Рамиз Мехтиев

Азербайджанское просветительское движение в контексте эволюции, преемственности и исторической оценки

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94:008(479.24)

ББК 63.3(5)-7(5Азе)

М55

Автор:

Мехтиев Р. Э., доктор философских наук, профессор, иностранный член Российской академии наук, действительный член Национальной академии наук Азербайджана.

Книга академика Р. Э. Мехтиева является очередным примером исторического и политического осмысления уникального идейного вклада азербайджанских просветителей в создание независимой азербайджанской государственности.

Автор впервые в научной литературе Азербайджана рассматривает проблемы исторической и социально-политической преемственной связи идей просветительского движения XIX–XX вв., АДР и современного независимого Азербайджанского государства.

Настоящая книга – это источник исторического и научного осмысления эволюции просветительского движения в Азербайджане, проводимых реформ и преобразований, непримиримой борьбы представителей азербайджанской интеллигенции за политическую свободу и государственную независимость. Это редкий образец научного анализа политического, интеллектуального и духовного наследия азербайджанских просветителей XIX – начала ХХ в., руководителей АДР, которое позже было продолжено общенациональным лидером Гейдаром Алиевым и его политическим преемником Президентом Азербайджанской Республики Ильхамом Алиевым в формировании теоретических и практических основ создания независимого Азербайджанского государства.

Книга адресуется широкому кругу читателей, интересующихся мировоззренческими проблемами азербайджанского просветительского движения.

УДК 94:008(479.24)

ББК 63.3(5)-7(5Азе)

© Мехтиев Р. Э., 2023

© ООО «Проспект», 2023

Предисловие, или связь времен

В 1875 году в Баку Гасан бей Зардаби выпускает первую на азербайджанском языке тюркско-мусульманскую газету «Экинчи» («Пахарь»). Просветительские идеи Мирзы Фатали на страницах этой газеты находят своих приверженцев. Если у Мирзы Фатали и его последователей до «Экинчи» эти идеи проповедовались отвлеченно, без определенной политической тенденции, то у первого публициста Азербайджана — Г. Зардаби — они служили уже конкретной политической цели: азербайджанцы должны достичь плодов современной цивилизации и приобщиться к европейской культуре, в противном же случае обречены на вечное порабощение.

Азербайджанская литература начинает постепенно склоняться к западным ценностям и критически относиться к жизненным явлениям. Формируется поколение либеральных поэтов, писателей и драматургов, представители которого определили своей целью просвещать народ, приобщать его к европейским понятиям.

Идея самоопределения азербайджанского народа, отразившаяся в возрожденной национальной литературе, поддерживалась различными общественно-политическими организациями и течениями и получила конкретную политическую формулировку в программе общественно-политических организаций. Она превратилась в общенациональное требование и была воплощена в жизнь 28 мая 1918 года, когда Азербайджанский Национальный Совет волей народа объявил о создании Азербайджанской Демократической Республики.

В 2018 году Азербайджан праздновал 100-летие образования первой парламентской республики в истории азербайджанского народа — Азербайджанской Демократической Республики, ставшей первым образцом демократического, правового и светского государства на всем мусульманском Востоке, в том числе и в тюркско-исламском мире.

Статьи и монографии, посвященные АДР, часто ограничиваются историческим освещением периода существования самой республики, в лучшем случае описанием политических событий, имеющих место в канун создания азербайджанского демократического государства. Появление АДР на исторической сцене является закономерным и справедливым исходом сложнейшего общественно-политического и культурологического движения. Начавшийся с 30–40-х годов XIX века и достигший своего апогея в канун начала Первой мировой войны, этот процесс известен как азербайджанское просветительское движение, состоящее из нескольких взаимосвязанных этапов¹.

Истоки пробуждения народных масс своими корнями уходят к середине XIX столетия, когда национальная элита в лице видных просветителей вступила на долгий путь культурного и политического просвещения народа. Изучение этого исторического опыта весьма важно для восстановления исторической памяти народа и выбора его идеологического ориентира будущего развития. Моя цель состоит в том, чтобы показать историческое значение, которое сыграло просветительское движение в пробуждении и объединении народных масс, формировании национальной идеи и осуществлении политических задач.

Иначе говоря, начиная от формы правления и характера политического режима, принятых законов и их реализации, Азербайджанская Демократическая Республика по содержанию и намерениям являлась воплощением идей представителей азербайджанского просветительства и национального движения. Эти идеи символизировали самоотверженность, патриотизм, прогрессивность и свободолюбие азербайджанского народа, его внутреннюю тягу к развитию цивилизованности. Создание АДР было подготовлено нашими великими просветителями и передовой интеллигенцией, которые в непростых условиях политического режима царской России своими произведениями и практической деятельностью призывали народ к пробуждению и просвещению. Поэтому без обстоятельного и всестороннего осмысления азербайджанского просветительства невозможно дать объективную историческую оценку созданию и деятельности Азербайджанской Демократической Республики, понять значение достижений и увидеть ошибки, допущенные ее руководителями в процессе государственного и общественного строительства. Глубокий и всесторонний анализ имеющегося фактологического материала, а также исторических и социальных процессов означенного времени дает право оценивать два важнейших феномена азербайджанской истории — просветительское движение и образование АДР — как взаимозависимые, взаимосвязанные и взаимообусловленные явления, которые должны быть учтены исследователями, занимающимися вопросами отечественной истории и политической мысли указанного периода.

Подписание Туркменчайского мирного договора в 1828 году завершило процесс раздела исторических азербайджанских земель между Российской империей и государством Каджаров, ознаменовало начало новой исторической эпохи в судьбе азербайджанского народа, который в результате русско-иранских войн лишился единства. Азербайджанцев, проживающих на землях севернее Аракса и оказавшихся в составе Российской империи, по сравнению с их собратьями на юге, ожидали более тяжелые испытания и упорная борьба за общественно-политические и культурные права.

Исследователи характеризуют XIX век как век прогресса, время удачного воплощения просветительского проекта. В Азербайджане просветительское движение берет свое начало после присоединения Северного Азербайджана к Российской империи. По-разному можно оценить это событие в жизни народа. Несмотря на это, история Азербайджана продолжает оставаться как некое целое, основываясь на исторической и социально-политической по своей сути преемственности, которая выступает важным, я бы сказал, необходимым инструментом поступательного развития страны. В частности, преемственная политика, которую проводит Президент Ильхам Алиев, основана на синтезе прежних идей с практикой и опытом государственного управления в современных условиях. В этой связи Карл Ясперс отмечает: «Можно по-разному относиться к нашему историческому прошлому. Мы черпаем силы в том, что было, что определило наше становление, что является для нас образцом. Совершенно безразлично, когда жил великий человек. Все располагается как бы на одной, вневременной плоскости значимого. Исторические данные воспринимаются тогда нами как нечто не историческое, а непосредственно присутствующее в нашей жизни»².

Стоит заметить, что историческое прошлое — наиболее насыщенный период нашей жизни, в котором осталось много дорогих воспоминаний и ярких событий. Оно может многому научить нас, помочь в будущем. Историческое прошлое должно рассматриваться как значимый период в контексте с настоящим, как ценный источник опыта.

Вся богатейшая история Азербайджана до мая 1918 года в той или иной степени повлияла на историю создания азербайджанской государственности. Хотя интерпретация сущности исторического сознания стала проявляться с момента объявления АДР. Этот момент национальной истории оценивается как реализация национальной идеи, как итог борьбы азербайджанских просветителей, передовой интеллигенции и политических организаций.

Американский историк Тадеуш Свентоховский считает, что азербайджанская идея родилась как идея нации на пересечении позднего, завершающего этапа азербайджанского просвещения и вновь зарождающегося либерально-демократического движения³.

Основными признаками существования народа как единого национального организма, воплощения деятельного национального духа являются историческая память, историческое сознание и самосознание, национальная воля. Историческая память — это заветы старины, предания отцов, чувство единородства, это есть ощущение своей приобщенности к духовной миссии народа и Отечества. Известно, что историческая память осуществляет связь времен, в то время как беспамятство разрывает историческое время, в лоне которого складывается судьба народа⁴.

Что же касается сознания человека, то оно всегда историческое. Историческое сознание — это сознание времени, принимающее ту или иную форму, обусловленную как степенью зрелости самого этого сознания, так и его насущными социальными задачами. Историческое знание предстает как ближайший продукт работы исторического сознания во многих его отношениях — от теории до разнообразных практических форм. Социологический подход к историческому сознанию дает определение, суть которого в следующем: «Историческое сознание представляет собой совокупность идей, взглядов, представлений, чувств, настроений, отражающих восприятие и оценку прошлого во всем его многообразии, присущем и характерном как для общества в целом, так и для различных социально-демографических, социально-профессиональных и этносоциальных групп, а также отдельных людей»⁵.

Определенный интерес в этой связи представляет также мнение Н. А. Бердяева. В частности, он пишет: «Национальное сознание консервативно не потому, что оно враждебно творчеству, а потому, что оно сохраняет подлинную жизнь, ценную жизнь от смертоносных истреблений грядущего; оно признает наших отцов и дедов, наших предков столь же живыми, как и нас самих, как грядущих потомков наших. Жизнь наций, национальная жизнь — есть неразрывная связь с предками и почитание их заветов»⁶.

Российский историк М. А. Берг рассматривает историческое сознание как структурный элемент культуры. Вместе с тем он подчеркивает, что «стержнем исторического сознания является историческое настоящее, сущее»… По его образному выражению, историческое сознание представляет собой «духовный мост, переброшенный через пропасть времени»… «прежде чем создать систему ценностей, человек должен связать себя с историей, то есть исторически себя идентифицировать»⁷.

Иначе говоря, историческое сознание является важнейшим условием формирования идентичности, в то время как национальная идея является продуктом сознания. Национальная идея и историческое сознание — понятия, органически взаимосвязанные явления.

Начало пробуждения исторического сознания у азербайджанцев связано с периодом присоединения Северного Азербайджана к составу Российской империи, когда люди обрели возможность сопоставить Отечественную историю с историей и населением Российской империи, когда территория Северного Азербайджана стала заселяться представителями других народов.

Царское правительство утвердило первый законодательный акт о заселении русскими переселенцами Южного Кавказа. Согласно постановлению Госсовета (1833 г.) было решено превратить Северный Азербайджан с Россией в «единое тело (притом местное население привести к тому, чтобы оно по-русски говорило, по-русски думало и чувствовало)». Были предприняты меры по изменению этнического и конфессионального состава Азербайджана. Колониальная политика царизма в отношении местного населения не могла не усилить в сознании людей этнические чувства, пробудить историческое сознание, которое становится необходимым условием борьбы за политические и культурные права азербайджанского народа.

Безусловно, это не означает, что на юге под властью Каджаров азербайджанцы чувствовали себя полностью защищенными и не сталкивались со сложностями. Существовало множество проблем, за решение которых нашим соотечественникам пришлось бороться и проливать кровь. Однако их положение облегчалось тюркско-азербайджанским происхождением правящей Каджарской династии, которая воздерживалась от проведения целенаправленной агрессивной антиазербайджанской политики. Как и в период правления прежних тюркских династий в Иране, Тебриз до самого падения Каджаров в 1925 году оставался основным политическим и культурно-просветительским центром страны. Азербайджанцы, стремящиеся модернизировать и либерализировать иранское общество, занимали основные административные и военные должности в системе управления и играли ведущую роль в просветительском движении. Конфликт между азербайджанскими просветителями и каджарским режимом возникал преимущественно на почве требований о предоставлении обществу демократических прав и переходе страны к парламентской монархии. Характерным для политического режима было то, что до прихода к власти персидской династии Пехлеви конфликт между системой власти и народом Ирана имел больше социально-экономическую и политическую окраску⁸.

Иначе обстояли дела на Севере, в Кавказском Азербайджане. Здесь азербайджанский народ на начальном этапе российского завоевания лишился почти всех экономических и культурных прав. Верхушкой колониальной администрации азербайджанцы рассматривались в качестве отсталого, бесправного, дикого азиатского народа, с которым можно говорить лишь на языке силы и принуждения. На протяжении длительного времени такой подход оставался неизменным. Отказ в предоставлении азербайджанцам элементарных прав, а также неуважительное и высокомерное отношение к национальным особенностям народа и представителям влиятельной феодальной верхушки, духовенству вызывало среди местного населения недовольство и возмущение, которое временами перерастало в вооруженные выступления против царизма. Шла длительная и самоотверженная борьба азербайджанского народа за свободу и независимость, движущую силу которой на протяжении долгого времени составляли представители родовой аристократии и прогрессивного духовенства Азербайджана. Они считали, что в первую очередь следует пробудить местное население путем пропаганды, агитации и просвещения.

Профессор А. Рзаев, известный исследователь азербайджанской общественно-политической и правовой мысли, разделяет азербайджанское просветительское движение на два условных этапа — раннее и классическое просвещение. Он квалифицирует их следующим образом: «По степени зрелости, объему и важности охвата различных аспектов просветительства азербайджанское просветительское движение можно условно разделить на раннее и классическое. Начало раннего просветительства относится к 20-м годам XIX в., когда в Азербайджан начали проникать прогрессивные идеи из России и Западной Европы. Ранее просветительство предполагало антифеодальную позицию, противодействие некоторым положениям религии, пропаганду просвещения, светского образования и развития науки, широкий охват вопросов высокой морали, межчеловеческих отношений, осуждение угнетения, деспотизма и др. Раннее просветительство более основательно выступало за европеизацию против социальной несправедливости, средневековых порядков и признавало просвещение как главное средство достижения свободы.

Начало классического просветительства относится к 40–50-м годам XIX в. Классическое просветительство занимало более радикальную позицию к явлениям эпохи, критика отдельных положений переходила в критику целых направлений — феодального строя, эксплуатации, религии, экономики, межнациональных отношений и др. Оно отличается богатством содержания, глубиной и силой поставленных проблем, силой общественного, социального и политического звучания»⁹.

Соглашаясь с профессором А. Рзаевым, вместе с тем следует отметить, что в истории азербайджанского просветительского движения был и третий этап. Было бы правильнее охарактеризовать его как период политического пробуждения, охватывающий промежуток между 1905–1918 годами, и, по сути, замыкающий весь этот исторический процесс, начавшийся с 30–40-х годов XIX столетия. А. Рзаев, выделяя означенный период, предпочитает именовать его революционно-демократическим: «Возникновение просветительства в Азербайджане, становление его классической формы подготовили почву для зарождения и развития другого, более важного направления в азербайджанской политической мысли — революционного демократизма. Идеи просветительства явились основой для формирования революционно-демократических идей»¹⁰. Суть поставленных просветителями задач и пропагандируемых идей, преемственный характер национального движения дают нам полное право рассматривать политическое просвещение как логическое и закономерное продолжение идеалов просветительского движения до 1905 года. Эти процессы в силу их идеологической взаимосвязи и стратегической направленности неразрывны, и анализировать их в качестве двух отдельных исторических явлений ошибочно. Поэтому для полной ясности и объективного восприятия исторических явлений правильнее было бы разделить весь период азербайджанского просветительского движения на три неразрывных основных этапа развития:

1. Начало или зарождение просветительского движения. Оно охватывает период 20–50-х годов XIX столетия. Это время, когда из среды азербайджанского дворянства, получившего после упорной борьбы с царизмом право на образование и занятие должностей в системе гражданского управления, начинают выходить пионеры просветительства, а также появляются первые учебные заведения с прогрессивной программой обучения.

2. Классическая, наиболее активная фаза азербайджанского просвещения. Оно охватывает период с середины XIX века до событий 1905 года. Этот период отличается своими историческими достижениями: открытием азербайджанского театра, возникновением драматургии, появлением национальной прессы, созданием образовательной системы, развитием литературы и культуры, а также участием национальной буржуазии и прогрессивного духовенства в этом процессе.

3. Заключительный этап, период политического пробуждения и подъема национального движения азербайджанского народа. Толчком окончательного пробуждения и политизации национального характера движения явилась Первая русская революция 1905 года. Решающую роль в этом процессе сыграла также организация общественно-политическими структурами армян резни азербайджанцев при молчаливом согласии властей царской России. В результате этих кровавых событий стали создаваться общественно-политические организации, активная борьба и беспрерывная деятельность которых привели к реализации национальной идеи — образованию 28 мая 1918 года Азербайджанской Демократической Республики.

Безусловно, стоит согласиться и с той мыслью профессора А. Рзаева, что азербайджанское просветительское движение до сих пор не изучено должным образом. Он справедливо сетует на малоизученность идейной и идеологической составляющей азербайджанского просвещения, а также его основных, принципиальных отличий от русского и западного просветительства, одновременно отмечая определенные факторы, осложнившие полноценное рассмотрение этого важнейшего периода истории Азербайджана.

Вот как А. Рзаев описывает вышеизложенное: «Азербайджанское просветительство — мало исследованное идейное течение, нуждающееся в глубоком и всестороннем изучении. К нему следует подходить как к целостной системе идей. Исследование мировоззрения отдельных просветителей не дает цельного и законченного представления об азербайджанском просветительстве вообще. Тем более, что азербайджанское просветительство имеет ряд очень характерных черт, которые отличают его от русского и западноевропейского просветительства. Если иметь в виду различные определения «просветительства», начиная от примитивного кантовского («освобождение от суеверия называется просвещением») до классического, под которым рассматривается прогрессивная идеология, направленная против феодального строя в период, когда на смену ему приходило буржуазное общество, то станет ясной сложность исследования азербайджанского просветительства»¹¹.

Эти и многие другие принципиальные пробелы вокруг данного вопроса привели к тому, что азербайджанское просветительское движение, сыгравшее ключевую роль как в судьбе азербайджанской государственности и общественно-политической мысли, так и в становлении базовых принципов национального самосознания, не получило до сих пор справедливой исторической и политической оценки. Знакомство с фактологическим материалом об истории и представителях азербайджанского просветительского движения показывает, что глубокое научное и политическое исследование этого целостного исторического феномена не проводилось. Поэтому предстоит проанализировать исторические, философские и политические особенности этого движения, а также воздействие на этот процесс внешних и внутренних факторов.

Представляет особую важность глубокое изучение мировоззрения передовых представителей азербайджанского просвещения, осмысление социально-экономического фона, в условиях которого сформировались известные деятели просвещения, анализ закономерностей каждого этапа, а также определение места и роли этих периодов в отечественной истории. Не стоит забывать тот факт, что хотя передовые фигуры просветительского движения и представляют значительную часть этой деятельности, но не весь процесс. Поэтому важно исследовать труды других менее известных представителей данного периода, ознакомиться с альтернативными источниками, провести системную архивную работу, которая, безусловно, выявит новые ценные, до сих пор неизвестные факты. Это позволит показать малоизученные аспекты просветительского движения и прояснить неопределенности вокруг данной проблематики.

Изучение того или иного феномена, события или процесса при игнорировании исторического фона, конкретных исторических условий и обстоятельств может привести к субъективным, неполноценным и даже ошибочным выводам и умозаключениям. Явление и личность не могут рассматриваться и оцениваться без учета эпохи, ее особенностей и требований. Данная взаимосвязь часто не учитывается и недооценивается отечественными исследователями, но надеюсь, что деятелями науки эти вопросы будут должным образом проанализированы, освещены и осмыслены.

Решение перечисленных проблем требует времени и тщательной работы с источниками, однако прежде чрезвычайно важно прояснить основные концептуальные подходы к проблематике, определиться с содержанием этапов просветительского движения и характеристикой каждого из них, постараться дать объективную оценку его общественно-политическому и культурологическому значению, понять масштаб последующего воздействия данного феномена на ход азербайджанской истории.

Мне представляется, что вышеперечисленные аспекты помогут более глубоко раскрыть вопросы наследия азербайджанских просветителей в контексте преемственности и исторической оценки.

Глава I. Колониальная политика царизма и азербайджанская аристократия — заря азербайджанского просветительского движения (30–40-е годы XIX столетия)

В Азербайджане царизм столкнулся с большим количеством проблем, без решения которых формирование и будущая деятельность колониальной администрации была невозможной. Одной из главных проблем в этом отношении являлся кадровый вопрос, то есть формирование лояльной царизму социальной базы, без которой в стране со средневековым феодальным строем, в условиях отсутствия образовательной системы западного типа, без соответствующих преобразований было бы трудно добиться поставленных задач. В целях подготовки аппарата образованных чиновников из местного населения, владеющих русским языком и правилами делопроизводства, с 1829 года в Азербайджане в ограниченном количестве открывались школы с современной образовательной программой обучения исключительно на русском языке.

Решение об учреждении таких школ вовсе не ставило целью устранить массовую безграмотность азербайджанского населения. Его важным условием было создание бюрократического аппарата, преданного царизму и к тому же, в первую очередь, подсознательно и на культурном уровне оторванного от народа. Сам факт предоставления права на обучение в таких школах исключительно представителям местной аристократии говорит о многом. Профессор А. Рзаев, совершенно справедливо характеризуя данный шаг царизма как необходимость, продиктованную местными особенностями, отмечает: «После завоевания Азербайджана царизм встретился с необходимостью введения новой системы образования, которая бы обеспечила подготовку чиновников, способствующих упрочению политических и экономических позиций царизма в крае»¹².

Однако, говоря о характере административно-кадровой политики и стратегических задачах царизма в Азербайджане, необходимо отметить тот факт, что на первом этапе колониального строительства царизм преследовал цель полной экономической и общественно-политической нейтрализации, а в последующем даже ликвидации дворянства как социального класса. Местные кадры нужны были царизму в качестве посредника для общения и своевременного сбора налогов . На начальном этапе был взят курс на полную русификацию азербайджанских регионов и окончательное устранение местных многовековых традиций и порядков. Имперские круги намеревались переселить в эти регионы представителей русского дворянства, усилить их права в качестве правящего класса и социальной опоры, а местное население держать в повиновении и заставлять выполнять хозяйственные работы под страхом жестоких наказаний, применяя военную силу. Впоследствии эта политика потерпела полный крах. Однако на протяжении значительного времени попытки его реализации окончательно испортили отношения между верхушкой колониальной администрации, азербайджанскими феодалами и духовенством. Только после ряда беспорядков, восстаний и вооруженных выступлений, доставивших немало хлопот царизму, в кавказскую политику были внесены существенные корректировки, были изменены способы и методы управления.

Азербайджанскому дворянству пришлось собственными усилиями отстаивать право на существование, привилегии и преимущества. Именно в результате этой борьбы азербайджанской аристократии удалось получить полноценный доступ к среднему и высшему образованию, государственной и армейской службе. Знакомство с достижениями передовой культуры и науки способствовало выходу из этой среды первого поколения азербайджанской интеллигенции европейского типа, на чьих плечах впоследствии и возвысилось азербайджанское просветительство. На мой взгляд, небольшой экскурс в историю колониальной политики царизма в Азербайджане после ликвидации ханств и его взаимоотношений с местной аристократией и духовенством раскроет характер политики царизма в Азербайджане. Достижения культуры и науки того периода принадлежат выходцам из этой среды первого поколения азербайджанских просветителей.

У идейных истоков переселения представителей российского дворянства и крестьян на территорию Южного Кавказа, в том числе и Азербайджана, стояли не только правящие круги империи, но и некоторые известные представители тогдашней российской интеллигенции. Ярким примером этому является идея о массовой русификации кавказских регионов, изложенная в знаменитом проекте под названием «Об учреждении Российской Закавказской Компании», русского поэта и дипломата А. С. Грибоедова (1795–1829). В этой связи А. Рзаев пишет: «Грибоедов просил для компании у правительства 120 тысяч десятин земли, отнятых у ханов и беков, враждебных России, а также многочисленные брошенные участки, которые хватили бы для нескольких десятков тысяч русских переселенцев. К счастью, для народов Закавказья проект Грибоедова был отклонен»¹³.

Угрозы и опасность, исходящие из авантюризма Грибоедова, были настолько очевидными для судьбы народов Кавказа, что их признавали и отмечали даже российские исследователи последующих поколений. Слова известного историка и литературоведа Н. Я. Эйдельмана (1930–1989) служат лучшей оценкой данной инициативе А. С. Грибоедова. Он пишет: «Можно также и упрекнуть автора “Горя от ума”, еще и еще раз порассуждать, что если бы проект компании был принят, полились бы пот, слезы и кровь десятков тысяч мужиков российских, грузин, армян, азербайджанцев»¹⁴.

Однако отклонение проекта Грибоедова не остановило великодержавников, чей разум помутили жестокость, алчность и некомпетентность, в результате чего они были не в состоянии увидеть даже элементарные реалии и выработать разумную, практическую и оптимальную систему взаимоотношений с местным населением Кавказа. Эта позиция их по большому счету и провоцировала ненависть, агрессию и недовольства против русского правительства.

Главный управляющий Кавказом граф И. Ф. Паскевич (1782–1856), выступавший в роли последователя идей Грибоедова, оказался инициатором очередного законопроекта с похожим содержанием, но с гораздо более жестокими мерами реализации. Желая избавиться от старой, укоренившейся системы управления феодального характера, он считал возможным полностью игнорировать местные ментальные и религиозные особенности кавказского региона, в том числе и Азербайджана. В своей содержательной статье «Система русского колониального управления в Азербайджане в первой половине XIX в.» известный востоковед и историк И. П. Петрушевский (1898–1977) дает весьма подробный анализ попыток русификации, начатых еще при Паскевиче. Автор подчеркивает, что наряду с политическими целями такие предложения диктовались также и экономическими и торговыми задачами, которые нередко пытались реализовать исключительно насильственным путем, что изначально обрекало их на провал.

Н. П. Петрушевский со всей откровенностью пишет: «Новый взгляд на значение Закавказья как колонии достаточно чутко отразил уже Паскевич. Изданное в 1828–1836 гг. по инициативе Паскевича и Канкрина «Обозрение русских владений за Кавказом» именно и отражает такой взгляд. В 1829 г. Паскевич поставил перед центральной властью вопрос о реформе системы управления. План Паскевича сводился, наряду с ликвидацией “военно-народного управления”, к полной ликвидации местных особенностей в области права, суда и администрации и к введению единообразной, строго централизованной системы управления по образцу губернии Центральной России и с исключительно русскими чиновниками. Разумеется, при этом разный уровень социально-экономического развития народов Закавказья, их этнографические и культурные особенности вполне игнорировались; относительно Азербайджана предполагалось, что “находясь под действием общих законов и учреждений, мусульмане будут более и более сближаться с Россией”. На ту же точку зрения стали ревизовавшие Закавказье сенаторы Мечников и Кутайсов. Разработанные затем ими совместно с Паскевичем “Предположения об устройстве Закавказского края” были внесены в Государственный совет. Отраженная в “Предположениях” точка зрения крайней централизации и русификации края стала точкой зрения правительства. Государственный совет пошел настолько далеко в отрицании необходимости учета всех “местных обстоятельств”, в отвержении признания за Закавказьем прав на какое бы то ни было своеобразие в законодательстве и управлении, что лишь случайное вмешательство и протест главноуправляющего гражданскими делами Кавказа барона Г. В. Розена (1782–1841) затормозило реализацию этого проекта»¹⁵.

И. П. Петрушевский справедливо считал, что Г. В. Розен был глубоко знаком как с этнорелигиозными, так и с экономическими особенностями Кавказа, однако его политика служила эксплуатации региона при поддержке местной феодальной знати. Описывая возражения и сопротивления Розена по поводу претворения в жизнь проекта Паскевича, Мечникова и Кутайсова, рассмотрение которого задержалось до 1836 года, И. П. Петрушевский отмечает: «Барон Розен (получивший возможность познакомиться с проектом только случайно), однако, довольно резко возражал против основных установок проекта Паскевича, Мечникова и Кутайсова. Он отстаивал “военно-народное управление”, протестуя против передачи управления из рук военных властей в руки гражданских чиновников и против замены местных форм суда и администрации русскими с их бюрократической волокитой, которая возбудила бы только неудовольствие и недоверие в народе невежественном, привыкшем к азиатскому, всегда единовластному и скорому способу управы. Розен возражал и против единообразной системы налогового обложения, указывая, что здесь благодаря искусственному орошению и другим особенностям края, хозяйство и доходы даже соседних местностей иногда совершенно различны. В замечаниях Розена ясно чувствуется попытка опереться в эксплуатации края на местных феодалов. Не отрицая необходимости “реформ”, он считал нужным не торопиться с ними»¹⁶.

Однако этот шаг Розена вовсе не должен восприниматься как забота об азербайджанцах или других народах Закавказья. Больше всего его волновал личный контроль основных механизмов управления колониальной системой, которые он по возможности старался сохранить в более приемлемой для царской власти форме. Следует подчеркнуть, что по жестокости к представителям местных народов Розен не уступал даже генералу Ермолову. Об этом говорят факты, отраженные в донесении А. Бакиханова Паскевичу. В надежде пресечь беззаконие в отношении своих соотечественников А. Бакиханов прямым текстом предупреждал Паскевича о том, что безнаказанность, грубость и лицемерие Розена бьют, прежде всего, по авторитету русского императора и вызывают у местного населения отвращение и ненависть к русским.

Так, А. Бакиханов пишет: «Частные начальники и народ, видя таковую слабость, фальшивые обхождения и неприличное званию поведение барона Розена, у начальников пропадает всякая боязнь, а у народа — всякая надежда… что забывают они оба долг свой, и так день со дня умножается беспорядок. Край еще держится теми распоряжениями, кои Вами сделаны, и потому, кажется, он покуда спокоен. Когда в нынешнем положении вещей сделается неожиданная перемена, тогда обнаружится последствие действий барона Розена»¹⁷.

Более детальное ознакомление с положениями проекта Паскевича и его единомышленников дает полное представление об угрозе для азербайджанского народа и других мусульманских народов Кавказа, исходящую от этих поверхностных и необдуманных затей. Они без малейшего преувеличения могли бы привести к новой волне кровопролитных войн и восстаний на Кавказе. Самыми опасными пунктами данного проекта являлись: во-первых, создание на Кавказе этнически русского дворянского сословия путем вытеснения местной знати и конфискации их земель и имущества; во-вторых, широкое заселение края русскими ремесленниками и крестьянами; в-третьих, массовая христианизация мусульманских регионов Закавказья¹⁸.

И. П. Петрушевский полностью прав, характеризуя такие предложения представителей царской администрации опасными с точки зрения их практической реализации. Он высказывается и относительно формирования на Кавказе «природного русского дворянства», которое должно было со временем заменить местную знать: «Проект предлагал ввести в Закавказском крае (при этом могли иметь в виду не Грузию, а именно Азербайджан, где массовые конфискации после восстаний 1809, 1826, 1837 гг. и др. создали значительный фонд государственных земель) “природное русское дворянство”, которое должно было заменять “бдительную и верную полицию” и поставлять контингент “к службе годных и честных чиновников”. Им предполагалось раздать все конфискованные имения и земли и часть казенных земель. Намечались меры к тому, чтобы имения русских дворян не дробились и отчуждались только в руки русских. Этим правительство, в сущности, отказывалось от своей прежней, правда, нерешительной и непоследовательной политики, ставки исключительно на “преданную России” часть мусульманских землевладельцев. Оно, конечно, не могло не понимать, что признание дворянских прав только за небольшой частью ханов и беков, которая вдобавок была бы вытеснена из административного аппарата и заняла бы второстепенное положение рядом с “природным российским дворянством”, должно было раздражать мусульманских феодалов и окончательно оттолкнуть их от России. Эта ставка на “укоренение” русского дворянства в Азербайджане достаточно объясняет правительственные мероприятия 30-х — начала 40-х годов по отношению к мусульманским феодалам — массовые конфискации земли, общее лишение всех “агаларов” Казахской, Шамшадильской и Борчалинской дистанций их землевладельческих прав, проект (неосуществленный, правда), предполагавший распространить эту меру на всех беков Азербайджана. …Эти проекты царского правительства так и остались на бумаге — несомненно, как ввиду сложности их осуществления, так и в связи с тем, что среди русских дворян-крепостников находилось немного желающих поселиться навсегда на “азиатской окраине” и вести здесь хозяйство на основе местных форм феодальной эксплуатации»¹⁹.

Следует отметить, что к этой мысли Петрушевского правящие круги царизма относились с подозрением. Однако единственный пункт проекта, к которому царской администрации удалось приступить, — это переселение русских крестьян и ремесленников на территорию различных азербайджанских областей, населенных преимущественно мусульманами. Правящие круги царизма столкнулись со множеством сложных проблем и препятствий, в решении которых они оказались бессильными. Так, попытка насильственного переселения вызвала протест как у самих русских крестьян, наотрез отказывавшихся переезжать в местность с неприемлемыми для них климатическими и хозяйственными условиями, так и у подвергаемого всяческим притеснениям местного мусульманского населения.

В связи с этим Петрушевский пишет: «Проектом 1833–1836 гг. было предложено также введение “ингроссации” дворянских имений, широкое заселение края русскими ремесленниками и крестьянами — в виде поселений военных (с “военно-земскими поселянами на подобие казаков с льготными условиями службы”) и земледельческих. Из этих мероприятий царизму удалось осуществить только последнее, — колонизацию некоторых районов Азербайджана (Муган, Ширван, отчасти Сев. Талыш) русскими крестьянами, но и то в незначительных размерах по сравнению с первоначальными широкими планами. Неудача эта объясняется трудностью выселения широких масс крестьян из крепостной России»²⁰.

Инициатива царизма по распространению православия среди мусульманского населения Азербайджана, последовательного и быстрого христианизирования его потерпело полное фиаско. Ибо через короткий временной промежуток царизму пришлось отказаться от своих планов и пойти на более тесное сближение с мусульманским духовенством Кавказа, в особенности Азербайджана. Мюридизм очень быстро превращался в воинственное знамя сопротивления против российской оккупации Кавказа. Длительная безрезультатная борьба царизма с мюридизмом делали неизбежным сотрудничество царского режима с преимущественно шиитским духовенством Азербайджана.

На фоне этих процессов царская администрация Кавказа еще в ходе второй русско-иранской войны 1826–1828 гг. начала принимать меры по установлению контроля над деятельностью суннитских духовных деятелей, особенно в северных районах современного Азербайджана и северного Кавказа, где постоянно имели место антироссийские выступления. Сохранилось предписание главного управляющего Кавказом А. П. Ермолова кубинскому коменданту К. фон Краббе, в котором предлагалось установить пристальное наблюдение за мусульманским духовенством Кубинской провинции. Согласно этому же предписанию от главного казия региона требовалось сообщать точное количество священнослужителей, выселять чужеземных шейхов и дервишей, отстранять от служения людей, проявляющих враждебное отношение к русскому императору.

По данному документу, казий должен был серьезно заниматься вопросами духовного образования, чтобы представители местной молодежи получали исламское образование в учебных учреждениях империи и по возможности не стремились за рубеж. Свидетельства, полученные за звание ахундов или мулл из Ирана, объявлялись недействительными²¹.

Русские чиновники, столкнувшись на Кавказе с иными религиозными реалиями, вскоре поняли бессмысленность затеи массового насаждения христианства. Необходимо отметить, что попытки, предпринятые ранее царизмом в отношении других мусульманских народов, также потерпели крах.

И. П. Петрушевский, обращая особое внимание на этот момент, в последующем сближающий шиитское духовенство Азербайджана с царской администрацией, пишет: «Не получила осуществления и часть проекта, посвященная предположениям “озарения жителей лучом православной веры и водворения животворящего креста на развалинах исламизма”. Массовой пропаганды православия в мусульманских областях русские власти никогда вести не пытались, и вряд ли они могли всерьез верить в возможность уничтожить Ислам. Все попытки такого рода в других русских колониях (например, в Поволжье) до половины XVIII в. кончались неудачей, и со времен Екатерины II их не возобновляли, — по крайней мере, в сколько-нибудь широких размерах. Возобновление таких попыток в Азербайджане ничего не могло бы дать царизму, кроме лишних осложнений. Кроме того, правительство не могло не знать, что официальное мусульманское духовенство было не прочь на известных условиях помочь ему в борьбе с сильным в 30-х гг. в Дагестане и Северном Азербайджане мюридизмом. Поэтому практические мероприятия, намеченные тем экс-проектом, далеки от мечтаний о “развалинах исламизма”. Они сводились к созданию штатов мусульманского духовенства и к правилу утверждать таких мулл, которые были бы “преданы нашему правительству” и служили бы “органами оного и орудиями к исполнению предначертаний его”»²².

Окончательную попытку сломить волю коренного азербайджанского дворянства и духовенства царизм предпринял в 1837 году при поддержке сенатора Гана. В том же году в Закавказье была послана специальная комиссия, которая должна была изучить целесообразность и практические возможности реализации вышеуказанного проекта. Ган, не имея должной компетенции в кавказских делах, лишь усложнил ситуацию и способствовал усилению антироссийских настроений на Кавказе, в частности в Азербайджане. И. П. Петрушевский характеризует Гана как «способного провести реформу, нужную для целей колониальной политики царской России, довольно быстро посчитавшего ненужным изучать особенности, нравы и обычаи туземцев»²³.

Проект, подготовленный сенатором Ганом поспешно, без анализа существующих реалий и изучения этнопсихологических особенностей народов Кавказа, в том числе азербайджанцев, был обречен на провал. Повторяя ошибки Паскевича и его единомышленников, Ган не принес никакой пользы, наоборот, спровоцировал против царизма ряд восстаний и протестов. Вот как об этом пишет И. П. Петрушевский: «В проекте Гана мы не видим принципиальных отличий от основ проекта 1833–1836 гг. и его вариантов, разработанного на основе предположений Паскевича — Мечникова. Ган, вслед за своими предшественниками, повторял, что “при ханах в мусульманских провинциях не было никаких законов, кроме ханской воли” (следовательно, и никаких учреждений, с которыми бы теперь приходилось считаться), что туземцы, почти не обращаются и что русские чиновники и учреждения сократят волокиту, будто бы существующую в провинциальных судах, и облагоденствуют население»²⁴.

Также анализируя проект Гана, В. Иваненко отмечает, что в его словах не было ни одного слова правды²⁵.

А. Бакиханов резко возражал против действий царских чиновников и считал отсутствие системы управления, законов, регулирующих общественную и экономическую жизнь, явлением бессмысленным, выдуманным группой российских чиновников, не знающих истории и культуры Азербайджана и Кавказа. Сохранились даже тексты письменных обращений Бакиханова, адресованных правительству, где он ясно и четко излагает свою позицию, аргументированно разоблачающую несостоятельность проекта Гана и его единомышленников.

В одном из таких обращений А. Бакиханов пишет об ошибочных представлениях российских чиновников: «Русские начальники не были свидетелями ханских времен, они получали почти все сведения от людей, или не знающих тогдашнего положения, или нарочно запутывающих дело, и то через ненадежных переводчиков, которые в противном истолковании имели свой собственный вид и интерес; к этому присоединилось и то, что порядок прежних времен совершенно был несообразен с настоящим понятием о них!

…Владетельные ханы наши равнялись в правах своих с ханами или валиями грузинскими. Коренные и важные наши беки — с тавадами, а прочие — с азнаурами. Власть их в отношении земли и народа была одинакова, что можно ясно видеть из грамот персидских шахов и турецких султанов, равно как из переписки наших ханов с грузинскими. Талаги или приказы, данные всеми этими ханами своим подданным, были одинаковой формы и силы; наконец военные действия и мирные сношения производились между грузинскими и нашими ханами, как между равными деятелями и собратьями. Покупка и продажа людей, запрещенная у нас в шариате и не введенная в употребление, не могла нарушать владельческих прав, необходимых для монархического правления. Вообще, образ правления нашего совершенно соответствовал русскому до времен Петра Великого»²⁶.

В своей «Записке», поданной в Комитет по определению прав высшего сословия мусульманских провинций Закавказского края, А. Бакиханов даже ставил в пример русским чиновникам азербайджанских ханов, которые жестко наказывали беков и других высокопоставленных чиновников за притеснение народа. Это был конкретный намек на плачевное положение дел в Азербайджане: «Если бы бек вопреки правилам ханского правления и местных обычаев вздумал притеснять и разорять райата (подданных. — Р. М.), то хан усмирял и останавливал его. От сохранения райата в хорошем состоянии зависели честь бека и приближенность его к хану»²⁷.

Наиболее опасным средством давления, широко используемым царизмом против азербайджанской аристократии и азербайджанского народа, было армянство — давний союзник царизма, не раз бравший на себя исполнение самых вероломных миссий. Армяне использовались царизмом в качестве эффективного инструмента разжигания межнациональной розни и давления на местную, в особенности азербайджанскую аристократию. Об этом факте профессор А. Рзаев пишет: «После завоевания Азербайджана Россией и заключения Туркменчайского договора идет полное и организационное сращивание русских и армянских национал-шовинистов. Практически все отрасли промышленности и хозяйства, вся экономика и торговля края, почти все командные должности (и гражданские, и военные), юриспруденция, образование, печать были в руках у армян»²⁸.

Позиции армянства на Кавказе усилились настолько, что этот факт не раз отмечался в работах многих русских авторов. К примеру, в этой связи Н. Шавров отмечает: «Власть, очевидно, уходила из рук, и заезжий публицист предлагает разобраться, что же русская власть, в конце концов, собирается создать на Кавказе — Россию или Армению»²⁹. Как бы в продолжение мысли Н. Шаврова С. Лурье подчеркивает: «Любой русский генерал имел те же права, что и генерал грузинского или армянского происхождения, а Лорис-Меликов, занимая пост министра внутренних дел Российской империи, мог ответить отказом наместнику Кавказа Великому князю Михаилу Николаевичу на его предложение о заселении Карсской области русскими крестьянами. Область была в значительной мере колонизирована армянами, т.е. последние взяли на себя и колонизаторские функции»³⁰.

Русской администрации понадобилось немного времени, чтобы разоблачить истинное лицо армянского шовинизма, его лживую и агрессивную сущность. Даже те представители русской администрации и высокопоставленные чиновники, которые до недавнего времени сочувствовали армянам, считали их беспомощным, угнетенным мусульманами народом, которому необходимо было протянуть руку помощи, вскоре убедились в истинной цели армянского шовинизма, в его захватнических устремлениях. В этой связи следует упомянуть А. С. Грибоедова, который вступил в сотрудничество с армянским национализмом, полагаясь на армянское население, как на «преданного, искреннего союзника и друга». Он был ярым сторонником и инициатором переселения армянского населения Ирана на Кавказ, в особенности на территорию Азербайджана. А. С. Грибоедову, имевшему возможность поближе познакомиться с армянскими идеологами, пришлось испытать чувство глубокого разочарования, сожаления и ненависти. Отвращение русского писателя, вызванное армянским национальным мировоззрением, явилось причиной его обращения к российскому императору с письмом, в котором он просил не разрешать армянам поселяться в центральных губерниях России.

В письме русскому царю Грибоедов А. С. сообщает: «Ваше величество, ни в коем случае не позволяйте армянам поселиться на центральных русских землях. Это такой род, который, прожив там несколько десятков лет, объявит всему миру, что это их исконные земли»³¹.

Впоследствии трагическую гибель А. С. Грибоедова можно охарактеризовать как рок судьбы, т.к. именно армяне, которым он сочувствовал, стали причиной его зверского убийства. Об этом факте наглядно свидетельствуют российские архивные документы и исследования компетентных историков: «А. С. Грибоедов по прибытии в Тегеран практически не успел приступить к выполнению поставленных перед ним задач. В декабре 1828 года произошел роковой инцидент, который дал почву для раздувания антирусской вражды. Вняв слезной мольбе евнуха из шахского гарема армянина Мирзы Якуба и двух плененных во время войны армянок, спасавшихся от преследователей, Грибоедов дал им убежище в здании миссии. Это послужило для персидских властей поводом возбудить религиозный фанатизм определенной части местного населения и начать антирусское выступление в Тегеране. Многие склонны считать, что это произошло не без помощи англичан. 30 января 1829 года огромная толпа разъяренных персов ворвались на территорию российского посольства, убила всех, кто там находился, и разграбила все имущество. Среди погибших был и А. С. Грибоедов»³².

Такая открытая дискриминация царизма по отношению к азербайджанцам, а также чрезмерное сочувствие армянам и враждебность к мусульманскому населению не могли не беспокоить передовых представителей азербайджанской интеллигенции. Особенно активно высказывался против этого случая А. Бакиханов, который считал, что негативное отношение царской администрации к азербайджанцам исходит именно из гнусной политики и интриг чиновников армянского происхождения.

Он отмечает: «Русские начальники не были свидетелями ханских времен, они получали почти все сведения от людей, или не знающих тогдашнего положения, или нарочно запутывающих дело, и то через ненадежных переводчиков, которые в противном истолковании имели свой вид и интерес; к этому присоединилось и то, что порядок прежних времен совершенно был несообразен с настоящим понятием о них! Все это было причиной совершенно противоположного истолкования и неверности...»³³.

Открытая враждебная деятельность генерала русской армии, карабахского армянина Валериана Мадатова (1782–1829) против азербайджанского населения в годы второй русско-иранской войны является еще одним доказательством произвола российских чиновников армянской национальности против мусульманского населения. Генерал Мадатов, назначенный в 1816 году командующим русских войск, расположенных на территории Карабаха, спустя год получил должность окружного начальника, курирующего положение дел в Карабахском, Шекинском и Ширванском ханствах. Пользуясь своим положением, покровительством начальства и связями, Мадатов за весь период пребывания на Кавказе занимался грабежом, жестоко обходился с местным населением. В 1829 году Тифлисский военный губернатор отправил в Петербург 25 заявлений, поступивших от местных жителей и дворянства Карабаха в связи с произвольным поведением генерала Мадатова. В этих жалобах отражены различные преступления Мадатова против местного мусульманского населения, начиная от незаконного присвоения чужого имущества — земельных участков, садов, домашней птицы и табунов лошадей — до получения взяток в больших суммах³⁴.

В 1826 году в самый разгар второй русско-иранской войны Мадатов выступил перед командованием с предложением о походе на Шеки и Ширван. Этим походом он преследовал цель осуществить очередной грабительский акт против азербайджанских феодалов и улучшить обеспечение российских войск на Кавказе, однако, к счастью для шекинцев и ширванцев, Паскевич посчитал такую инициативу опасной и нецелесообразной³⁵.

В. Мадатов скончался в 1829 году в ходе очередной русско-турецкой войны и остался безнаказанным за учиненные им произвол и беззакония в Азербайджане. Ближайший родственник В. Мадатова — майор русской армии Мирзаджан Мадатов также с особой жестокостью, агрессивностью продолжал безнаказанно совершать беззакония, устраивал расправы, грабил и притеснял азербайджанское население, пользуясь доверием и поддержкой царизма. Мирзаджан Мадатов был убит 1837 году в ходе кубинского восстания.

Характеристики, данные В. Мадатову и М. Мадатову А. Бакихановым, говорят о многом. «Они всячески старались возбудить в народе смятение, дабы, подвергнув его непобедимому русскому оружию, удобнее истребить, притом показывая себя верными и необходимо полезными, заслужить благоволение правительства и присваивать себе имения и права наказанных владельцев и народов и быть навсегда властелинами сего края»³⁶.

Однако, несмотря на преступления армянских чиновников, царизм в большинстве случаев предпочитал заметать следы этих преступлений и незаконных действий, покровительствуя произволу. Именно руками армян в нужный момент царизм мог разжечь межнациональные конфликты на Кавказе, столкнуть народы, несогласные с его политикой. Царизм, потерпевший неудачу в войне с Японией в 1905 году, столкнулся с глубоким внутриполитическим и социально-экономическим кризисом. Опасаясь усиления национальных выступлений на Кавказе, в частности среди азербайджанско-мусульманского населения, он вновь воспользовался «услугами армянских националистов». Действия Российской империи отчетливо раскрывают всю сущность национальной политики самодержавия в Северном Азербайджане.

Армянская карта была успешно разыграна также и большевиками против Азербайджанской Демократической Республики весной 1920 года. В это время восстание армян и террор в Карабахе вынудили руководство АДР с целью защиты мирного населения и территориальной целостности страны перебросить все основные силы в этот регион, что впоследствии превратило республику в легкую добычу для XI Красной армии. Советская власть до последних дней своего существования продолжала придерживаться этого излюбленного метода классического империализма³⁷.

Наглядными примерами и плодами данной политики являются многочисленные этнические конфликты на постсоветском пространстве, в том числе бывший армяно-азербайджанский нагорно-карабахский, сопровождавшиеся страшными человеческими трагедиями, разрушениями, захватом все новых территорий Азербайджана. Это также позволяло заинтересованным кругам руководства СССР обеспечивать свое присутствие в регионе и выступать между конфликтующими сторонами в качестве арбитра.

С одной стороны, из-за настойчивых попыток лишить азербайджанское дворянство основных прав и привилегий, с другой — в силу политики этнической и религиозной дискриминации, осуществляемой руками армян, отношения местных феодалов, духовенства и простонародья с колониальной администрацией к началу 40-х годов XIX века вступили в наиболее острую и напряженную фазу. Об этом свидетельствуют официальные документы, в том числе переписки российских чиновников.

В письме, инспектирующем положение дел на Кавказе, и в частности в Азербайджане, князя Чернышева, адресованном командующему жандармерией графу Л. Х. Бенкендорфу, со всей откровенностью обрисовывается мрачная и безнадежная обстановка, сложившаяся на местах, как результат специально продуманного управления колониальной администрации: «Высшее сословие той области (феодалы) не верит в то, что их права останутся неприкосновенными, купечество негодует, разбои по всем дорогам усиливаются, чиновников занимают виды и дела преступного стяжания и интриги, а замещение на должности несравненно против прежнего сделалось продажным»³⁸.

Для сравнения необходимо сказать, что еще 13 лет до князя Чернышева похожую ситуацию на Южном Кавказе, в том числе и в Азербайджане, в своей докладной записке от 12 марта 1830 года, адресованной министру юстиции Д. В. Дашкову, описывали два других российских чиновника, инспектирующих колониальную администрацию — П. И. Кутайсов и Е. И. Мечников. Излагая проблемы региона, они открыто возмущались действиями российских чиновников, которые своим хамством, коррумпированностью и бездарным управлением довели местное население до полного отчаяния.

В своем донесении они сообщают: «Собранные по сие время нами сведения ясно уже показывают, что злоупотребления и беспорядки по управлению собственно Грузиею превышают всякую меру, а рассматривая управление мусульманскими провинциями, воображение содрогается от неистовства управляющих и страдания народа. Здесь уже совершенно попрано человечество, забыто всякое правосудие, закон служил только орудием к притеснению, а корысть и буйное самовластие руководствовали действиями окружных начальников, комендантов, приставов и прочих начальствующих лиц, которые были созданы и учреждены единым произволом главноуправляющего генерала Ермолова в понятиях турецкого деспотизма, в полной мере поступками своими удовлетворяли сей системе»³⁹.

Из этого документа следует, что с момента написания данного доклада положение дел на Кавказе не изменилось. Кроме официальных документов, о масштабной коррупции российских чиновников на Кавказе свидетельствуют и дневники европейских путешественников, непосредственно сталкивавшихся с проявлениями подобного рода. Об этом упомянул И. П. Петрушевский в своей вышеупомянутой статье «Письма путешествовавшего по Закавказью Сюзанне сделали царских колонизаторов посмешищем в глазах Европы»⁴⁰.

У азербайджанских феодалов действительно были серьезные причины не доверять царизму. В обращениях к Российскому императору они весьма эмоционально возражали против несправедливого и предвзятого отношения к себе, винили в этом царских чиновников. Ярким примером таких обращений может служить письмо наследника карабахских ханов Мехти-Кули хана члену Комитета по устройству Закавказского края М. П. Позену, где он жалуется на произвол чиновников, на их подстрекательское поведение в отношении религиозных чувств мусульман Шуши.

Мехти Кули пишет: «В 1827 году, когда я с подвластными крестьянами переехал из Персии в Карабахскую провинцию, то государь император по монаршему ко мне благоволению для обеспечения моего состояния и приличного по сану содержания высочайше соизволил предоставить мне в собственную власть означенных крестьян, в числе коих также и 7 деревень, которые состояли у меня во владении тогда, когда я был еще агою (т.е. до получения еще прав на владение целым Карабахом), но в настоящее время некоторые из упомянутых кочевьев и деревень отказываются от должного мне повиновения и исполнения, положенных по обыкновению повинностей, чему причиною нахожу господина уездного начальника и участкового заседателя, кои в том их подстрекают. Вследствие чего имею честь покорнейше просить ваше право не оставить оказать надлежащее со стороны вашей распоряжение о принятии строжайших мер к приведению их в должное повиновение и к удовлетворению меня законно следующими потребностями. Не излишним считаю почтительнейше доложить вашему пр-ву, что карабахский уездный начальник и шушинский городничий, возмущая магометан здешних прекословием о вере и религии нашей, не дают покоя муллам, в противоречии одного против другого. Сверх того, неоднократно адресовался по делам своим с просьбою к господину уездному начальнику, но ни одной из них он не удовлетворил и совершенно не отвечал»⁴¹.

Лицемерие и двуличие царских чиновников, пренебрежительное отношение к религиозным чувствам местных правителей стало еще одним поводом для ненависти к царизму. Судьба Даниял-бека Илусуйского, который с 1830 по 1844 гг. преданно служил русскому царю, однако в 1844 году присягнул на верность Шамилю и до последнего воевал с ним против царизма, является подтверждением вышесказанному. Несмотря на предоставленную амнистию и восстановление в прежних правах и титулах после усмирения Шамиля, Даниял-бек предпочел навсегда переселиться в Турцию, разорвав все свои контакты с царизмом.

Действия Гана, его предшественников и единомышленников на Кавказе вызвали восстание и всеобщий бойкот царской администрации, превратили этот регион в серьезную опасность и источник постоянных волнений. Как следует из выше перечисленных фактов, процесс к концу 30-х — началу 40-х годов XIX столетия получил настолько опасный характер, что даже единомышленники сенатора начали открыто возражать против ошибочной политики и действий, обрушив на него шквал критики и обвинений. По словам И. П. Петрушевского, отчет комиссии по ревизии дел на Кавказе под руководством князья Чернышева и статс-секретаря Позена полностью прояснил ситуацию и сыграл не последнюю роль в политическом падении сенатора.

И. П. Петрушевский отмечает: «Последствия ревизии Позена и Чернышева известны. Оба они, бывшие активные участники разработки проектов Паскевича и Гана, теперь были вынуждены признать реформу неудачной, свалив, разумеется, на одного Гана. Стремление изобразить Гана главным, если не единственным виновником неудачи реформы, тенденция вполне понятная также и для великодержавной историографии Закавказья. Падение Гана и немилость к нему Николая I санкционировали эту официальную версию. Причины неудачи гановского проекта не могут быть объяснены только технической непригодностью русских учреждений и чиновников для осуществления задач русской колониальной политики (хотя и эти причины сами по себе нанесли чувствительные удары мечтаниям бюрократов гановского склада)»⁴².

Кубинское восстание 1837 года, шекинское и джаро-белоканские выступления 1838 года рассеяли все сомнения царской администрации и положили конец колебаниям относительно выбора тактики, средств и способов управления Азербайджаном. В итоге царская власть была вынуждена пойти на уступки крупным азербайджанским землевладельцам и влиятельным духовным лидерам. Имперские круги взялись за урегулирование сложившейся обстановки, серьезно угрожающей будущему колониальной системы сохранения господства России в этом стратегическом как военном, так и торгово-экономическом плане регионе Востока. Царизм и его представители на Кавказе весьма четко определили, что, не имея в этом регионе прочной социальной базы в лице аристократии и духовенства, все попытки установления дееспособной системы управления обречены на провал: И. П. Петрушевский прав, отмечая, что «царизм нуждался в определенной социальной базе в Закавказье, в активных проводниках колониальной политики — ими могли быть лишь феодальные землевладельцы и компрадорская буржуазия. И те, и другие, конечно, не могли быть довольны отстранением их — “земского элемента” — от всякого участия в управлении. А для высшего мусульманского сословия признание его прав на владение землею и крестьянами было условием sine qua non (лат. “то, без чего невозможно”. — Р. М.) поддержки им царизма. Между тем другого дворянства, кроме туземного, не было: мечтами о насаждении здесь российского дворянства и об участковых заседателях в качестве новых землевладельцев русские колонизаторы долго обольщаться не могли. С половины сороковых годов правительство тем более испытывало потребность договориться с азербайджанскими феодалами, что усиление в их среде турецкой ориентации накануне ожидавшейся войны с Турцией должно было казаться опасным»⁴³.

Первым серьезным шагом, направленным на реформирование и упрощение механизмов колониального управления на практике, стала отмена комендантского управления и последующая реорганизация судебной системы. Предпринятыми мерами и изменениями царизм хотел приблизить к себе азербайджанское духовенство. Так, постановлением от 10 сентября 1843 года были ощутимо расширены полномочия шариатских судов. И. П. Петрушевский отмечает, что переданные шариатским судам дополнительные полномочия значительно усиливали их роль и авторитет на местах, превращали суды в надежный элемент воздействия на мусульманские массы. Он отмечает: «Поправки свелись к значительному расширению юрисдикции шариатских судов (за которыми по “учреждению” 1840 года оставались почти исключительно бракоразводные дела), — пишет автор, — теперь (в 1842–1844 гг.) им передавались дела имущественные, наследственные, долговые и т.д. за счет русских судов, к которым почти никто не обращался; в 1844 г. закрылись русские суды сразу в четырех уездах. Эта мера усиливала в уездах роль казия и улемов, т.е., в конечном счете, бекско-феодальных элементов, с которыми официальное мусульманское духовенство было тесно связано. Отменены были также некоторые особенные ненавистные для населения приемы русского “правосудия”, например телесные наказания женщин-мусульманок»⁴⁴.

Архивные документы дают нам полное основание говорить о последующих уступках и взаимовыгодном сотрудничестве царизма с мусульманским духовенством. Это проявлялось в возвращении мечетям ранее конфискованных земельных участков, выделении пожизненных пенсий представителям духовенства, наиболее активно сотрудничающим с царской администрацией и за заслуги перед государством, а также награждении их различными чинами. Из наиболее запомнившихся решений, можно отметить возвращение незаконно отобранного земельного участка мечети при гробнице Имам-заде в Елисаветпольском уезде (имеется в виду комплекс Имам-заде в городе Гяндже. — Р. М.) постановлением от 10 мая 1844 года⁴⁵.

Попытки царизма к сотрудничеству с религиозными мусульманскими представителями наглядно подтверждают нижеследующие факты: «Назначение известному шушинскому мулле, авторитетному духовному деятелю Карабаха Мирзе Мамад Али Хасан оглы пожизненной пенсии за заслуги перед государством представлением от 12 декабря 1858 года, награждение чином поручика главного шекинского казия Абдуррахмана эфенди с резолюцией царя от 2 февраля 1849 года за преданную службу, решение от 1 августа 1857 года о возобновлении выдачи наследникам покойного бакинского ахунда, муллы Наджаф Али пенсии, получавшейся ахундом за взятый у него в казну нефтяной колодец Багча, также могут выступать в качестве жестов царской администрации Кавказа, направленных на сближение с азербайджанским духовенством»⁴⁶.

Дружбу и союз между царизмом и азербайджанским духовенством закрепил «Проект чиновника МИД Н. В. Ханыкова об определении прав и обязанностей шиитского духовенства и об учреждении шариатских судов в Закавказье», который ставил перед собой задачу выработки юридических механизмов практического контроля за деятельностью местного духовенства, а также завоевания лояльности мусульманских духовных деятелей путем ряда существенных материальных уступок. Этот проект предполагал разорвать всевозможные контакты азербайджанского духовенства с их коллегами из соседних мусульманских стран — Ирана и Турции, которые имели серьезное религиозное влияние на мусульман Кавказа.

Об этом свидетельствует 5-й пункт «Общих положений» проекта Ханыкова, который гласил: «Мусульмане алиева (шиитского. — Р. М.) учения закавказских губерний Российской империи ничем не зависят от мусульманских духовных и гражданских правительств иностранных государств и никаких прямых сношений с ними ни по делам религии, ни по делам общественным иметь не могут без дозволения своего высшего духовного начальства, которое обязано испрашивать на то разрешения правительства, соблюдая правила, установленные для сего»⁴⁷.

Однако 26-й пункт второй главы «О мусульманском духовенстве алиева учения вообще и о правах, преимуществах и обязанностях оного» этого законопроекта представлял иную формулировку политической ответственности шиитского духовенства перед царизмом, которая фактически превращала шиитское духовенство в инструмент царизма с целью контроля и сдерживания народных масс и общественно-политического воздействия на них в нужный для империи момент: «Все члены шиитского закавказского духовенства, как ученейшие из своих единоверцев, должны подавать собою пример точного и усердного исполнения воли правительства, заботящегося о поддержании их религии: внушениями же и наставлениями должны они побуждать своих единоверцев беспрекословно исполнять всякое повеление государя императора и приказания поставленных над ними начальников»⁴⁸.

Надо признать, что привилегии, предоставленные царизмом, были значительными и ощутимыми. К примеру, «…17-й пункт второй главы проекта Ханыкова освобождал представителей шиитского духовенства от платежа податей и отбывания натуральных повинностей. Также этот пункт предусматривал освобождение от квартирной повинности, то есть налога, представителей шиитского духовенства, проживающих в городских домах. 18-й пункт проекта, в свою очередь, запрещал применение телесных наказаний в отношении верхушки шиитского духовенства и признанных богословов»⁴⁹.

Царизм признавал за представителями духовенства и право на занятие торгово-предпринимательской деятельностью в рамках светских законов, не лишаясь прав своего сословия. Постановлением правительства для должностных лиц шиитского духовенства Закавказья выделялось из казны ежемесячное жалованье. Права и преимущества должностных лиц духовенства, согласно законопроекту, передавались потомственно, что стоит рассматривать в качестве большего жеста царизма. Так, «нисходящее потомство должностных муджтехидов, до третьего колена включительно, пользуется правами и преимуществами, дарованными бекам»⁵⁰.

Отдельные привилегии предусматривались для потомков шейх-уль-ислама, то есть духовного предводителя шиитских мусульман Кавказа: «Семейство и нисходящее потомство шейх-уль-ислама и должностного мудерриса, до третьего колена включительно, пользуется правами и преимуществами, присвоенными почетным гражданам, буде оно не имело высших прав, а потом переходит в податное состояние»⁵¹.

Наряду с перечисленными правами, царизм в соответствии с данным законопроектом признавал за шиитским духовенством и ряд других существенных преимуществ и привилегий, с которыми желающие могут ознакомиться, изучив упомянутый документ. В общем же, государство этим законопроектом Ханыкова официально объявляло о своем покровительстве шиитскому духовенству, предоставляло свободу для проведения его обрядов. Государство также брало под свою опеку охрану всех религиозных объектов мусульман, включая мечети, гробницы мусульманских святых и угодников и молельни⁵².

Для обеспечения безопасности и неприкосновенности мусульманских святынь в законопроекте был предусмотрен конкретный правовой механизм, согласно которому любой иноверец, оскорбивший религиозные чувства мусульман, нанесший оскорбление представителю духовенства либо осквернивший мусульманский храм или святыню, привлекался к ответственности в соответствии с гражданскими законами Российской империи, если же этим человеком оказывался мусульманин, его дело передавалось шариатскому суду⁵³.

Фактор шиизма использовался царизмом также для воздействия на представителей иранского духовенства. Так, царизм через азербайджанских шиитских богословов успешно перетягивал на свою сторону симпатии радикального духовенства Ирана, нейтрализуя потенциальную религиозную угрозу с их стороны. Примером такой политики может выступить тесное сотрудничество царизма с известным тебризским богословом первой половины XIX века Ага Мир Феттахом, который впоследствии был назначен главой шиитского духовенства в Закавказье. Из рапорта командира отдельного кавказского армейского корпуса И. В. Паскевича становится ясным то, что Мир Феттах проявил свое дружественное отношение к России еще в ходе второй русско-иранской войны и сыграл немалую роль в обуздании волнений, спровоцированных радикальным шиитским духовенством, против вступившей в Тебриз царской армии после победы над Каджарами.

И. В. Паскевич в рапорте начальнику главного штаба И. И. Дибичу отмечает: «Перед вступлением еще войск наших в Тавриз Мир Феттах ага заявил преданность свою к русским, увещевая жителей тавризских, дабы они не оказывали нам никакого сопротивления, и его влиянию отчасти приписать должно занятие сего города без всякого сопротивления. Весьма естественно мне было стараться утвердить более и более столь нужного для нас человека в приверженности к русским и поэтому, оказывая ему возможное уважение и ласки, я достиг до того, во все время пребывания нашего в Азербайджане (речь идет о Южном Азербайджане. — Р. М.) муштеид Мир Феттах ага не преставал доказывать новыми опытами неизменное усердие и преданность нашему правительству и один из всех мусульман был назначен мною для присутствия в азербайджанском временном правлении, много способствовал он безропотному вносу податей и снабжению войск потребностями, вообще же увещаниями своими и примером удерживал весь почти Азербайджан во власти нашей находившейся в совершенном повиновении и покорности»⁵⁴.

В секретной записке от 15 декабря 1841 года, в которой освещается деятельность Мир Феттаха после окончания второй русско-иранской войны, подчеркивается его влияние на шиитское духовенство северного, то есть Кавказского Азербайджана, в интересах царского режима. С чувством особого удовлетворения и признательности автор отмечает, что, когда в 1832–1833 годах казий Дагестана поднял на восстание мусульман-суннитов под знаменем священной борьбы с неверными, то есть с российской администрацией, Мир Фаттах, пользуясь своим влиянием, не только обеспечил крайне важную на тот момент лояльность азербайджанских шиитов царизму, но и смог вооружить их против суннитов.

В Записке автор пишет: «Последующее поведение муштеида с 1830 г. принесло не менее пользы. Пребывание магометанского первосвященника в закавказских провинциях и его добровольный переход под покровительство России переменил закоренелые и вредные понятия мусульман относительно христианского над ними владычества и установил на Кавказе весьма выгодное для нас равновесие между сектами алиевой и омаровой, из коих главою первой есть муштехид. Известно, с каким успехом Кази-молла вооружил против нас в 1832 и 1833 гг. дагестанские племена омаровой секты, но мусульмане, последователи Алия, не только не соединились с ними, но и стали в ряды наши против изувера и способствовали войскам нашим к укрощению мятежа. За услуги муштеида по окончании персидской войны, его и. в. всемилостивейше пожаловать ему соизволил 2 тысяч червонцев ежегодного содержания и недвижимое имение в Ширванской провинции»⁵⁵.

Из документов следует, что за «услуги», оказанные царизму, он постоянно получал различные ордена и денежные вознаграждения, ему даже удалось попасть на прием самого российского императора. Однако, несмотря на все льготы, предоставленные царской властью в закрытых переписках, Мир Фаттах прямым текстом характеризуется предателем, не заслуживающим никакого доверия и уважения, чьи действия продиктованы исключительно корыстью и коварством. Чиновник по особым поручениям Н. В. Ханыков, прекрасный знаток восточных, в особенности кавказских дел, в рапорте не признает за Мир Фаттахом даже статус профессионального богослова, интеллект и духовность которого не достойны почтения. Следующая выдержка из рапорта Ханыкова четко характеризует Мир Фаттаха, полностью раскрывает внутреннюю сущность этого человека: «Ага Мир Фаттах до переселения своего в Россию пользовался действительно некоторым уважением между персиянами, и влиянием этим он обязан был не столько личным достоинствам, сколько уважению, которое умел снискать себе, покойный отец его мулла Юсуф, бывший тавризским муштеидом. Перешедши в Россию после персидской кампании, он значительно утратил свою важность в Персии, как человек, передавшийся неверным и оставивший своих единоверцев исключительно из видов корысти, но пребывание его в Тифлисе доставило ему новый круг деятельности, гораздо важнейший. Мусульмане Закавказского края весьма были довольны, что главою их духовенства сделался небезызвестный какой-нибудь татарин, назначенный правительством, а сын человека прославившегося глубоким знанием закона и подвигами правоверия, которые многие из них по незнанию простодушно приписывали самому Мир Феттаху, по тому первоначально он составил себе довольно большое количество приверженцев, и хотя число их уменьшилось, когда они узнали ближе все причуды его слабоумия и непостоянного характера»⁵⁶.

Причиной написания этого рапорта является слежка за Мир Фаттахом во время его пребывания в Иране, куда он отправился под предлогом посещения шиитских святынь. Зная его алчность, непостоянство и скользкий характер, правящие круги, невзирая на заслуги Мир Фаттаха перед Российской империей, посчитали нужным установить за ним тщательное наблюдение, о чем сообщается в самом начале рапорта. Становится ясным и то, что такое указание исходило напрямую от самого М. С. Воронцова — наместника Кавказа: «Вашему с-ву благоугодно было поручить мне разведать секретно в Тавризе о находящемся там мусульманине Аге Мир Фаттахе, бывшем некогда тифлисским муштеидом, и преимущественно о том, не имеет ли он влияния на своих единоверцев Закавказского края и не состоит ли в письменных сношениях с духовенством Дагестанским»⁵⁷.

Надо признать, что пример Мир Фаттаха и другие случаи подобного рода показывают, что избранная царизмом тактика воздействия на массы через шиитское духовенство в значительной мере оправдала себя. Поэтому негласный союз и сотрудничество консервативного духовенства с представителями царской администрации успешно продолжались до самого распада царизма. Желая сохранить за собой полученные от правительства привилегии и преимущества, значительная часть азербайджанского духовенства превратилась в слугу царизма.

Среди представителей азербайджанского духовенства были люди, которые не желая становиться инструментом порабощения собственного народа, переезжали в Иран, Турцию и другие мусульманские страны. Находились и те, кто, несмотря на слежку и провокации, выступали за просвещение и развитие своего народа, чем вызывали к себе враждебное отношение царской администрации и консервативного духовенства. Неугодных царскому режиму духовных деятелей старались всеми возможными средствами не допускать к управлению духовными делами мусульман Кавказа или дискредитировать их в глазах общественности. Судьба известного азербайджанского духовного деятеля, богослова и шейх-уль-ислама Ахунда Мухаммад Хасана Мовлазаде (1853–1932) — блестящего интеллектуала и просветителя, чьи статьи печатались в самых известных российских журналах того времени, вызывавшие большое внимание и бурные дискуссии, наглядно доказывает вышесказанное.

Мухаммад Хасан Мовлазаде, смело критиковавший как политику удушения царизмом политических свобод мусульманских народов, так и фанатизм радикального духовенства, выступал за образованное, свободное и прогрессирующее общество⁵⁸. В 1908 году в Тифлисе он на азербайджанском языке издает свой основной труд — «Китабул-ал-баян фи-тафсируль ал Гуран» («Толкование Корана»), принесший ему невиданный успех и славу. В 1908 году наместник Кавказа и русское правительство нехотя утверждают Мовлазаде на должности шейх-уль-ислама Кавказа, однако даже после этого они продолжают видеть в нем серьезную угрозу колониальному режиму и рабскому мышлению, насажденному десятилетиями. Терпения царского режима хватило всего на год с лишним, и в 1909 году Мовлазаде был смещен с занимаемого поста по представлению кавказского наместника. Ему запретили заниматься активной религиозной деятельностью, поэтому он занялся просветительской работой, чем снискал огромное уважение и авторитет среди местного населения. Скорее всего, именно этот фактор и спас его от волны репрессий советской эпохи, однако была конфискована его богатейшая библиотека, но самого не тронули⁵⁹.

Известный и авторитетный богослов и общественный деятель своей эпохи Ахунд Мирза Абу Тураб Ахундзаде (1817–1910) также остался в истории своего отечества как активный сторонник просвещения, модернизации и подъема национального самосознания народа. Ахундзаде был человеком, получившим профессиональное богословское образование в Медине, отличался глубокой эрудицией, позволяющей ему вступать в полемику по важнейшим проблемам, беспокоящим общество с самыми известными представителями тогдашней светской интеллигенции Азербайджана — Али Мардан-беком Топчибашевым, Ахмед-беком Агаоглы, Али-беком Гусейн-заде и другими. В статье «Какие науки нам нужны?» Ахундзаде дал обстоятельный и исчерпывающий ответ на нападки против ислама, разъяснил, что главной задачей религии является духовное воспитание как индивида, так и целого общества, ибо без нравственности, без системы моральных ценностей любое общество вне зависимости от уровня своего научно-технического прогресса будет хромать и, в конце концов, будет обречено на страшную деградацию. То есть в религии видный богослов рассматривал наиболее эффективный механизм формирования положительного нравственного облика нации, который позволит ей противостоять не только разрушительным внешним факторам, но сохранит ее от негативного влияния фанатиков и мракобесов, пытающихся воздействовать на верующих, прикрываясь верой и моралью⁶⁰.

Другой его труд «Причины исламского сектантства» в свою очередь нанес серьезный удар по раскольнической деятельности группы фанатически настроенных представителей духовенства и способствовал разоблачению тех, кто был заинтересован в поддержании противоречий и конфликтов среди мусульман⁶¹.

Именно благодаря усилиям и авторитету Абу Тураба Ахундзаде были предотвращены все попытки выступления радикального духовенства против открытия в Баку женской гимназии, спонсируемой известным меценатом, бакинским миллионером Гаджи Зейалабдином Тагиевым (1823–1924), которая начала свою деятельность в 1901 году. Известный богослов подчеркнул, что «образование чрезвычайно важно для каждой мусульманки, и протесты против этого — результат незнания ислама и Корана, показатель глубокого невежества. Ахундзаде в этом весьма важном для будущего нации вопросе не ограничился просто заявлением, а, подав личный пример, он первым отправил свою дочь в эту гимназию, заткнув тем самым мракобесов и фанатиков»⁶².

Далее отмечается, что «Абу Тураб Ахундзаде еще в молодости получал от царской администрации предложения о назначении на различные высокие посты в духовном управлении мусульман Кавказа, однако каждый раз вежливо отказывался. Он даже отказался от поста казия Баку и предпочел не брать никаких обязанностей перед царизмом, отдавая все свои силы и время служению Исламу и отечеству»⁶³.

История запомнила имена и других прогрессивных богословов, которые поддерживали участников просветительского движения. К сожалению, тогдашнее духовенство, вопреки строгим велениям Корана и сунны о необходимости развивать науки и получать образование, заняло враждебную позицию в отношении азербайджанских просветителей и просветительского движения в целом. Все это превращало мусульманское духовенство в злейшего врага собственного народа и сделало представителей духовенства мишенью жесткой критики и обличения со стороны передовых азербайджанских поэтов и писателей. Недоумение, протест и гнев, которыми пронизаны слова основоположника азербайджанской прессы, известного общественного деятеля и просветителя Гасан-бека Зардаби (1827–1907), адресованные представителям радикального духовенства, открыто демонстрируют ту враждебную позицию, которую тогдашние муллы и ахунды занимали в отношении просвещения и развития общества.

Г. Зардаби, не опасаясь, обвинял радикальное духовенство в желании держать свой народ в невежестве: «Вы изгоняете из своей среды наших людей, которые годами трудились, изучая науки, вы их мучаете, обижаете, вы ослепляете наш народ.

…О вы, люди, невежественные, как только вы услышите что-нибудь благоразумное, мудрое, научное, так сейчас же вы это объявляете противоречащим шариату. У вас этот козырь в руках. Вы сейчас же используете ваш излюбленный козырь и выезжаете на нем. Но этот козырь ваш бьет вас самих и показывает, насколько невежественны вы, насколько окутаны вы в тогу мрака. Вот, по-вашему, одевать башмаки, напяливать на голову папаху, сидя на корточках, есть хлеб — одно из условий шариата! До какого абсурда доходит невежество ваше»⁶⁴.

Обличая невежество и аморальное поведение представителей радикального духовенства, видный просветитель требует от них прекратить вражду против собственного народа, не уничтожать его из-за собственной корысти и алчности в угоду врагам ради будущего своего отечества, подрастающего поколения. С аналогичными призывами обращается Г. Зардаби и к представителям просвещенной азербайджанской молодежи, которые, не желая навлекать на себя гнев фанатиков и мракобесов, предпочитают отдавать свои силы совсем на другом поприще, отказываясь от борьбы во имя образования и прогресса. Просветитель считает трусостью, бесчестием и мерзостью бросать собственный народ на произвол судьбы в сложнейший, безнадежный момент его жизни, требующий мужества и достоинства как никогда: «Но можно ли ради кратковременного своего благополучия, ради временных наслаждений, ради почестей бросить свой народ на произвол судьбы, предоставить его самому себе, на постепенное вымирание и вырождение. Бросив своих братьев за непонимание, не наказываете ли вы их слишком жестоко? Можно ли быть такими бессердечными. Взываю к вашей совести, не бросайте ваших братьев, а направляйте их на истинный путь, путь, ведущий к наукам, к цивилизации. Терпите вы, мои юные друзья! Пусть поэты пишут всякую хулу, пусть пишут не одни пасквили. Пусть наши муллы с высоты своей кафедры объявят вас вероотступниками. Пусть пошлют вам свои проклятия, предадут вас анафеме. Пусть челядь забросает вас каменьями. Не беда! Пусть в вас заговорит голос вашего сознания, он вам подскажет, что вы терпите из-за народа своего, для его будущего благополучия»⁶⁵.

Гасан-бек Зардаби был абсолютно прав в том, что радикальное крыло духовенства, подобно имперским кругам, рассматривало в просвещении и прогрессе азербайджанского народа реальную угрозу для своего будущего, своих привилегий и доходов. Соответственно, в союзе с колониальной администрацией оно делало все возможное для торможения просветительского процесса и развития светской культуры.

В религиозной политике царизма откровенно прослеживалось коварное намерение использования исторических шиитско-суннитских противоречий в пользу имперских колониальных интересов с целью еще большего раскола азербайджанского общества. К счастью, традиционный дух толерантности и гуманность азербайджанского народа помешали расчетам царизма, и в этом немалую роль сыграли азербайджанские просветители, упорно выступающие против сектантских убеждений и фанатизма.

Царизм, как уже было выше отмечено, одновременно перетягивал на свою сторону представителей местного дворянства в качестве своей потенциальной социальной опоры. Так, законом от 20 мая 1843 года представители неподатных сословий, то есть представители знатных семей и дворянских фамилий, были допущены к гражданской службе. Согласно этому закону, на государственную службу разрешали поступать и детям из семей высшего мусульманского духовенства⁶⁶.

Также государство старалось периодически награждать и выделять дворян, оказавших определенные услуги царской администрации, содействующих гражданским властям и армии в усмирении недовольных, выявлении очагов восстания и т.д. В рамках этой политики решением от 24 июня 1854 года была назначена специальная пенсия семейству умершего ленкоранского бека Худаверди-бека Зульфугар-бек оглы за его услуги, оказанные правительству при подавлении восстания 1831 года. Наряду с этим, решением императора от 19 октября того же года была объявлена благодарность группе карабахских беков за пожертвование ими 900 овец в пользу александропольского отряда русской императорской армии⁶⁷.

Самой большой уступкой царизма местному дворянству, как справедливо отмечал А. А. Салам-заде, было сохранение в общих положениях прежней системы крепостничества, которая полностью отвечала экономическим интересам местных землевладельцев и крупных феодалов: «В целом мероприятия самодержавия, пройдя ряд этапов, завершились законами 1847–1848 гг., окончательно оформившими юридически крепостничество в Азербайджане, существовавшее фактически и до издания этих законов»⁶⁸.

Надо особо выделить первое поколение азербайджанских просветителей в лице А. Бакиханова, которое с самого начала приступило к борьбе за право на образование. Они прекрасно осознавали истинные цели, которые преследовал царизм, открывая двери образования для аристократии, и по мере возможности пытались внедрить в эту систему элементы, позволяющие сохранить костяк национального самосознания. К примеру, А. Бакиханов 20 февраля 1832 года представил на рассмотрение царской администрации Кавказа подготовленный им проект по учреждению мусульманского училища, предполагающего преподавание в нем ряда дисциплин, в том числе тюркско-азербайджанского языка. Кроме того, проект также предусматривал совместную работу русских и местных преподавателей.

В указанном проекте он предлагал: «Училище сие должно быть разделено на три класса и при оном должно находиться трое учителей: один русский и двое из мусульман. Русский учитель в первом классе обучает азбуке, словарю, разговору и письму, во-втором — арифметике, грамматике и риторике, а в третьем — географии и истории. Мусульманские учителя обучают в первом классе азбуке, молитвам и разным анекдотам на персидском и татарском языках»⁶⁹.

А. Бакиханов указывал, что задачей училища является подготовка чиновников — выходцев из аристократических семей, которые в свою очередь будут обеспечивать лояльность народных, необразованных масс царскому режиму: «В сем училище принимаются по большей части ханские, бекские и почетнейших духовных особ дети. Получив некоторое образование, они поймут цель правительства и узнают отношения свои к государству Российскому. Имея большое влияние на чернь, они дадут ей лучшее понятие, и сим способом край наш с каждым днем будет приходить в лучшее устройство»⁷⁰.

А. Бакиханов поступал в соответствии с требованиями и реалиями своего времени, иначе любая инициатива, направленная на просвещение местного населения, изначально была бы провалена. Он был мудрым человеком, прекрасно понимающим обстановку и традиционное мышление царских чиновников. Единственное, что его волновало в сложившейся ситуации, — это получение доступа к современному образованию. Просветитель осознавал, что только образованное поколение со временем сформирует другое поколение, распространяя вокруг себя просветительские идеи, в результате чего постепенно у народа появится тяга к современной культуре и науке. Этот проект был в свое время проигнорирован, и, как известно, первая мусульманская школа появилась в Баку лишь в 1843 году. Вслед за этим в 1847 году в Баку и Гяндже открываются реальные училища. В 1881 году благодаря усилиям интеллигенции в городе Шуша — культурном и просветительском центре Карабаха — реализовалось открытие третьей на территории Азербайджана реальной школы, а начиная с 1887 года количество таких школ в азербайджанских регионах стало увеличиваться. В народе они были известны как «школы нового типа» или «русско-татарские школы» в силу преподавания в них как русского, так и азербайджанского языков.

Право на образование, предоставленное представителям знатных фамилий в качестве уступки царизма, конечно же, было значительным успехом в деле появления первых шагов, направленных на становление современной, светской образовательной системы в Азербайджане. Безусловно, этот шаг по своему первоначальному замыслу был рассчитан на определенные слои населения и не мог рассматриваться в качестве образовательной реформы для всего народа. Однако впоследствии это способствовало формированию новой азербайджанской интеллигенции, элиты с прогрессивным мышлением и мировоззрением, имеющей четкое представление о современном мире, мировой культуре и науке. Именно эта элита сыграла роль локомотива просветительского движения и начала борьбу за просвещение и пробуждение своего народа.

Несмотря на высокое социальное происхождение, значительная часть азербайджанской элиты была привязана к народу крепкими духовными узами. Они не представляли свою судьбу отдельно от судьбы народа и отечества; считали своим моральным и священным долгом всеми возможными способами бороться за права своих угнетенных соотечественников. Анализируя последующую общественно-политическую и просветительскую деятельность многих видных выходцев из азербайджанских дворянских семей, можно с уверенностью сказать, что расчеты царской администрации относительно местной аристократии не оправдали себя. Предоставив им право на образование в надежде сформировать корпус преданных, пророссийских чиновников и общественных деятелей из местного дворянства, царизм в итоге получил политическую элиту, нацеленную на просвещение и пробуждение собственного народа, что никак не входило в планы имперских кругов.

Для того, чтобы убедиться в правомерности сказанного, следует вкратце вспомнить общественную и просветительскую деятельность первого поколения азербайджанских просветителей — выходцев из дворянских семей. В плеяду родоначальников азербайджанского просветительства входили такие выдающиеся личности, как государственный деятель, ученый-энциклопедист, основоположник современной азербайджанской историографии А. Бакиханов; известный поэт и один из основоположников политической и реалистической сатиры в азербайджанской литературе нового времени Касум-бек Закир (1784–1857); просветитель, отдавший весь свой талант на борьбу с фанатизмом, мракобесием и радикальным духовенством, неукротимый пропагандист идей свободы и общественного прогресса, классик азербайджанской литературы XIX века Мирза Шафи Вазех (1794–1852); офицер русской армии, активный агитатор идей просвещения и критик пережитков прошлого Исмаил-бек Куткашенский (1806–1861) и другие. Каждый из них, невзирая на трудности и барьеры своего времени, внес значительный вклад в развитие азербайджанского просвещения и культуры. Эти выдающиеся сыны азербайджанского народа смело поднимали вопросы, имеющие жизненное значение для будущего нации, безжалостно разоблачая произвол царских чиновников, алчность, взяточничество и продажность, в том числе лицемерие и предательство консервативного духовенства.

Аббаскули ага Бакиханов параллельно с успешной государственной службой в канцелярии Кавказского наместника, где он получил звание полковника царской армии, занимался также активной просветительской работой. Им были написаны такие ценные научно-исторические труды, как «Гюлистани-Ирем» — системная история восточной части Кавказа, которую считают началом научной историографии Азербайджана; «Краткая грамматика персидского языка»; «Кашф аль-Караиб» — работа, посвященная истории открытия Американского континента; «Асрар аль-малакут» — астрономический трактат, освещающий последние достижения науки о небесных телах. Он был автором также первых произведений азербайджанского просветительства — «Китаби-аскеррийе», «Кануни-кудси», «Тахзибуль-ахлак», разоблачающих косность устаревших патриархальных обычаев и традиций, не имеющих ничего общего с идеалами индивидуальной и общественной свободы, выдвигающих на первый план значение и роль воспитания и образования в становлении личности.

А. Бакиханов старался всячески содействовать защите и развитию образования народа, готовил и предлагал различные просветительские проекты, нацеленные на распространение знаний среди мусульманского населения, активно реагировал на проблемы, возникающие между колониальной администрацией и азербайджанским дворянством, старался по возможности изучить и передать будущим поколением историю и культуру своего народа. Учитывая оказанные отечеству услуги, а также за бесценный вклад в дело просвещения народа, его, вне всякого сомнения, можно назвать идейным отцом азербайджанского просветительского движения.

В отличие от А. Бакиханова, другой видный представитель азербайджанского просветительства — Касум-бек Закир не имел возможности практически содействовать развитию образовательного и культурного уровня народа, однако его сатиры и панегирики стали «бичом», рассекающие удары которого часто испытывали на себе как представители царской администрации, так и консервативного духовенства. Выходец из знатного рода карабахских ханов Джеванширов и будучи сыном крупного землевладельца, Касум-бек в молодости предпочел карьеру военного. В рядах русской армии он участвовал в обеих русско-иранских войнах, проявив себя как храбрый воин. Из документов становится ясным, что за отличие в боях Закир был награжден командованием серебряной медалью⁷¹.

После увольнения из армии Касум-бек посвятил значительную часть своего времени хозяйственным делам и литературному творчеству. Критика общественных и социальных пороков составила одно из главных направлений его поэзии. Он очень рано осознал сущность и истинные намерения царской администрации, которая долгое время пыталась показать себя как агитатор просвещения, культуры и либеральных ценностей. Поэт на личном примере почувствовал коррумпированность, алчность и жестокость царизма, что сделало его сатиру более резкой и язвительной. В своем известном «Послании М. Ф. Ахундову» Закир открыто обрисовывает взяточничество чиновников и продажность судов, которые с легкостью продаются и покупаются:

Как пройдут по базару с квартальным дарга,
У любого прохожего вспухнет щека.
Пять рублей в карман ему бросит рука,
И на таксу, — ты, коль не слепой, — гляди!

***

Если с жалобой ты направишься в суд,
Там тебя на полуслове оборвут.
Для обидчика тебя же оберут,
В стачке с судьями и сыщиками вор.

***

Всюду зависть рядом с подлостью живет,
Друга друг его ближайший предает,
Не творит ученый, нищих — бек гнетет,
Что ни чин у нас — то наглый живодер!

Эти строки Касум-бека свидетельствуют, что произвол чиновников вызвал у народа сильное возмущение и отвращение. Многие даже не скрывали тоску по карабахским ханам, при которых закон работал, справедливость соблюдалась, а власть выступала в роли блюстителя порядка, а не грабителя и насильника. «С недавней поры, то есть с момента появления в Карабахе царизма, — пишет Касум-бек, — от правопорядка и справедливости не осталось и следа»:

Если спросишь ты, как жизнь у нас идет,
Я отвечу: В Карабахе — жизнь позор!
Если раньше здесь порядок видел ты,
Ты его не встретишь тут с недавних пор!

Представителей духовенства поэт обвинял в корысти и продажности, в искажении идеалов ислама, основных ценностей веры, которую они представляют. К примеру, вот как обличает он казия Шуши:

Если злато, утварь, сабли всей Шуши внести в твой дом,
Ты не раздал бы ни капли и не растерял бы ни капли, кази!
Села от нужды стонали, ты — в довольстве утопал,
Про народные печали ты не вспоминал, кази!
В месяц гибели имамов ты гулять ходил в Кайнак,
В день десятый магеррама в Фенку, забегал, кази!

Царская администрация и ее сторонники в Карабахе не могли долго терпеть резкую критику и впоследствии против Касум-бека начали строить различные планы. Главными врагами Закира были глава местного суда Константин Тархан-Моуравов, казий Шушы Мирза Абул Касим и подручный царской администрации Джафар Кулу Нава. Их аферы постоянно прикрывались чиновниками, которые всячески добивались ареста и ссылки поэта. В результате заговоров и клеветы Закир в 1849 году был арестован. Его обвиняли в тайной связи с братом Бехбуд-беком, скрывавшимся от правительства и открыто выступавшим против власти. Обращения Касум-бека Закира за несправедливый арест в суд, конечно же, оставались безответными, а через некоторое время поэт был переведен в бакинскую тюрьму. Лишь после вмешательства ряда известных азербайджанских общественных деятелей и просветителей Закир, которого со дня на день собирались сослать в Сибирь, был выпущен на свободу. Он вернулся в родной город, но ему пришлось жить под полицейским надзором, а его брат и сын не смогли избежать ссылки в Сибирь. Враждебное отношение царской власти к Закиру из-за его сатир, разоблачающих истинное лицо режима, посчитал нужным отметить и видный украинский востоковед А. Ю. Крымский (1871–1942) в своей известной работе «Тюрки. Тюркские литературы. Тюркские языки». Крымский А. Ю. пишет: «Раздаются с начала 1840-х годов обличительные ноты, поэты бичуют отсталость, суеверие и невежество своих современников, лицемерие мулл, эксплуататорский дух купеческого сословия, развратное тунеядство дворянства — беков, корыстолюбие и взяточничество русских чиновников. Выдается в этом направлении мощный поэт Касим-бек Закир, которого русское правительство хотело сослать в Сибирь якобы за общение с горными разбойниками. Закир, сверх резких, явных сатир, писал и прикровенные басни превосходным метким языком; кажется, в них он подражал Крылову»⁷².

Исмаил-бек Куткашенский был выходцем из знатной семьи и, вступив в ряды российской армии, смог успешно дослужиться до генерал-майора. Параллельно он занимался литературной и просветительской деятельностью. Будучи в Варшаве в связи со службой, Исмаил-бек издает в 1835 году на французском языке первый в истории азербайджанской литературы роман под названием «Рашид-бек и Саадет-ханум», направленный против феодальных пережитков. Гейдар Гусейнов (1908–1950), известный исследователь азербайджанской философской и общественной мысли XIX столетия, пишет о позитивной роли Исмаил-бека, но одновременно считает нужным отметить и то, что он не до конца смог освободиться от традиционных взглядов, присущих мусульманскому дворянству того периода. Он отмечает: «Исмаил-бек Куткашенский, решительно борясь против догм религии и обрядов, против бесправия женщин, все же не мог окончательно освободиться от устаревших взглядов. …Исмаил-бек Куткашенский написал на французском языке изданный в Варшаве роман «Рашид-бек и Саадат ханум». Автор стремился отразить в этом романе национальные особенности, нравы, традиции и быт азербайджанского народа»⁷³.

Имя Мирзы Шафи Вазеха, другого яркого представителя раннего азербайджанского просветительства, в силу популярности его стихов, присвоенных немецким переводчиком Ф. Боденштетом, известно не только в Азербайджане, но далеко за его пределами. «Отец Мирзы Шафи Кербелай Садых, — пишет Г. Гусейнов, — был архитектором-строителем у последнего из гянджинских ханов — Джевад-хана. На формирование Мирзы Шафи повлиял Гаджи Абдулла, просвещенный и прогрессивный человек своей эпохи, непримиримый критик фанатизма и живодерства мулл»⁷⁴.

В 40-х годах XIX века Мирза Шафи переселяется в Тифлис и по представлению Мирзы Фатали Ахундзаде (1812–1878) его зачисляют на должность учителя азербайджанского языка в одно из тифлисских училищ. Занимаясь преподавательской деятельностью, Мирза Шафи одновременно начинает выступать за распространение идей просвещения, жестко критикуя главных противников этого процесса — духовенство. По мнению поэта, подавляющее большинство мулл и ахундов — это люди безграмотные, далекие от современной культуры и прогресса, которые своим мракобесием позорят Ислам и творят всякие мерзости, прикрываясь именем Аллаха.

Так я сказал явившимся ханжам:
Себя кто почитает, Бога чтит —
Но кто во имя Бога зло творит,
Святыни попирает дерзко храм!⁷⁵

Отвечая на обвинения и нападки духовенства, Мирза Шафи противопоставляет себя муллам, как свет мраку. Поэт отмечает, что его слова пронизаны правдой, искренностью и жизненной энергией и подкреплены личным примером. Однако проповедь духовенства — это красивые слова людей, чьи поступки и образ жизни полностью противоречат их высказываниям. Неискренность и двуличие мулл есть главная причина, заслуживающая ненависти и отталкивающая всех порядочных людей.

Кто разницу меж нами различит,
Кто я такой и кто наш муштахид?
Мы оба проповедуем народу,
Чтоб мудрости излишней дать свободу.
Я пением — в гнусливой он гримасе.
Погрузло сердце в его толстом мясе
Так, что его не увидать во век –
Меж тем как с сердцем на устах я человек.
Колеблясь на коротких ножках так,
Как старый вступает он гусак,
Пыхтит как будто должен с полнотой
В желудке уносить весь грех людской.
Я легкий на ногу по улице лечу;
Он сердится, вздыхает — я шучу⁷⁶.

В качестве другого барьера на пути к прогрессу Мирза Шафи, наряду с религиозным фанатизмом, рассматривал деспотизм и безразличие народа к своей судьбе. Просветитель напоминает своим соотечественникам, что нельзя добиться справедливости и развития только пафосными проповедями, необходимо вести упорную борьбу. Анализируя политическое мировоззрение Вазеха, его идеи, профессор А. Рзаев пишет: «Ненависть к будущей реакции, независимость суждений превратили этого гордого и смелого человека в мудрого мыслителя, открыто высказывавшего свои бунтарские мысли, которые с годами приобретали все большую определенность, все четче вырисовывался его идеал как поэта и как политического мыслителя. “В мир, где правит глупость, как судью Бог посылает иногда поэта… для того, чтобы в царстве глупости и тьмы он был носителем ума и света”, — писал Вазех. Его политические убеждения, прикрытые тонким и прозрачным покрывалом лирики и любви, звучат как призыв к пробуждению народа, к осознанию своих прав и свобод.

Звучание и звон колоколов
Зависит от того, какая медь.
Звучанье в песне заключенных слов,
Зависит от того, кому их петь!

Размышляя над этим стихотворением, приходим к выводу, что в основе этих пламенных слов лежит не приглашение к молебну, а мощный заряд призыва к пробуждению, борьбе за расцвет личности. …М. Ш. Вазех осознает, что человек может совершенствоваться, его поведение может измениться, только его надо пробуждать»⁷⁷.

Учитывая мятежный дух общественно-политических стихов М. Ш. Вазеха, можно смело назвать его первым представителем азербайджанского просветительства, открыто призывающего к борьбе с несправедливостью и к отрицанию существующих законов, которые отражают исключительно интересы поработителей. Восстание против рабской психологии и смирения отличают Вазеха от его современников, которые ограничивались исключительно критикой и разоблачением. Дерзость и бесстрашие Вазеха, проявленные им в столь сложную для азербайджанского народа историческую эпоху, вызывают чувство восхищения и почтения.

А. Рзаев пишет: «По идее Вазеха, нет спасения без борьбы, но борьба должна быть без страха. Он предупреждал, что борьба эта неравная и победа дается нелегко. Человека в этой борьбе ждут не только удачи, но и поражения, ибо “не всем стремлениям сбыться и мечтам, — путь к истине не легок и не прям”, но “в борьбе приемлемы все средства”. Существующие законы не могут быть преградой на пути к борьбе и освобождению, ибо они не выражают чаяния народа. Мыслитель признает только тот “закон, когда он разумом рожден”, и поэтому “мудрец не может сделать шага, не преступив какой-нибудь закон”. Время, проведенное без борьбы за свои права, Вазех считает напрасно прожитыми днями. “В том, что рожден ты, не твоя вина. Ты виноват, что жизнь напрасно прожил”, — писал он и настойчиво напоминал народу неопровержимую мысль о том, что “прекрасное нам даром не дают, во всякой красоте борьба и труд, готовые венки земля не дарит”»⁷⁸.

Деспотия восточных правителей, порой переходящая все границы разумного и приличного, по справедливому определению М. Ш. Вазеха, долгое время душила свободу мышления и реальность в мусульманских обществах, чем сделала представителей этих народов пугливыми, трусливыми, надеющимися только на милосердие Всевышнего, ничего не предпринимающими для борьбы за светлое будущее, свободу и независимость. Гнев шаха в ответ на высказанную правду поэт считает обычным поведением для мусульманских правителей в похожих ситуациях и весьма образно изображает ее в следующем стихе, который клеймит реформаторские инициативы деспотов, их циничность и бессмысленность:

Я в милости большой раз был у шаха,
Который часто горько мне роптал,
Что человека он еще не знал,
Который правду бы сказал без страха.
Я вижу не напрасно он пенял;
Когда ж ему я истину сказал,
То изгнан был немедленно от шаха⁷⁹.

В своем политическом стихотворении «Шах манифест своей рукой однажды написал» Мирза Шафи бичует другой недостаток мусульманской психологии — изумленное восприятие свободы, поверхностное отношение к действиям тиранов, их практической реализации, отраженных на бумаге преобразований. Такие проявления восточной психологии Мирза Шафи считает последствием многовековой угнетенности и порабощения:

Шах манифест своей рукой однажды написал,
И в Персии народ толпой, дивясь ему, стоял.
«По мысли дивен, по словам!» — звучит во всех устах…
Мирза Шафи был удивлен, ему был крик противен;
«Ужели персам, — молвил он, —
Шах умный столько дивен?
Ужели в Персии князей
Дела так низко ставят,
Что все дивятся, поумней
Они коль их направят?

Обличая корни зла, отдалившего мусульманские народы от научно-технического, культурного и общественного прогресса, Мирза Шафи Вазех тонко и деликатно дает рецепт спасения, установления нового, свободного, равноправного и прогрессивного общества, ибо сила угнетателей в деспотической системе, абсолютной власти.

Надо отдать должное профессуру А. Рзаеву, который, в отличие от большинства исследователей Вазеха, смог увидеть и оценить скрытый политический контекст поэзии выдающегося мастера слова и просветителя: «Важнейший элемент политических воззрений М. Ш. Вазеха составляют поиски корня зла. Политическая прозорливость и мудрость дают ему возможность высказывать смелую мысль о том, что корень зла кроется не в личностях правителей, визирей, их ставленников, сановников и других вершителей судеб людей, а в самой власти — власть, которая “только силой умеет управлять” и “властна убивать!”. Только опираясь “на всемогущество власти, ее ставленники держат нас под своей пятою — правители, вершители судеб”. Смелым и дерзким было обращение мыслителя: “Визирь великий, не гляди надменно, не ты, а власть твоя страшна, хоть тленна”»⁸⁰.

Вазех, в силу своего характера и прогрессивности взглядов, занимает весьма яркое место в истории азербайджанского просветительства. Несмотря на значительное количество книг, написанных о нем, общественно-политический аспект творчества этого талантливого и тонкого мыслителя остается не до конца раскрытым. Для национальной истории очень важно, чтобы исследователи азербайджанской общественно-политической мысли обязательно восполнили этот пробел. Однако, наряду с ценными мыслями, азербайджанское просветительство особенно обязано М. Ш. Вазеху становлением и влиянием на такого талантливого мыслителя, реформатора и просветителя, как М. Ф. Ахундзаде, на формирование личности и взглядов которого поэт оказал решающее влияние.

Об этом свидетельствует признание самого М. Ф. Ахундзаде: «В одной из келий Гянджинской мечети жил уроженец этого города некто по имени Мирза Шафи, и я у него учился, и в процессе учебы у меня с этим уважаемым человеком создавалась дружба. Как-то раз этот уважаемый человек обратился ко мне с вопросом:

— Мирза Фатали, изучая науки, какую ты преследуешь цель?

Я ответил ему, что готовлюсь к духовному званию. Он сказал мне:

— Значит, и ты хочешь быть мошенником и шарлатаном.

Это меня поразило и удивило: что это означает?

— Мирза Фатали, — сказал Мирза Шафи, посмотрев на меня, — свою жизнь не проводи среди этих отвратительных людей. Пожалей себя и выбирай для себя другую профессию»⁸¹.

К эпохе раннего азербайджанского просветительства также относится творчество таких известных сатириков, как Баба-бек Шакир (1770–1844) и Мирза Бахыш Надим (1785–1880), которые запомнились в качестве непримиримых борцов с коррумпированной и эксплуататорской сущностью царской администрации, с радикальным крылом духовенства. Первый из них приходился родственником Касум-беку Закиру и имел с ним тесное общение. По резкости и меткости сатира Баба-бека Шакира не уступала стихам Закира. Следует отметить известные мысли и высказывания в адрес верхушки царской администрации, которую он открыто называет «мастерами воровства и грабежа», из-за безграничной корысти которых некогда богатый и цветущий Карабах ныне походит на заброшенный огород⁸².

В следующих строках Баба-бека чувствуется намек на высокомерное отношение к азербайджанцам чиновников царизма, для которых местное население было исключительно источником наживы:

Грабители превратились в хозяев,
Хозяева как будто гости в доме своем!

Из среды азербайджанской интеллигенции эпохи раннего просвещения вышло немало выдающихся личностей, которых судьба забросила далеко за пределы своего отечества. В этой связи особо хочется отметить выдающихся востоковедов — Мирзу Джафара Топчибашева (1790–1869) и Мирзу Казем-бека (1802–1870). Как известно, Мирза Джафар Топчибашев вошел в историю российской науки в качестве первого профессора-азербайджанца, занявшего должность заведующего кафедры Санкт-Петербургского университета. Среди его воспитанников были такие выдающиеся фигуры русской литературы, как А. С. Пушкин, А. С. Грибоедов, а также известный польский поэт А. Мицкевич. «М. Д. Топчибашев, — пишет А. Рзаев, — воспитал целую плеяду известных российских дипломатов-востоковедов, а также внес ценный вклад в развитие российской востоковедческой науки. Его работы, издаваемые в середине XIX столетия в научных российских журналах, были наиболее читаемыми и востребованными»⁸³.

Личность и наследие Мирзы Казем-бека также являются значимыми и неоценимыми. Можно ограничиться лишь обобщающей оценкой, данной в свое время Г. Гусейновым месту, которое занимает М. Казем-бек в истории российской и азербайджанской науки: «Профессор Мирза Казем-бек, будучи одним из основоположников русского востоковедения, как на это указывал академик В. В. Бартольд, является автором ряда оригинальных исследований по вопросам социально-политического движения на Востоке. Особенно выделяются его труды о мюридизме и бабизме.

Мирза Казем-бек как просветитель и ученый своими исследованиями по вопросам филологии, философии и истории занимает видное место в истории развития общественной мысли в Азербайджане XIX века. Профессор Мирза Казем-бек является также всеми признанным основателем научной грамматики азербайджанского языка»⁸⁴.

Деятельность первого поколения азербайджанских просветителей позволяет отметить, что многие представители дворянства, получившие образование и занимающиеся общественной деятельностью, в отличие от местного духовенства, не превратились в инструмент эксплуатации народа.

Первое поколение прогрессивной азербайджанской интеллигенции, их идеи, взгляды, борьба за просвещение и образование народа являли собой зарю азербайджанского просветительского движения, за которым последовал настоящий восход.

Глава II. Подъем азербайджанского просвещения и его историческое значение (вторая половина XIX — начало XX вв.)

Во все времена ход истории человечества определялся параллельно с ролью выдающихся деятелей. Данный подход можно считать справедливым как применительно к истории всей цивилизации, так и отдельно взятых народов и обществ.

Единственным источником прогресса общества являются открытия и достижения, сделанные оригинальными и инициативными личностями.

Наиболее ярким представителем второго поколения азербайджанских просветителей являлся видный общественный деятель, драматург, философ Мирза Фатали Ахундзаде. С его именем неразрывно связаны такие исторические достижения азербайджанской культуры и литературы, как возникновение современного театра и драматургии, философской и демократической мысли и др. Следует особо подчеркнуть, что без деятельности и трудов этого мыслителя невозможно в целом представить азербайджанское просвещение.

Считается, что все творчество Ф. Ахундзаде — это важная и неотъемлемая часть процесса модернизации общества и либерализации общественного сознания, очищения его от предрассудков, невежества и пережитков прошлого.

Идеи Мирзы Фатали оказали решающее влияние на творчество всех азербайджанских просветителей второй половины XIX — начала ХХ столетия. Его труды стали тем прочным фундаментом, на котором впоследствии и начала возвышаться азербайджанская художественная литература. Это была уже другая национальная литература, которая развивалась под воздействием западных жанров и стилей. Азербайджанские литераторы и общественные деятели с благодарностью вспоминали эту заслугу Мирзы Фатали, называя его духовным наставником азербайджанских драматургов и писателей. М. А. Расул-заде (1884–1955) — видный общественный деятель — был признателен ему за появление в азербайджанской литературе рационалистического подхода в осмыслении действительности и общественных процессов. Он отводил Мирзе Фатали в новой азербайджанской литературной мысли место, которое в классической мысли занимает великий поэт средневековья Мухаммад Физули. Прекрасное знание восточной среды, близкое знакомство с западной литературой и культурой позволяли М. Ф. Ахундзаде воссоединять в своих произведениях восточный колорит с прогрессивными идеями и стремлениями европейского просвещения. Все это делало комедии Ахундзаде актуальными, интересными и своевременными, близкими духу Востока.

«В лице Фатали Ахундзаде, — писал М. А. Расул-заде, — мы имеем родоначальника нашей рационалистической литературы. Он является для нашей современной литературы тем, каковым являлся для классической — Физули. Гигантская величина этого новатора, первого драматурга на всем мусульманском Востоке начинает выясняться только теперь, в эти дни больших реформ и потрясений.

…Пьесы Мирзы Фатали написаны на простом народном языке. Типы взяты из самой жизни. Здесь живо описаны разложение средневекового феодального общества, косность нравов, губительность предрассудков, схоластическое суждение квазиученых, ханжество и мракобесие. Вся критика Мирзы пропитана просветительской идеей XVIII в. Пьесы Мирзы Фатали по сей день не выходят из репертуара азербайджанской сцены. Мало того, они переведены на многие иностранные языки.

…Интересно отметить моральную личность новатора. Он был самым образованным человеком своей среды. Великолепно говорил и писал на трех языках Востока. Знал русский язык и, если не ошибаюсь, читал по-французски. Вполне обладал восточной ученостью. Знал европейский мир идей и культурные стремления»⁸⁵.

Ю. В. Чеменземинли (1887–1943) — видный представитель азербайджанской литературной и общественно-политической мысли ХХ столетия, дипломат и общественный деятель — в своей работе, посвященной истории отечественной литературы, «Взгляд на азербайджанскую литературу» характеризует Мирзу Фатали в качестве основоположника западной литературной традиции в Азербайджане. Комедии Ахундзаде, по словам Чеменземинли, в силу своей простоты, искренности и близости жизненным реалиям превосходят аналогичные произведения всех остальных драматургов тогдашнего мусульманского Востока. Автор также называет Ахундзаде первым драматургом не только среди тюрков, но и среди мусульман⁸⁶.

Известный представитель азербайджанского просвещения, видный прозаик, драматург и общественный деятель Абдуррагим-бек Ахвердов (1870–1933) видит в лице Ахундзаде первого последовательного и искреннего агитатора идей западного просвещения, модернизации и либеральных ценностей. Кроме того, А. Ахвердов подобно Чеменземинли считал Ахундзаде новатором, изменившим облик тогдашней азербайджанской литературы, вдохнувшим в нее дух прогрессивности и реалистичности. А. Ахвердов отмечал, что Мирза Фатали не только последовательно внедрял в азербайджанскую литературу западные формы и традиции, но и настойчиво просил своих современников не сходить с этого пути.

«Мирза Фатали писал: “Я не прошу от читателей подобно другим авторам снисходительности по отношению к написанным мною 6 комедиям и одному рассказу. Я только лишь прошу их познакомиться с этой литературой и содействовать ее распространению среди народа. Я, как инициатор, подаю только лишь пример этого”. В каком положении тогда находилась азербайджанская литература? Тогдашняя поэзия, развивающаяся под влиянием таких иранских лириков, как Саади и Хафиз, состояла из газелей и од, воспевающих отдельных состоятельных личностей. Поэты-дармоеды то и делали, что крутились вокруг богатых и влиятельных людей. О существовании иных форм литературы не имели представления ни поэты, ни простой народ. В такое время Мирза Фатали падал пример драматической литературы.

…Будучи незнакомым с театром и со сценой, прочитав лишь произведения Гоголя и Мольера, только лишь такой талант, как Мирза Фатали, мог написать столь образцовые комедии. Мирза Фатали, будучи ярым сторонником европейской культуры, всегда жил с надеждой о воссоединении своего народа с ней. Он писал: “Я слуга любого, кто сторонник культуры и цивилизации, и избегаю каждого, кто противится культуре и цивилизации”»⁸⁷.

Известный азербайджанский просветитель, педагог и литературный критик Фирудин-бек Кочарли (1863–1920) в силу исторических заслуг Ахундзаде называет его первым полноценным реформатором среди мусульман и отцом всех азербайджанских драматургов. Фирудин-бек Кочарли весьма справедливо считает, что Ахундзаде сыграл в создании и развитии азербайджанской комедии ту же самую роль, которая в русской литературе принадлежит Гоголю, а во французской — Мольеру⁸⁸.

Вклад М. Ф. Ахундзаде в становление и развитие восточной драматургии нашел высокую оценку и у зарубежных авторов. Известно, что европейская литературная критика того периода называла его Мольером Востока, а русская — именовала его азербайджанским Гоголем⁸⁹.

Видный знаток Востока А. Крымский также характеризует Ахундзаде «мусульманским Мольером», считая его основоположником азербайджанской драматургии, замечательным беллетристом, критиком и публицистом⁹⁰.

Место и прогрессивное новаторство М. Ф. Ахундзаде в истории азербайджанской и в целом восточной литературы определяется не только его комедиями, но и появлением традиций литературной критики. Ф. Ахундзаде считал отсутствие в восточной литературной традиции критического подхода к произведениям и их авторам одной из главных причин ее оторванности, изолированности от реальной жизни, от современных общественно-политических процессов и от развития в целом, что характерно не только для современной литературы, но и для науки.

Известный исследователь азербайджанской просветительской мысли профессор М. М. Касумов (1906–1963), упоминая заслуги М. Ф. Ахундзаде в развитии литературной критики, обращает внимание читателей на письмо мыслителя, адресованное шейх-уль-исламу по поводу анализа известной поэмы «Месневи» классика средневековой восточной мистической поэзии Джалал-ад-дина Руми (1207–1273), где он поднимает вопрос о необходимости критического и аналитического подхода к литературным произведениям: «В письме шейх-уль-исламу “О Моллаи Руми и его “Месневи” Ахундов писал: “Я прочел “Месневи” с начала до конца. Поэтому, придерживаясь метода европейских писателей, я высказываю о Моллаи Руми и его сочинении свое убеждение. Такого рода высказывания (т.е. литературно-критические высказывания. — М. К.) не приняты у народов Ислама, но в Европе не выйдет никакого сочинения, о коем и об авторе которого не высказывались бы должная хвала или порицание или то и другое вместе. Далее Ахундов, говоря о необходимости литературной критики, советует шейх-уль-исламу и просит его, чтобы тот, в свою очередь, ознакомил с ней и других лиц, “обладающих таким же вкусом”. Что дает литературная критика? Какую общественную роль она играет? С точки зрения Ахундова, литературная критика вскрывает то положительное, новое, что содержит в себе художественное произведение. Она указывает на те ошибки художественного произведения, которые приносят вред, тормозят развитие самосознания народа, идут вразрез с его интересами.

…Вслед за этими предварительными замечаниями Ахундов, анализируя содержание “Месневи” Моллаи Руми, указывает на его существенные недостатки и ошибки. Ахундов вскрывает идеализм, мистицизм Джалал-ад-дина Руми и показывает его отход от реальной жизни.

…В заключение своей рецензии Ахундов указывает, что произведение литературы должно, прежде всего, иметь вполне определенную идею и выводы, оно должно отражать действительность, реальную жизнь. При этом Ахундов требует, чтобы произведение было изложено на доступном для широкого читателя языке, чтобы основная идея его была выражена ясно и понятно. Если в произведении нет определенной идеи, то его нельзя перевести на другой язык, а “произведение мысли, которое не переводимо на другой язык, несомненно, бессмысленно”»⁹¹.

На примере персидской поэзии Ахундзаде в своем творчестве не раз возвращается к мистическому, абстрактному и отдаленному характеру восточной классической литературы. В коронном произведении — трактате «Письма Кемал-уд-довле» — мыслитель подвергает жесткой критике изжившее себя средневековое представление персов о содержании и назначении литературы. Он характеризует эту литературу как необъяснимое стремление к пафосу, пустословию и отвлеченности.

«О поэзии, — пишет Ахундзаде, — персияне имеют своеобразное натуральное понятие; о содержании и красоте своих поэтических произведений они не заботятся и всякую рифмованную ерунду считают за поэзию. Поэзией у них считается всякое произведение, фантазии, написанное с соблюдением известного размера и рифмы, содержание которого, по их мнению, должно преимущественно заключаться в прославлении красавиц различными неестественными похвалами или же в воспевании красот весны и осени неправдоподобными сравнениями. Так, например, поэма одного современного тегеранского поэта, известного под псевдонимом Каани (придворный поэт), в изобилии наполнена подобной ерундой. Современные персидские поэты вовсе не понимают, что содержание поэтических произведений должно производить более сильное впечатление, чем проза, что всякая поэма должна заключать в себе какую-нибудь определенную мысль или какой-нибудь естественный и натуральный сюжет, вызывающий в читателе или восторг, или печаль, или же, наконец, приятное ощущение…»⁹².

«В критике пьес Мирзы-аги» Мирза Фатали призывает персидских, а в их лице и всех мусульманских литераторов раз и навсегда осознать, что времена средневековых классиков и их поэм давно уже прошли и реальные условия требуют новых идей и форм, без которых процесс просвещения и прогресса невозможен.

«Времена “Гюлистана” и “Зинатуль-маджалис” канули в вечность. Сегодня такие произведения не могут уже принести народу пользу. Ныне полезными, отвечающими вкусу читателя и интересам нации произведениями, являются драма и роман. Роман, в свою очередь, является частью драматического искусства, всестороннее объяснение которого требует времени. По этому поводу вы обратитесь к европейцам, в посольствах которых вы состоите на службе. Они вам об этом расскажут подробнее»⁹³.

Обращаясь к Мирзе-ага, к писателю из Тебриза, первой ласточке драматургии в современной иранской литературе, Мирза Фатали призывает его по возможности популяризировать традиции драматургии и театрального искусства среди молодого поколения иранских литераторов, потому что драматургия и театр есть мост к современной западной культуре, эффективный путь модернизации культурного сознания и эстетического вкуса общества. «Пример Европы, — пишет Ахундзаде, — должен быть постоянно перед глазами мусульманских литераторов, стремящихся заниматься драматургией. И еще, привлекайте молодое, подрастающее поколение, способное к тому, чтобы оно на ваших произведениях училось писать и само могло постигать драматургическое искусство. Пусть молодые драматурги будущего создают в этой области искусства, считающегося у европейцев самым почетным из искусств, нечто новое, монументальное. Пусть они совершенствуют это искусство. Может быть, в результате вашего благого начинания это прекрасное дело, новая форма творчества станет популярной в народе и народ полюбит театр. В Европе служители этого благородного искусства, каждый согласно своему дарованию, стали знаменитостями. Их имена покрылись ореолом всеобщего почета, и они (являются. — Р. М.) близкими ко дворцу властелина людьми. Эти драматурги стали дороги для своего народа, в воздаяние за их творчество народ воздвигает им монументальные памятники»⁹⁴.

М. Ф. Ахундзаде всегда отличали здравый и взвешенный взгляд на окружающую действительность и глубокий, фундаментальный подход в решении жизненно важных проблем. Он имел ясное представление о главных причинах общественно-политического и культурного отставания мусульманских народов, в том числе и азербайджанского, смело называл эти проблемы: деспотия, невежество, религиозный фанатизм, подпитываемый радикальным духовенством, и господство феодальных обычаев и традиций. В «Письмах Кемал-уд-довле» анализ причин столь глубокого и всестороннего кризиса исламского мира занимает центральное место.

Профессор А. Рзаев характеризует этот небольшой трактат как уничтожающую критику тирании, религиозного фанатизма и невежества, на протяжении столетий удушающих мусульман и препятствующих их нормальному и рациональному развитию.

Он пишет: «В этом произведении Ахундов дал уничтожающую критику деспотизма и средневековых пережитков, которые для него были главными врагами, с которыми он боролся всю жизнь. Он показал жестокое угнетение и эксплуатацию, которым подвергались народные массы, насилие и издевательства, чинимые над простым народом деспотами и их прислужниками — феодалами и ростовщиками. Мирза Фатали был убежден, что только народ должен быть хозяином своей судьбы, что государство должно служить народным интересам. Ахундов много размышлял о поисках путей для будущего освобождения народа. При этом он отчетливо видел отсталость и невежество широких масс, почти сплошную их неграмотность, приверженность к религии, фанатизм. Он ясно понимал, что народ, погрязший в суевериях, еще не проснулся и не созрел для сознательной борьбы со своими угнетателями»⁹⁵.

Мирза Фатали был далек от каких-либо утопических идей и несбыточных надежд. В сущности, он был рациональным человеком и прекрасно осознавал, что успешный исход реформ, преобразований и прогрессивных начинаний напрямую зависит от уровня просвещенности народа, его психологической и интеллектуальной расположенности к прогрессу и новшествам. Поэтому реформа, в первую очередь, должна начинаться с просвещения, приспособления образовательной системы к реалиям и требованиям прогрессивного мира. Иначе любые реформистские попытки будут обречены на провал. В роли главного фактора будет выступать невежественная, радикальная, изолированная от развития и благосостояния масса. Именно эта безграмотная, неимущая народная масса всегда будет являться необходимой социальной базой для деспотов и радикального духовенства, позволяющей им крепко держать в руках бразды правления и контроль над материальными ресурсами. Если хотя бы частично не устранить это невежество и не направить общество на путь образования и культуры, господство деспотов и фанатиков будет продолжаться и усиливаться.

Опыт западноевропейского просвещения являлся для Ахундзаде практическим примером. Ведь Запад, долгое время испытывающий на себе все ужасы религиозного фанатизма и абсолютной монархии, смог постепенно выбраться из этого положения исключительно благодаря просвещению и развитию общества. Так, первый сокрушительный удар по позициям Римской католической церкви и абсолютной монархии нанесла эпоха Ренессанса, сформировавшая целые поколения смелых, прогрессивных, светских мыслителей и литераторов. Завершила этот процесс эпоха Просвещения, окончательно расшатавшая идеологический и социально-экономический оплот прежних, многовековых общественно-политических отношений.

Мирза Фатали, выступая с позиций устранения массовой безграмотности, был убежденным сторонником того, чтобы процесс просвещения не находился в монополии конкретного класса, касты или группы, он должен иметь общенародный характер. Несмотря на это, преодолевая всякого рода перипетии, он направлял все силы на решение вопросов образования и повышения интеллектуального и культурного уровня общества. Мирза Фатали подчеркивал необходимость равноправия в процессе ликвидации массовой безграмотности самым важным фактором, отмечая недопустимость в этом деле какой-либо формы дискриминации: «Все реформы и нововведения, — писал он, — хороши, но беспочвенны, не имеют фундамента, не устойчивы, временны. Через несколько дней будут уничтожены. Наука и просвещение без исключения должны распространяться сверху донизу, от бедного до знати, среди всех слоев населения. И пастух, и пахарь, и купец, и лавочник должны владеть возможностями и способностями министров. Весь народ должен участвовать в мероприятиях, предпринятых правительством»⁹⁶.

В своей переписке с другим видным азербайджанским просветителем Гасан-беком Зардаби Мирза Фатали с чувством глубокого разочарования продолжает эту мысль, на сей раз уже анализируя обстановку во всем мусульманском мире. Он справедливо отмечает, что никакая пресса, никакой театр не будут иметь успех, если в мусульманских обществах не будет интеллектуальных и образованных людей, готовых осознать и воспринять прогрессивные начинания.

С болью в душе он писал: «Вся Аравия — сплошная безграмотность. Арабы — или нищие, или же разбойники на больших дорогах. Вся Анатолия – сплошная безграмотность. Весь Иран безграмотен. Лишь в Стамбуле, Тегеране и Тавризе можно найти пять-шесть грамотеев, умеющих читать и писать. Причина в том, что обучаться на мусульманских языках — дело нелегкое. Затем ты еще сетуешь, что не покупают твою газету (имеется в виду первая азербайджанская газета “Экинчи” — “Пахарь”, издаваемая Г. Зардаби). Ты прав. Верно. А кому же покупать? Если в городах, селах и кочевьях наши хан-заде, чабаны и главари наши не умеют ни писать, ни читать, что в равной мере относится и к женщинам? Допустим, что они купили, а дальше? Что им делать с твоей газетой? Порвать и бросить? Все население Эриванской губернии не умеет читать. Кое-как разбирающиеся в других местах покупают твою газету. Чего же тебе еще надо. Мечта твоя сбудется лишь тогда, когда и твои чабаны… и женская половина населения будут грамотны, сумеют читать и писать»⁹⁷.

В этом же письме Мирза Фатали рисует ужасающее положение дел со средними школами в городах и селах Азербайджана, сетуя на отсутствие профессиональных педагогов, способных обучать своих соотечественников грамоте родного языка. Мирза Фатали делает также тонкий намек на равнодушие российских властей в вопросе открытия на местах для азербайджанского населения современных средних школ. Исходя из всего этого, Ахундзаде иронически просит Гасан-бека не расстраиваться, смириться с реалиями своего народа и оставить его в покое. Ибо лишние переживания в столь плачевной ситуации не будут иметь ни смысла, ни результата.

Далее он отмечает: «Мы готовы претворить твои наставления в жизнь, но скажи, где нам учиться наукам, у кого учиться и на каком языке приобщаться к наукам? Если учиться наукам в городах, так в городах нет школ. Если все городское население захочет учиться в государственных школах, то в школах не хватит места. Ты скажешь, чтобы, мол, “организовали бы сами в городах свои школы”. Очень хорошо. Но на какие же средства? Но предположим, что это мы сделали, а где же нам найти преподавателей? Нет у нас преподавателей, знающих тюркский, арабский и персидский языки, нет также учебников на этих языках. А как же тогда нам быть? Ты скажешь: “Читайте и учитесь на русском языке”. Очень хорошо. Положим. Что в городах мы открыли школы. Допустим, что начали учиться наукам на русском языке. А как же быть нашим женщинам, что делать сельскому населению? Открывать нам школы в селах и выписывать для них преподавателей или нет? Если скажешь: “Да, откройте школы”, то будь милостив, скажи, на какие же средства? Русская могущественная держава, имея большие возможности и мощь, все же еще в селах не учредила школ, а как это сделаем мы, бедные? Если ты скажешь: “Пусть пока сельское население подождет, а городское население пусть приступит к изучению наук”, то и тогда не будет осуществлена твоя мечта. Одна ласточка не делает весну. Городское население по сравнению с сельским — это капля по сравнению с морем. Польза науки реальна лишь тогда, когда науку будут изучать люди обоего пола — и женщины и мужчины. Коли это так, то не упрекай нас попусту и зря. Оставь нас в покое»⁹⁸.

Невзирая на ироническое и обличительное содержание письма, сам Ахундзаде предпринимал все возможные шаги для быстрейшего устранения проблем, связанных с образованием и просвещением народных масс. И сегодня, спустя более полутора века со времен активной общественной, просветительской и литературной деятельности Мирзы Фатали, каждого азербайджанца продолжает восхищать то усердие и энтузиазм, с которыми он подходил к реформе алфавита, открытию школ, развитию драматургии и т.д.

На мусульманском Востоке Мирза Фатали был первым просветителем, начавшим долгую и изнурительную борьбу за реформу письма. Он справедливо считал, что арабское письмо, отличающееся своей сложностью, является одним из главных факторов, препятствующих устранению массовой безграмотности. Так как его изучение отнимает достаточно большое время и оказывается не под силу каждому, поэтому легче перейти на более легкие формы письма, которые, во-первых, сэкономят время в образовательном процессе, во-вторых, легко будут даваться большинству, и в-третьих, станут дополнительным компонентом модернизации в общественном самосознании.

Говоря о сущности и задачах реформы, предложенной Ахундзаде, необходимо также отметить, что автор не рассматривал арабское письмо в качестве главнейшей причины отставания и невежества исламского мира. Его призыв к преобразованию арабского алфавита диктовался сложившейся на тот момент безвыходной обстановкой. Массовая безграмотность и невежество, в условиях которых надо было осуществить переход к альтернативным, более легким для восприятия формам письма, был наиболее рациональным предложением c точки зрения организации и популяризации образования и культуры мусульманского населения. По мнению Ахундзаде, при наличии многочисленных проблем и минимальных возможностей, гораздо легче и быстрее было научиться писать и читать на латинице или кириллице, нежели освоить арабскую грамоту.

С другой стороны, было известно, что в условиях XIX века арабский язык не обеспечивал доступ к современным наукам и искусствам. Эту роль на тот момент взяли на себя английский, французский, немецкий и русский языки, которые пользовались соответственно латиницей и кириллицей. Именно в этом контексте понимал Мирза Фатали смысл и задачи реформирования алфавита языков мусульманских народов.

Однако стоит также отметить, что для развитых обществ форма алфавита не составляет особого препятствия на пути к прогрессу. К примеру, японское, корейское и китайское письмо является лучшим подтверждением вышесказанному. Как известно, сложность их изучения и написания не помешали этим странам выйти в лидеры по разработке передовых технологий и по экономическим показателям развития. Поэтому, разъясняя стремление Ахундзаде осуществить реформу письма, необходимо учитывать указанные факторы.

Для практической реализации этих проектов он даже подготовил несколько предложений, которые презентовал как для турецких, так и иранских властей. Успех этой инициативы на мусульманском Востоке был связан с ее утверждением и применением в Турции и Иране — двух крупнейших центрах литературы и культуры мусульманского мира. Однако как в Стамбуле, так и в Тегеране проект Ахундова был встречен враждебно, в результате чего под воздействием консервативного духовенства он был отклонен, а самого Ахундзаде обвинили в вероотступничестве и оскорблении религиозных чувств мусульман⁹⁹.

Таким образом, данная инициатива не реализовалась при жизни Мирзы Фатали, однако позже, спустя некоторое время, реформа алфавита превратилась в одну из главнейших задач реформаторского движения во всех мусульманских странах. Впоследствии среди мусульманских просветителей появились такие известные сторонники этой реформы, как Мирза Малкум хан, Мирза Рза хан, Абдулла-бек Эфендизаде¹⁰⁰.

Что касается практического перехода от арабского письма к более практическим алфавитам, то следует отметить, что и здесь Азербайджан сумел взять на себя одну из ведущих ролей. Так, согласно историческим материалам и трудам известных азербайджанских общественных деятелей того периода, в годы существования АДР руководством страны проводилась тщательная работа по переходу на латиницу, но, к сожалению, апрельская оккупация не позволила Азербайджану довести это историческое начинание до полной реализации.

Инициативу и решимость, проявленные передовой интеллигенцией и руководством АДР к реформе письма, наиболее четко обрисовывает Ю. В. Чеменземинли. Так, он пишет: «Ни один искренне любящий свой народ человек не может оставаться безразличным к проблеме алфавита. Этот вопрос для нас имеет жизненно важное значение. Ситуация, сложившаяся вокруг этого, уже давно волнует деятелей народа. В свое время для решения данной проблемы Мирза Фатали ездил в Стамбул, отправлял проект в Тегеран. Увы, Мирза Фатали не был понят. С того время этот вопрос периодически поднимался. Сегодня, когда судьба нашего государства и народа находится в наших руках, этот вопрос вновь начал волновать умы. По инициативе нашего министра, господина Худадад-бека Меликасланова, правительство приняло на рассмотрение вопрос о реформе алфавита, и проводить работу в этом направлении. Проблемой занимается отдельная комиссия. Азербайджан, который на Востоке традиционно рушил установленные рамки и стремился к новым горизонтам, и переступал через ограничения и запреты, сегодня полон решимости совершить очередную революцию. Он желает отбросить старые обычаи отцов и установить новый порядок. Успехов!

…Если будет принят новый алфавит, гораздо легче станет читать и писать. Можно научиться правильному письму за короткий срок. Соответственно, народ начнет писать и читать и сможет отличать, что лучше для него, а что нет. Старое арабское письмо создает определенные сложности в канцелярских делах. Телеграф не может работать по этой графике, печатные машинки не подстраиваются под это письмо.

…Лишние разговоры ни к чему. Народ достаточно пробужден, чтобы видеть и понимать недостатки старого алфавита. Если правительство сумеет решить этот вопрос, оно окажет своему народу историческую услугу»¹⁰¹.

Данный вопрос не находил своего решения в течение нескольких лет и после советской оккупации. Только в 1928 году в Азербайджане перешли на латинский алфавит, а с 1939 года был осуществлен переход на кириллицу. Несмотря на все трудности таких переходов, применение более практических форм письма позволило покончить в Азербайджане с массовой безграмотностью и обеспечить контакт азербайджанского общества с достижениями современной культуры и науки. Как известно, и в Турции после объявления республики по инициативе Ататюрка впервые на мусульманском Востоке почти одновременно с Азербайджаном произошел переход на латиницу, что в значительной мере облегчил проведение образовательной реформы и сыграл положительную роль в устранении массовой безграмотности среди тюрков.

Каждый азербайджанец с гордостью и признательностью должен помнить, что первым среди мусульман, осознавшим необходимость реформы письма на исламском Востоке и начавшим борьбу, был именно Мирза Фатали Ахундзаде, что еще раз доказывает его дальновидность и прогрессивность.

Несмотря на нереализованную инициативу, связанную с алфавитом, судьба все же позволила ему стать свидетелем рождения азербайджанского театра, который сыграл неоценимую роль в истории просветительского движения, а самое главное — в пробуждении нации. Создание в то время в Азербайджане театра являет собой событие исторического значения. Азербайджанская драматургия и театр получили право на жизнь благодаря целенаправленным и самоотверженным действиям ряда просветителей — патриотов, умело воспользовавшихся малейшими упущениями в колониальной политике царизма.

Одной из основных причин, способствующих относительной уступчивости царского режима, явилась боязнь, вызванная усилением иранского и турецкого влияний среди простого народа. Царский режим сильно опасался мусульманской солидарности среди азербайджанцев. Потому прилагал все усилия, чтобы приглушить и даже погасить любые проявления симпатий и сочувствий к исламскому миру, т.к. невежество и деспотия, повсеместно господствующие там, значительно облегчали политику черного пиара царизма в отношении Ирана и Турции. Драматургия и театр в этом отношении казались царской администрации наиболее эффективными средствами и инструментами для реализации данной задачи. Подобные приемы и методы царская администрация пыталась применять не только на Кавказе, но и в других регионах.

Сущность этого сложнейшего политического процесса весьма внятно и четко объясняет М. А. Расулзаде в «Современной литературе Азербайджана»: «Русская власть в целях борьбы со шведским влиянием дипломатически поощряла возрождение финского языка и этим путем, сама того не желая, ускорила процесс национального пробуждения финнов. Правда, мы, азербайджанцы, для восстановления своего языка и литературы не нуждаемся в трудах специальных патриотов… в возрождении рационально-реалистической школы нашей литературы русская власть объективно сыграла у нас некоторую аналогичную роль. В целях борьбы с персидским влиянием во владениях, только что отобранных от Персии, русские наместники на Кавказе, видимо, решили поддержать стремление азербайджанской интеллигенции в деле развития народной культуры и азербайджанской словесности. “Нет худа без добра”, — говорят русские. “Враг служит в пользу, если того захочет Бог”, — говорят персияне. И действительно, Мирза Фатали Ахундзаде воспользовался “либерализмом” кавказского наместника кн. Воронцова. Его пьесы впервые были напечатаны в 1850 г. в типографии наместника в Тифлисе, и первый раз его пьеса была представлена в Тифлисском дворце»¹⁰².

Надо отдать должное Мирзе Фатали Ахундзаде и продолжателям его дела, которые не упустили исторической возможности и смогли использовать возникшие обстоятельства для достижения своей цели, заложив основы национального театра. Ведь театр и драматургия рассматривалась как царизмом, так и азербайджанским просветительством в качестве наиболее эффективного средства для решения поставленных задач, однако цели у сторон были различные. Если царизм, как уже было отмечено выше, интересовало укрепление своих позиций и очернение соседних мусульманских стран, исламского самосознания и ценностей, то азербайджанское просветительство считало это эффективным фактором для разоблачения невежества и пробуждения интереса к духовному и культурному развитию. Анализируя положение дел в сфере образования, культуры и общественного сознания того периода, можно увидеть истинные цели активной и последовательной борьбы азербайджанских просветителей за создание национального театра. В условиях массовой безграмотности общества нельзя было представить себе иной инструмент, кроме как театр, который оказал бы столь эффективное влияние на сознание всех слоев общества, независимо от уровня образованности.

Критика театра являлась удобной для зрительного восприятия. Практически одной эффектной постановки было достаточно, чтобы довести до общества идею просветителя и заставить людей задуматься о поднятой проблеме. По этой простой причине сцена и возможности театра со временем превратились в надежного союзника азербайджанских просветителей в борьбе с мракобесием и другими общественными пороками, они порой имели даже больший эффект, нежели пресса и школы, которые тогда были недоступны для большинства слоев населения.

Царская администрация прекрасно понимала все это. Закрывая глаза на создание современного азербайджанского театра, ее представители задумали вести двойную игру. Суть такой политики сводилась к тому, что, с одной стороны, руками драматургов-просветителей царские наместники стремились всячески очернить и выставить в очень неблагоприятном свете представителей мусульманского духовенства, а с другой — оказывая духовенству всяческие почести и закрывая глаза на их выпады против передовой интеллигенции, удерживать под своим