультета Ростовского университета), в нашей школе преподавал физику и астрономию. Как оказался он в нашей школе?

По версии, изложенной Солженицыным своему биографу Л. И. Сараскиной, в гороно он случайно встретился с директором 2-й школы Г. Г. Матвеевым; в разговоре выяснилось, что они воевали рядом, и поэтому директор принял на работу Солженицына.

«Георгий Георгиевич был достойный человек. Но я просил математику и очень хотел ее вести, а он не мог ее дать из-за уже работавшего учителя⁸ — тот боялся конкуренции и убедил Матвеева предложить мне физику.

Это намного утяжелило мои годы в Рязани. Физика требует эксперимента, классных опытов, подготовки лаборатории. Я это очень не люблю. Руки мои не талантливы. Матвеев согласился не давать мне классного руководства — за это спасибо. Взамен я взялся вести в школе фотокружок. Мы много чего делали с ребятами, но это тоже отнимало мое время» (из пояснений А. И. Солженицына, 2006 год) [25, с. 434].

Иначе излагала дело первая жена А. И. Солженицына Н. А. Решетовская. После развода с Солженицыным она вышла замуж за В. С. Сомова, сыновья которого, ставшие пасынками Решетовской, учились как раз во 2-й школе. Будучи членом родительского комитета школы, Решетовская вела большую работу, ее высоко ценил директор школы Г. Г. Матвеев.

Спустя несколько лет она обратилась к нему с просьбой принять на работу реабилитированного Солженицына, за которого вторично вышла замуж. Матвеев откликнулся на просьбу, тем более что Солженицын претендовал на минимальную нагрузку. Размер оплаты его не сильно волновал — Решетовская, доцент кафедры химии Рязанского сельхозинститута, обеспечивала семью.

Могу предположить, что, давая пояснение в 2006 году, А. И. Солженицын не хотел лишний раз вспоминать не самые приятные моменты жизни в Рязани.

Где-то мелькнуло сообщение, что прототип секретаря горкома Грачикова в рассказе «Для пользы дела», не побоявшегося перечить секретарю обкома всесильному местному «вождю» Кнорозову (в жизни — А. Н. Ларионову) — учитель средней школы № 2.

Скорее всего, это как раз директор школы Г. Г. Матвеев, не имевший привычки заискивать перед начальством, который, по рассказам, был однажды вызван для «проработки» на бюро обкома КПСС и позволил себе не согласиться с Ларионовым. Кстати, младший сын первого секретаря Рязанского обкома — Володя Ларионов, мой одноклассник, — был учеником А. И. Солженицына.

А. И. Солженицын обладал несомненным педагогическим дарованием, а живущее в нем творческое начало позволяли ему сделать урок увлекательным, исподволь прививая нам любовь к физике, одному из труднейших школьных предметов. Методичность, требовательность, а порой строгость счастливо сочетались у него с чуткостью и доброжелательностью.

Если ученики проявляли интерес к теме урока (или хотя бы умело изображали этот интерес), то занятия у Солженицына проходили весело. Вспоминается одно изречение Анатоля Франса: «Учиться надо только весело. Чтобы переваривать знания, надо поглощать их с аппетитом».

Солженицын уже имел опыт педагогической работы, преподавал математику, отбывая ссылку в Казахстане:

«При таком ребячьем восприятии я в Кок-Тереке захлебнулся преподаванием, и три года (а может быть, много бы еще лет) был счастлив даже им одним. Мне не хватало часов расписания, чтоб исправить и восполнить недоданное им раньше, я назначал им вечерние дополнительные занятия, кружки, полевые занятия, астрономические наблюдения — и они являлись с такой дружностью и азартом, как не ходили в кино».

Позднее он вспоминал: «Все светлое было ограничено классными дверьми и звонком». А следующие слова Александр Исаевич мог бы сказать и о работе в Рязани: «Только при справедливых оценках могли у меня ребята учиться охотно, и я ставил их, не считаясь с секретарями райкома» [25, с. 393–395].

Мне кажется, мы воспринимали Солженицына-учителя так же, как много лет спустя его сын: «Мои родители дали нам, братьям прекрасное домашнее образование. Не только в общем плане, но и по конкретным предметам. Они занимались с нами русским языком, математикой, физикой, астрономией (отец), русской историей. …Он [А. И. Солженицын. — С. Г.] замечательный педагог!

Он один из самых лучших, а может быть, самый лучший учитель, с которым я встречался в жизни. Он обжигает, увлекает! Ты абсолютно не замечаешь времени, хочешь узнавать и узнавать дальше. Его урок похож на самое захватывающее приключение, как приключение Гекльберри Финна или Шерлока Холмса. Удивительно, как судьба одаривает людей: как будто не хватает его дара художника, общественного деятеля» [39].

Ему была в высшей степени интересна работа учителя. Помимо слов из рассказа «Матренин двор», взятых мною эпиграфом к очерку «Исаич», есть высказывание в неоконченной повести «Люби революцию»: «Педагогом надо родиться. Надо, чтоб учителю урок никогда не был в тягость, никогда не утомлял, — а с первым признаком того, что урок перестал приносить радость, — надо бросить школу и уйти. И ведь многие обладают этим счастливым даром. Но немногие умеют пронести этот дар через годы непогасшим» [34, c. 46].

Несколько иной тон — в автобиографическом повествовании «Бодался теленок с дубом», относящимся к годам, прожитым в Рязани: «В лагерной телогрейке иду с утра колоть дрова, потом готовлюсь к урокам, потом иду в школу, там меня корят за пропуск политзанятий или упущения во внеклассной работе».

Жорж Нива, процитировав эти слова из «Теленка…», в другом месте говорит, что «в 1959 г. в Рязани Солженицын задумает написать повесть “Один день школьного учителя”» (Нива Ж. Солженицын // Дружба народов. 1990. № 5. С. 208).

Когда же я впервые увидел Александра Исаевича? Самое смутное воспоминание относится к 1957 году⁹. В нашем седьмом «А» подходил к концу урок математики. Едва зазвенел долгожданный звонок на перемену, в класс стремительно вошел мужчина средних лет с фотоаппаратом, закрепленном на штативе. Задребезжала речь, изобиловавшая словесными оборотами, характерными для фотографа-профессионала: «Внимание! Не двигаться!», «Так, отлично», «Еще раз» …

Я стал частенько встречать «фотографа» в коридоре. Причем без фотоаппарата, зато с учительской указкой. Походка его была стремительной, свойственной людям дорожащим своим временем.

Казалось, он всегда куда-то спешил и при этом все равно опаздывал, говорил торопливо и отрывисто, словно старался передать собеседнику максимум информации в единицу времени. При этом энергично жестикулировал, на каждого встречного бросал испытующий взгляд, слегка прищуриваясь. Позднее я узнал, что у него небольшая близорукость, а очки он обычно не носил.

Как-то во время перемены я увидел его разговаривающим с высокорослой десятиклассницей. То была известная в школе спортсменка, о чьих достижениях в легкой атлетике иногда сообщала областная газета «Приокская правда». Как и большинство спортсменов, Алла вела себя уверенно не только с одноклассниками, но и с учителями.

Тем более я был озадачен, что перед «фотографом» она стояла словно первоклассница, а тот с ласковой улыбкой успокаивал: «Ну, что ты, Аллочка! Электростатика — это же совсем просто. И потом, было бы несерьезно с моей стороны сразу же предъявлять высокие требования…»

Когда этот мужчина отошел, я спросил Аллу, кто ее собеседник, и услышал в ответ:

— Это новый учитель физики. Знаешь, такой дядька хороший. Наверно, он и у вас в классе будет вести физику — «Бородавка» из школы ушел.

Физику нам преподавал молодой выпускник Рязанского пединститута¹⁰. Неплохой физик, но не очень хороший методист. В нашем классе с этим предметом дела обстояли плохо. Мы пытались решать задачи математически («по формулам»), не вникая в физическое содержание. Молодой педагог нервничал, рассыпал по классному журналу двойки, но сдвигов не было заметно. Неожиданно он ушел из школы, и тогда к нам пришел учитель по фамилии Солженицын.

Чем запомнился его первый урок? «Это, конечно, плохо, что мы знакомимся не в начале учебного года. Трудно придется и вам, и мне. Давайте помогать друг другу».

Примерно такими словами начал Александр Исаевич Солженицын первый урок в восьмом «А» классе 2-й средней школы Рязани. Мы сразу окрестили его «Исаичем» и иначе между собой и не называли.

Исаич повел рассказ о законах Ньютона. При этом он подчеркнул, что в фамилии великого физика ударение следует делать на первом слоге. А Ломоносов, заявив, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать», перенес ударение ради рифмы.

В речи его заметно было старомодное произношение «э» в словах «музей», «кофе», «одеколон». Объяснение материала сопровождал шутками, относящимися, однако, к изучаемой теме, чем сразу нам понравился.

Много позже из биографии А. И. Солженицына в серии «Жизнь замечательных людей» мы узнали, что эта симпатия не была взаимной — в рязанских учениках Солженицын разочаровывался. «Ребята весьма разболтанные, учебой не интересуются и какие-то не сердечные — вот, пожалуй, основное отличие их от коктерекских» [25, с. 435].

Со второго урока учитель Солженицын начал опрос. Пробежав в классном журнале список учащихся, он вызвал к доске меня, видимо, заинтересовавшись учеником с громоздкой фамилией¹¹. Мы изучали закон сохранения механической энергии.

Учитель скомкал подвернувшийся под руку исписанный лист бумаги, превратив в шарик, подбрасывал его, ловил, при этом спрашивал, как происходит превращение потенциальной энергии в кинетическую. Я пояснял: когда бумажный шарик летит к потолку, растет потенциальная энергия и уменьшается кинетическая, а когда падает, наоборот.

Вопросы учитель ставил несложные, например: как определить, на каком расстоянии от поверхности стола потенциальная и кинетическая энергии равны между собой?

К всеобщему удовольствию, энергия, которой обладал бумажный шарик, не исчезла, я получил «пятерку», удостоившись одобрительной улыбки нового учителя.

Вернувшись на свое место, стал разглядывать в дневнике необычный автограф: буква «С» с закорючкой в верхней части в форме крохотной буквы «А». «Александр Солженицын» — расшифровывалась подпись.

Мне так понравился этот прием, что я тотчас им воспользовался и, предполагая, вскорости стать Сергеем Яковлевичем, «сконструировал» свою роспись из «С» с «Я» в верхней части.

Что же отличало Солженицына-педагога? Прежде всего — пунктуальность. За считанные минуты до урока приходил он в школу. Едва звучал звонок на перемену, урок прекращался. Солженицын не имел привычки задерживать учащихся и, не мешкая покидал школу сам. Бывало, еще перемена после физики не кончилась, а он уже своей стремительной походкой удалялся от здания школы. Не то что минуты — секунды лишней не проводил он на работе. Обязанности свои исполнял исправно, но не более.

Если наступал его черед быть дежурным учителем, строго следил за порядком, опрятностью учащихся. В руках он держал небольшой блокнот, в который записывал всех нарушителей. Когда его урок оказывался последним, то, как положено, провожал учеников до гардероба, поторапливал их, проявляя явное нетерпение, пока его питомцы оденутся. И едва они высыпали за порог школы, уходил сам.

Стиль Солженицына-педагога отличался от большинства учителей. На одном из первых уроков класс хором «уличил» его в том, что в записи условия задачи на доске пропущены традиционные и казавшиеся нам обязательными слова: «дано», «требуется определить», «решение». Уразумев, отчего это класс взволновало, Исаич, демонстрируя всем видом недоумение, произнес: «Зачем? Давайте экономить время и место».

Я уже отметил манеру говорить Солженицына быстро, отрывисто, произнося максимум слов в единицу времени. Так он и вел урок и этим также отличался от других педагогов, излагавших материал неспеша, повторяя одно и тоже по несколько раз («повторенье — мать ученья»). Еще он не имел привычки диктовать текст, который можно прочитать в учебнике и этим также выделялся из учительской массы.

К. С. Станиславский говорил: понять — значит почувствовать. Ему — реформатору сцены приписывается афоризм: «В театр я хожу за подтекстом — с текстом могу ознакомиться и дома». Мне кажется, что и на учебу ходим, прежде всего, ради живого общения.

Бывает, что для понимания изучаемого предмета самое главное — понять скрытый, неявный или ассоциативный смысл высказывания, не совпадающий с его прямым значением. А текст учебного пособия можно и нужно прорабатывать дома.

Объективности ради нужно сказать, что не всем ученикам стиль Солженицына-педагога пришелся по вкусу. Мой сосед по парте иногда признавался, что с трудом успевает следить за ходом мысли учителя физики и астрономии.

Да и строился урок А. И. Солженицына не совсем традиционно. Мы привыкли, что первые 30 минут 45-минутного академического часа проводился опрос по ранее пройденному материалу, державший учеников в напряжении, и остающиеся 15 минут — изложение учителем нового материала, когда школьники чувствовали себя спокойно, могли расслабиться, а то и втихаря начинали готовиться к предстоящему на следующем уроке опросу.

У Солженицына всем в течение всех 45 минут приходилось работать активно. Для получения оценки необязательно было выходить к доске. Достаточно в ходе урока несколько раз удачно ответить с места, чтобы получить высший балл. Вообще ему было тесно в рамках принятой пятибалльной системы, и он частенько пользовался плюсами и минусами.

Ценил находчивость, остроумие. За блестящий ответ готов был поставить «пять с плюсом», но не помню, чтобы кто-то в нашем классе этого балла у Исаича удостоился.

Мой школьный друг Володя Опенкин вспоминает, что когда нужно было выводить годовые оценки за выпускной класс, Александр Исаевич предупредил, что не может ему поставить «5» и по физике, и по астрономии, и предложил ученику самому (!) выбрать по какому предмету ему желательно иметь высший балл (Опенкин В. М. Вспоминая Солженицына — учителя // Рязанский Солженицынский вестник, Рязань: изд-во ИП Коняхин А. В., 2016. Вып. 5. С. 66–67).

Да и мои собственные ответы Александр Исаевич оценивал чаще всего в узком диапазоне от «четыре с плюсом» до «пять с минусом». Помнится, не вполне довольный мной, он сказал:

— Снова отвечал на «четыре с плюсом».

— Александр Исаевич, может быть, все же на «пять с минусом»?

— На «пять с минусом» оценивается отличный ответ, в котором допущены одна или две, но ни в коем случае не больше, оговорки. Ты отвечал на «хорошо», но мне понравилось твое объяснение, почему первый закон Ньютона можно рассматривать как частный случай второго закона, — поэтому заслуживаешь «четыре с плюсом».

И после паузы добавил:

— Понимаю, конец четверти. Тогда давай не будем торговаться, а завтра после уроков приходишь в фотолабораторию и сдаешь зачет, но «гонять» буду по всему материалу.

Он требовал всегда ответа на поставленный вопрос, не допуская рассуждений вокруг да около. На одном из первых уроков рассказал нам старый анекдот о белых слонах (о том, как студент на экзамене, знавший только одну тему, ответ на любой вопрос профессора сводил к белым слонам).

Порицал он и равнодушное отношение к учебе и считал, что поручение надо выполнять с душой. Помнится, по поводу формального отношения к какому-то делу, связанному с фотокружком, Исаич, вздохнув, вымолвил: «Понимаю. Твои деньги в другом банке». Я опешил: «Какие деньги?».

И он рассказал притчу о К. С. Станиславском, которую я позднее слышал из других источников. Однажды реформатор сцены задал ученикам этюд: «Горит ваш банк. Действуйте!!». Кто-то побежал за огнетушителем, кто-то тащил воображаемую лестницу и по ней как бы пытался проникнуть к месту возгорания, кто-то в отчаянии стал рвать на себе волосы и заламывать руки.

И лишь один Василий Иванович Качалов продолжал спокойно сидеть нога на ногу, переводя взгляд с одного артиста на другого.

«Василий Иванович, — окликнул его недовольный Станиславский, — вы почему не участвуете?»

«— Я участвую, — невозмутимо ответил Качалов. — Мои деньги в другом банке».

Солженицын не терпел, когда что-то отвлекало от занятий. Он словно от зубной боли морщился, если слышал посторонний шум, и, не глядя на нарушителей, а лишь энергично погрозив пальцем в направлении шептунов, продолжал урок…

Вот озорник нарочито громко чихнул, учитель лишь на секунду повысил тон, не давая расслабиться, и урок продолжается. Как-то послышался звон рассыпавшихся по полу монет, по классу покатился смешок. Исаич тут же погасил его: «Пусть теперь эти деньги так и лежат на полу до перемены» — и урок продолжался.

Если он узнавал, что кто-то пропускает занятия не по уважительной причине, а отговариваясь, например, репетицией школьного вечера, собранием спортивной секции, оформлением праздничной стенгазеты и т. п., его лицо приобретало скорбное выражение.

Еще одно мнение А. И. Солженицына о нашей школе и рязанских учениках: «Затронуть их ум сложной задачей, увлечь чудесами техники казалось делом почти невозможным — рассказы о тайнах вселенной вызывали тягостное недоумение. Зато процветали хор, оркестр, спортивные кружки.

Двойки легко превращались в тройки, никого не исключали, и все чувствовали свою полную безнаказанность. «Лакированный город и лакированная школа» [25, с. 435].

Вспоминаю особый случай. Дело было в середине последнего учебного года. Нам разрешили провести в будний день небольшой туристический поход, названный Днем здоровья. Затем, когда все настроились, неожиданно запретили. И решили мы на такой «произвол администрации» ответить коллективной акцией протеста — один день всем классом прогулять занятия.

Эта однодневная «забастовка» стала ЧП школьного масштаба. Отношение педагогов к нашей выходке колебалась от ироничного до агрессивно-злобного. Исаич же был приятно удивлен, что среди нас не было ни единого «штрейкбрехера».

На очередном уроке он был подчеркнуто мягок с классом. Правда, когда в решаемой им на доске задаче потребовалось применить новую формулу, весело бросил: «Я вам ее вчера объяснял? Объяснял!», налегая на «вчера».

А. И. Солженицын делился с учениками не только знаниями, но и сомнениями. Если происхождение физического процесса ему не было известно, он этого не скрывал.

Как-то Александр Исаевич заметил, что причину изучаемого явления современная наука объяснить не может, а в ответ на мою реплику с места («Мир физики полон загадок»), строго посмотрел в мою сторону и промолвил: «Две загадки в мире есть: как родился — не помню, как умру — не знаю»¹².

Поругивая школьный учебник физики Перышкина («Такие учебники пишутся по договору в течение одних летних каникул», — как-то заметил он), об учебнике астрономии Воронцова-Вельяминова отзывался одобрительно.

Можно сказать, педагогическая интуиция не подвела Солженицына. Если к Перышкину ныне обращаются разве что историки науки, то по учебнику Воронцова-Вельяминова познавали основы астрономии школьники до конца ХХ века.

Школьная тема возникает в «Очерках изгнания», и автор высказывается об учебниках: «А вот, затеваю с двумя старшими и занятия по математике. (Просмотрел новейшие советские учебники — не приемлет душа, не то, не чутки к детскому восприятию. А учу сыновей — привезла Аля [Н. Д. Солженицына. — С. Г.] из России — по тем книгам, что и сам учился, и наши отцы).

Есть у нас и доска, прибитая к стенке домика, мел, ежедневные тетради и контрольные работы, все, что полагается. Вот не думал, что еще раз в жизни, но это уж последний, придется преподавать математику. А — сладко. Какая прелесть — и наши традиционные арифметические задачи, развивающие логику вопросов, а дальше грядет кристальная киселевская «Геометрия»» [33, с. 261].

Уроки астрономии Исаич вел, пожалуй, еще увлеченнее, чем физику. На первом занятии дал задание: каждый вечер в течение месяца выходить на улицу — следить за положением звезд на небе и вести дневник наблюдений.

— Знаю, — предупредил он, — в конце сентября, когда надо будет сдавать дневник, вы мне заявите: «Александр Исаевич, ничего не получилось — весь месяц шли дожди». Но не обманете. Я сам каждый вечер буду вести наблюдения.

Очевидно, что прообразом героя «В круге первом» — математика Глеба Викентьевича Нержина, заключенного спецтюрьмы № 1 в Марфино, прозванной «шарашкой», являлся сам автор. Там же он тайно писал повесть «Люби революцию», в которой находим строки, вызывающие ностальгию:

«Звездными вечерами Нержин иногда собирал десятиклассников в школьном дворе и, установив Галилееву трубу, показывал им кольца Сатурна, учил находить многоцветный Антарес, голубое сердце Орла — Альтаир, в клюве у Лебедя — Денеб. Нержин знал, как обаяют астрономические истины и догадки юношеские умы, он звучным голосом давал пояснения у темнеющего постамента — и слышал сам, как прерывался его голос» [34, с. 47].

Довелось мне быть свидетелем беседы Солженицына с коллегой — преподавателем астрономии. Попрощавшись с ним, Александр Исаевич произнес, глядя ему вслед: «Счастливый человек. Едет в экспедицию в полосу полного солнечного затмения. Представляешь, воочию увидит солнечную корону. Для нас, астрономов, нет ничего интереснее».

Объясняя природу белых ночей, говорил: «В Рязани белых ночей не бывает. Верно. Но обращали вы внимание, как долго тянется у нас летний вечер, как медленно наступают сумерки? В июне и в девять, и в десять вечера еще светло. До половины одиннадцатого можно фотографировать без лампы-вспышки.

В южных широтах ничего подобного быть не может. Там мгла приходит так быстро, что кажется, будто день переходит в ночь мгновенно… — и закончил многозначительно: — Надо уважать тот край, где живешь».

Однажды после урока астрономии я шутки ради спросил, можно ли узнать, под какой звездой родился? Исаич ответил серьезно: «Можно. Надо только точно знать место и час твоего рождения».

Говорилось это в эпоху, когда астрология именовалась «ложным учением, распространенным в капиталистических странах», а до нынешнего времени, когда гороскопы еженедельно обнародуются во всех популярных СМИ, было еще очень далеко.

Как-то поставив ученику «двойку» по астрономии, Солженицын в сердцах заметил: «Слушал твой ответ и подумал, что ты мог бы на равных вести беседу с Василием Семи-Булатовым из рассказа Чехова «Письмо к ученому соседу».

Тут выяснилось, что большинство присутствующих не читали этот рассказ. Лицо Исаича приняло страдальческое выражение. Выдержав театральную паузу, он с интонацией, подчеркивающей глубокую скорбь, произнес:

«Как можно дойти до десятого класса и не прочитать все рассказы Чехова?! До какой же степени надо не любить русскую литературу, чтобы ограничиваться «прохождением» того, что положено по школьной программе!»

На следующем уроке астрономии Солженицын читал перед классом рассказ А. П. Чехова «Письмо к ученому соседу». Читал он очень хорошо, выделяя места, в которых Василий Семи-Булатов рассуждает на астрономические темы, например:

«Могут ли люди жить на луне, если она существует только ночью» или «Как Вы могли видеть на солнце пятны, если на солнце нельзя глядеть простыми человеческими глазами, и для чего на нем пятны, если и без них можно обойтиться? Из какого мокрого тела сделаны эти самые пятны, если они не сгорают?».

Другой раз он читал сочиненный им «Рассказ незадачливого фантаста», а мы должны были отмечать содержащиеся в нем ошибки, относящиеся к изучаемой теме. Чем больше неточностей обнаружишь у «фантаста», тем выше получишь оценку.

Однажды Александр Исаевич предложил конкурс на лучший способ определения географической широты, а услышав один из ответов, среагировал: «Все очень хорошо. Только каждый раз, как понадобится узнать, на какой широте находишься, придется лезть в центр Земли».

В этом же духе звучали и его иронические замечания к определению коэффициента полезного действия устройства, никакой пользы не приносящего.

Задает учитель вопрос: «От чего зависит емкость электрического конденсатора?» — и слышит в ответ: «От заряда и потенциала». Мгновенно следует комментарий: «Скажи, а емкость сосуда зависит от того, сколько в нем содержится жидкости? Ты не замечал, что по мере наполнения кастрюли водой ее емкость увеличивается?!»

Класс смеется, и ученику с самой сомнительной тройкой по физике становится понятно, что электрическая емкость, хотя математически и равняется отношению заряда к разности потенциалов, не зависит ни от величины протекающего заряда, ни от приложенной разности потенциалов.

На одном из уроков Солженицын рассказывал об устройстве магнитофона, вручную перемещал ленту и с видимым удовольствием демонстрировал изменение звучания голоса при изменении скорости перемещения магнитофонной ленты.

Рассказывая о скорости звука и сверхзвуковых скоростях, он вспомнил, что на фронте в ходу была поговорка: «Не бойся пули, которая свистит, раз ты ее слышишь — значит, она не в тебя. Той единственной пули, которая тебя убьет, ты не услышишь»¹³.

Примеров таких можно приводить и приводить еще очень много. Для педагога очень важно быть актером, и Солженицын-учитель в полной мере этим качеством обладал.

В «Очерках изгнания» упоминается эпизод неудачной попытки будущего автора «Архипелага…» стать актером: «…на экзамене в театральное училище Завадский заподозрил, что с голосом у меня неладно, он задал мне: «Вон, далеко-далеко идет ваш друг. А ну-ка, позовите его изо всей силы». И я, не задумываясь, не выбирая, крикнул: «Кири-илл!!» (И сорвался)» [33, с. 304].

В главе «Архипелага ГУЛАГ», названной «Музы в ГУЛАГе» А. Солженицын пишет: «Я в юности едва не стал актером, тогда слабость горла помешала. Теперь же, в лагере, то и дело выступал в концертах, тянулся освежиться в этом коротком неверном забвении, увидеть близко женские лица, возбужденные спектаклем.

А когда услышал, что существуют в ГУЛАГе особые театральные труппы из зэков, освобожденных от общих работ, — подлинные крепостные театры! — возмечтал я попасть в такую труппу и тем спастись и вздохнуть легче» [29, с. 398].

Проходим по астрономии гелиоцентрическую систему мира. Вот он с застывшим в напряжении лицом, ушедший в себя, медленно прохаживается между рядами парт, и притихшие ученики слышат негромкий голос:

«Николай Коперник ходил по средневековому Кракову, и тяжелая дума не покидала его. Он давно понял, что Аристотель не прав, Земля не является неподвижным центром мироздания, а вместе с другими планетами обращается вокруг Солнца. Но как донести эту идею до людей и не быть обвиненным в ереси?»

Другой пример. «Я уехал в отпуск. Оставил на столе в надежно запертой комнате стакан с водой. Возвращаюсь домой через месяц, отпираю дверь, смотрю — стакан на месте, но пустой! — обращается Исаич к классу с выражением неподдельного изумления на лице и продолжает: — Где вода?! Кто выпил мою воду?» Так мы приступили к постижению физики испарения.

По вспомнившимся мне эпизодам читатель может оценить, насколько хорошим актером был Солженицын, насколько он вживался в роль учителя.

Сдавал я зачет по оптике. Оценка колебалась между «четырьмя» и «пятью». Исаич продиктовал условие задачи и отправился по своим делам, а меня запер одного в физическом кабинете.

Задачу я решил и с удовольствием готовился продемонстрировать решение, но «одиночное заключение» затягивалось… Наконец я услышал, как ключ вставляется в замочную скважину, и бормотание: «Ну, все. Или решил, или не решил. Времени было достаточно». Результат зачета волновал его, похоже, не меньше, чем меня.

При изучении видов механического движения он задал нам домашнее сочинение на эту тему — нужно было привести примеры из жизни (но не те, что в учебнике) различных видов движения тел. При этом положительные эмоции у учителя вызывали примеры не бытовые, а из производственной практики (движение механических частей станков, обрабатываемых деталей и т. п.).

Мое сочинение, составленное — в чем я признался — в результате беседы со знакомым технологом Рязанского завода счетно-аналитических машин (САМ), ему понравилось, но он все же скаламбурил: «Было бы еще лучше, если бы ты сам сходил на САМ».

В вариант контрольной работы, которые устраивал Исаич, входили две задачи. Первая — элементарная, на школьном жаргоне — «задача в один вопрос». Для решения ее нужно было применить одну из формул «контролируемого» раздела физики, да еще разобраться с размерностями входящих в нее величин. Безукоризненное решение такой задачи обеспечивало положительную оценку за контрольную.

Вторая задача формулировалась так, чтобы ученик мог показать свои знания и понимание пройденного материала. Тут учитель учитывал, логичны ли рассуждения, насколько рационально решение. Черновик сдавался вместе с контрольной. «Может оказаться, что именно в черновике вы были рядом с решением», — говорил Александр Исаевич и в этом случае ставил оценку «по черновику».

Еще он советовал обдумывать полученный ответ. «Например, — говорил он накануне контрольной по теплоте, — у вас получилось, что в результате опускания ложки в стакан с водой температура воды понизилась на 120 градусов по Цельсию (?!).

Разве можно оставить такой ответ без комментариев? Конечно, нужно проверить расчеты, но, если попытки найти ошибку оказались тщетными, следует дать хотя бы такое примечание: «Ответ противоречит физическому смыслу»».

Если первой чертой Солженицына-педагога я отметил методичность, то вторая — принципиальность. Он никогда не «вытягивал» ученика. Во время контрольной можно было обратиться к нему за консультацией, он отвечал на поставленный вопрос, но на полях делал условный знак, означающий, что оценка будет снижена на полбалла, а то и на целый балл — в зависимости от ценности подсказки.

На исходе девятого класса вышла история прямо-таки драматическая. У нас появилась ученица, явно отстававшая в развитии. Учителя вполголоса говорили «дебил», а некоторые ученики жестоко издевались над ее беспомощностью.

Но благодаря самоотверженности ее матери, ежедневно бывавшей в школе, у девочки появились шансы перейти в десятый класс. Сердобольный историк вывел ей даже «четыре», многоопытный математик, добившись с грехом пополам ответов на элементарные вопросы, поставил «три». Строгая учительница литературы, вдоволь посмеявшись вместе с классом над ее ответами, также вывела за год «удовлетворительно».

А. И. Солженицын провел для нее дополнительную контрольную. Но, увы, по истечении отведенных на урок 45 минут выяснилось, что она смогла лишь переписать условие первой задачи.

Мне запомнились полные отчаяния глаза матери девочки, пришедшей к концу решающего судьбу дочери урока, и скорбное лицо Александра Исаевича. В тот день он не поспешил домой, о чем-то долго говорил с матерью. Знаю только, что положительной оценки он этой ученице не поставил и в десятый класс не перевел.

А когда в выпускном классе, в преддверии экзаменов на аттестат зрелости, текущие «двойки» по всем дисциплинам превращались в «тройки» за год, только Исаич сумел «провести» через педсовет одну двойку по физике и не допустить ученицу до экзамена¹⁴.

Кстати, готовя нас к выпускному экзамену, он заметно волновался. Теперь, когда знаю о нем много больше, предполагаю, что он просто изображал волнение. Во всяком случае, его замечания на предэкзаменационных уроках, когда шло интенсивное повторение вопросов по билетам, стали резче и звучали, к примеру, так:

— Вот, ты, не подумав, сказанешь такое на экзамене, и я сразу услышу от представителя роно: «Уважаемый, они же у вас ни черта не знают!» — и придется нам с тобой обоим краснеть.

— Следующий урок в понедельник. Я, разумеется, ничего не задаю [Задавать домашнее задание с субботы на понедельник не разрешалось. — С. Г.]. Но до экзамена остается всего ничего. Поэтому, кто поумнее, в воскресенье порешает задачи. Рекомендую следующие номера…

За считанные минуты до начала экзамена Александр Исаевич уединился в физическом кабинете и «колдовал» с билетами. Потом объяснял, что… раскладывал их в соответствии с законом случайных чисел!

Хотя он никогда не старался «вытянуть» ученика, он часто сопереживал отвечающему. Помнится, вызвал ученицу, чтобы окончательно определить полугодовую оценку по астрономии — «четыре» или «пять».

Ответ его вполне устраивал, но в какой-то момент соискательница высшего балла запнулась, из ряда послышалась подсказка, и тут Исаич с досадой воскликнул: «Девочка отвечает на «пять». Так нет же, надо было помешать!» Он все же поставил Альбине «отлично», но лишь после того, как она ответила на дополнительные вопросы.

У Солженицына в меньшей степени, чем у иных учителей, была выражена черта, которую я бы назвал «педагогической инерционностью». Он мог поставить высокую оценку посредственному ученику и, наоборот, изредка урезонивал зазнавшегося ученика «профилактической» «двойкой».

Исаич мог с легкостью «посадить» любого бесспорного отличника. В некоторых случаях учитель Солженицын не применял «санкций». Довольно быстро решив обе задачи из заданного мне варианта контрольной по теплоте, я обратился к Александру Исаевичу: «У меня получилось, что для нагревания котла потребуется 30 килограмм дров. Достаточно ли такого количества? Может быть, имеет смысл сделать примечание, что ответ противоречит физическому смыслу?»

Порывшись в своих бумагах, учитель ответил: «Не знаю, мне тоже кажется, маловато. Ну, что такое 30 килограмм. Две небольшие вязанки, они быстро прогорят, а котел у тебя довольно большой». И описав в воздухе объем котла, многозначительно посмотрел на меня.

Я проверил расчеты, тотчас обнаружил ошибку, и в результате получилось 150 килограмм все тех же дров. Сообщил о новом результате Исаичу, но тот лишь пожал плечами, а прямой вопрос: «Правильно ли решена задача?» считался некорректным.

Тогда со словами: «Еще раз, пожалуй, пересчитаю» — я сделал вид, что принимаюсь за расчеты. Тут и не выдержали нервы учителя. «Сдавай-ка скорее контрольную, а то еще чего-нибудь насчитаешь». И Исаич забрал себе мои листочки.

Уже выйдя за дверь, я увидел одобрительно кивающего мне учителя, подтверждающего этим, что теперь в результате моих расчетов котел удастся нагреть.

Запомнился мне и зачет по теме «электростатика». Подготовился я основательно. Накануне сам придумывал себе различные каверзные вопросы и искал на них ответы. Начался зачет гладко, по принципу «вопрос — ответ». Мой ответ следовал мгновенно за вопросом учителя. Отвечаю так, что стало весело.

И вдруг следует нестандартный вопрос, и я тупо молчу. Затянувшуюся паузу прерывает голос учителя: «Сережа, до сих пор ты отвечал просто блестяще (бросает на меня пронзительный взгляд). «Отлично» заслужил, но подумай над этим вопросом».

Я уверен в точности воспроизводимых по памяти реплик Солженицына, будучи не в силах передать его интонацию, взгляд, жесты… Кажется, я справился с тем вопросом, и, хотя «пять с плюсом» не получил, до сих пор, когда слышу «электростатика», на душе становится светлее.

О себе Александр Исаевич говорил: «Я – математик» и чувствовалось, что ему больше, чем другие дисциплины, хотелось преподавать математику. Поэтому нет-нет, но и на физике, и на астрономии объяснение учителя приобретало математический оттенок.

Он иногда упоминал математическую теорию массового обслуживания — раздел теории вероятностей, целью исследований которого является рациональный выбор структуры системы обслуживания на основе изучения потоков поступающих требований.

От Исаича мы впервые услышали о геометрии Лобачевского. Началось с того, что на уроке физики учитель произнес слово «постулат», до этого никем из нас не слышанное. Тут же стали разбираться в различии значений «аксиомы» и «постулата».

Исаич обозначил его словами: «Аксиома — положение, принимаемое без доказательства в силу его очевидности, а постулат — положение, принимаемое на веру, потому что надо бы его доказать, но не можем».

И тут же привел классический пример из геометрии. Как известно, классическая геометрия Евклида основывается на пяти постулатах. Математик из Казани Николай Лобачевский в 20-е годы XIX века сказал: четыре постулата Евклида принимаю, а пятый — нет.

Не верю, что через точку, не принадлежащую данной прямой, возможно провести одну и только одну прямую, параллельную данной, допускаю существование по меньшей мере двух прямых, параллельных данной, и проходящих через точку, лежащую вне этой прямой. Так возникла геометрия Лобачевского…

Класс слушал с интересом, а Исаич, увлекшись продолжал: «Кроме Лобачевского были и другие геометры, предлагавшие свои формулировки пятого постулата. С позиций немца Римана пятый постулат Евклида звучит достаточно неожиданно. Согласно его идеям, через точку вне данной прямой нельзя провести ни одной прямой, которая параллельна данной».

Ученики ошеломленно замолчали, а учитель вдруг погрустнел, поняв, что популярно объяснить учащимся идею так называемого «риманова пространства» не удастся и с явной неохотой вернулся к продолжению урока физики.

С помощью одноклассников я вспомнил и случай, когда наш учитель физики заменил штатного литератора и «раскрыл» тему патриотизма в романе «Война и мир». Подчеркнув, что патриотизм по Толстому это — естественное движение души, заставляющее человека не думать о себе «при сознании общего несчастья».

Таким несчастьем явилась Отечественная война 1812 года, показавшая насколько сильно русские любят свое Отечество. Не могут остаться в стороне от общей беды и любимые герои писателя. Толстой показал читателю, как должен вести себя настоящий патриот своей Родины в час, грозящей ей опасности.

Запомнилось, что свой монолог Александр Исаевич заключил призывом: «Любите Россию!». Именно Россию, а не Советский Союз.

Исаич старался дать возможность ученику поверить в свои силы. Сократу принадлежит афоризм: «В каждом человеке — солнце. Только дайте ему светить». На мой взгляд, главное достоинство учителя — дать ученикам «светить».

Как-то для урока нужно было начертить на доске схему преломления лучей в какой-то наисложнейшей (по школьным меркам) системе не то линз, не то зеркал. Обычно в такой ситуации обращались к услугам двух «штатных» чертежников, но их почему-то в тот момент в классе не оказалось, и Александр Исаевич попросил меня.

Я стал отнекиваться, потому что черчение недолюбливал. Но Исаич, хотя и мягко, но настойчиво вынудил меня попробовать, подчеркивая, что у меня должно получиться, нужно только поверить в свои силы. Чертеж и впрямь удался…

А. И. Солженицын говаривал, что человек порой сам свои потенциальные возможности не в состоянии оценить. «Несколько лет назад, — рассказывал Александр Исаевич, — врач откровенно сказал мне: «Вам осталось жить совсем немного — месяц, максимум два». И тогда я мобилизовал силы своего организма. И, как видишь, выжил».

Как реагировал он на выходки учеников? Невозможно представить себе Солженицына кричащим: «Вон из класса!» или с угрожающим предупреждением: «Завтра явишься с родителями, иначе я тебя к уроку не допущу».

Если кто-то отвечал на его замечание с иронией, он обычно говорил: «Не шути со мной». В тоне не содержалось угрозы, но продолжать диалог в стиле юморины желания не было.

На уроке астрономии Александр Исаевич рассказывал о Джордано Бруно. Он читал в лицах какой-то отрывок (теперь думаю, собственного сочинения). Некоторые жесты показались мне и соседу по парте смешными.

Мы еле сдерживались и не могли сосредоточиться на содержании. Наконец учитель подошел к нашей парте и с грустью в голосе, словно продолжая повествование о трагедии Джордано Бруно, тихо произнес: «Ребята, у меня столько возможностей умерить вашу веселость». И смешливость сразу ушла, уступив место чувству вины.

Несколько человек из нашего десятого «А» стали заниматься в парашютной секции и совершили по одному самостоятельному прыжку. На следующий день во время урока заметно было, что никого из них (не все парашютисты блистали по физике) Александр Исаевич обижать не хочет.

Запомнился урок вежливости, преподанный нам учителем физики. В ответ на «Здравствуйте, Александр Исаевич» кого-то из учеников он среагировал: «Мы же с тобой сегодня уже здоровались, — и продолжал, обратившись к присутствующим:

— Проведем небольшой конкурс — кто первым правильно ответит: как следует поступить, если вы встретили человека, с которым уже здоровались?»

Класс молчал. Исаич настаивал: «Ну все же, как поступить?! Снова сказать: «Здрасьте» — глупо. Уже здоровались. Пройти мимо, как бы не замечая. Тоже глупо… — и после паузы закончил:

— При повторной встрече надо улыбнуться этому человеку».

Во времена, когда имя Александра Солженицына упоминалось только в ругательном контексте, его обвиняли во всех грехах, в том числе и в антисемитизме. Должен сказать, что моя память цепко фиксирует любые, даже самые мелкие факты такого рода. Так вот, за все годы знакомства с Солженицыным никакого намека на антисемитизм в его словах и поступках не было.

Сам он дал определенный ответ на вопрос о собственном антисемитизме в воспоминаниях о школьной поре: «Я – такой антисемит, что в эту весну объектом моей первой любви была одноклассница Ася Алтыкис, дочь адвоката… (Да совсем-то детская была любовь и к Нине Высоцкой во 2-м классе, и к Алле Клементовской в 3-м)» [42].

К этим его словам добавим, что на работе он поддерживал самые теплые отношения с учителем истории Олегом Борисовичем Сусловичем¹⁵ — единственным в то время педагогом нашей школы, имевшим еврейское происхождение.

Можно упомянуть о нескольких случаях его сдержанного отношения к творчеству известных деятелей культуры, науки, спорта — представителей еврейской национальности (подробнее я рассказываю об этом в заключительной части воспоминаний о Солженицыне), но нет оснований считать, что оно связано с их этническим происхождением.

Проявлялась ли тогда религиозность Солженицына? Во всяком случае к религии он относился с уважением. Говаривал, что люди слишком мало знают о себе, чтобы клеймить Бога.

Как-то на его уроке делалось объявление о предстоящей антирелигиозной беседе. Реплики об обязательности посещения мероприятия комсомольцами Александр Исаевич резко прервал: «Продолжаем урок. Объявления делаются не для того, чтобы их обсуждать».

Во второй половине 1950-х в Рязани приобрел известность и пропагандировался поступок священника (запомнилось, что в миру его фамилия Теплоухов), отказавшегося от сана и подвизавшегося в обществе «Знание» с лекциями по атеизму.

Провел он и у нас в школе лекцию «Почему я ушел из церкви». Объявление об этом мероприятии было сделано на уроке физики. Услышав тему, я начал ерничать: «Батюшка, лекции читая, «Отче наш» не позабыл?»

Не удостаивая меня вниманием, наша классная продолжала призывать к обеспечению стопроцентной явки. Я, услышав, что лектор весьма эрудирован, продолжал веселить класс: «Еще бы! Кто б иначе стал слушать его проповеди?»

При этом нельзя было не заметить, что Александр Исаевич моим выходкам одобрительно улыбался.

Положительно встретил он и мое демонстративное поздравление в субботу накануне Пасхи: «Александр Исаевич! С праздником светлого Христова Воскресения!» — и мой нарочито громкий отказ от общественного поручения в тот день:

— Сегодня никак не могу. Некогда. Надо успеть в церковь куличи освятить.

Зная о моем увлечении шахматами, Александр Исаевич иногда заговаривал о них. Вспоминая о годах юности, рассказывал, что было время, когда и сам ими увлекался, участвуя в турнирах, получил третью категорию.

Свидетельство того, что в детстве Саня Солженицын интересовался шахматам, находим в его ранней повести в стихах «Дороженька». К другу детства Сергею обращены строки [31, с. 15]:

Помню твоей детской курточки вельвет,
Несогласие упрямое с немецкими глаголами
Наши шахматные страсти, меж двумя футболами.

Первая жена Александра Исаевича Наталья Алексеевна Решетовская, когда муж находился в заключении увлеклась шахматами и супруг, узнав об этом, написал в письме: «Тут у меня коварная мысль отвлечь тебя от шахмат — а то боюсь, что, когда вернусь к тебе, ты станешь давать мне ладью вперед» [21, с. 61].

В опубликованных в 2019 г. воспоминаниях Солженицына о школьных годах он пишет: «По шахматам я даже вышел на городской школьный турнир, вместе с Геном и Верой Тихомировой (у нее — большое будущее, она дойдет до четырехкратной чемпионки СССР среди женщин)» [42, с. 30].

Матвей («Мотя») Ген предстает в школьных воспоминаниях Александра Исаевича, как первоначально один из друзей и о нем мы еще поговорим.

Что касается моей многолетней знакомой Веры Николаевны Тихомировой (1918–2008), то на самом деле она была четырехкратной чемпионкой РСФСР. В женских чемпионатах СССР участвовала часто, но всегда ее итоговый результат оказывался весьма скромным.

Впрочем, какое это имеет значение — на протяжении десятилетий, возглавляя Всероссийскую шахматную федерацию, она оставалась «мамой» для шахматистов российской провинции.

Будучи членом комиссий при президиуме федерации, я поддерживал с Верой Николаевной отношения и сохраняю о ней самые светлые воспоминания.

К ее чести, должен отметить, что в годы, когда Солженицына что называется честила официальная пропаганда, она не сказала о своем знаменитом однокласснике ни одного худого слова.

При мне всегда с доброжелательной улыбкой вспоминала, что Саня обижался на нее за то, что обыгрывала его в шахматы. Всякий раз был уверен, что проиграл случайно (в результате «зевка»), требовал немедленного реванша, но все заканчивалось тем же результатом.

Позднее Исаич разочаровался в «игре королей», считая, что она вынуждает человека тратить много энергии вхолостую.

При мне же он не раз высказывался в том смысле, что наши шахматные успехи потому и афишируются, чтобы прикрыть отставание в иных, более важных областях. Помнится, между нами состоялся такой диалог:

— Все-таки, Сережа, шахматы напрасно отнесены к спорту.

— Почему?!

— Да потому, что спорт предполагает физическое развитие человека. А если шахматы — спорт, то почему бы не причислить к спорту домино, карточную игру и еще бог знает что?

— Александр Исаевич, давайте договоримся о терминах. По-моему, спортивное состязание — это соревнование, участники которого находятся в равных условиях, и успех не зависит от случайности. Потому-то шахматы — спорт, а домино и карты — нет¹⁶.

— Все же спорт обязательно предполагает физическое соревнование.

— Что же тогда, по-вашему, шахматы? Игра, средство убить время?

— Наверное, шахматы ближе к науке. Есть же учебники шахматной игры, да и успех в них во многом зависит от того, насколько добросовестно проштудированы пособия и руководства.

Жаль не запомнил я, чем наш спор завершился. Не мог я представить тогда, что наступит время, когда мнение моего школьного учителя по самым разным вопросам будет представлять общественный интерес.

Заметно было, что среди именитых шахматистов симпатии у Александра Исаевича вызывали те, кто совмещал игру с достижениями в других интеллектуальных областях.

Так, он с уважением отзывался о многолетнем чемпионе мира Эмануиле Ласкере, бывшем доктором философии и математики. При этом не скрывал, что не любит доктора наук Михаила Ботвинника за его, как ему казалось, слишком практичный стиль игры, и всю жизнь «болел против» него.

Во время матчей на мировое первенство между шахматистом-ученым М. Ботвинником и шахматистом-профессионалом М. Талем Солженицын желал успеха молодому рижанину. Первые поражения Таля в матче-реванше повергли Александра Исаевича в уныние. «Ну как же так, какая досада!» — восклицал он со скорбным выражением лица. Когда же матч-реванш завершился, сделал вывод, что результат противоестественен и вызван болезненным состоянием М. Таля.

Одно время в школе завели порядок — в начале первого урока преподаватель несколько минут должен посвятить текущей политинформации. Наша классная попросила меня перед уроком сообщить об этом Александру Исаевичу.

Он нахмурился и, как говорится, обрушил град вопросов: «Какая еще политинформация? К чему это? И почему именно я должен этим заниматься?».

На мое пояснение, что проверяется не его «политическая благонадежность», отреагировал глубоким вздохом, а саму беседу свел к паре фраз о важнейших внешнеполитических событиях. Затем предложил, чтобы в следующие разы, когда школьный день начинается с физики, дежурный, предварительно подготовившись, сделал двухминутное сообщение.

Как-то, когда политинформация закончилась и Александр Исаевич устремился к доске, я позволил себе реплику с места:

— А спортивные новости?!

Исаич только буркнул:

— Хватит. Им еще спортивные новости!

И тут же, начав писать на доске физическую формулу, бросил взгляд в мою сторону и продолжил:

— Я слышал, что проходит чемпионат школы по шахматам, в котором Сергей Гродзенский, втайне, конечно, претендует на первое место. Вот когда турнир закончится, обязательно на политинформации оглашу его итоги.

Я почувствовал, что краснею, класс развеселился, но Исаич умел обуздывать веселье, направляя энергию учеников в нужное русло.

А чемпионат школы мы действительно тогда проводили. За отсутствием специального помещения игра проходила в свободном классе. Бывало, занимали шахматисты и физический кабинет. Помню, Александр Исаевич задержался возле одной из досок. Обратив внимание на первые ходы, произнес:

— Сицилианская защита.

— Вы и это знаете? — осведомился я.

— Когда-то немного знал теорию дебютов. Теперь помню лишь названия нескольких начал, — ответил Солженицын.

Он назвал дебюты, которые предпочитал в пору увлечения шахматами, но, честно скажу, я пропустил это мимо ушей: шахматные вкусы бывшего третьекатегорника меня не особо интересовали... Вдруг один из участников турнира порывисто встал из-за стола и, ни на кого не глядя, вышел.

— Что, проиграл Валерий? — послышался голос сидевшего в дальнем углу и, казалось, поглощенного своими делами Александра Исаевича. Встретив мой кивок, прокомментировал:

— Я так и понял. Для шахмат он слишком разболтан.

Услышав, что какой-то турнир проводится по швейцарской системе, поинтересовался, в чем ее суть, так как до этого знал только круговую («каждый с каждым») и олимпийскую или плей-офф-систему (англ. playoff — «игра на вылет»), которую в шахматных соревнованиях в последнее время стали именовать «нокаут-системой».

Когда я объяснил существо «швейцарки», он назвал ее «методом последовательных приближений при определении относительной силы шахматиста»¹⁷.

Все же занятий шахматами он не одобрял. На одном из уроков после моего не слишком удачного ответа с грустью заметил: «Сказываются шахматные неудачи». В тот день местная газета сообщила итоги юношеского чемпионата Рязани, в котором я сыграл плохо.

А в конце последнего учебного года, увидев в газете мое имя среди участников юношеского первенства области, Александр Исаевич с укоризной заметил: «Ты, наверно, все лето будешь играть в шахматы, а потом опозоришь школу на вступительных экзаменах в институт».

Тем не менее и я, и почти все другие ученики А. И. Солженицына нашего выпуска на вступительных экзаменах по физике получили «пятерки». Встретившись со мной, Александр Исаевич подробно расспрашивал меня о том, как проходил экзамен, радовался успехам своих учеников.

Учитель физики трепетно относился к русской речи. Болезненно реагировал на ее искажения, но возражал и против догматического пуризма — стремления к чистоте языка, иногда показного.

Услышав обращение одного ученика к другому: «Кто ж так ложит книги?», схватился за голову: «Не «ложит», а «кладет»! Нет в русском языке глагола «ложить». Так говорить нельзя».

Бывало, что корил учеников за использование жаргонных выражений. Так, мы говорили: «Дай сантиметр» или «Измерь сантиметром». Исаич, впервые услышав про «сантиметр», сделал большие глаза: «Как-как ты сказал? Какой «сантиметр»?? Нужно говорить «сантиметровая лента»».

Учитель был прав, но глубоко укоренившейся привычке нам изменить не удалось, и мы продолжали твердить «сантиметр», натыкаясь на иронические реплики Александра Исаевича.

Когда в его присутствии поправили сказавшего «слесаря» вместо «слесари», он сказал:

— Язык — живой, развивающийся организм. Было время, нельзя было произнести «профессора» — обязательно «профессоры», а теперь не слышно, чтобы так говорили. Придет пора, и все станут говорить «слесаря», «токаря». Это будет считаться единственно правильным. Я думаю, будут произносить «ихний», что совсем не по правилам.

Я не удержался от реплики:

— Александр Исаевич, а мы по биологии проходили, что любой живой, развивающийся организм рано или поздно умирает.

— Так, и язык умирает, есть даже такое понятие — «мертвый язык», в том смысле, что он не употребляется в разговорной речи. Скажем, латынь. Правда, в Израиле пытаются воскресить мертвый древнееврейский язык — иврит, но я не уверен, что это получится.

Иногда он обнаруживал неточности в произношении иностранных слов. На уроке прозвучало название столицы Мексики — города Мехико. Исаич поморщился:

— Как-как ты сказал? Нужно говорить: «Мексико». Столица и страна называются одинаково.

Мало что могу вспомнить о его литературных привязанностях. Огорчившись, что я не читал Стефана Цвейга (он произнес: «Цвайг»), он высоко оценил творчество этого писателя, его биографические романы и особенно «Америго».

По поводу одной из экзаменационных тем по литературе, посвященной творчеству М. Горького, заметил: «К сочинению готовиться совсем просто. Каждый год дают тему по Горькому». Сказано это было таким тоном, что можно подумать, будто этот учитель физики непочтительно относится к «великому пролетарскому писателю — основоположнику соцреализма»¹⁸.

Узнав, что мы изучаем на уроке литературы недавно напечатанный рассказ М. Шолохова «Судьба человека», с недоверием осведомился: «Неужели такое посредственное произведение собираются включить в школьную программу?»

Услышав утвердительный ответ, рассмеялся. На вопрос, почему он ставит такую низкую оценку живому классику, педагог объяснил: «В рассказе «Судьба человека» только образ матери Ирины хорош, а в целом рассказ слабый, а для того, кто прошел войну, он неинтересен».

Один из учеников сочинил шутливую пьесу, в которой под фамилиями-характеристиками (Сорокина, Тугодумов) легко узнавались одноклассники. Исаич сказал, что такой литературный прием он не признает¹⁹. На замечание, что им пользовались Фонвизин, да и Гоголь, возразил, что вел речь не о литературе XVIII и первой половины XIX веков.

О своем отношении к Гоголю Солженицын пишет в статье «Мой Булгаков» (из «Литературной коллекции»): «…Никто из русской литературы не дал мне меньше, чем Гоголь, — просто я ничего [курсив Солженицына. — С. Г.] от него не перенял. Он мне — чужее всех» [40, с. 16].

Наша школа гордилась тем, что в ее стенах какое-то время учился очень популярный в те годы поэт Константин Симонов. Его Александр Исаевич оценил кратко: «Дамский поэт»²⁰.

В романе «В круге первом» под именем Николая Галахова выведен Константин Симонов (романист и журналист не без таланта, но и не без страха):

«…Его стали печатать целыми поэмами; сотни театров страны, перенимая у столичных, ставили его пьесы; девушки списывали и учили его стихи; во время войны центральные газеты охотно предоставляли ему страницы, он испробовал силы и в очерке, и в новелле, и в критической статье; наконец вышел его роман. Он стал лауреат Сталинской премии, и еще раз лауреат, и еще раз лауреат».

В конце 1950-х годов в Рязани был подлинный есенинский бум. Новое здание областной филармонии стало называться театром имени Есенина; проводились легкоатлетические соревнования, и даже шахматный турнир, организованный мною, был посвящен памяти поэта. Заметно было, что Солженицын ценил Есенина не очень высоко.

Когда я не смог выполнить какую-то его просьбу, сославшись на занятость подготовкой школьного вечера памяти Сергея Есенина, с иронией заметил: «Ну как же школа может обойтись без есенинского вечера?!» — в том смысле, что я мог бы заняться делом более достойным.

Догадывались ли мы, что он писатель? Нет, могу сказать определенно. Вообще жизнь Солженицына за школьным порогом была нам неведома. Мы знали о нем меньше, чем об иных учителях, чьи радости и горести живо обсуждались учениками.

Но почему-то мнение физика интересовало меня более всего, когда речь шла о литературном произведении, и именно с Исаичем я стремился подискутировать на темы, очень далекие от преподаваемых им учебных дисциплин.

Что можно сказать о его тогдашних увлечениях? Вспоминая о годах юности, он рассказывал, что было время, когда не представлял жизни без футбола. Он любил теннис и сетовал: «Рязань — некультурный город. Нет ни одного приличного корта».

Помнится, Исаич принял участие в устройстве площадки для игры в большой теннис возле радиотехнического института. Уже став студентом этого учебного заведения, я как-то раз наблюдал за его игрой. С трибун неслось «Давай, Исаич!» Многие его ученики поступили именно в этот институт.

Еще его увлекали туристические походы, особенно велосипедные. Когда один из его учеников заметил, что, путешествуя на автомобиле, можно увидеть куда больше, Исаич ответил: «Ты сын двадцатого века, а я — больше девятнадцатого. Для меня важно пройти весь путь самому. Едешь на велосипеде, смотришь по сторонам — все твое. А на машине?! Что-то там пронеслось со скоростью 80 километров в час и забылось».

Говорил он, что теплоходные прогулки не любит по единственной причине — целые дни гремит репродуктор. Проявлял Александр Исаевич интерес к драматическому искусству, иной раз высказывался о живописи.

Запомнилось мне его внимание к школьному вечеру, посвященному 100-летию А. П. Чехова²¹. Он давал доброжелательные оценки нашим самодеятельным инсценировкам. Но что-то критиковал в действиях актеров, не все ему нравилось из репертуара.

Тогда он признался, что в свое время сам участвовал в самодеятельности, любил играть персонажей коротких рассказов Чехова и всерьез подумывал о профессии актера.

Активного участия в организации школьных вечеров он не принимал, появлялся на них с фотоаппаратом и лампой-вспышкой.

Казалось, что его главное пристрастие — фотодело. Фотографирование он считал видом искусства. Любой снимок, кроме фотографии на документ, должен быть живым, для этого «объект» не должен смотреть в объектив. Привел пример, когда вид со спины может быть наиболее выразителен — у зрителя складывается впечатление, как будто человек отвернулся только что, а в данное мгновение откликается на голос.

Исаич организовал из нескольких учеников нашего класса фотокружок. Как руководителя кружка Солженицына отличала аккуратность, дополнявшаяся строгой бережливостью.

Пробы для фотопечати нужно было брать небольших размеров, реактивы разводить в строго необходимых количествах, а, скажем, вылить использованный проявитель в канализацию с тем, чтобы при следующем проявлении развести новый считалось серьезным проступком.

Между прочим, в «Одном дне Ивана Денисовича» есть эпизод, когда во время работы каменщиком Иван Денисович бережет раствор.

Приучая нас к аккуратности, Исаич придумывал правила, которые для легкости запоминания облекал в рифмованные строки, они висели на стенах небольшой комнаты, в которой располагался фотокружок. Одно из них помню:

Будь аккуратен исключительно,
Раствором чистым дорожа.
Воронка желтая — для проявителя,
Воронка красная — для фиксажа.

Задания, получаемые в фотокружке, необходимо было выполнять в оговоренный срок. Солженицын раздражался, когда кто-то отговаривался от выполнения его задания, например, подготовкой к контрольной работе.

— Надо ежедневно заниматься, тогда и не нужно будет готовиться, наспех штудируя все подряд.

Особенно иронизировал над подготовкой к сочинению. «У него завтра сочинение по Толстому — нужно подготовиться. Он что — собирается за ночь «Войну и мир» перечитать или все 90 томов академического собрания сочинений?!»

Вспоминал, что когда он учился, то никогда специально к контрольным работам не готовился. Признаю, что никто из его учеников не дотягивал до идеала Солженицына.

Руководитель фотокружка прививал нам элементы бизнеса. Кружковцы, например, выполняли заказы на изготовление портретов, коллективных снимков, фотографий для кройки и шитья и т. п. А после реализации изделий исполнители получали небольшие деньги. «Азы и навыки предпринимательства, полученные в те годы, помогали мне в дальнейшей работе» — вспоминает мой одноклассник В. М. Опенкин [22, с. 48].

С фотокружком у меня связан и небольшой инцидент. Александр Исаевич решил подготовить нам, десятиклассникам, смену. Нескольким ученикам седьмого класса дал задание изучить теорию фотодела, а потом сдать зачет, по результатам которого предполагалось сформировать молодое пополнение кружка. Было ясно, что примут всех, но Исаичу хотелось обставить прием солидно.

Когда он направлялся на этот зачет, ему на пути попался я, и он попросил меня быть членом «приемной комиссии». Я согласился, но едва первый отвечающий стал рассказывать о способе приготовления проявителя дрожащим от волнения голосом, да так, словно параграф из учебника, меня начал разбирать предательский смех.

Зачем-то я начал острить, шаржировать экзаменуемого, и тут Исаич, хлопнув книгой по столу, сказал: «Все! Хватит. Член комиссии может быть свободен. Спасибо ему за помощь».

Смех слетел мгновенно, и покидал я фотолабораторию в настроении прескверном: теперь-то Исаич обидится на меня смертельно. Но на другой день, встретив меня в коридоре, он как ни в чем не, бывало, задал какие-то вопросы, а потом совсем не сердито попенял:

— Что ты вчера скоморошничал?! Ребята серьезно готовились. Зачем было устраивать балаган.

Я начал было извиняться, но Исаич прервал:

— Ладно уж. Объяснились, и будет.

Инцидент был исчерпан.

Он бывал строг, мог быть резок, но не помню, чтобы он был злопамятлив. Например, за целый ряд проступков исключил одного паренька (из «молодых») из кружка, а спустя некоторое время, когда Саша посерьезнел, вновь принял его, и тот, как я слышал позднее, стал чуть ли не главным его помощником.

Не имея особого интереса к фотографии, я любил общаться с учителем физики и поэтому с удовольствием занимался в кружке. Во время каникул после девятого класса нужно было месяц посвятить общественно-полезному труду.

В один из последних дней учебного года Александр Исаевич предложил мне поработать месяц в фотолаборатории — под его руководством оформить стенды для школы.

Я согласился с удовольствием, ни дня не прогулял. И существенная часть этих воспоминаний смогла появиться благодаря тем беседам, что вели мы с Исаичем в небольшой комнате-фотолаборатории в июне 1960 года.

Из того времени мне запомнился короткий диалог, между нами, о литературе. Я был в восторге от только что прочитанного романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». Он в ответ пожал плечами:

— Не понимаю, как можно вдвоем работать над литературным произведением. Не представляю, как я стал бы писать с соавтором.

Я еще подумал про себя: «О каком это соавторстве говорит физик? Ведь не для написания методички к лабораторной работе нужен помощник» — и спросил:

— Вы что-нибудь пишете?

— Я сейчас работаю над одной вещью.

Лицо Александра Исаевича приняло страдальчески-озабоченное выражение, но тотчас просветлело, и он круто сменил тему разговора.

«Наверно, пишет пособие по физике», — решил я, поскольку он поругивал школьный учебник Перышкина. Больше о его литературных занятиях мы не заговаривали.

То, что мой школьный учитель — писатель, я узнал только после публикации «Одного дня Ивана Денисовича». А много лет спустя выяснилось, что написана повесть в то время, когда я проходил практику в фотолаборатории. Вот, оказывается, над чем он тогда работал!

Как-то в порыве возмущения очередным административно-бюрократическим шагом местных властей, я воскликнул в присутствии Солженицына: «Ну как так можно! Неужели они не понимают?!» Исаич среагировал спокойно:

«Понимают. Это ты, брат, еще не понимаешь». Я вспомнил это, когда, читая его повесть, дошел до сцены возмущения кавторанга Буйновского произволом охранников.

Однажды спросил его об отношении к Сталину. Во второй половине 1950-х годов, после разоблачения культа личности, отношение к «отцу народов» в обществе было двояким.

Александр Исаевич ответил примерно так: «Мое отношение к этому диктатору крайне отрицательное. А защищать его могут лишь две категории людей: те, кто в годы безвременья добивался чинов, и просто дураки — независимо от наличия у них дипломов об образовании и ученых степеней»²².

В одном из выпусков «Рязанского Солженицынского вестника» приводится высказывание Солженицына в связи докладом Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» на закрытом заседании XX съезда КПСС, состоявшемся 25 февраля 1956 года: «Это было так благодатно осознавать бывшему зэку, что с высокой трибуны, на весь мир партия-гегемон признала собственные преступления против советского народа».

Поддержал он и вынос тела тирана из мавзолея: «Преступлением было не его захоронение, а преступным было содержание мумии кровавого палача в месте народного поклонения. Вынес Никита [Н. С. Хрущев] — хорошо! Честь ему и хвала!» [24, с. 166].

На исходе десятого, выпускного, класса он поинтересовался, куда собираюсь я поступать после школы. Я ответил, что предпочел бы заняться точными науками, а родители хотели бы видеть меня врачом. Исаич оживился и сказал, что мнение моих родителей он одобряет. Почему? Да потому, что профессия врача очень нужна в любых жизненных ситуациях, особенно это чувствуется… в заключении.

«Попал я в лагерь, — начал Александр Исаевич и, не обращая внимания на мой вопросительно-растерянный вид, продолжал: — и там понял преимущество профессии врача.

Представляешь, первыми загибались историки, философы, вообще разные гуманитарии, которых использовали на тяжелых, так называемых общих работах.

Меня спасло то, что я математик, смог попасть в «придурки» — на должность инженера. Теперь завидовал медикам, которые чувствовали себя в лагере еще вольготнее. Бывало, перед врачом-зеком снимало шапку лагерное начальство».

В тот момент меня поразил этот принцип выбора жизненного пути: овладевай той профессией, которая пригодится, если попадешь в тюрьму!

Отрывок из главы «Архипелага ГУЛАГ», названной «Придурки»: «Архипелаг — это мир без дипломов, мир, где аттестуются саморассказом. Зэку не положено иметь никаких документов, в том числе и об образовании. Приезжая на новый лагпункт, ты изобретаешь: за кого бы себя выдать?

В лагере выгодно быть фельдшером, парикмахером, баянистом, — я не смею перечислять выше. Не пропадешь, если ты жестянщик, стекольщик, автомеханик. Но горе тебе, если ты генетик или не дай Бог философ, если ты языковед или искусствовед — ты погиб! Ты дашь дубаря на общих работах через две недели.

Не раз мечтал я объявить себя фельдшером. Сколько литераторов, сколько филологов спаслось на Архипелаге этой стезей! Но каждый раз я не решался — не из-за внешнего даже экзамена (зная медицину в пределах грамотного человека да еще по верхам латынь, как-нибудь бы я раскинул чернуху), а страшно было представить, как уколы делать, не умея. Если б оставались в медицине только порошки, микстуры, компрессы да банки, — я бы решился» [29, с. 208–209].

Я тогда не сказал учителю, что те же самые соображения были и у моего отца — философа по образованию, много хлебнувшего в лагере горя из-за своей гуманитарной профессии.

Много лет спустя, уже в новом веке, я ознакомился со следственным делом Я. Д. Гродзенского, в котором приводится акт медосвидетельствования обвиняемого с выводом «годен к тяжелому физическому труду» (Архив прокуратуры СССР. Следственное дело № П-28394. Т. 2. Л. 30.), в то время звучащим как приговор к медленной и мучительной смерти.

У Александра Исаевича была вмятина на лбу, которая отчетливо видна на фотографиях, и отсутствовала фаланга на одном пальце. Однажды мы спросили его о причине. Зная, что он фронтовик и к тому же узник ГУЛАГа, предположили, что это связано именно с этими периодами его жизни.

Оказалась это бытовая травма, полученная в школе. И нанес ее невольно школьный друг Шурик Каган, который принес из дома финский нож, чтобы похвастаться.

Между Саней и Шуриком началась шутливая мальчишеская возня: Солженицын пытался его отнять, а Каган не отдавал и вдруг нечаянно уколол Саню в основание пальца, попав в нерв.

От адской боли Саня потерял сознание и при падении ударился головой о каменный дверной порог. Очнулся в луже крови, с разбитым лбом. Удар оказался настолько сильным, что и произошла вмятина лобной кости. На дружбу с Шуриком этот случай не повлиял [42, с. 16].

Палец лечил сам, когда обратился к врачу, то ситуация была такой, что пришлось делать операцию. И неудачную операцию на пальце сделал знаменитый профессор Борис Зиновьевич Гутников (1893–1974) [42, с. 31].

Александр Исаевич призвал нас не заниматься самолечением и по возможности не доводить дело до хирургического вмешательства.

На выпускном вечере А. И. Солженицын появился с университетским значком и при боевых наградах. После торжественной части подсел к нашему десятому «А».

Услышал, как кто-то из нас назвал гением известного физика. Александр Исаевич заметил, что не следует бросаться словом «гений». А упомянутый ученый своей популярностью обязан тому, что постоянно восседает во всевозможных президиумах и вообще славен своей общественной работой.

«У нас ведь как водится? — продолжал Исаич. — Если ученый просиживает допоздна в лаборатории, ставит эксперименты, ломает голову над полученными результатами, то какой же он ученый?! Вот когда он появляется в президиуме или избирается председателем спортивной федерации — тогда другое дело! Всем сразу ясно, что он воистину ученый»²³.

Говорилось это весело и не обидно по отношению к физику, которого так неуместно, по мнению Солженицына, «обозвали гением».

Затем серьезно сказал: «Эварист Галуа — вот пример подлинного гения. Занимался немного политикой, немного любовью, немного математикой. Накануне дуэли, на которой погиб, оставил другу свои математические заметки. Крупнейшие математики того времени ничего в них не поняли, и только спустя много десятилетий следующие поколения ученых смогли в них разобраться. Это стало основой теории конечных полей»²⁴.

Не дав ему закончить мысль, я начал рассказывать о прочитанной незадолго перед тем книге Леопольда Инфельда «Эварист Галуа. Избранник богов». На это Исаич с ласковой насмешкой, намекая на меня, сказал, что пройдут годы и на нашей школе появится мемориальная доска в честь одного из выпускников 1961 года. В музей истории школы поместят классный журнал десятого «А», предварительно подчистив оценки, недостойные гения…

«Много вам придется подчищать, Александр Исаевич!» — в том же тоне откликнулся я.

Ранним июньским утром завершился выпускной бал. В тот момент нам и в голову не могло прийти, что настанут долгие годы, которые мы потом назовем застойными. Что каждый из нас, независимо от его членства в КПСС и занимаемой должности, будет готов защищать своего учителя, ни на грош, не веря наветам на Солженицына современных булгариных и гречей.

Теперь на фронтоне старинного здания гимназии, ныне носящей имя великого русского ученого, академика И. П. Павлова есть мемориальная доска, напоминающая, что здесь когда-то работал великий писатель и гражданин.

А в моей памяти встает образ не пророка, писавшего «Как нам обустроить Россию» и, кажется, знающего, как обустроить весь мир, а 40-летнего наставника, обладавшего огромным педагогическим талантом, учиться у которого было подлинным счастьем, и одним из таких счастливчиков много-много лет назад был я.

Миша

То не диво, когда подпольщики бывают революционеры. Диво — когда писатели.

А. Солженицын.
Бодался теленок с дубом

Настоящие воспоминания относятся к периоду, о котором писатель говорит в пятом дополнении к очеркам «Бодался теленок с дубом»: «При казалось бы «широком» (потом все `уже) сочувствии ко мне общества — нас, работающих в самой сердцевине, было всегда менее десятка, в центре координации — Люша Чуковская²⁵.

А работы было изнурительно много, и все с прятками: не всегда повези, не везде оставь, не по всякому телефону звони, не под всяким потолком говори, и напечатанное не хранить, и копирку сжигать, а переписка только с оказиями, по почте нельзя» [38].

«Переписка только с оказиями…» Вот роль одной из «оказий» по трассе Москва — Рязань я и исполнял. Материал, который необходимо передать, приносила к поезду Елена Цезаревна Чуковская (Люша).При первой встрече мы условились, что, когда Александру Исаевичу потребуется моя помощь, мне позвонят «от Миши».

В моей семье этот «псевдоним» с Солженицыным связан накрепко, и спустя годы, когда в октябре 1970-го появилось сообщение о присуждении ему Нобелевской премии, отец сообщал мне в письме: «Насчет Миши ты уже знаешь?! Интересно, как поведет себя он и что теперь скажет его начальство?»

На этих страницах я частенько привожу факты из собственной биографии. Думается, это неизбежно в воспоминаниях. Как заметил в аналогичной ситуации Борис Пастернак: «Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая».

Понимаю слова генерала Петра Григоренко, описывающего поездку к А. И. Солженицыну: «Не торопясь ели, и лилась беседа. О чем? Теперь трудно все вспомнить, да, может, и не надо, поскольку два собеседника по прошествии нескольких лет одну и ту же беседу вспоминают по-разному. Беседу с Великим человеком всегда запоминают в выгодном для себя свете» (Григоренко П. Воспоминания (окончание) // Звезда. 1990. № 12. С. 170).

Я на память не жалуюсь и за точность воспроизведения фактов и диалогов ручаюсь. Тем более, что, в отличие от очерка «Исаич», где речь идет о будничных отношениях ученика с одним из учителей, в «Мише» описываются эпизодические встречи с очень известным человеком, которые, естественно, врезываются в память.

То, что мой школьный учитель — писатель, я узнал 19 ноября 1962 года. Как сейчас помню, я — студент второго курса Рязанского радиотехнического института — пришел домой, озабоченный предстоящей экзаменационной сессией.

Едва переступил порог, отец спрашивает:

— У тебя в школе, кажется, был учитель по фамилии Солженицын?

— Да, физик — отвечаю с удивлением, поскольку родитель никогда не проявлял особого интереса к моим учебным делам, а школьная тема и подавно уже более года как была исчерпана.

— Смотри-ка, он, оказывается, великий писатель — говорит отец, протягивая мне свежий номер «Известий».

Вот он, воскресный выпуск, который в Рязань доставляли на следующий день. Все на месте: передовица «Встречая Пленум ЦК», рапорт Н. С. Хрущеву тружеников сельского хозяйства из Винницкой области, подборка писем на тему «Ленинский подход к важнейшим проблемам экономики».

А в подвале на пятой полосе под рубрикой «Свежие оттиски журналов» заметка К. Симонова «О прошлом во имя будущего», начинающаяся словами: «О небольшой повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», только что опубликованной в 11-й книжке «Нового мира», наверное, будет написано много статей. А пока, только что перевернув ее последнюю страницу, мне хочется высказать лишь несколько мыслей вслух».

«Высказав мысли вслух», Симонов завершает заметку: «Повесть «Один день Ивана Денисовича» написана уверенной рукой зрелого, своеобычного мастера. В нашу литературу пришел сильный талант. У меня лично не остается в этом никаких сомнений».

Признаюсь, похвала Симонова меня вслед за отцом мало в чем убеждала, а «зрелым мастером» и «сильным талантом» кого только из соцреалистов не именовали. Потому-то слова отца о моем учителе как великом писателе в тот момент были сказаны с большой долей иронии.

Тем более, всего несколько дней прошло, как те же «Известия» в номере от 5 ноября 1962 года напечатали рассказ «Самородок» Георгия Шелеста²⁶ — произведение на «лагерную тему», над которым мой отец — «лагерник» со стажем — хохотал во весь голос.

Неужели повесть Солженицына — на тот же «лагерно-опереточный» лад?! Но реклама в центральной газете — это бесспорный успех, с которым надо бы поздравить. Идти одному как-то неловко, и на следующий день я подговариваю бывшего одноклассника пойти к новоиспеченному писателю.

…Дверь