С. И. Голубев

Проблемы уголовно-правового обеспечения экологической безопасности

Монография

Под редакцией 
доктора юридических наук, профессора  
И. А. Тарханова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.77

ББК 67.408:67.407

Г62

Автор:
Голубев С. И., кандидат юридических наук, доцент Казанского (Приволжского) федерального университета.

Рецензенты:
Грачева Ю. В., доктор юридических наук, профессор Московской государственной юридической академии, Почетный работник сферы образования Российской Федерации;
Маликов С. В., доктор юридических наук, заместитель директора Института государства и права РАН.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, научного руководителя юридического факультета Казанского (Приволжского) федерального университета, заслуженного юриста Республики Татарстан, заслуженного юриста Российской Федерации И. А. Тарханова.

В работе представлен анализ экологической безопасности как элемента национальной безопасности, сформулировано понятие, определены место и роль в ее обеспечении международного и национального административного и уголовного права, определено понятие, выделены признаки и осуществлена классификация экологических преступлений, дана характеристика состава экологического преступления, при этом особое внимание уделено его предмету и последствиям.

Рассмотрены признаки преступления, посягающего на экологическую безопасность окружающей среды, и преступлений, посягающих на экологическую безопасность компонента окружающей среды. На основе этого уточнены их характеристики, внесены предложения по совершенствованию соответствующих уголовно-правовых норм и практики их применения.

Законодательство приведено по состоянию на март 2022 г.

Адресуется студентам, магистрантам, аспирантам, преподавателям юридических вузов и факультетов, всем, кому небезразлична судьба окружающей среды.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 343.77

ББК 67.408:67.407

© Голубев С. И., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Автор благодарит за воплощение своих идей
Александра Андреевича Рябова,
доктора юридических наук, профессора, ученого,
стоявшего у истоков экологического права,
и Андрея Александровича Рябова,
советника министра внутренних дел
по Республике Татарстан, вице-президента
Федерации хоккея Республики Татарстан,
Президента Федерации хоккея г. Казань,
заместителя Председателя ФСО «Динамо» РТ

Слева на право: Андрей Александрович Рябов, Александр Андреевич Рябов, Голубев Станислав Игоревич

ВВЕДЕНИЕ

Проблемы экологии без всякого преувеличения касаются всех и каждого живущего на Земле. Достаточно сказать, что в XXI в. человечество столкнулось с такими базовыми ограничениями, как обеспечение водой, продовольствием и энергией. Повсеместно наблюдается деградация экосистемных услуг, без которых на современном этапе практически невозможно благополучие человека. Нарушения экологической системы мира приобрели прогрессирующий характер. Глобализация экономики обусловила негативное воздействие на экологические процессы.

Состояние окружающей среды на территории Российской Федерации, где сосредоточена бóльшая часть населения страны, производственных мощностей и наиболее продуктивные сельскохозяйственные угодья (составляет около 15%), оценивается как неблагополучное¹. Несмотря на принимаемые меры по снижению уровня воздействия на окружающую среду химических, физических, биологических и иных факторов, по предотвращению чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера, включая аварийные ситуации на опасных производственных объектах, по адаптации отраслей экономики к неблагоприятным изменениям климата, сохраняются угрозы экологической безопасности.

Окружающая среда в городах и прилегающих к ним территориях, где проживает около 75% населения страны, подвергается существенному негативному воздействию, источниками которого являются объекты промышленности, энергетики и транспорта. В городах с высоким и очень высоким загрязнением воздуха проживает примерно 17% городского населения.

Остается неблагоприятной ситуация с качеством воды в водных объектах, в первую очередь вследствие сбросов промышленных и бытовых сточных вод, поверхностных стоков вод с сельскохозяйственных угодий. Это приводит к тому, что от 30 до 40% населения пользуются водой, не соответствующей гигиеническим нормативам. Данное обстоятельство увеличивает риск смертности и заболеваемости.

Практически во всех регионах сохраняется тенденция к ухудшению состояния земель и почв. Опустынивание в той или иной мере наблюдается в 27 субъектах РФ на площади более 100 млн гектаров.

В результате производственной деятельности и потребления накоплено более 30 млрд тонн отходов; увеличиваются виды и количество отходов, не вовлекаемых во вторичный хозяйственный оборот. Последние размещаются на полигонах и свалках, что приводит к выводу продуктивных сельскохозяйственных угодий из оборота, площади которых ежегодно увеличиваются на 300–400 тыс. гектаров.

Существенный вред экологической безопасности причиняют разливы нефти и нефтепродуктов, приводящие к длительному негативному воздействию на окружающую среду в районах их добычи и транспортировки, особенно в Арктической зоне РФ.

Сохраняется высокий уровень износа (более 60%) основных фондов опасных производственных объектов. Доля аварийных гидротехнических сооружений составляет около 5%.

Неблагоприятная окружающая среда является причиной ухудшения здоровья и повышения смертности населения, особенно той его части, которая проживает в промышленных центрах и вблизи производственных объектов. По экспертным оценкам, ежегодно экономические потери, обусловленные ухудшением качества окружающей среды и связанными с ними экономическими факторами, без учета ущерба здоровью людей, составляют 4–6% валового внутреннего продукта².

Во всем мире отмечается сокращение биологического разнообразия, что влечет за собой необратимые последствия для экосистем, разрушая их целостность.

Рост потребления природных ресурсов при сокращении их запасов на фоне глобализации приводит к борьбе за доступ к природным ресурсам и тем самым создает угрозу национальной безопасности России. В том числе этим обстоятельством обусловлено признание экологической безопасности элементом последней.

В решении указанных и других проблем экологической безопасности Российской Федерации, наряду с политическими, экономическими, институционально-организационными, собственно экологическими мерами, большое значение придается совершенствованию законодательства в области охраны окружающей среды и природопользования, приданию ему системного, непротиворечивого характера.

В правовом механизме обеспечения экологической безопасности уголовному праву отводится особое место. Обладая достаточно эффективными средствами, оно в целом способно реализовать цели как специальной, так и общей превенции.

Между тем в теории уголовного права многие аспекты уголовно-правового воздействия на экологические преступления относятся к числу дискуссионных, что снижает результативность уголовно-правовых мер. Нет единства мнений даже по базовым вопросам: о понятии экологической безопасности и ее месте в структуре национальной безопасности, по проблемам соотношения международно-правовых стандартов обеспечения экологической безопасности и национального уголовного права, дифференциации ответственности за нарушение экологической безопасности в административном и уголовном праве, межотраслевым связям и определение путей их гармонизации.

В связи с этими и другими обстоятельствами в работе особое внимание уделено формированию понятия и выделению признаков экологического преступления, выявлению тенденций развития законодательства об указанных деяниях, классификации рассматриваемых преступлений.

В монографии дана общая характеристика состава экологического преступления. Учитывая теоретическое и практическое значение предмета и последствий экологического преступления, выступающих его криминообразующими признаками, рассмотрены их характеристики, сформулированы понятия, выделены типичные виды и показано значение для квалификации деяния.

Центральное место в монографии занимает уголовно-правовой анализ указанных деяний, выделенных в две группы:

1) преступления, посягающие на экологическую безопасность окружающей среды;

2) преступления, посягающие на экологическую безопасность компонента окружающей среды. На основе этого уточнены характеристики ряда признаков, внесены предложения по совершенствованию соответствующих уголовно-правовых норм и практики их применения.

Автор с благодарностью воспримет любую конструктивную критику и пожелания.

Раздел I.
ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ: ПОНЯТИЕ, СИСТЕМА МЕР ПРАВОВОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

Глава I.
ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ КАК ЭЛЕМЕНТ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ РОССИИ

§ 1. Экологическая безопасность в структуре национальной безопасности России: понятие и характеристика

Экологическая безопасность как термин, обозначающий соответствующее явление, и как правовая категория в целом имеет небольшую историю. Впервые она нашла отражение во второй половине XX в. в международном праве. В международных отношениях экологическая безопасность стала признаваться фактором обеспечения мира и глобальной безопасности. На 12-й сессии Совета управляющих ЮНЕП¹ (16–29 мая1984 г.) исполнительный директор этой организации в своем заключительном выступлении указал на взаимосвязь экологических проблем с национальной и международной безопасностью, отметив, что глобальной безопасности угрожают не только трансграничное загрязнение, вооруженные конфликты, сокращение производства продуктов питания, но и современная деятельность по социально-экономическому развитию, которая может привести к дефициту важнейших природных ресурсов. Это, в свою очередь, может стать причиной международных осложнений².

7 декабря 1987 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию 42/93 «Всеобъемлющая система международного мира и безопасности», в которой подчеркнуто, что всеобщая и всеобъемлющая безопасность требует совместных усилий всех без исключения участников международных отношений в имеющих критически важное значение и существенных для международной безопасности и взаимосвязанных областях, включая сохранение окружающей среды. Пункт 10 Резолюции гласит: «…Сотрудничество в экологической сфере должно стать неотъемлемой составной частью всеобъемлющей международной безопасности»³.

В качестве возможной причины политической напряженности и военных конфликтов экологическая безопасность рассматривается и в докладе Международной комиссии по окружающей среде и развитию «Наше общее будущее»⁴. Факторами, создающими состояние экологической опасности, в Докладе названы такие проблемы, как экологическая деградация, исчерпание ресурсов, необходимых для развития, глобальное потепление. Следовательно, именно на их устранение должны быть направлены усилия каждого государства; последнее должно принять исчерпывающие меры по охране окружающей среды и рациональному использованию природных ресурсов.

Средством достижения безопасности в мире выступает укрепление международного сотрудничества. В Докладе отмечается, что «глобальными общими достояниями человечества невозможно управлять из какого-либо одного национального центра: любое суверенное государство не имеет достаточных возможностей, чтобы эффективно предотвращать угрозу разделяемым границами экосистемам. С угрозами экологической безопасности можно бороться только через совместное управление и многосторонние процедуры и организационные механизмы»⁵.

Таким образом, экологическая безопасность и в этом случае рассматривалась как экологические проблемы, создающие угрозы миру на планете.

И. О. Краснова особо подчеркивает: «Важен и контекст, в котором происходило формирование категории экологической безопасности в международных отношениях и международном экологическом праве. В 80-е гг. на фоне нарастающих проблем загрязнения окружающей среды, истощения природных ресурсов усиливалось ощущение наступления глобального экологического кризиса, катастрофы, способной привести к резкому падению экономики, гибели людей и дестабилизации в мире. Это способствовало тому, что охране окружающей среды в мире стало уделяться особое внимание как средству устранения угрозы экологического кризиса»⁶.

1980–90-е гг. прошлого века отмечены крупными промышленными авариями, повлекшими гибель людей, опасное загрязнение воздуха, воды, продуктов питания. Так, в 1976 г. в г. Севезо (Италия) на химическом предприятии произошел взрыв с выбросом диоксина, в результате загрязнения которым погибли тысячи животных, местные жители получили тяжелые заболевания, а место поражения стало на длительное время непригодным для проживания⁷. В 1984 г. случилась крупнейшая по числу жертв (18 тыс. чел.) техногенная катастрофа на химическом заводе в городе Бхопал (Индия), производившем инсектициды⁸. В 1986 г. взорвался энергоблок на Чернобыльской АЭС, в результате погибли люди, лишились жилища тысячи человек, оказались зараженными радионуклидами значительные территории.

Все эти и другие подобного рода экологические катастрофы наглядно показали острую необходимость принятия специальных правовых мер, направленных на их предупреждение, устранение разрушительных последствий в целях защиты окружающей среды и населения.

В 1982 г. Советом ЕЭС принята Директива 82/501/ЕЭС о контроле крупных аварий, связанных с опасными веществами (Севезо), предусматривавшая жесткие меры контроля за деятельностью опасных промышленных предприятий. В 1996 г. она была принята в новой редакции — Директива 96/82/ЕС (Севезо II), а в 2012 г. заменена Директивой 2012/18/ЕС о контроле крупных аварий, связанных с опасными веществами, изменяющая и впоследствии отменяющая Директиву 96/82/ЕС. В 1992 г. заключена Конвенция о трансграничном воздействии промышленных аварий⁹, которая предусмотрела систему мер безопасной эксплуатации предприятий в целях «предотвращения серьезного вредного воздействия промышленных аварий на людей и окружающую среду». В рамках принятых на себя обязательств по этой Конвенции в 1997 г. в России принят Федеральный закон от 21 июля 1997 г. № 116-ФЗ «О промышленной безопасности опасных производственных объектов»¹⁰, положения которого в ряде случаев перекликаются с Директивой Севезо.

Таким образом, уже на этом этапе экологической безопасности было придано двойное значение. Во-первых, она воспринималась как благоприятное состояние окружающей среды, обеспечиваемое общими мерами охраны природы; во-вторых, как отсутствие риска возникновения опасных нештатных ситуаций на промышленных предприятиях при осуществлении некоторых видов деятельности, грозящих разрушением экосистем, причинением крупного экологического и имущественного ущерба и, конечно, опасных для жизни и здоровья людей. В этом случае требования экологической безопасности обращены только к субъектам экологически опасной хозяйственной деятельности.

Такое понимание экологической безопасности на международном уровне не могло не повлиять на ее восприятие в России как партийными органами страны, законодателем, так и доктриной экологического права. Например, в постановлении ЦК КПСС и Совета министров СССР от 7 января 1988 г. № 32 «О коренной перестройке дела охраны природы в стране», в котором впервые на национальном уровне упоминается рассматриваемое понятие, сказано, что «борьба за экологическую безопасность на Земле должна рассматриваться как одна из самых ответственных и благородных задач советских людей»¹¹.

Закон РСФСР от 19 декабря 1991 г. № 2060-1 «Об охране окружающей природной среды»¹² обеспечение экологической безопасности объявил целью охраны окружающей среды. Закон, к сожалению, не содержит ее определения, не устанавливает требования экологической безопасности, хотя при этом, надо заметить, предусматривает юридическую ответственность за их нарушение.

В Стратегии национальной безопасности Российской Федерации¹³ — базовом документе стратегического планирования, определяющем национальные интересы и стратегические национальные приоритеты РФ, цели и задачи государственной политики в области обеспечения национальной безопасности и устойчивого развития России на долгосрочную перспективу, — в качестве одного из основных национальных интересов на современном этапе названы охрана окружающей среды, сохранение природных ресурсов и рациональное природопользование (п. 6 ст. 25). Причем экологическая безопасность выделена в самостоятельный раздел Стратегии, чем подчеркивается ее особое место в структуре национальной безопасности и значение для России.

Это обусловлено рядом обстоятельств. В частности, как указано в документе, в последние десятилетия интенсивный рост производства и потребления в мире сопровождается увеличением антропогенной нагрузки на окружающую среду и ухудшением ее состояния; хищническое использование природных ресурсов ведет к деградации земель и снижению плодородия почв, дефициту водных ресурсов, ухудшению состояния морских экосистем, уменьшению ландшафтного и биологического разнообразия. А все это влечет за собой снижение качества жизни человека. Таким образом, экологическая безопасность напрямую соотносится с интересами личности, общества, государства, последствия ее нарушения сопоставимы с последствиями иных видов угроз национальной безопасности.

Согласно Стратегии национальная безопасность — это состояние защищенности национальных интересов Российской Федерации от внешних и внутренних угроз, при котором обеспечиваются реализация конституционных прав и свобод граждан, достойные качество и уровень их жизни, гражданский мир и согласие в стране, охрана суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, социально-экономическое развитие страны (п. 1 ст. 5). Из данного определения можно сделать вывод: национальная безопасность — это состояние защищенности соответствующих интересов. В целом такая же правовая формула использовалась и в Стратегии национальной безопасности 2015 г.¹⁴

На основании указанных документов многие авторы определяют понятие экологической безопасности. Например, Л. Г. Клюканова под ней понимает «чрезвычайно сложный многоаспектный институт, регулируемый нормами различных отраслей права, призванный обеспечить высокое качество окружающей среды и защищенности личности, общества и государства от природных и техногенных угроз и катастроф посредством применения комплекса не только правовых, но и социальных, экономических и информационных мер, что позволяет рассматривать его в качестве самостоятельного междисциплинарного института, который, впрочем, имеет приоритетное значение для экологически ориентированных общественных отношений и разработка которого служит одной из первостепенных задач для отечественного законодателя»¹⁵. Не ставя целью проанализировать это определение, отметим, что оно в целом не отвечает правилам дефинирования, однако автором обоснованно обращено внимание на необходимость разработки понятия «экологическая безопасность» на законодательном уровне.

В Стратегии экологической безопасности Российской Федерации на период до 2025 г., утвержденной Указом Президента РФ от 19 апреля 2017 г. № 176¹⁶, прямо подчеркивается, что «экологическая безопасность … является составной частью национальной безопасности»; государственная политика в сфере ее обеспечения выступает частью внутренней и внешней политики Российской Федерации. В Федеральном законе от 28 декабря 2010 г. № 390-ФЗ (в ред. от 9 ноября 2020 г.) «О безопасности»¹⁷ экологическая безопасность поставлена в один ряд с безопасностью государства (национальной безопасностью). Необходимость обеспечения экологической безопасности при модернизации экономики и в процессе инновационного развития обусловили разработку и принятие Основ государственной политики в области экологического развития РФ до 2030 г.¹⁸

Между тем в литературе отмечается, что «понимание экологической безопасности как элемента, составной части национальной безопасности требует дополнительного обоснования… Исследования и научные дискуссии о содержание термина “обеспечение экологической безопасности”, его соотношении с терминами “охрана окружающей среды”, “экологическая безопасность” и “национальная (государственная) безопасность” введутся с момента введения его в оборот»¹⁹.

В Конституции РФ и Федеральном законе «Об охране окружающей среды» охрана окружающей среды и обеспечение экологической безопасности отмечены как самостоятельные категории (п. «д» ч. 1 ст. 72). Однако следует заметить, в Федеральном законе говорится об охране окружающей среды, но при этом не упоминается обеспечение экологической безопасности.

В Экологической доктрине РФ²⁰, определяющей цели, направления, задачи и принципы проведения в Российской Федерации единой государственной политики в области экологии, эти понятия также выделены в качестве самостоятельных, однако предложенное отграничение их друг от друга, на наш взгляд, осуществлено некорректно.

Обеспечение экологической безопасности названо в качестве приоритетного направления деятельности государственных органов. При этом перечисленные в Доктрине виды опасности (разд. 4) характеризуют рассматриваемый феномен как элемент национальной безопасности.

При определении путей и средств реализации государственной политики в области экологии первой указана охрана окружающей среды (разд. 3), в связи с этим предлагается создание эффективного правового механизма, но уже и по обеспечению сохранения природной среды и по обеспечению экологической безопасности, причем упоминается законодательство только в области охраны окружающей среды.

В то же время во многих документах, нормативных актах и доктринальных источниках они употребляются как синонимичные понятия²¹. В литературе по этому поводу также не сложилось единого мнения. Так, В. Н. Харьков исходит из того, что понятие экологической безопасности является более широким, чем понятие охраны природных ресурсов; при охране последних обеспечивается и экологическая безопасность²².

Состояние научных представлений об экологической безопасности, на наш взгляд, очень точно охарактеризовал М. М. Бринчук: «Обратим внимание на отсутствие единого понимания, единой позиции, выраженных как в законодательных актах, так и научных трудах по юридическому содержанию понятия “экологическая безопасность”, преодолевающих его “расплывчатость”, “различное толкование”…»²³.

Очевидно, что содержание понятия «обеспечение экологической безопасности» и его признаки напрямую зависят от определения самой экологической безопасности. В этом, по нашему мнению, кроется вся проблема. В Федеральном законе от 10 января 2002 г. № 7-ФЗ (в ред. от 30 декабря 2021 г.) «Об охране окружающей среды»²⁴ экологическая безопасность, как и в Стратегии национальной безопасности, определяется через состояние защищенности природной среды и жизненно важных интересов человека от возможного негативного воздействия хозяйственной и иной деятельности, чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера, их последствий. По мнению Н. Г. Жаворонковой и В. Б. Агафонова, в определении заложено основное противоречие; в реальности два объекта, названные как объекты защиты — «природная среда» и «интересы человека», — не могут считаться равноправными, одинаково требующими «защищенности». «Интересы человека» и есть главная опасность для природной среды. «Поэтому “экологическая безопасность” не может рассматриваться в единстве объекта и субъекта правоотношений. Природная среда — это объект воздействия, и одновременно угроз от “жизненно важных интересов человека”. Экологическая безопасность природной среды — это защищенность от человека. А экологическая безопасность “интересов человека” — это частично вопросы качества жизни, частично состояние окружающей среды, частично здравоохранение, частично качество продуктов питания. В свою очередь, нет ни одного легитимного определения (полного и содержательного) “качества жизни”, “защищенности окружающей среды”. Поэтому и “безопасность”, и “экологическая безопасность” могут существовать как описательные, но не содержательные парадигмы»²⁵.

На наш взгляд, авторы обоснованно резюмируют: природная среда как таковая, взятая сама по себе, не может быть угрозой человечеству вне результатов его деятельности, которые приводят к экологическим катастрофам. В легальной характеристике экологической безопасности объединены безопасность природной среды и интересы человека, а причинно-следственные связи объекта и субъекта правоотношений, сложная взаимосвязь и взаимозависимость человека как части биосферы и биосферы как основы жизни человека остаются за ее пределами²⁶.

В литературе обращается внимание на неточность, размытость дефиниции экологической безопасности, что объясняется как сложностью последней, так и ее относительной новизной²⁷. В частности, указывается, что определение рассматриваемого понятия, содержащее «словосочетание “состояние защищенности”, некорректно, так как отсутствует нормативно определенный и фактически проверяемый статус “защищенности”. Даже если определить “состояние” защищенности, то для многих сфер жизнедеятельности эти критерии будут настолько различны, что потеряется всякий смысл»²⁸.

Между тем практически во всех нормативных правовых актах, в различного рода документах безопасность характеризуется через ее состояние. Например, транспортная безопасность определяется как «состояние защищенности объектов транспортной инфраструктуры и транспортных средств от актов незаконного вмешательства»²⁹; безопасность дорожного движения — как «состояние данного процесса, отражающая степень защищенности его участников от дорожно-транспортных происшествий и их последствий»³⁰; пожарная безопасность — как «состояние защищенности личности, имущества, общества и государства от пожаров»³¹; промышленная безопасность — как «состояние защищенности жизненно важных интересов личности и общества от аварий на опасных производственных объектах и последствий указанных аварий»³²; безопасность критической информационной инфраструктуры — как «состояние защищенности… обеспечивающее ее устойчивое функционирование при проведении в отношении ее компьютерных атак»³³; продовольственная безопасность — как «состояние социально-экономического развития страны, при котором обеспечивается продовольственная независимость Российской Федерации, гарантируется физическая и экономическая доступность для каждого гражданина страны пищевой продукции, соответствующей обязательным требованиям, в объемах не меньше рациональных норм потребления пищевой продукции, необходимой для активного и здорового образа жизни»³⁴ и др. Состояние — слово полисемантичное, в приведенных выше случаях оно не раскрывает и не может раскрыть существо определяемого понятия, а указывает на некое качество явления.

По нашему мнению, только в Федеральном законе от 21 июля 1997 г. № 117-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «О безопасности гидротехнических сооружений»³⁵ безопасность определяется как «свойство (курсив наш. — С. Г.) гидротехнических сооружений, позволяющее обеспечивать защиту жизни, здоровья и законных интересов людей, окружающей среды, объектов культурного наследия (памятников истории и культуры) народов Российской Федерации и хозяйственных объектов». Одно из значений слова «свойство» — качество, т. е. в этом случае речь идет о совокупности требований, обусловливающих пригодность удовлетворять потребности в соответствии с назначением предмета. Этот подход к определению экологической безопасности более приемлем.

В Модельном законе «Об экологической безопасности», принятом на XXII пленарном заседании Межпарламентской ассамблеи государств — участников СНГ 15 ноября 2003 г. (постановление № 22-18), приведена принципиально иная дефиниция рассматриваемого понятия. Последнее определяется как «система политических, правовых, экономических, технологических и иных мер, направленных на обеспечение гарантий защищенности окружающей среды и жизненно важных интересов человека и гражданина от возможного негативного воздействия хозяйственной или иной деятельности и угроз возникновения чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера в настоящем и будущем времени»³⁶. В этом случае, как нам представляется, произошла подмена понятия, на самом деле в определении дается толкование не экологической безопасности, а говорится о мерах, необходимых для предотвращения возможного вреда.

Вероятно, отсутствие приемлемой легальной дефиниции экологической безопасности сказалось на доктринальном рассмотрении этого понятия. Например, А. К. Голиченков выделяет два ее вида: экологическую безопасность как таковую, экологическую безопасность вообще и экологическую безопасность человека и других объектов (общества, государства). Применительно к первому автор приводит легальное определение, данное в Федеральном законе «Об охране окружающей среды», применительно ко второму формулирует научную дефиницию. В этом случае указанную безопасность он определяет «как состояние защищенности социальных, экономических, экологических прав и законных интересов граждан; материальных, культурных и иных ценностей общества и государства; экономических и иных интересов предприятий, организаций и предпринимателей от вредного воздействия неблагоприятных факторов окружающей природной среды, вызванных антропогенным воздействием на нее, а также от последствий экологических аварий и катастроф»³⁷. Несмотря на объемность приведенного определения, по своей сути оно мало чем отличается от легальной дефиниции экологической безопасности, а главное, в качестве ее признака используется тот же самый неопределенный термин «состояние защищенности». «… Концепция экологической безопасности через “состояние защищенности” безнадежно устарела и не “спрягается” (гармонизируется) ни с устойчивым развитием, ни с “экономическим” развитием, ни с ценными установками, ни с концепцией глобализации»³⁸.

В другом случае А. К. Голиченков определяет экологическую безопасность как «форму экологической деятельности, содержание которой составляют достижение и поддержание такого качества окружающей природной среды, при котором воздействие ее факторов обеспечивает здоровье человека и его плодотворную жизнедеятельность в гармонии с природой, а в практическом смысле — сведение (снижение) до возможно малой вероятности опасности вредного воздействия неблагоприятных факторов окружающей природной среды или вероятности экологических аварий и катастроф с помощью системы адекватных мер экономического, политического, организационного и иного характера на здоровье человека и другие объекты экологической безопасности»³⁹. По нашему мнению, это дефиниция некорректна хотя бы потому, что экологическая безопасность сводится к некоей форме экологической деятельности. Но такая интерпретация, скорее, ближе к ее обеспечению, а не к сути явления. Именно так характеризовал обеспечение экологической безопасности М. М. Бринчук, считавший, что оно заключается в деятельности «по охране окружающей среды и рациональному использованию природных ресурсов, отвечающая интересам сохранения благоприятного состояния окружающей среды, а также по защите экологических прав и законных интересов физических и юридических лиц»⁴⁰.

В литературе наблюдается достаточно большой разброс мнений, хотя многие позиции имеют общие точки соприкосновения. В то же время следует признать, что некоторые авторы высказывают достаточно радикальную точку зрения, например, отказывая экологической безопасности в наличии собственного содержания. «Понятие экологической безопасности, — пишет Е. А. Белокрылова, — является комплексным и включает в себя техногенную (технологическую), пожарную, промышленную, радиационную, химическую, биологическую и иные разновидности безопасности государства и общества»⁴¹. Все рóвно наоборот: не экологическая безопасность обеспечивает пожарную и иные виды безопасности, а радиационные и другие виды безопасности в том числе обеспечивают и экологическую безопасность. В этом нетрудно убедиться, обратившись к соответствующим нормативным правовым актам. Например, в Федеральном законе от 9 января 1996 г. № 3-ФЗ (в ред. от 11 июня 2011 г.) «О радиационной безопасности населения»⁴² говорится: «радиационная безопасность … состояние защищенности настоящего и будущего поколений людей от вредного для их здоровья воздействия ионизирующего излучения» (ст. 1). Данное определение охватывает и соответствующую защищенность природной среды⁴³.

Дополнительно следует заметить, что рассматриваемая безопасность в том или ином виде упоминается в ряде федеральных законов (Градостроительном кодексе РФ, Воздушном кодексе РФ, Кодексе внутреннего водного транспорта РФ, Лесного кодекса РФ, Трудовом кодексе РФ и др.), однако это не является основанием для признания, например, безопасности функционирования воздушного транспорта составным элементом экологической безопасности.

Ряд ученых, основываясь на социально-экологической характеристике соответствующей территории, под экологической безопасностью понимают «совокупность природных, социальных и других условий, обеспечивающих безопасную жизнь и деятельность проживающего (либо действующего) на данной территории населения»⁴⁴. Определение, на наш взгляд, страдает рядом недостатков, оно не содержит признаков определяемого явления, позволяющих не только обозначить экологическую безопасность как таковую, но и отграничить ее от других, смежных явлений. Во-первых, трудно понять сущность «других условий», на которые ссылается автор. Во-вторых, представляется некорректным указание на социальные условия. Под последними понимаются условия жизнедеятельности индивида в обществе как в процессе труда, так и в рамках свободного времени, охватывают уровень и образ жизни, реальные доходы населения, уровень безработицы, состояние здравоохранения и т. д. Вряд ли эти и им подобные обстоятельства могут характеризовать экологическую безопасность.

Н. Н. Веденин экологическую безопасность предложил рассматривать в качестве самостоятельного института экологического права. В этом случае автор выделяет «систему норм права, регулирующих однородный круг общественных отношений, обладающих известным единством и спецификой»⁴⁵. По сути, аналогичной позиции, исходящей из признания экологической безопасности особой сферы общественных отношений, составляющих предмет отдельного института в системе экологического права, придерживается Т. В. Петрова, Она считает, что «задачи обеспечения экологической безопасности несколько уже, чем задачи охраны окружающей среды, и не связаны с восстановлением природной среды, с обеспечением рационального использования и воспроизводства природных ресурсов. Они в значительной степени сводятся к сохранению такого состояния природной среды, при котором не нарушаются жизненно важные интересы человека, проживающего в этой среде»⁴⁶. В целом аналогичный подход к определению экологической безопасности использует Н. Г. Жаворонкова⁴⁷.

По мнению И. О. Красновой, «…признание системы норм, регулирующих отношения экологической безопасности, в качестве института экологического права снимет проблему неопределенности понятия экологической безопасности как правовой категории, ее соотношения с понятием охраны окружающей среды. Это позволит четко определить круг субъектов экологически опасной хозяйственной деятельности, их права и обязанности в сфере обеспечения экологической безопасности, а также суть требований, которые они обязаны соблюдать. Государственные меры обеспечения экологической безопасности тоже приобретут определенность»⁴⁸.

Ряд специалистов, также признавая экологическую безопасность институтом права, расширяют его границы, наделяя междисциплинарными свойствами⁴⁹. Например, по мнению Е. А. Белокрыловой, рассматриваемый институт регулируется нормами экологического, международного, административного и уголовного права⁵⁰.

Разумеется, уголовное право непосредственно не занимается разработкой определения понятия экологической безопасности; между тем это имеет существенное значение как для теории, так и для практики правоприменения, поскольку последняя выступает объектом уголовно-правовой охраны в качестве составной части общественной безопасности (разд. IX УК РФ). Именно поэтому важно выработать уголовно-правовые подходы к рассматриваемому явлению.

Безопасность вообще и экологическая безопасность в частности и соответственно опасность и ее виды являются антиподами, а отражающие их понятия — антонимами, характеризующими диаметрально противоположные состояния: безопасность — условия, в которых находится сложная система, когда действие внешних и внутренних факторов не приводит к процессам, которые считаются негативными по отношению к данной системе в соответствии с имеющимися потребностями, знаниями и представлениями; опасность — возможность возникновения обстоятельств, при которых материя, поле, энергия, информация или их сочетание могут таким образом повлиять на сложную систему, что приведет к ухудшению или невозможности ее функционирования и развития⁵¹.

В экологии опасность отражает возможность наступления события с неблагоприятными последствиями для природной среды, вызванного негативным воздействием хозяйственной или иной деятельности, чрезвычайной ситуацией природного или техногенного свойства. Следовательно, экологическую безопасность можно определить как свойство природной среды, когда воздействующие на нее внешние и внутренние факторы не приводят к процессам, влекущим негативное изменение ее качественного состояния, обеспечивающего устойчивое функционирование естественных экологических систем, природных и природно-антропогенных объектов.

Исходя из этого можно предложить дефиницию обеспечения экологической безопасности. Под ним предлагается понимать деятельность органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и некоммерческих организаций, юридических и физических лиц по предупреждению и парированию экологических угроз, исключению или минимизированию их возможных последствий.

§ 2. Система мер обеспечения экологической безопасности и место в ней уголовно-правовых мер

Механизм обеспечения экологической безопасности страны включает гуманитарные, экономические и правовые меры, реализуемые на основе результатов соответствующих научных исследований. Это, в частности, вытекает из положений Основ государственной политики в области экологического развития РФ, которые предусматривают решение следующих задач:

а) формирование эффективной системы управления в области охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности, предусматривающей взаимодействие и координацию деятельности органов государственной власти;

б) совершенствование нормативно-правового обеспечения охраны окружающей среды и экологической безопасности;

в) обеспечение экологически ориентированного роста экономики и внедрения экологически эффективных инновационных технологий;

г) предотвращение и снижение текущего негативного воздействия на окружающую среду;

д) восстановление нарушенных естественных экологических систем;

е) обеспечение экологически безопасного обращения с отходами;

ж) сохранение природной среды, в том числе естественных экологических систем, объектов животного и растительного мира;

з) развитие экономического регулирования и рыночных инструментов охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности;

и) совершенствование системы государственного экологического мониторинга (мониторинга окружающей среды) и прогнозирования чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера, а также изменений климата;

к) научное и информационно-аналитическое обеспечение охраны окружающей среды и экологической безопасности;

л) формирование экологической культуры, развитие экологического образования и воспитания;

м) обеспечение эффективного участия граждан, общественных объединений, некоммерческих организаций и бизнес-сообщества в решении вопросов, связанных с охраной окружающей среды и обеспечением экологической безопасности;

н) развитие международного сотрудничества в области охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности.

Экологически ориентированный рост экономики и внедрения экологически эффективных инновационных технологий охватывает формирование эффективной, конкурентоспособной и экологически ориентированной модели развития экономики, обеспечивающей наибольший эффект при сохранении природной среды, ее рациональном использовании и минимизации негативного воздействия на окружающую среду. Данное обстоятельство детерминирует внедрение инновационных ресурсосберегающих, экологически безопасных и эффективных технологий на базе единой технологической платформы с активным участием государства, бизнес-сообщества, организаций науки и образования, общественных объединений и некоммерческих организаций. Кроме того, в практику внедряется учет абсолютных и удельных показателей эффективности использования природных ресурсов и энергии, негативного воздействия на окружающую среду при государственном регулировании природоохранной деятельности и планировании мероприятий по охране окружающей среды, а также при оценке эффективности экономики в целом и по отраслям.

Предотвращение и снижение текущего негативного воздействия на окружающую среду обусловливают в том числе необходимость экологического нормирования на основе технологических нормативов при условии обеспечения приемлемого риска для окружающей среды и здоровья населения, а также поэтапное исключение практики установления временных сверхнормативных выбросов и сбросов загрязняющих веществ в окружающую среду.

Как отмечает М. Я. Колосенцева, все вызовы и угрозы экологической безопасности можно разделить на две категории: во-первых, вызовы и угрозы глобального характера, которые зависят не только от деятельности человека, антропогенного воздействия, но и от таких явлений, как последствия изменения климата, влияние на природные ресурсы и состояние сопредельных государств, сокращение биологического разнообразия и т. д. Во-вторых, внутренние угрозы и вызовы экологической безопасности. Это наличие густонаселенных территорий, которые характеризуются неблагоприятным состоянием окружающей среды, состоянием природных объектов, в частности, загрязнение водных объектов, атмосферного воздуха вследствие в том числе токсичного перемещения веществ со стороны европейских и восточных государств. Отмечается плохое качество питьевой воды. По-прежнему наблюдается рост образования отходов и низкий уровень их использования и утилизации⁵².

В противодействии негативным тенденциям большие надежды возлагаются на правовое регулирование в сфере экологии. Совершенствование нормативного правового обеспечения охраны окружающей среды и экологической безопасности предполагает, во-первых, принятие законодательных и иных нормативных правовых актов в целях реализации государственной политики в области экологического развития, создание структурно-целостной, комплексной и непротиворечивой системы законодательства РФ в области охраны окружающей среды, обеспечения экологической безопасности и рационального природопользования. Во-вторых, предусматривается создание нормативной правовой базы внедрения и применения стратегической экологической оценки при принятии планов и программ, реализация которых может оказать воздействие на окружающую среду, в том числе усиление ответственности за нарушение законодательства РФ об охране окружающей среды и обеспечение неотвратимости наказания за экологические преступления и иные правонарушения.

Надо иметь в виду, что российское законодательство экологическую безопасность обеспечивает как непосредственно, так и опосредованно, например, в связи с обеспечением промышленной, гидроэнергетической, радиационной, химической, биологической, включая безопасность обращения с опасными отходами производства и потребления, радиоактивными отходами, безопасность в чрезвычайных ситуациях. И. О. Краснова замечает, что законодательство «сегодня развивается по пути секторального регулирования, т. е. посредством установления правовых требований экологической безопасности отдельными законами по каждому сектору экономики или виду опасной хозяйственной деятельности».

В этом нетрудно убедиться, обратившись к ряду федеральных законов. Например, согласно Федеральному закону от 21 июля 1997 г. № 116-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «О промышленной безопасности опасных производственных объектов»⁵³ требования промышленной безопасности должны соответствовать, в частности, нормам охраны окружающей среды и экологической безопасности. При этом градостроительная деятельность также осуществляется с соблюдением требований охраны окружающей среды и экологической безопасности (п. 9 ст. Градостроительного кодекса РФ)⁵⁴.

В ст. 5 Федерального закона от 10 июля 2001 г. № 92-ФЗ (в ред. от 25 июня 2012 г.) «О специальных экологических программах реабилитации радиационно загрязненных участков территории»⁵⁵ говорится: «Государственной экологической экспертизе в обязательном порядке подлежит единый проект, предусматривающий осуществление внешнеторговой сделки, связанной с ввозом в Российскую Федерацию облученных тепловыделяющих сборок ядерных реакторов из иностранных государств, и реализацию специальной экологической программы или программ, финансирование которых осуществляется за счет средств, полученных от указанной внешнеторговой сделки. Внешнеторговые сделки с облученными тепловыделяющими сборками ядерных реакторов заключаются специально уполномоченной Правительством Российской Федерации организацией только при наличии положительного заключения государственной экологической экспертизы».

Экологическая безопасность отражена практически во всех нормативных правовых актах, посвященных топливно-энергетическому комплексу. Так, в Федеральном закон от 31 марта 1999 г. № 69-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «О газоснабжении в Российской Федерации»⁵⁶ говорится: «… Государственная поддержка развития газоснабжения в целях улучшения социально-экономических условий жизни населения, обеспечения технического прогресса и создания условий для развития экономики Российской Федерации с учетом промышленной и экологической безопасности» (ст. 4).

Обеспечение экологической безопасности (в этом случае охрана окружающей среды не упоминается) электроэнергетики является одним из принципов организации экономических отношений и основы государственной политики в сфере электроэнергетики, предусмотренных ст. 6 Федерального закона от 26 марта 2003 г. № 35-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «Об электроэнергетике»⁵⁷.

Аналогичный принцип выделен в Федеральном законе от 27 июля 2010 г. № 190-ФЗ (в ред. от 30 декабря 2021 г.) «О теплоснабжении»⁵⁸. В Законе предусмотрено также, что развитие систем теплоснабжения поселений, городских округов осуществляется в целях удовлетворения спроса на тепловую энергию, теплоноситель и обеспечения надежного теплоснабжения наиболее экономичным способом при минимальном вредном воздействии на окружающую среду (ст. 23).

Достаточно полно требования экологической безопасности нашли закрепление в Федеральный закон от 21 ноября 1995 г. № 170-ФЗ (в ред. от 30 апреля 2021 г.) «Об использовании атомной энергии»⁵⁹. Согласно ст. 2 Федерального закона обеспечение безопасности при использовании атомной энергии в том числе охватывает и защиту окружающей среды от радиационной опасности.

«Особенностью эколого-правового регулирования топливно-энергетического комплекса России является его осуществление не только непосредственно нормами экологического законодательства, но и через экологизированные нормы, отражающие экологизацию хозяйственной деятельности в сфере энергетики, поскольку данные общественные отношения носят комплексный характер и присутствуют на всех этапах экономического процесса, начиная с добычи полезных ископаемых и заканчивая переработкой, транспортировкой и доведением до конечного потребителя»⁶⁰.

К настоящему времени сложился комплекс нормативных правовых актов, имеющих своей целью обеспечение экологической безопасности при обращении с опасными химическими и биологическими веществами. Например, Указ Президента РФ от 5 марта 2020 г. № 164 «Об Основах государственной политики Российской Федерации в Арктике на период до 2035 года»⁶¹ предусматривает развитие комплексной системы обращения с отходами всех классов опасности, строительство современных экологически чистых мусороперерабатывающих комплекса и реализацию комплекса мер по исключению попадания в Арктическую зону РФ токсичных веществ, возбудителей инфекционных заболеваний и радиоактивных веществ.

В Модельном экологическом кодексе для государств — участников Содружества Независимых Государств (особенная часть)⁶² говорится: «…Производство опасных химических веществ и обращение с ними допускаются после проведения необходимых токсиколого-гигиенических и эколого-токсикологических исследований этих веществ, регламентации порядка обращения с ними, установления гигиенических и экологических нормативов для процессов производства и воздействия на окружающую среду и здоровье человека, хранения, транспортировки и использования опасных химических веществ и государственной регистрации этих веществ в порядке, установленном законодательством государства.

…Все опасные химические вещества должны быть маркированы таким образом, чтобы давалась основная информация о свойствах, представляемой ими опасности, мерах предосторожности, которые следует предпринимать, и действиях в аварийных ситуациях. Требования к этикетировке или маркировке химических веществ определяются уполномоченными государственными органами в области охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности…».

Надо иметь в виду, что обеспечение безопасности обращения опасными химическими и биологическими веществами во многом носит секторальный характер; другими словами, ориентировано на соответствующую отрасль производства. Так, Федеральный закон от 19 июля 1997 г. № 109-ФЗ (в ред. от 28 июня 2021 г.) «О безопасном обращении с пестицидами и агрохимикатами» ⁶³ устанавливает правовые основы обеспечения безопасного обращения (производства, применения, реализации, транспортировки, хранения, уничтожения, расфасовки, утилизации, обезвреживания, захоронения, ввоз в Российскую Федерацию и вывоз из Российской Федерации) с пестицидами, в том числе с их действующими веществами, а также с агрохимикатами в целях охраны здоровья людей и окружающей среды, а также регламент их применения.

Федеральный закон от 5 июля 1996 г. № 86-ФЗ (в ред. от 2 июля 2021 г.) «О государственном регулировании в области генно-инженерной деятельности»⁶⁴, как сказано в его преамбуле, регулирует отношения в сфере природопользования, охраны окружающей среды, обеспечения экологической безопасности и охраны здоровья человека, возникающие при осуществлении генно-инженерной деятельности, т. е. деятельности, осуществляемой с использованием методов генной инженерии в целях создания генно-инженерно-модифицированных организмов. В законе выделяются два вида защиты:

биологическая — создание и использование в генной инженерии безопасной для человека и объектов окружающей среды комбинации биологического материала, свойства которого исключают нежелательное выживание генно-инженерно-модифицированных организмов в окружающей среде и (или) передачу им генетической информации;

физическая — создание и использование специальных технических средств и приемов, предотвращающих выпуск генно-инженерно-модифицированных организмов в окружающую среду и (или) передачу ими генетической информации (ст. 2).

Меры по устранению экологической опасности различных отходов установлены как общим, так и специальным законодательством. Например, Федеральный закон от 24 июня 1998 г. № 89-ФЗ (в ред. от 2 июля 2021 г.) «Об отходах производства и потребления»⁶⁵ определяет правовые основы обращения с отходами производства и потребления в целях предотвращения их вредного воздействия на здоровье человека и окружающую среду. В этом случае речь идет о веществах или предметах, которые образованы в процессе производства, выполнения работ, оказания услуг или в процессе потребления, которые удаляются, предназначены для удаления или подлежат удалению. К ним не относится, в частности, донный грунт, который используется в порядке, предусмотренном ст. 52.3 Водного кодекса РФ, а также отходы, образуемые от ряда видов деятельности, регулируемой иными законами, например:

— твердые бытовые отходы (Градостроительный кодекс РФ);

— сточные воды (Федеральный закон от 7 декабря 2011 г. № 416-ФЗ (в ред. от 28 января 2022 г.) «О водоснабжении и водоотведении»⁶⁶);

— барда (Федеральный закон от 22 ноября 1995 г. № 171-ФЗ (в ред. от 30 декабря 2021 г.) «О государственном регулировании производства и оборота этилового спирта, алкогольной и спиртосодержащей продукции и об ограничении потребления (распития) алкогольной продукции»⁶⁷);

— отходы производства и потребления (Федеральный закон от 30 марта 1999 г. № 52-ФЗ (в ред. от 2 июля 2021 г.) «О санитарно-эпидемиологическом благополучии населения»⁶⁸);

— отходы и другие материалы (Федеральный закон от 30 ноября 1995 г. № 187-ФЗ (в ред. от 2 июля 2021 г.) «О континентальном шельфе Российской Федерации»⁶⁹);

— осветительные устройства, электрические лампы (Федеральный закон от 23 сентября 2009 г. № 261-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «Об энергосбережении и о повышении энергетической эффективности и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»⁷⁰);

— отходы (Федеральный закон от 24 апреля 1995 г. № 52-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «О животном мире»⁷¹) и др.

Предупреждение и ликвидация экологической опасности в условиях чрезвычайных ситуаций, в частности снижение размеров ущерба окружающей среде, регламентированы Федеральным законом от 21 декабря 1994 г. № 68-ФЗ (в ред. от 30 декабря 2021 г.) «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера»⁷². Закон определяет функционирование Единой государственной системы предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций. Обязанности субъектов, эксплуатирующих опасные объекты, по устранению последствий в случае наступления аварий на таких объектах предусмотрены федеральными законами «О промышленной безопасности опасных производственных объектов», «О безопасности гидротехнических сооружений» и «О радиационной безопасности населения».

Особо следует отметить деятельность РФ по обеспечению экологической безопасности, обусловленную ее международными обязательствами, например, по устранению опасности накопленного химического оружия⁷³. «В рамках подписанных соглашений и договоров на территории Российской Федерации предполагается размещение определенного количества промышленных объектов по уничтожению химического оружия. Указанная деятельность напрямую связана с обеспечением экологической безопасности на всех этапах принятия решений по объектам (проектирование, строительство, эксплуатация и пр.), а также с защитой экологических прав и законных интересов населения, проживающего на территориях, на которых находятся арсеналы хранения химического оружия», — пишет Е. А. Белокрылова⁷⁴. Федеральный закон от 2 мая 1997 г. № 76-ФЗ (в ред. от 8 декабря 2020 г.) «Об уничтожении химического оружия»⁷⁵ регламентирует проведение работ по хранению, перевозке и уничтожению химического оружия, включая проведение научно-исследовательских, опытно-конструкторских, промышленно-технологических и иных видов работ, по обеспечению безопасности персонала объектов по хранению химического оружия и объектов по уничтожению химического оружия, граждан, постоянно или преимущественно проживающих в зонах защитных мероприятий, а также граждан, работающих в организациях, расположенных в указанных зонах, и защиту окружающей среды. Закон касается только уничтожения химического оружия, на другие виды деятельности относительно химического оружия (разработку, производство, накопление и применение) распространяется запрет, прямо установленный Конвенцией от 13 января 1993 г. «О запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его уничтожении»⁷⁶.

При характеристике правовых мер по обеспечению экологической безопасности в России следует иметь в виду, что во многих нормативных правовых актах экологическая безопасность как таковая не упоминается, «хотя само их содержание свидетельствует о том, что они направлены на поддержание состояния защищенности населения и имущества от резкого масштабного негативного воздействия на окружающую среду, а объектом их регулирования выступают источники такого потенциального воздействия — экологически опасные виды деятельности»⁷⁷.

Конституционный Суд РФ неоднократно подчеркивал, что одним из основных принципов правового регулирования отношений в сфере охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности является принцип приоритета публичных интере-
сов ⁷⁸. Так, в постановлении от 14 мая 2009 г. № 8-П «По делу о проверке конституционности положения подпункта “б” пункта 4 постановления Правительства Российской Федерации “Об утверждении Порядка определения платы и ее предельных размеров за загрязнение окружающей природной среды, размещение отходов, другие виды вредного воздействия” в связи с запросом Верховного суда Республики Татарстан»⁷⁹ отмечается, что «…конституционная обязанность сохранять природу и окружающую среду, бережно относиться к природным богатствам, которая является частью обеспечительного механизма реализации конституционного права каждого на благоприятную окружающую среду и других экологических прав и при этом распространяется как на граждан, так и на юридические лица, предопределяет и их ответственность за состояние экологии. Поскольку эксплуатация природных ресурсов, их вовлечение в хозяйственный оборот наносят ущерб окружающей среде, в условиях рыночной экономики общественные (публичные) издержки на осуществление государством мероприятий по ее восстановлению должны покрываться, прежде всего, за счет субъектов хозяйственной и иной деятельности, оказывающей вредное воздействие на окружающую природную среду. Публичная власть, также несущая конституционную ответственность за сохранение природы и окружающей среды, в свою очередь, обязана принимать профилактические (превентивные) меры, направленные на сдерживание загрязнения окружающей среды, предупреждение и минимизацию экологических рисков».

В своих постановлениях Конституционный Суд РФ неизменно подчеркивает экологические приоритеты перед экономическими. Так, в упоминавшемся Постановлении Конституционного Суда РФ от 14 мая 2009 № 8-П указывается на приоритетность сохранения природы и обеспечения экологической безопасности по отношению к интересу государства в наполнении казны при установлении экологических платежей.

В названии гл. 8 «Административные правонарушения в области охраны окружающей среды и природопользования» КоАП РФ, как видим, не используется термин «экологическая безопасность». Однако анализ содержания интегрированных в ней норм свидетельствует о том, что в своем большинстве они имеют целью ее обеспечение, образуя с уголовным законодательством соответствующий комплекс правовых мер (в некоторых случаях взаимосвязанных, в некоторых — автономных)⁸⁰.

В результате «экологизации»⁸¹ международных отношений стали формироваться экологоориентированные международно-правовые нормы, целью которых выступает обеспечение экологической безопасности в мире. Причем эти нормы могут входить как в систему международного экологического права, так и ряда других отраслей: международного воздушного права, морского права, международного гуманитарного и др. Это обстоятельство придает им комплексный характер.

Международное право закрепляет стандарты правового обеспечения экологической безопасности, которые, в свою очередь, влияют на развитие национального экологического и уголовного права⁸².

В обеспечении экологической безопасности особое место занимает уголовное право, что обусловлено рядом обстоятельств, в том числе его обще- и специально предупредительным потенциалом, имеющимися средствами, являющимися наиболее строгими среди всех правовых мер.

Во-первых, охрана окружающей среды провозглашена одной из задач уголовного законодательства РФ (ч. 1 ст. 2 УК РФ). Во-вторых, уголовным правом сформирован соответствующий механизм обеспечения экологической безопасности, содержащий нормы как Общей, так и Особенной части Уголовного кодекса. В-третьих, сформулировав запреты экологически опасного поведения, уголовное право тем самым обеспечивает реализацию постулированной задачи путем определения основания и принципов уголовной ответственности, в том числе и за экологические преступления, установления видов наказания и иных мер уголовно-правового характера⁸³.

Глава II.
ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ: МЕЖОТРАСЛЕВЫЕ СВЯЗИ

§ 1. Международно-правовые стандарты обеспечения экологической безопасности и национальное уголовное право

Международное экологическое право в сфере регулирования международных экологических отношений охватывает огромный массив источников. Достаточно сказать, что в настоящее время действует более 1500 многосторонних и свыше 3000 двусторонних международных договоров и соглашений¹.

Для уголовного права принципиальное значение имеют подходы международного экологического права к охране атмосферы, животного и растительного мира, Мирового океана, водных ресурсов, поскольку в Уголовном кодексе РФ содержатся положения, корреспондирующие с соответствующими международно-правовыми нормами. Кроме того, представляет как теоретический, так и практический интерес сравнительный анализ международно-правового и уголовно-правового обеспечения экологической безопасности при осуществлении трансграничных перевозок опасных отходов, ядерной деятельности и в ситуации вооруженных конфликтов.

Проблема воды относится к числу мировых. По прогнозам, к середине XXI в. лишь 3–4 страны не будут испытывать острого дефицита пресной воды². Поэтому вопросами водных ресурсов на постоянной основе занимается ООН, регулярно проводя конференции по водным ресурсам. В Декларации тысячелетия ООН (2000) ставится задача вдвое сократить долю населения, не имеющего доступа к безопасной питьевой воде³. Проблемы охраны воды затрагивается в ряде международных актов, посвященных иным вопросам: захоронению радиоактивных отходов, гидроэнергетике и т. д. Например, в Декларации по гидроэнергетике и устойчивому развитию (Пекин, 2004)⁴ отмечается, что некоторые гидроэнергетические проекты обладают существенным отрицательным воздействием на окружающую среду.

Конвенция ЕЭК ООН по охране и использованию трансграничных водотоков и международных озер (Хельсинки, 1992)⁵, говоря о трансграничных водах, имеет в виду, во-первых, поверхностные и, во-вторых, подземные воды. Это обстоятельство принципиально важно для оценки обоснованности выбора национальным законодателем в качестве предмета преступления, предусмотренного ст. 250 УК РФ, вод, а не водных объектов, как предлагают некоторые криминалисты⁶. Протокол по проблемам воды и здоровья к указанной Конвенции (Лондон, 1999)⁷ вводит еще одно понятие — замкнутые воды. Российский законодатель в уголовно-правовой норме использует родовое понятие, которое охватывает все возможные его видовые варианты. В Сарагосской хартии (Испания, 2008), являющейся рекомендательным актом, также говорится о воде, водных ресурсах, а не о водных объектах.

О. Л. Дубовик обоснованно подчеркивала, что «охрана атмосферного воздуха⁸, озонового слоя — одно из важнейших направлений природоохранной деятельности, осуществляемой в глобальном, региональном и национальном масштабах»⁹.

Для защиты здоровья человека и окружающей среды от неблагоприятных последствий, которые являются или могут являться результатом деятельности человека, изменяющей или способной изменить состояние озонового слоя, была принята Венская конвенция об охране озонового слоя (1985)¹⁰. Последний в Конвенции определяется как «слой атмосферного озона над пограничным слоем планеты¹¹» (п. 1 ст. 1). В развитие Венской конвенции в 1987 г. принят Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой¹².

Для реализации указанных международных актов был принят Федеральный закон от 4 мая 1999 г. № 96-ФЗ (в ред. от 11 июня 2021 г.) «Об охране атмосферного воздуха»¹³. Предметом регулирования, как явствует из самого названия закона, выступает атмосферный воздух — «жизненно важный компонент окружающей среды, представляющий собой естественную смесь газов атмосферы, находящуюся за пределами жилых, производственных и иных помещений» (ст. 1). В ст. 251 УК РФ предметом преступления названа атмосфера.

Таким образом, в международном акте говорится об озоновом слое, в Федеральном законе — об атмосферном воздухе, Уголовном кодексе — атмосфере. В связи с этим закономерно возникает вопрос о том, являются ли указанные понятия идентичными или же между ними есть некие различия, которые следует учесть при совершенствовании уголовного закона. М. М. Бринчук, например, считал эти понятия лишь частично совпадающими¹⁴. С. В. Виноградов исходит из того, что понятие «атмосфера» шире понятия «атмосферный воздух»¹⁵. По нашему мнению, законодатель, указав в ст. 251 УК РФ, в качестве предмета преступления атмосферу, исходил из такого же ее понимания. В этом случае он охватывает как атмосферный воздух, так и озоновый слой.

Таким образом, можно сделать вывод, что Российская Федерация, взяв на себя обязательство о принятии соответствующих правовых мер, выполняет как Венскую конвенцию об охране озонового слоя, так и Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой.

Следует отметить, что атмосфера косвенно защищается и международными актами в рамках международного гуманитарного права. В частности, речь идет о Протоколе о запрещении применения на войне удушающих, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств (1925) к Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны (Гаага, 1907)¹⁶. В последующем были заключены соглашения, способствующие охране воздуха: Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой (Москва, 1963)¹⁷; Венская конвенция о гражданской ответственности за ядерный ущерб (1963)¹⁸; Договор о нераспространении ядерного оружия (Лондон, Вашингтон, Москва, 1968) и др. В УК РФ это нашло отражение в ст. 356 и 358 УК РФ, предусматривающих ответственность за такие преступления против мира и безопасности человечества, как применение запрещенных средств и методов войны и экоцид.

В международном экологическом праве большое внимание уделяется сохранению биологического разнообразия¹⁹. Оно проявляется в двух областях правового регулирования отношений: во-первых, по поводу охраны окружающей среды; во-вторых, по поводу рационального природопользования. В целом аналогичный подход сложился и в российском праве.

Определение рассматриваемого понятие дается в Конвенции о биологическом разнообразии (Рио-де-Жанейро, 1992)²⁰. Согласно ст. 2 Конвенции оно означает «вариабельность²¹ живых организмов из всех источников, включая, среди прочего, наземные, морские и иные водные экосистемы и экологические комплексы, частью которых они являются; это понятие включает в себя разнообразие в рамках вида, между видами и разнообразие экосистем»²². Данная же дефиниция дословно воспроизведена в Постановлении № 43-10 Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ «О рекомендациях “Основные термины и понятия в экологической сфере”»²³.

Несколько иное определение биоразнообразия применительно к сельскому хозяйству сформулировано в Модельном законе «Об экологическом агропроизводстве» (принят в г. Санкт-Петербурге 18 апреля 2014 г. постановлением 40-8 на 40-ом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств-участников СНГ)²⁴; оно охватывает «все компоненты биоразнообразия, имеющие отношение к продовольствию и сельскому хозяйству, а также все компоненты биоразнообразия, составляющие агроэкосистему, т. е. многообразие и изменчивость животных, растений и микроорганизмов на генетическом, видовом и экосистемном уровнях, без которых невозможно обеспечить устойчивость основных функций агроэкосистемы, ее структуры и процессов».

В некоторых межгосударственных актах термин «биологическое разнообразие» лишь упоминается без его толкования. Например, в постановлениях № 48-14 Межпарламентской Ассамблеи государств-участников СНГ «О Рекомендациях по формированию экологической политики» (принято в г. Санкт-Петербурге 29 ноября 2018 г.)²⁵ и № 51-12 Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ «О модельном законе “О развитии и охране горных территорий”» (принято в г. Санкт-Петербурге 27 ноября 2020 г.)²⁶, в решении Совета глав государств СНГ «О Декларации о стратегическом экономическом сотрудничестве государств — участников Содружества Независимых Государств» (принято в г. Ашхабаде 11 октября 2019 г.)²⁷ и др.

Аналогичная ситуация имеет место и в национальном массиве нормативных актов. В качестве примера можно привести Лесной кодекс РФ, федеральные законы «Об охране окружающей среды», «О животном мире», «Об особо охраняемых территориях», постановление Правительства РФ от 21 сентября 2021 г. № 1587 «Об утверждении критериев проектов устойчивого (в том числе зеленого) развития в Российской Федерации и требований к системе верификации проектов устойчивого (в том числе зеленого) развития в Российской Федерации»²⁸, Прогноз научно-технологического развития Российской Федерации на период до 2030 года, утвержденный Правительством РФ²⁹, практически все соответствующие приказы и распоряжения ведомств и т. д. Из этого можно сделать вывод: Российская Федерация использует термин «биологическое разнообразие» в том значении, в каком он представлен в Конвенции о биологическом разнообразии.

В Уголовном кодексе РФ нет ни одной нормы, непосредственно обеспечивающей биологическое разнообразие. Статья 259 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за уничтожение критических местообитаний для организмов, занесенных в Красную книгу Российской Федерации. Однако надо иметь в виду, что в этом случае предметом преступления признается местообитание, признанное критическим; следовательно, уголовно-правовая норма лишь опосредованно охраняет биоразнообразие. Такая ситуация имеет место и относительно других норм уголовного права.

Между тем, подписав Конвенцию о биологическом разнообразии, Российская Федерация, приняла на себя обязательство сохранить и устойчиво использовать биологическое разнообразие в интересах нынешнего и будущих поколений. В этой связи представляется целесообразным предусмотреть самостоятельный уголовно-правовой запрет нарушения биологического разнообразия, что создало бы дополнительную мотивацию к его сохранению. Норма может быть сформулирована следующим образом:

«Статья … Нарушение требований, обеспечивающих сохранение биологического разнообразия

1. Нарушение требований, обеспечивающих сохранение биологического разнообразия, повлекших причинение существенного вреда генетическому, внутривидовому разнообразию и экосистемам, —

наказывается…

2. То же деяние, повлекшее причинение тяжкого вреда, в том числе уничтожение вида животного или растительного мира, —

наказывается…».

Признавая необходимость подобной уголовно-правовой нормы, в то же время следует заметить, что следует провести широкое обсуждение проблемы как в научном сообществе, так и в заинтересованных ведомствах по ряду вопросов, в частности: 1) общественная опасность деяния (она очевидна, упоминается лишь потому, что выступает основанием криминализации деяния); 2) распространенность (статистическая наблюдаемость) явления; 3) возможность, а главное, целесообразность противодействия нарушениям биологического разнообразия уголовно-правовыми средствами; 4) выработка соответствующих формулировок и оснований дифференциации ответственности.

Как известно, для криминализации деяния на основании конвенции (международного договора) достаточно самого участия государства в последней и, следовательно, принятия соответствующих обязательств³⁰. Однако надо иметь в виду, что Конвенция о биологическом разнообразии не содержит положения о необходимости включении в национальное законодательство государств — участников специальной нормы, предусматривающей ответственность за нарушение требований по сохранению биологического разнообразия.

В международном праве особое внимание уделяется сохранению конкретных видов фауны и флоры, о чем свидетельствуют принятые конвенции и заключенные договоры. В этой группе международных нормативных актов особо следует выделить Конвенцию о международной торговле дикими видами фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения (СИТЕС) (Вашингтон, 1973), призванную обеспечить международный контроль над торговлей дикими видами животных и растений. Государства — участники Конвенции обязались принять соответствующие меры, обеспечивающие соблюдение положений международного акта, в том числе предусмотреть:

1) наказание за торговлю³¹ или владение таким образцами³² либо за то и другое;

2) конфискацию или возвращение таких образцов экспортирующему государству.

Федеральным законом от 2 июля 2013 г. № 150-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»³³ УК РФ дополнен ст. 226¹, предусматривающей ответственность за контрабанду, в числе прочих предметов, особо ценных диких животных и водных биологических ресурсов, и ст. 258¹, предусматривающей ответственность за незаконные добычу и оборот особо ценных диких животных и водных биологических ресурсов, принадлежащих к видам, занесенным в Красную книгу Российской Федерации и (или) охраняемым международными договорами РФ. Постановлением Правительства РФ от 31 октября 2013 г. № 978 утвержден Перечень особо ценных диких животных и водных биологических ресурсов, принадлежащих к видам, занесенным в Красную книгу Российской Федерации и (или) охраняемым международными договорами Российской Федерации, для целей статей 226¹ и 258¹ Уголовного кодекса Российской Федерации.

Таким образом, в российском уголовном законодательстве, как нам представляется, уголовно-правовой запрет, с одной стороны, представлен более широко: во-первых, в предмет преступления включены виды диких животных и водных биологических ресурсов, указанные как в Красной книге РФ, так и в международных договорах России; во-вторых, охватывает большее число деяний. С другой стороны, он не направлен на охрану растений, перечисленных в приложениях к Конвенции. Водные биологические ресурсы, хотя и включают растения, но только те, что произрастают в водной среде³⁴. Все же другие растения остаются за пределами предмета преступлений, предусмотренных ст. 226¹ и 258¹ УК РФ.

Этот недостаток, по нашему мнению, легко устраним. Необходимо дополнить:

— статью 226¹ УК РФ, указав в заголовке после слов «водных биологических ресурсов» слова «и растений»;

— ч. 1 ст. 226¹ УК РФ, указав после слов «водных биологических ресурсов» слова «и растений»;

— примечание 3 к ст. 226¹ УК РФ, указав после слов «водных биологических ресурсов» слова «и растений»;

Аналогичным образом следует суброгировать ст. 258¹ УК РФ, включив в предмет преступления растения, перечисленные в приложениях к Конвенции.

Наконец, подобные же изменения необходимо внести в упоминавшееся постановление Правительства РФ от 31 октября 2013 г. № 978.

Конвенции о биологическом разнообразии корреспондирует Конвенция по сохранению мигрирующих видов диких животных (Бонн, 1979), или Боннская конвенция³⁵, в которой отмечается, что «дикие животные во всем их многообразии являются незаменимой частью природной системы Земли и должны сохраняться для блага человечества». В рамках Конвенции были заключены соглашения, направленные на сохранение: 1) популяций летучих мышей в Европе; 2) китообразных в Средиземном и Черном морях; 3) малых китообразных Балтийского моря, северо-восточной Атлантики, Ирландского и Северного морей; 4) ластоногих в Ваттовом море; 5) африканско-евразийских мигрирующих птиц; 6) альбатросов и буревестников; 7) горилл и места их обитания.

Реализация Конвенции и указанных соглашений обеспечивается рядом норм УК РФ. Например, предусмотрена ответственность за нарушение правил охраны водных биологических ресурсов (ст. 257 УК РФ); за незаконную добычу котиков, морских бобров или других морских млекопитающих в открытом море или в запретных зонах (ч. 2 ст. 256 УК РФ) и др.

Обеспечение биологического разнообразия во многом связано с сохранением лесов, занимающих почти одну треть суши Земли. Конференция ООН по окружающей среде и развитию (ЮНСЕД) (Рио-де-Жанейро, 1992)³⁶ приняла так называемые Лесные принципы, изложенные в «не имеющем обязательной юридической силы авторитетном заявлении о принципах для достижения глобального консенсуса по вопросам управления, сохранения и устойчивом развитии всех видов лесов» (приложение III к Докладу Конференции). В п. «с» преамбулы Принципов говорится: «Вопросы и возможности лесного хозяйства должны рассматриваться целостным и сбалансированным образом в общем контекста окружающей среды и развития с учетом многочисленных функций и видов использования лесов, включая традиционные виды использования, и вероятного экономического и социального стресса, когда эти виды использования сдерживаются или ограничиваются, а также потенциала развития, который может предложить устойчивое лесопользование». В связи с этим необходимо «способствовать … экологически обоснованному развитию лесов».

Охране лесов непосредственно посвящены две нормы УК РФ: ст. 260 предусматривает ответственность за незаконную порубку лесных насаждений; ст. 261 — за их уничтожение или повреждение. Кроме того, опосредованно лес охраняется нормами, предусматривающими ответственность за нарушение правил, установленных для борьбы с болезнями и вредителями растений (ч. 2 ст. 249 УК РФ), и за нарушение режима особо охраняемых природных территорий и природных объектов (ст. 262 УК РФ). Кроме того, надо иметь в виду, что лесу может быть причинен вред в результате нарушения правил обращения экологически опасных веществ и отходов (ст. 247 УК РФ), загрязнения вод (ст. 250 УК РФ), загрязнении атмосферы (ст. 251 УК РФ) и порче земли (ст. 254 УК РФ). Таким образом, уголовное законодательство содержит достаточно большую совокупность норм о преступлениях, предметом которых выступает или может выступать лес.

Биологическое разнообразие обеспечивается в том числе и за счет охраны среды обитания. Конвенция о водно-болотных угодьях, имеющих международное значение, главным образом, в качестве местообитания водоплавающих птиц (Рамсар, 1971), или Рамсарская конвенция³⁷, исходит из существенных экологических функций «водно-болотных угодий как регуляторов водного режима и в качестве местообитаний, обеспечивающих существование характерной флоры и фауны, особенно водоплавающих птиц». Водно-болотные угодья представляют собой районы болот, фенов, торфяных угодий или водоемов — естественных или искусственных, постоянных или временных, стоячих или проточных, пресных, солоноватых или соленых, включая морские акватории, глубина которых при отливе не превышает 6 метров.

Таким образом, предмет правового регулирования по международному акту имеет пространственную характеристику. В уголовном праве по такому признаку выделены три состава, в которых обстоятельства места совершения преступления указаны как континентальный шельф, исключительная экономическая зона, природные территории и природные объекты (ст. 253, 262 УК РФ). В некоторой степени к числу подобных составов преступлений можно отнести загрязнение вод и загрязнение морской среды (ст. 250 и 252 УК РФ). Специального состава преступления, предметом которого признается водно-болотные угодья, российское уголовное право не содержит и, как нам представляется, в этом нет надобности. В той или иной мере ценности, указанные в Рамсарской конвенции, охраняются действующими нормами УК РФ.

Таким образом, сопоставительный анализ норм международного экологического права и уголовного законодательства РФ показывает, что в целом они гармонизированы; уголовное право, присущими ему средствами, обеспечивает реализацию принятых Россией международных обязательств. Имеющиеся расхождения в законодательстве устранимы путем внесения «точечных» дополнений ст. 226¹ и 258¹ УК РФ. Необходимость включения в УК РФ самостоятельной нормы об ответственности за нарушение требований по обеспечению биологического разнообразия требует дополнительных исследований.

§ 2. Экологическая безопасность в уголовном и административном праве: дифференциация ответственности и проблемы рассогласованности

Как известно, право Российской Федерации является открытой и развивающейся системой, в которой все ее элементы — отрасли права — находятся между собой в определенной неразрывной связи, не теряя при этом собственного своеобразия. «Вступая во взаимодействие с другими отраслями права, уголовное право приобретает особые системные свойства. Существует несколько типов системных свойств и их сочетаний. Одни принадлежат объекту (системе в целом), но не принадлежат его элементам (целостные свойства); другие принадлежат элементам, но не принадлежат системе (нецелостные свойства); третьи принадлежат и системе, и ее элементам (целостные-нецелостные свойства). Наконец, имеются свойства, которые не принадлежат ни системе, ни элементам (небытийные свойства)»³⁸.

Уголовное и административное право относятся к публичным отраслям, что во многом предопределяет характер их взаимосвязи и взаимодействия: уголовное право охраняет общественные отношения, которые урегулированы административным законодательством. Речь идет о двух сферах общественных отношений, применительно к которым имеется единая точка соприкосновения: управленческие и административно-деликтные отношения³⁹. Именно последние охватывают экологические правонарушения.

Кроме того, в настоящее время в законодательной практике находит применение институт административной преюдиции, что непосредственно предполагает включение «в ткань» уголовно-правовой нормы административно-правовой составляющей.

Все указанные обстоятельства в том или ином виде нашли отражение в нормах уголовного и административного законодательства об ответственности за экологические преступления и правонарушения.

В КоАП РФ содержится бóльшее число норм, чем в УК РФ. Само по себе это обстоятельство вполне объяснимо: деяний, посягающих на экологическую безопасность, которые могут быть криминализированы, объективно намного меньше, чем административно-правовых деликтов, нарушающих эти же общественные отношения. Вопрос совершенно в другом: «парные» нормы, т. е. нормы, имеющиеся как в УК РФ, так и КоАП РФ и регулирующие одни и те же общественные отношения, по-разному характеризуют соответствующие составы правонарушений.

Например, ст. 246 УК РФ корреспондирует ст. 8.1 КоАП РФ; содержащиеся в них нормы призваны обеспечивать экологическую безопасность при производстве определенного вида работ. В Уголовном кодексе РФ последние охватывают проектирование, размещение, строительстве, ввод в эксплуатацию промышленных, сельскохозяйственных, научных и иных объектов; в КоАП РФ — территориальное планирование, градостроительное зонирование, планировку территории, архитектурно-строительное проектирование, строительство, капитальный ремонт, реконструкцию, ввод в эксплуатацию, эксплуатацию, вывод из эксплуатации зданий, строений, сооружений и иных объектов капитального строительства. Кроме этого, в ст. 8.48 КоАП РФ в самостоятельный состав административного правонарушения выделены нарушения экологической безопасности при строительстве, реконструкции, капитальном ремонте объектов капитального строительства.

Подобная рассогласованность не имеет под собой ни социального, ни правового основания, свидетельствует о недостатках законодательной техники, обеспечивающей системный характер уголовного и административного права.

Между нормами УК РФ и КоАП РФ есть и иные виды рассогласования. Так, согласно ст. 247 УК РФ состав преступления охватывает производство запрещенных видов опасных отходов, транспортировку, хранение, захоронение, использование или иное обращение радиоактивных, бактериологических, химических веществ и отходов, если эти деяния создали угрозу причинения существенного вреда здоровью человека или окружающей среде. В КоАП РФ отсутствует состав правонарушения, предметом которого выступают опасные отходы, но зато имеется норма (ст. 8.2.2), предусматривающая ответственность за несоблюдение требований в области охраны окружающей среды при производстве, обращении или обезвреживании потенциально опасных химических веществ, в том числе радиоактивных, иных веществ и микроорганизмов. Она частично перекликается с уголовно-правовой нормой, содержащейся в ст. 248 УК РФ, в которой говорится о нарушении правил безопасности при обращении с микробиологическими либо другими биологическими агентами или токсинами. Сравнение этих норм показывает, что состав правонарушения, предусмотренного ст. 8.2.2 КоАП РФ, и состав преступления, предусмотренного ст. 248 УК РФ, различаются как по предмету, так и по характеру деяния. Сложившаяся ситуация свидетельствует об отсутствии системности в административно-правовом и уголовно-правовом регулировании одной и той же совокупности общественных отношений, складывающихся в сфере обращения потенциально опасных веществ, что не может не сказаться на правоприменении.

Правоприменительные проблемы обусловлены и законодательным определением последствий деликта и преступления, по сути, выступающих основным показателем общественной опасности деяния. Это, в частности, обусловлено и тем, что «не удалось полностью выдержать иерархию запретов уголовно-правовых и административно-правовых в отношении материальных составов, составов поставления в опасность и формальных составов»⁴⁰.

Трудно объяснить логику законодателя, указавшего в ч. 1 ст. 247 УК РФ угрозу причинения существенного вреда здоровью человека или окружающей среде, а в ч. 3 ст. 8.2.2 КоАП РФ — реальное наступление последствий в виде причинения вреда здоровью людей либо возникновение эпидемии или эпизоотии. Очевидно, что наступление последствий всегда опаснее угрозы их наступления. Таким образом, законодатель административно-правовому деликту придал более высокую степень общественной опасности, нежели аналогичному, по сути, преступлению.

Сопоставление по указанному же признаку ч. 1 ст. 248 УК РФ и ч. 3 ст. 8.2.2 КоАП РФ показывает, что в этом случае правонарушение и преступление характеризуются одинаковой опасностью, поскольку в уголовном и административном законодательстве предусмотрено наступление одних и тех последствий. Законодательная оговорка «если это не содержит уголовно наказуемого деяния», по сути, ничего не меняет.

Еще более странной выглядит ситуация, когда административно-правовая норма, не имеющая корреспондирующей уголовно-правовой нормы, признаком состава правонарушения называет последствия, используемые законодателем чуть ли не в качестве типовых в характеристике экологического преступления. Так, в ч. 3 и 6 ст. 8.2.3 КоАП указано причинение вреда здоровью человека или окружающей среде либо возникновение эпидемии или эпизоотии в результате несоблюдения требований в области охраны окружающей среды при сборе, накоплении, транспортировании, обработке, утилизации или обезвреживании отходов животноводства, а также при размещении таких отходов. Данный пример свидетельствует не только о нарушении системных связей уголовного и административного права, смешении предметов правового регулирования, но и приданию административно-правовому деликту качеств, присущих преступлению, что, в свою очередь, влечет игнорирование принципа справедливости. Законодатель вправе выбрать любой из двух возможных вариантов: во-первых, декриминализировать все деяния, ответственность за которые связана с наступлением последствий в виде причинения вреда здоровья человеку и окружающей среде. Однако этот путь вряд ли можно признать обоснованным. Общественная опасность таких деяний выходит далеко за пределы опасности административно-правовых деликтов. Достаточно лишь учесть, что причинение вреда здоровью — понятие широкое, охватывает вплоть до тяжкого вреда здоровью.

О. Л. Дубовик обоснованно подчеркивала, что «“результативные” противоправные деяния, будь то составы материальные, причинившие вред окружающей среде, жизни и здоровью людей, умаление экологической безопасности и другим охраняемым объектам, или составы поставления в опасность, когда создается реальная угроза причинения вреда, должны находиться в сфере уголовного закона»⁴¹.

Во-вторых, законодатель может отказаться от конструирования материальных составов правонарушений, признаком которых выступают указанные последствия. Этот прием более целесообразен, он позволит четко обозначить границы между экологическим деликтом и экологическим преступлением.

Ситуация, сложившаяся в административном и уголовном праве, вызвала дискуссию, которая показала, что в теории нет единой позиции по вопросу о том, какая ответственность должна наступить при наличии формальной уголовной и административной противоправности. Так, Н. И. Пикуров считает, что «уголовная противоправность поглощает все остальные виды противоправности и последние теряют свое юридическое значение либо существуют обособленно, не сливаясь друг с другом»⁴². Более того, М. Н. Белов предлагает в обоих Кодексах закрепить принцип, согласно которому в случае коллизии уголовный закон преобладает над КоАП РФ⁴³.

В. А. Навроцкий же считает, что «при “дублировании” ответственности — когда одни и те же деяния предусмотрены и УК РФ как преступления, и в КоАП РФ как административные правонарушения, приоритет должен отдаваться закону, предусматривающему менее суровые меры»⁴⁴.

Более сложный вариант решения вопроса предлагает В. В. Питецкий. Во-первых, он отрицает иерархичность отраслей права: «В соответствии со ст. 76 Конституции РФ ни один федеральный закон не обладает по отношению к другому федеральному закону большей юридической силой. Каждый из них действует в соответствии с целями и задачами в рамках предмета регулирования. Поэтому дискуссии о приоритете отраслей законодательства представляются не перспективными»⁴⁵.

Во-вторых, автор указывает, что признаки конкурирующих норм уголовного и административного права находятся на разных уровнях логического обобщения, т. е. предусматривают более общие или частные случаи. Если какое-либо обстоятельство качественно меняет общественную опасность содеянного (в большую или меньшую сторону), законодатель учитывает данное обстоятельство, формулируя специальную норму. Наличие данного обстоятельства необходимо учитывать и при квалификации, если оно полно отражается в деянии. Общие и специальные нормы, предусматривающие меры ответственности за деяния, могут находиться в разных законодательных актах. В зависимости от того, в какой отрасли права (уголовном или административном) содержится специальная норма, которая предусматривает данный конкретный случай, и будет определяться правовая природа содеянного. Учет соотношения конкурирующих норм позволит решить вопрос о выборе применяемой охранительной отрасли права в конкретной ситуации⁴⁶.

По нашему мнению, в рассматриваемом случае должны применяться нормы уголовного права как наиболее полно отражающие характер и степень общественной опасности деяния и лица, его совершившего.

В предыдущем параграфе уже отмечалось расхождение в законодательном закреплении предмета преступления, предусмотренного ст. 251 УК РФ, как атмосферы, тогда как в международных актах говорится об озоновом слое, а в федеральных законах — об атмосферном воздухе. Различия же между указанными обстоятельствами и описанием состава правонарушения, предусмотренного ст. 8.2.1 КоАП РФ, намного существеннее. Озоновый слой в административно-правовой норме характеризует не предмет правонарушения, а свойства веществ, признаваемых таковым; они должны обладать способностью его разрушить.

При характеристике деяния законодатель ограничился родовым понятием «обращение с веществами» без конкретизации его содержания, тогда как в уголовно-правовой норме использован описательный прием — указаны выброс в атмосферу и нарушение правил эксплуатации установок, сооружений и иных объектов.

Ряд парных норм УК РФ и КоАП РФ имеют практически одинаковые наименования, но при этом существенно различаются по описанию соответственно преступления и деликта. Например, ст. 254 УК РФ называется «Порча земли», а ст. 8.6 КоАП РФ — «Порча земель». Но главное отличие заключается в описании деяния основного состава: по УК РФ оно предполагает отравление, загрязнение или иную порчу земли вредными продуктами хозяйственной или иной деятельности вследствие нарушения правил обращения с удобрениями, стимуляторами роста растений, ядохимикатами и иными опасными химическими или биологическими веществами при их хранении, использовании и транспортировке; по КоАП РФ — самовольное снятие или перемещение плодородного слоя почвы.

Квалифицированный вид административно-правового деликта характеризуется уничтожением плодородного слоя почвы, а равно порчей земель в результате нарушения правил обращения с пестицидами и агрохимикатами или иными опасными для здоровья людей и окружающей среды веществами и отходами производства и потребления. При этом также нет полного совпадения в описании указанного признака объективной стороны административного правонарушения и преступления. Именно данное обстоятельство приводит к дискуссии в теории и сложностям в правоприменительной деятельности⁴⁷. Уголовный закон не охватывает такие деяния, как захоронение пришедших в негодность пестицидов с нарушением установленных правил, повлекшее порчу земли, захламление и загрязнение земель несанкционированными свалками и полигонами.

По мнению М. Е. Репина, недостаток ст. 254 УК РФ, в частности, заключается в узком круге правил, нарушение которых образует преступление; эти правила регламентируют обращение только с определенными веществами, непосредственно указанными в статье, и только в связи с их хранением, использованием и транспортировкой. Поэтому нарушения правил других видов обращения с такими веществами, например их производства, обезвреживания, утилизации, уничтожения, захоронения, не подпадают под признаки состава преступления, предусмотренного ст. 254 УК РФ, даже в случаях наступления порчи земли или иных указанных в законе последствий⁴⁸. «…Недостатки и проблема разграничения смежных составов — все это порождает необоснованное применение административной ответственности вместо уголовной, трудности разграничения данного состава преступления с составами иных экологических преступлений. Учитывая, что объективная сторона рассматриваемого состава преступления сформулирована необоснованно сложно, а также имея в виду объективные трудности в доказывании факта наступления вреда окружающей среде, нередко отдаленного по времени от самого преступного деяния, можно заключить, что институт уголовной ответственности за порчу земель функционирует неэффективно»⁴⁹.

В целях обеспечения экологической безопасности земли от любых вредоносных действий необходимо, на наш взгляд, внести изменения в редакции ст. 254 УК РФ, представив ее в следующем виде:

«Статья 254. Порча земли

1. Порча земли вследствие нарушения правил обращения с опасными веществами, повлекшее причинение вреда здоровью человека или окружающей среде, —

наказывается…».

Части 2 и 3 статьи, по нашему мнению, суброгации не требуют.

Охране недр в КоАП РФ посвящены три статьи, согласно которым деликтом признаются:

1) нарушение требований по охране недр и гидроминеральных ресурсов⁵⁰, которое может вызвать загрязнение недр и гидроминеральных ресурсов либо привести месторождение полезных ископаемых и гидроминеральных ресурсов в состояние, непригодное для разработки (ст. 8.9);

2) выборочная (внепроектная⁵¹) отработка месторождений полезных ископаемых, приводящая к необоснованным потерям запасов полезных ископаемых, разубоживание полезных ископаемых, а равно иное нерациональное использование недр, ведущее к сверхнормативным потерям при добыче полезных ископаемых или при переработке минерального сырья (ст. 8.10);

3) нарушение правил и требований проведения работ по геологическому изучению недр⁵², могущее привести или приведшее к недостоверной оценке разведанных запасов полезных ископаемых либо условий для строительства и эксплуатации предприятий по добыче полезных ископаемых, а также подземных сооружений, не связанных с добычей полезных ископаемых, а равно утрата геологической документации, дубликатов проб полезных ископаемых и керна, которые необходимы при дальнейшем геологическом изучении недр и разработке месторождений (ст. 8.11).

Во-первых, следует отметить коллизию указанных норм с нормами об ответственности за правонарушения в сфере использования подземных водных объектов. Действия, о которых говорится в ст. 8.9–8.11 КоАП РФ, могут осуществляться и в процессе использования подземных вод, однако в этом случае они считаются самостоятельными деликтами, ответственность за которые наступает по ст. 8.13 и 8.14 КоАП РФ как за самовольное занятие водного объекта или пользование им без разрешения (лицензии).

Во-вторых, имеется рассогласованность норм административного законодательства об ответственности за нарушение требований по охране недр и уголовно-правовой нормы, закрепленной в ст. 255 УК РФ, предусматривающей ответственность за нарушение правил охраны и использования недр при проектировании, размещении, строительстве, вводе в эксплуатацию и эксплуатации горнодобывающих предприятий или подземных сооружений, не связанных с добычей полезных ископаемых, а равно самовольная застройка площадей залегания полезных ископаемых. Она просматривается в первую очередь относительно характера деяний. Таким образом, связь, которая между административно-правовыми и уголовно-правовым запретами должна быть органичной, оказалась нарушенной, что не только влияет на межотраслевое взаимодействие, но и сказывается на эффективности как одних, так и других норм. Квалификация содеянного в таких случаях во многом зависит от усмотрения правоприменителя, которое, как известно, страдает субъективизмом.

Проблема правового обеспечения экологической безопасности лесов в последнее время стала особенной актуальной. Системный подход к ее разрешению обеспечит максимальную результативность предупредительного воздействия административно-правовых и уголовно-правовых норм, скажется как на частной, так и общей превенции. Это принципиально важно еще и потому, что преступление, предусмотренное ст. 260 УК РФ, относится к наиболее распространенным экологическим посягательствам, в некоторые годы составляющим примерно их одну треть⁵³.

Согласно ст. 8.28 КоАП РФ деликтом признается незаконная рубка, повреждение лесных насаждений или самовольное выкапывание в лесах деревьев, кустарников и лиан. По ст. 260 УК РФ деяние заключается в незаконной рубке, а равно повреждении до степени прекращения роста лесных насаждений или не отнесенных к лесным насаждениям деревьев, кустарников, лиан⁵⁴, если эти деяния совершены в значительном размере (превышающем 5 тыс. руб.).

Как явствует из законодательных характеристик правонарушения и преступления, рассогласованность норм проявляется в нескольких моментах: во-первых, есть расхождение в определении предмета деликта и преступления (по административному законодательству таковым признаются лесные насаждения, по уголовному — лесные и нелесные насаждения); во-вторых — в сущности деяния (в отличие от КоАП РФ, УК РФ не предусматривает выкапывание; а повреждение в уголовном законодательстве связывается с прекращением дальнейшего роста, чего нет в административном законодательстве). В связи с этим в литературе неоднократно отмечалось, что правовая реальность создала проблемы для следственной и судебной практики, породила споры в теории как административного, так и уголовного права. Например, Н. В. Качина задается вопросом: следует ли по смыслу ст. 260 УК РФ считать рубкой или повреждением до степени прекращения роста такой способ уничтожения лесных или нелесных насаждений, как корчевание, выкапывание и вырывание? Формально эти действия нельзя отнести ни к рубке, ни к повреждению до степени прекращения роста; в административно-правовой норме выкапывание выделено в самостоятельный вид уничтожения лесных насаждений наряду с рубкой и повреждением. Соответственно, незаконные выкапывание, выкорчевывание, вырывание деревьев, кустарников и лиан, совершенные в значительном, крупном и даже особо крупном размере, не могут влечь уголовную ответственность, хотя совершенно очевидно, что такие действия причиняют не меньший вред лесным и нелесным ресурсам, чем рубка и повреждение до степени прекращения роста⁵⁵.

В. Зубкова и Н. Соколов обоснованно отмечают, что «целый ряд указанных в административном законодательстве незаконных действий, связанных с порубкой в крупном или особо крупном размерах либо причинивших значительный ущерб, не могут подпадать под действие ст. 260 УК РФ, хотя логика закона свидетельствует об обратном. Если бы диспозиции ст. 260 УК и 8.28 КоАП РФ совпадали в своих основных чертах и разнились бы лишь величиной причиненного ущерба, то позиция законодателя была бы более четко выражена, что обеспечило бы единство политики по противодействию нарушениям лесного и экологического законодательства»⁵⁶.

В целом последовательно с учетом соотношения опасности деликта и преступления, на наш взгляд, решен вопрос только в одном случае: речь идет об охране водных биологических ресурсов. В соответствии со ст. 8.38 КоАП РФ запрет охватывает производство сплава древесины, строительство мостов, дамб, транспортировку древесины или других лесных ресурсов, осуществление взрывных или иных работ, а равно эксплуатацию водозаборных сооружений и перекачивающих механизмов с нарушением правил охраны водных биологических ресурсов, если хотя бы одно из этих действий может повлечь массовую гибель рыбы или других водных животных, уничтожение в значительных размерах кормовых запасов либо иные тяжкие последствия. УК РФ предусматривает ответственность, по сути, за те же деяния: производство сплава древесины, строительство мостов, дамб, транспортировку древесины и других лесных ресурсов, осуществление взрывных и иных работ, эксплуатацию водозаборных сооружений и перекачивающих механизмов с нарушением правил охраны водных биологических ресурсов, если эти деяния повлекли массовую гибель рыбы или других водных биологических ресурсов, уничтожение в значительных размерах кормовых запасов либо иные тяжкие последствия. Причем выдержано и соотношение последствий: в административном законодательстве говорится о реальной возможности причинения вреда, а в уголовном законодательстве — о фактически наступивших последствиях. В этом случае законодатель учел межотраслевые связи уголовного и административного права, обоснованно отразил общественную опасность правонарушений.

Таким образом, сравнительный анализ уголовно-правовых и административно-правовых норм гл. 8 Кодекса РФ об административных правонарушениях показал, что между ними имеется рассогласование по ряду моментов: иерархии запретов, использовании терминологии, описании составов экологических правонарушений и составов преступлений, дифференциации административной и уголовной ответственности. Даже соответствующие главы в кодексах названы по-разному: в УК РФ — экологические преступления, в КоАП РФ — административные правонарушения в области охраны окружающей среды и природопользования⁵⁷. Такая ситуация может повлечь и влечет нарушение прав и законных интересов личности, в конечном счете влияет на эффективность указанных отраслей права.

Непротиворечивость уголовного и административного законодательства, согласованность правовых норм составляет необходимое условие их межотраслевого взаимодействия, поэтому разрешение проблемы лежит в законодательной плоскости. При этом надо иметь в виду, что системный характер должны иметь не только уголовное и административное, но и экологическое законодательство, а также федеральные законы иной отраслевой принадлежности, содержащие положения, относящиеся к характеристике экологических преступлений⁵⁸. В своем единстве они образуют комплекс правых норм, способных эффективно обеспечивать экологическую безопасность.

Раздел II.
ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ И ТЕОРИИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Глава I.
ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ: ПОНЯТИЕ, КЛАССИФИКАЦИЯ , ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

§ 1. Понятие и признаки экологических преступлений

Понятие экологического преступления в теории уголовного права относится к числу дискуссионных. Скорее всего, это обусловлено рядом обстоятельств, в том числе и тем, что долгие годы экологические преступления не выделялись в самостоятельную группу, а рассматривались как деяния, посягающие на интересы народного хозяйства.

По некоторым данным, понятие «экологические преступления» впервые ввел в литературу О. С. Колбасов, однако при этом автор не сформулировал его дефиницию, ограничившись только указанием наименования определенной группы деяний¹. В действующем законодательстве определение этих преступлений также отсутствует.

Разработка легального понятия экологического преступления была предпринята при подготовке проекта Уголовного кодекса РФ 1992 г. Таковым предлагалось считать «предусмотренное… главой общественно опасное деяние, посягающее на установленный специальным законом режим использования природных ресурсов, охраны окружающей среды, обеспечение экологической безопасности и причиняющее вред окружающей среде или здоровью человека либо создающее угрозу такого причинения»². Конечно, наличие этого понятия в УК РФ позволило бы решить некоторые вопросы, в частности признания деяния экологическим преступлением исходя из сугубо формального основания — включения нормы о нем в специальную главу Кодекса. Вместе с тем нельзя не заметить, что загромождение уголовного закона дефинициями теоретического характера, к тому же неоднозначно воспринимаемыми специалистами, снижает значение Уголовного кодекса как инструмента противодействия преступности. Может быть, в том числе и поэтому Уголовный кодекс 1996 г. не содержит таких понятий (за исключением определения преступлений против военной службы).

Казалось бы, интегрирование норм об экологических преступлениях в УК РФ в одну группу должно было снять вопрос о признании деяния в качестве такового, а следовательно, определения его сущности, выделения типичных признаков и на основе этого формулирования соответствующей дефиниции. Однако в настоящее время, как указывает О. В. Дмитриев, в литературе наметились два подхода. Сторонники первого из них никак не увязывают рассматриваемые деяния с нарушением специальной группы общественных отношений, выделенных в законе в качестве самостоятельного видового объекта; другие же, широко трактуя объект указанных преступлений, к их числу относят все деяния, которые оказывают хоть какое-то отрицательное воздействие на окружающую среду³.

Следует отметить, что проблема усугубляется еще и тем, что законодатель подходит по-разному к наименованию глав в Особенной части УК РФ. По общему правилу, все нормы о преступлениях сгруппированы исходя из видового объекта преступления. Поэтому в большинстве случаев главы называются «Преступления против…». Однако встречается и такое наименование, как «Преступления в сфере…». В рассматриваемом же случае законодатель обозначил соответствующие деяния, используя прилагательное «экологические» преступления, не определив, таким образом, их социальную направленность, не указав те общественные отношения, которым причиняется вред данными преступлениями.

В литературе различия в имеющихся определениях рассматриваемых деяний связываются с оценкой объекта экологического преступления. В. Б. Столяров пишет: «Одни авторы определяют его как общественные отношения, направленные на охрану природы, обычно при этом они выделяют природные (материальные, физические) объекты как предметы преступлений. Другие авторы называют объектом экологических преступлений саму природу и ее материальные блага, а общественные отношения в сфере их охраны (“экологический правопорядок”) считают предметом данной группы преступлений»⁴.

Все имеющиеся в литературе определения экологических преступлений, на наш взгляд, можно интегрировать в четыре условные группы⁵ исходя из того, что признается преобладающим в их оценке. Подходы авторов в целом отражают этапы в развитии правовой экологии: природно-ресурсный; природно-охранительный и социально-экологический⁶.

В определениях, относимых к первой группе, во главу угла ставится экономический аспект. Например, Ю. И. Ляпунов считал, что «экологическое преступление в целом можно охарактеризовать как деяние, совершенное с намерением причинить вред окружающей среде»⁷. Следует заметить, что в последнее время такие определения практически уже не встречаются.

Во вторую группу могут быть объединены дефиниции, которые отражают так называемый комбинированный подход, характерный тем, что в них помимо природы в различных вариациях указывается на общественную безопасность, экологический правопорядок, рациональное использование природных ресурсов и т. д., например:

1) «экологическим преступлением следует считать виновное, противоправное общественно опасное деяние, посягающее на установленный в Российской Федерации общественный правопорядок, экологическую безопасность общества и причиняющее вред окружающей природной среде»⁸;

2) «экологическое преступление — это предусмотренное уголовным законом общественно опасное, виновное деяние, посягающее на общественные отношения, обеспечивающие сохранение для нормальной жизнедеятельности человека благоприятной природной среды, рациональное использование ее ресурсов и экологическую безопасность населения»⁹;

3) «экологическое преступление — общественно опасное, виновное, противоправное, причиняющее вред окружающей природной среде или здоровью человека деяние, запрещенное и наказуемое в соответствии с уголовным законом, посягающее на общественные отношения по охране окружающей человека природной среды и рациональному использованию природных ресурсов, включая обеспечение экологической безопасности личности, населения, общества, нации и устойчивого развития государства»¹⁰;

4) «экологическое преступление… общественно опасное, виновное, запрещенное Уголовным кодексом деяние (действие или бездействие), состоящее в причинении существенного вреда (или угрозе его причинения) охраняемым законом общественным отношениям, регулирующим порядок реализации экологических прав и обязанностей всех субъектов в интересах экологического правопорядка и экологической безопасности»¹¹;

5) «экологическими преступлениями являются виновные, общественно опасные, предусмотренные уголовным законом деяния, посягающие на конституционное право каждого человека на благоприятную окружающую среду и причиняющее вред природной среде (содержащее реальную угрозу его причинения)»¹²;

6) «экологическое преступление — это наказуемое по уголовному закону общественно опасное деяние, посягающее на экологическую безопасность и экологический правопорядок и причинившее существенный вред природной среде или создавшее угрозу его наступления»¹³.

Нетрудно заметить, что авторы приведенных и других подобного рода определений рассматриваемых преступлений фактически признают их многообъектными. Возможно, на таком восприятии объекта сказалась дефиниция экологического правонарушения, содержавшаяся в ст. 81 Закона РСФСР от 19 декабря 1991 г. № 2060-I «Об охране окружающей природной среды», в которой, в частности, говорилось: «…экологические правонарушения, то есть виновные, противоправные деяния, нарушающие природоохранительное законодательство и причиняющие вред окружающей природной среде и здоровью человека…»¹⁴. Статья 85 этого же Закона закрепляла нормативное определение экологических преступлений как «общественно опасных деяний, посягающих на установленный в Российской Федерации экологический правопорядок, экологическую безопасность общества и причиняющих вред окружающей природной среде и здоровью человека». В некоторых работах прямо говорится: «Данное понятие не является уголовно-правовым, но оно достаточно четко определяет сущность экологических преступлений, показывает их общественную опасность»¹⁵.

В действующем Федеральном законе «Об охране окружающей среды» дефиниции экологического правонарушения не дано. Однако в его преамбуле указано: «…Федеральный закон определяет правовые основы государственной политики в области охраны окружающей среды, обеспечивающие сбалансированное решение социально-экономических задач, сохранение благоприятной окружающей среды, биологического разнообразия и природных ресурсов в целях удовлетворения потребностей нынешнего и будущих поколений, укрепления правопорядка в области охраны окружающей среды и обеспечения экологической безопасности». Судя по всему, в том числе и на данном Федеральном законе основаны некоторые из ранее приведенных дефиниций.

Как нам представляется, указанный Закон, конечно же, имеет значение для решения ряда вопросов уголовного права, однако он не может лежать в основе определения понятия экологического преступления, включения в него признаков, которые размывают или расширяют его границы либо отражают обстоятельства, вообще не характерные для уголовно-правовой охраны. Например, указывается, что экологическим преступлением нарушаются конституционные права человека на благоприятную окружающую среду. Между тем посягательства на конституционные права человека в УК РФ выделены в самостоятельную главу, которая так и называется — «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина» (гл. 19). Рациональное использование чего-либо, в том числе природных ресурсов, не может быть объектом уголовно-правовой охраны по определению. Правопорядок вообще и экологический правопорядок в частности представляет собой систему общественных отношений, которая устанавливается в результате точного и полного осуществления предписаний правовых норм всеми субъектами права¹⁶. Иначе говоря, правопорядок есть реализованная система права и уже хотя бы поэтому не может выступать элементом (признаком) характеристики экологического преступления.

Третья группа дефиниций рассматриваемых деяний основана на так называемом социальном подходе к определению их объекта, т. е. на признании его общественными отношениями, выполняющими относительно устойчивые функции по обеспечению необходимых экологических условий для существования и развития общества. Авторами формулируются следующие дефиниции:

1) «экологическими преступлениями являются общественно опасные, предусмотренные уголовным законом виновные, наказуемые деяния, посягающие на общественные отношения по сохранению качественно благоприятной среды, рациональному использованию ее ресурсов и обеспечению безопасности населения»¹⁷;

2) «экологическое преступление — это: а) общественно опасное, виновное, смешанно-противоправное деяние (действие или бездействие); б) посягающее на общественные отношения по поводу конституционного права каждого человека на благоприятную окружающую природную среду; в) причиняющее ей существенный экологический ущерб; г) выражающееся в загрязнении, завладении, уничтожении или повреждении природных компонентов»¹⁸;

3) «экологическое преступление — это виновно совершенное общественно опасное деяние (действие или бездействие), причиняющее существенный вред охраняемым уголовным законом комплексным общественным отношениям по обеспечению экологической безопасности населения, рациональному использованию природных ресурсов и защите особо охраняемых природных территорий и иных важных объектов»¹⁹;

4) «экологическими преступлениями называются предусмотренные настоящей главой (гл. 26 УК РФ. — С. Г.) общественно опасные деяния (действие или бездействие), посягающие на экологический правопорядок посредством причинения вреда общественным отношениям в сфере сохранения, восстановления и рационального использования природы и ее компонентов»²⁰;

5) «экологическими преступлениями признаются виновно совершенные общественно опасные деяния, посягающие на социально-экологические отношения по охране природной среды и обеспечению экологической безопасности, запрещенные уголовным законом под угрозой наказания»²¹;

6) экологическое преступление — это общественно опасное, виновно совершенное деяние, состоящее в причинении вреда (или угрозе его причинения) охраняемым уголовным законом общественным отношениям, регулирующим порядок реализации экологических прав и обязанностей всех субъектов в интересах экологического порядка и экологической безопасности²².

Не ставя целью подробный анализ приведенных и им подобных определений, отметим, на наш взгляд, лишь наиболее важные моменты.

Во-первых, они не учитывают архитектонику Особенной части УК РФ, генетическую связь родового и видового объектов экологического преступления. Особенная часть Уголовного кодекса РФ в целом сгруппирована исходя из объекта преступления. Рассматриваемые деяния помещены в разд. IX «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка». Следовательно, они, представляя собой посягательства на общественную безопасность, нарушают ее конкретный вид — экологическую безопасность. В этом нетрудно убедиться, сопоставив содержащиеся в этом разделе главы, отражающие видовой объект преступлений (общественный порядок нарушается только двумя преступлениями — хулиганством и вандализмом): общая безопасность (общественная безопасность), безопасность здоровья населения и общественная нравственность, безопасность транспорта, информационная безопасность.

Во-вторых, во многих определениях экологического преступления осуществлена подмена понятий: вместо самих общественных отношений, поставленных под защиту уголовного закона, называются отношения по их охране и обеспечению (например, «по охране природной среды и обеспечению экологической безопасности»)²³.

В-третьих, никакой смешанной противоправности (в литературе еще иногда говорят о специальной противоправности) в уголовном праве нет и быть не может. Все преступления характеризуются единой противоправностью — уголовной, поскольку все они закреплены в уголовном законе. Говоря о смешанно-уголовной противоправности, авторы, скорее всего, имеют в виду бланкетную диспозицию соответствующей уголовно-правовой нормы, предполагающей нарушение деянием и нормативного акта, запрещающего то или иное действие (бездействие) в сфере охраны природы.

В-четвертых, общественным отношениям как таковым придано не свойственное им значение. К тому же в последнем случае искажается суть преступления; оно посягает на саму экологическую безопасность, а не на порядок реализации прав и обязанностей субъектов в ее интересах.

Четвертая группа дефиниций стала формироваться в последнее время. По своей сути она наиболее точно отражает социальную направленность рассматриваемых деяний, ставя во главу угла экологическую безопасность как общественные отношения, которые терпят урон при совершении указанных преступлений. При этом авторы, как правило, пользуются термином «преступление против природной среды»²⁴ или «преступление против окружающей среды»²⁵, а не термином «экологическое преступление»²⁶.

Так, И. В. Попов предлагает следующее его определение: «Преступлением против природной среды признается виновно совершенное общественно опасное деяние, разрушающее или подвергающее угрозе разрушения естественные процессы саморегуляции природы, нарушающее ее способность самовосстановления и самоочищения и посягающее на общественные отношения по недопущению этих процессов, наказание за которые установлено Уголовным кодексом Российской Федерации»²⁷. Исходя из этого определения вряд ли можно уяснить сущность рассматриваемых преступлений, выделить признаки, позволяющие отграничить их от других деяний.

Во-первых, автором искусственно разрываются последствие и отношения, на которые посягает преступление. Последствие преступления имеет двойственную природу: относясь к объективной стороне, оно отражается в объекте преступления, т. е. в тех общественных отношениях, которые взяты под охрану уголовным законом.

Во-вторых, естественные процессы саморегуляции природы не могут быть признаны объектом (предметом?) посягательства (по крайней мере, в ближайшее время). Они являются многоуровневыми (молекулярный, клеточный, организменный и др.), различаются по способу получения питательного материала и энергии (автотрофы и гетеротрофы)²⁸.

В-третьих, непонятно, о недопущении каких процессов в этом случае идет речь.

Как известно, определение должно содержать сущностные признаки определяемого явления и отвечать ряду требований. Оно должно быть, во-первых, соразмерным, т. е. определяемое и определяющее понятие должны быть тождественны по своему объему; во-вторых, точным и ясным; в-третьих, определение не должно содержать в себе круга²⁹.

Как уже указывалось, в Особенной части УК РФ преступления объединены в главы исходя из их видового объекта. Соотношение последнего с родовым объектом, указанным в наименовании разд. IX УК РФ «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка», дает основание считать таковым экологическую безопасность³⁰.

Исходя из этого, определение экологического преступления можно сформулировать следующим образом: это общественно опасное, виновное, уголовно наказуемое деяние, которое посягает на экологическую безопасность (благоприятную окружающую среду) и влечет (или создает угрозу наступления) предусмотренные уголовным законом последствия.

Дефиниция охватывает три имманентных признака рассматриваемого преступления: так называемую экологичность, противоправность и общественную опасность. Если два последних как таковые присущи любому преступлению (в данном случае они отличаются от проявлений в других деяниях по ряду моментов), то именно первый признак отражает сущность экологического преступления, позволяет его выделить не только из всего массива деяний, предусмотренных УК РФ, но первую очередь, от посягательств на собственность и преступлений в сфере экономической деятельности.

Экологичность как признак, характеризующий рассматриваемое деяние, во-первых, обусловлена наличием объективно существующей исторически сложившейся социальной и естественно-природной связи общества и человека с окружающей средой; во-вторых, отражает научно доказанные механизм и последствия антропогенного воздействия на природу или ее компоненты, качество которых обеспечивает устойчивое функционирование естественных экологических систем, природных и природно-антропогенных объектов; в-третьи, показывает допустимые масштаб и уровень использования и потребления природных ресурсов.

Как уже говорилось, противоправность является общим признаком всех без исключения преступлений. Поэтому вопреки имеющимся утверждениям (см. выше), она не может быть смешанной, двойной или еще какой-либо: у любого преступления одна противоправность — деяние предусмотрено в качестве преступного уголовным законом, следовательно, и его противоправность может быть только уголовно-правовой. Другое дело, содержание противоправности, обусловленной спецификой соответствующих уголовно-правовых норм, в своем большинстве имеющих бланкетную диспозицию, и особенностями деятельности в сфере экологии, априори считающейся экологически опасной. Иными словами, имеет место презумпция экологической опасности любой хозяйственной или иной деятельности, выступающей одним из основных принципов охраны окружающей среды (ст. 3 Федерального закона «Об охране окружающей среды»)³¹.

В целом, презумпция может иметь материально-правовое и процессуальное значение как элемент содержания презумптивной нормы, определяющей порядок и условия ее применения. Материально-правовое значение обнаруживается всякий раз, когда встает вопрос о восполнении в конкретных отношениях недостающего правового явления его моделью³². Оно наглядно проявляется, например, в уголовно-правовой норме, закрепленной в ст. 246 УК РФ³³.

Правовое регулирование в сфере охраны окружающей среды является многоуровневым, а следовательно, и разносубъектным, а также многоотраслевым. Так, отношения, возникающие в области охраны окружающей среды как основы жизни и деятельности народов, проживающих на территории России, в целях обеспечения их прав на благоприятную окружающую среду, регулируются международными договорами РФ, федеральными законами и иными нормативными правовыми актами РФ, законами и иными нормативными правовыми актами субъектов РФ. Охрана и рациональное использование природных ресурсов, их сохранение и восстановление предусмотрены международными договорами РФ, земельным, водным, лесным законодательством, законодательством о недрах, животном мире, иным законодательством в области охраны окружающей среды и природопользования. Кроме того, в той мере, в какой это необходимо для обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения, соответствующие отношения регулируются законодательством о санитарно-эпидемиологическом благополучии населения и законодательством об охране здоровья, иным направленным на обеспечение благоприятной для человека окружающей среды законодательством. В связи с установлением обязательных требований к продукции, в том числе зданиям и сооружениям, или к продукции и связанным с требованиями к продукции процессам проектирования (включая изыскания), производства, строительства, монтажа, наладки, эксплуатации, хранения, перевозки, реализации и утилизации, формируется законодательство о техническом регулировании.

К этому следует добавить локальное законодательство, регламентирующее ряд аспектов, например, в сфере природопользования: установление сроков охоты, перечня объектов, на которых охота запрещена полностью, определение путей миграции диких животных и т. д.

Таким образом, бланкетность уголовно-правовых норм предполагает широкий круг разноуровневых нормативных актов (от федеральных законов до соответствующих правил), нарушение которых, при наличии прочих условий, образует состав экологического преступления.

Общественная опасность рассматриваемых деяний во многом обусловливается их последствиями, которые имеют сложный и пролонгированный характер, во многих случаях не поддающимися конкретизации и формализации, часто затрагивающими интересы не одного, а нескольких государств (например, являющимися трансграничными). Ни одна другая группа преступлений, предусмотренных УК РФ, не обладает совокупностью подобных свойств³⁴.

В теории уголовного права нет единого мнения о круге деяний, охватываемых экологическими преступлениями. В первую очередь, споры идут о правовой природе экоцида, включенного законодателем в преступления против мира и безопасности человечества (ст. 358 УК РФ). Например, М. И. Веревичева относит это преступление к деяниям, нарушающим социально-экологические отношения, обеспечивающие экологическую безопасность при обращении как с абиотическими, так и биотическими компонентами природной среды³⁵.

Вряд ли можно согласиться с такой оценкой правовой природы экоцида. Используемый для обозначения рассматриваемого деяния термин «экоцид» (сложное слово, образованное от греч. «дом» и лат. «убиваю») очень точно отражает его суть — массовое уничтожение растительного и животного мира, отравление атмосферы или водных ресурсов, иные действия, способные вызвать экологическую катастрофу³⁶. В научный оборот этот термин ввел А. Гальфсон в 1970 г. для оценки действий США в ходе войны во Вьетнаме³⁷. Была подготовлена «Конвенция о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду», которая резолюцией 31/72 Генеральной Ассамблеи от 10 декабря 1976 г. рекомендована для рассмотрения, подписания и ратификации всеми государствами³⁸. Специалистами предлагается включить экоцид в юрисдикцию Международного уголовного суда; в 2021 г. разработан проект соответствующего закона³⁹.

Это преступление, хотя и имеет признак экологичности, направлено не на экологическую безопасность; оно посягает на безопасность человечества⁴⁰, в связи с чем и было отнесено к деяниям, интегрированным в гл. 34 УК РФ.

В литературе высказано мнение, что экоцид получил статус международного преступления только на национальном уровне. Его включение в круг деяний, посягающих на безопасность человечества, отражает позицию России, придающей особое значение охране окружающей среды. «Данное различие нельзя назвать противоречием, поскольку обе правовые системы рассматривают … деяние преступным, но признают различную его статусность»⁴¹. Из этого можно сделать вывод, что согласно национальному законодательству экоцид не включается в группу собственно экологических преступлений; рассматриваемые преступления, в первую очередь, различаются по социальной направленности деяния, его родового объекта и возможности экологической катастрофы.

Достаточно широкий круг экологических преступлений сформирован О. Л. Дубовик. Помимо деяний, указанных в гл. 26 УК РФ, к ним она относила: нарушение правил безопасности на объектах атомной энергетики (ст. 215); нарушение правил безопасности на взрывоопасных объектах (ст. 217); незаконное обращение с ядерными материалами, или радиоактивными веществами (ст. 220); нарушение санитарно-эпидемиологических правил (ст. 236); скрытие информации об обстоятельствах, создающих опасность для жизни или здоровья людей (ст. 237); уничтожение или повреждение памятников истории и культуры (ст. 243); жестокое обращение с животными (ст. 245); экоцид (ст. 358). Свою позицию автор обосновала лишь применительно к двум деяниям: а) скрытие информации об обстоятельствах, создающих опасность для жизни или здоровья людей; б) уничтожение или повреждение памятников истории и культуры. Так, применительно к первому деянию О. Л. Дубовик пишет: «…в ст. 237 УК РФ прямо говорится о создании опасности для окружающей среды»⁴². Надо сказать, что это достаточно вольная интерпретация указанной уголовно-правовой нормы. В ст. 237 УК РФ говорится: «Сокрытие или искажение информации о событиях, фактах или явлениях, создающих опасность для жизни или здоровья людей либо для окружающей среды…». Таким образом, в качестве преступного деяния закон указывает не создание опасности для окружающей среды, а сокрытие информации об этой опасности, что, разумеется, не одно и то же. Кроме того, предметом преступления по ст. 237 УК РФ выступает информация, тогда как таковым в экологических преступлениях она не может быть по определению. Признание этого деяния экологическим преступлением искажает его суть, которая заключается не в том, что оно причиняет вред экологической безопасности, а в сокрытии соответствующей информации о создании опасности причинения такого вреда.

Нет ни социальных, ни правовых оснований для признания экологическим преступление, предусмотренное ст. 243 УК РФ. Во-первых, при придании преступлению такого статуса искажается его правовая природа. Деяние посягает не на экологическую безопасность, а нравственность, понимаемую, во-первых, как один из способов регуляции действий человека в обществе; во-вторых, как особую форму общественного сознания и вид общественных отношений. Сам по себе предмет преступления, о котором говорит О. Л. Дубовик, еще недостаточен для включения преступления в круг посягательств на экологическую безопасность. По ст. 243 УК РФ деяние выражается в уничтожении или повреждении памятников истории и культуры, что не характерно для экологических преступлений, абсолютное большинство которых совершается путем нарушения соответствующих правил. Наглядным примером является норма, закрепленная в ст. 262 УК РФ, предметом которого в том числе выступают памятники природы. Согласно закону деяние в этом случае заключается в нарушении режима указанных объектов.

Еще более широкий круг деяний признает экологическими преступлениями М. А. Лапина. По ее мнению, на экологическую безопасность посягают и другие преступления, которые, следовательно, являются экологическими, предусмотренные статьями других глав УК РФ, связанные с элементами окружающей природной среды. К тем деяниям, которые упоминала О. Л. Дубовик, она добавляет: производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности (ст. 238 УК РФ); приведение в негодность объектов жизнеобеспечения (ст. 2152 УК РФ); нарушение правил безопасности при ведении горных, строительных или иных работ (ст. 216 УК РФ), нарушение правил безопасности на взрывоопасных объектах (ст. 217 УК РФ)⁴³. В этом случае предпринята ничем не обоснованная попытка интегрировать в одну группу разнородные по своей сути преступления.

Истоки ошибочности позиции О. Л. Дубовик, М. А. Лапиной и других авторов, расширяющих перечень рассматриваемых преступлений, на наш взгляд, заключается в том, что за критерий признаний деяний таковыми принимается вред, который возможен в результате их совершения. Однако в этом случае не учитывается, что уголовно-правовое значение имеют только преступные последствия (а не последствия преступления), нашедшие отражение в объекте посягательства. Во всех приведенных случаях этого не происходит, следовательно, объекту уголовно-правовой охраны ими не причиняется вред.

А. М. Плешаков выделяет зоологические преступления, под которыми понимает общественно опасные деяния, совершаемые в отношении животных или с их использованием⁴⁴. Правда, сам же автор оговаривается, что в словосочетании «зоологические преступления» не отражается объект уголовно-правовой охраны, деяние в этом случае сгруппированы по признакам объективной стороны. Надо заметить, что на самом деле автор не ограничивается сказанным, признавая животного в том числе и предметом преступлений, предусмотренных ст. 250, 252, 256, 258¹ и 259 УК РФ (первый параграф гл. 2 работы так и называется — «Животные как предметы зоологических преступлений»). В научных целях выделение зоологических преступлений, вероятно, допустимо, однако очевидно, что автором создана искусственная группа преступлений, в которую интегрированы деяния, имеющие различную правовую природу, посягающие на различные общественные отношения, имеющие различную социальную направленность.

Таким образом, расширять круг экологических преступлений нет ни социальных, ни правовых оснований.

Это утверждение, на наш взгляд, не исключает рассмотрение проблемы обоснованности законодательного определения круга деяний, указанных в гл. 26 УК РФ. По сути, вопрос возник относительно одного преступления — нарушения законодательства Российской Федерации о континентальном шельфе и об исключительной экономической зоне Российской Федерации (ст. 253 УК РФ). В литературе высказано мнение о том, что оно не является экологическим преступлением⁴⁵.

В ч. 1 ст. 253 УК РФ говорится: «Незаконные создание, эксплуатация, использование искусственных островов, установок и сооружений на континентальном шельфе Российской Федерации, незаконное создание вокруг них или в исключительной экономической зоне Российской Федерации зон безопасности, а равно нарушение порядка создания, эксплуатации, использования, охраны и ликвидации созданных искусственных островов, установок и сооружений и средств обеспечения безопасности морского судоходства…». Описание объективной стороны деяния действительно, скорее, свидетельствует об ином, а не экологическом преступлении. Можно предположить, что деяние посягает на безопасность судоходства; недаром многие исследователи в рамках действующего законодательства выделяют ее в качестве дополнительного объекта преступления⁴⁶.

В ч. 2 указанной статьи фактически криминализировано другое деяние, в ней сказано: «Исследование, поиск, разведка, а также разработка, в том числе добыча (вылов), природных ресурсов континентального шельфа Российской Федерации или исключительной экономической зоны Российской Федерации, проводимые без соответствующего разрешения…». Исходя из смысла нормы, речь идет о нарушении порядка проведения (основания производства) указанных работ. Это в большей степени характеризует преступления против порядка управления. Хотя в то же время следует заметить, что добыча (вылов) природных ресурсов — типичный пример экологического преступления, посягающего на компоненты природы. В целом это деяние отражено в ст. 256 УК РФ, что искусственно создало конкуренцию норм, обусловливающие сложности правоприменения⁴⁷.

Таким образом, норму, предусмотренную в ст. 253 УК РФ, можно признать чужеродной в главе об экологических преступлениях. Ее целесообразно исключить из УК РФ, а некоторые ее положения отразить соответственно в нормах о преступлениях против безопасности транспорта (ч. 1) и в нормах гл. 32 УК РФ (ч. 2). Охрана экологической безопасности от указанной суброгации закона не претерпит каких-либо негативных изменений.

§ 2. Экологические преступления в истории уголовного права России

До возникновения правового регулирования безопасность природы и ее компонентов, как правило, обеспечивалась обычаями народов. Н. В. Краев и С. П. Матвейчук, ссылаясь на работу Д. К. Соловьева⁴⁸, приводят различные примеры подобного характера. Так, охота на чужих бобров у якутов считалась одним из видов непростительного греха⁴⁹. Нормами обычного права охранялась промысловая территория у коми и т. д⁵⁰.

В качестве самостоятельного объекта уголовно-правовой защиты экологическая безопасность по историческим меркам была выделена недавно — как полагает ряд ученых, примерно с середины XIX в⁵¹. Иначе считает И. В. Попов. Он утверждает, что отсчет истории уголовно-правового противодействия экологическим преступлениям следует вести с Русской Правды⁵². Ссылаясь на Н. Калачова, писавшего, что «право звериной или птичьей ловли предполагается за тем, кто прежде других выразил свое намерение известными фактами»⁵³ (в связи с этим добыча становилась собственностью охотника), он своеобразно толкует ряд статей Русской Правды. Например, несмотря на то что непосредственно в них говорится о краже (бобра, собаки, ястреба, сокола и пчел), признает их зачатками экологических преступлений. Это явное преувеличение значения Русской Правды для становления и развития норм об этих деяниях. Уголовно-правовая охрана в то время, по сути, ограничивалась двумя объектами: личностью и собственностью. В приведенных И. В. Поповым статьях также речь идет о защите собственности (кстати сказать, похищение добытого также квалифицируется и в настоящее время)⁵⁴.

Во многих работах в качестве прообраза нормы о рассматриваемых деяниях приводится ст. 223 Соборного уложения (1649)⁵⁵. В этой статье говорится: «А будет кто по недружбе учнет, в чьем лесу на станех огонь класти и от кого в том лесу учинится пожар, или в чьем лесу пожар учинится от конских, или иные животины от пастухов небрежением, и таким пожаром учинят поруху бортному дереву и поччелам, и зверь и птицы ис того лесу тем пожаром отгонят, и в том на них будут челобитчики, и с суда сыщется про то допряма, что такой пожар от кого учинится нарошным делом, или пастуховым небрежением и на тех людех за такое пожарное разорение взяти пеня, что государь укажет, а истцу велите на них доправите убытки по сыску»⁵⁶. Нетрудно заметить, что в этой статье говорится об умышленном («нарошным делом») или неосторожном («небрежением») уничтожении имущества. Иначе говоря, нормой охранялась частная собственность. Данное обстоятельство косвенно признает Н. А. Лопашенко; она указывает, что «подобные нормы до XIX в. больше относились к посягательствам на частную собственность)»⁵⁷. В этой связи если уже проводить параллели между Соборным уложением и УК РФ, то ст. 223 Уложения будут соответствовать (разумеется, не по букве, а по смыслу) ст. 167 и 168 УК РФ (соответственно умышленное и неосторожное уничтожение и повреждение имущества).

Ряд авторов к числу законодательных актов, предусматривавших в качестве объекта охраны экологическую безопасность, относят некоторые уставы и указы Петра I (Устав о рыбной ловле 1704 г., Указ 1718 г. о запрете сбрасывать мусор в реки и каналы, Указ 1719 г. о запрете засорения Невы и др⁵⁸.)⁵⁹. На наш взгляд, в этом случае истоки существующих в настоящее время уголовно-правовых норм об экологических преступлениях определяются более точно. Правда, при этом требуется оговорка: ни в теории, ни в законодательной практике не упоминается экологическая безопасность как специальный объект уголовно-правовой охраны.

Между тем содержание документов наглядно свидетельствует, что средствами уголовного права фактически охранялись безопасность компонентов природной среды⁶⁰. Например, Указ 1703 г. запрещал вырубку лесов, пригодных для кораблестроения. Нарушение запрета влекло смертную казнь (впоследствии Указ был изменен, смертная казнь предусматривалась только за самовольную порубку дуба, за другие заповедные породы виновные ссылались на каторгу, кроме того, на них налагался денежный штраф).

Специальными указами царя вводилась охрана соболя, лося и птиц (в Измайловских лугах). Уже упоминавшимся Указом о рыбной ловле запрещалась хищническая добыча рыбы, ограничивались сроки путины и т. д⁶¹.

Активное законотворчество в этой области продолжалось и после Петра I. Так, императрица Елизавета Петровна повелевала не только исполнять все начинания отца, но и сама приняла ряд нормативных актов, направленных на охрану фауны. Анна Иоанновна в 1738 г. издала Указ «О запрещении ездить на охоту ближе 50 верст от Москвы». Екатерина II в 1773 г. ввела запрет на добывание лосей в Европейской части России. Указ 1802 г. Александра I положил начало охране зубра⁶².

В проекте Уголовного уложения Российской империи 1813 г.⁶³ была предпринята попытка закрепления норм об экологических преступлениях. Так, § 232 предусматривалась ответственность за распространение «скотской заразы», преступление относилось к деяниям, нарушающим благосостояние общества и здоровье обывателей в селениях, городах и округах.

Таким образом, к моменту принятия Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.⁶⁴ в России сложилась определенная система двух групп законодательных актов, регулировавших общественные отношения в области охраны компонентов природы: во-первых, лесов, во-вторых, фауны (зверя, дичи и рыбы).

Нормы об ответственности за экологические преступления в Уложении о наказаниях содержались в ряде глав, сформированных исходя из различных объектов уголовно-правовой охраны, поэтому при формальной оценке можно прийти к ошибочному выводу о сущности такого рода деяний. Так, если исходить из названия разд. VII Уложения «О преступлениях и проступках против имущества и доходов казны», все предусмотренные им деяния следует признать посягательствами на собственность. Между тем это далеко не так. Например, гл. VIII этого раздела именовалась «О нарушении постановлений о лесах», содержала две группы законоположений, типичных для норм об охране безопасности компонентов природы:

1) о нарушении постановлений о казенных лесах;

2) о нарушении постановлений о частных лесах.

В гл. I «О преступлениях и проступках против постановлений, ограждающих народное здравие» разд. VIII «О преступлениях и проступках против общественного благоустройства и благочиния» Уложения о наказаниях предусматривалась ответственность за нарушение правил, установленных против распространения эпизоотии («заразы домашних животных» — отд. 5), загрязнения вод и атмосферы (отд. 5). Исходя из названия главы, можно предположить, что общественную опасность указанных преступлений законодатель видел в причинении (угрозе причинения) вреда здоровью населения.

Отделение 3 гл. II «О нарушении постановлений для обеспечения народного продовольствия» (разд. VIII) объединяла следующие деяния: организация «рыбоспетных (рыбоперерабатывающих. — С. Г.) заводов внутри станиц войска Донского»⁶⁵; нарушение казаками правил о рыболовстве: запрещенный лов рыбы между бакенными полосами в Каспийском море; вылов рыбы по фальшивому билету, контрамарке или ярлыкам; «производство в местностях, лежащих между шестьдесят седьмым и семьдесят пятым градусом северной широты, пятым градусом восточной и семнадцатым градусом западной долготы по Гринвическому меридиану, ловли моржей, тюленей и вообще животных этого вида, ранее двадцать третьего марта каждого года»; производство морского котикового промысла; охота на зубра.

Отдельной статьей Уложения (ст. 1077, гл. IX, разд. VIII) предусматривалась ответственность за «традиционное» преступление — уничтожение и повреждение лесов путем их поджога.

В связи с переоценкой законодателем общественной опасности ряда деяний, содержавшихся в Уложении о наказаниях, они были исключены из последнего и включены в Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1864 г.⁶⁶ К ним относились:

1) «засаривание рек, каналов, источников или колодцев бросанием в них камней, песку и тому подобных веществ, от которых может последовать порча воды»;

2) охота, а также рыбная или иная ловля в запрещенное время, в недозволенных местах, запрещенными способами или без соблюдения предписанных правил; разорение птичьих гнезд, продажа дичи, добытой в запрещенное время;

3) нарушение правил, предписанных для судоплавания и сплава леса по рекам и каналам;

4) выбрасывание балласта на рейде, фарватере или в гавани, в реках или каналах;

5) засорение рыболовами рек и каналов или порчу их берегов;

6) порча воды в местах, где ее берут для внутреннего употребления, замачиванием льна или конопли, «сваливание или выливание нечистот, или бросание вредных веществ без умысла на причинение вреда народному здравию»;

7) недонесение о появлении «заразы на скоте» или непринятие установленных мер предосторожности против заразы скота и его падежа;

8) самовольная порубка леса и др.

Как и в Уложении о наказаниях, в Уголовном уложении 1903 г.⁶⁷ преступления против экологической безопасности не выделялись в самостоятельную группу, а в основном были сосредоточены в трех главах — IX–XI. Деяния посягали на безопасность компонентов природной среды.

Преступными признавались: порча воды, неисполнение установленной законом или обязательным постановлением обязанности своевременно доносить о случаях заразных болезней сельскохозяйственных растений, плодовых или древесных насаждений; рыбная или иная ловля в запрещенное время, в запрещенных местах, запрещенными способами или с нарушением предписанных правил; охота без установленного охотничьего свидетельства, с чужим охотничьим свидетельством, не на ту породу дичи, на которую разрешена в это время, запрещенным способом; убой на охоте зубра или самки лося, оленя, дикой козы или теленка этих видов животных; запрещенный законом промысел морского котика; рубка лесовладельцем или лицом, которому предоставлено право распоряжаться лесом, растущего леса или корчевка пней в запрещенных законом или обязательным постановлением случаях или с нарушением обязательных правил и др.

При характеристике уголовно-правового обеспечения экологической безопасности в первые годы Советской власти нужно иметь в виду, что в этих целях принимались не специальные уголовно-правовые акты, а соответствующие нормы «вкраплялись» в ткань постановлений, декретов, воззваний и т. д., посвященных тем или иным вопросам регулирования отношений в сфере природной среды и ее компонентов (такая практика была характерна в целом для законодательства того периода⁶⁸). При этом большее внимание по известным причинам уделялось лесному хозяйству. Так, в постановлении Народного комиссариата земледелия РСФСР от 6 декабря 1917 г. «О сохранении советов лесничества», посвященного, как видно даже из названия нормативного акта, институциональным аспектам деятельности органов лесного хозяйства, указывалось: «Всякая рубка казенного леса или вывоз материалов из него без разрешения лесничества является преступной и будет влечь для виновных немедленное предание суду»⁶⁹. Декрет ЦИК РСФСР от 27 мая 1918 г. «О лесах»⁷⁰ закреплял требование, согласно которому любые незаконные действия в лесном хозяйстве, нарушающие государственный план лесного хозяйства, должны влечь за собой предание виновных суду революционного трибунала.

Эти акты, как видим, содержат декларативные нормы, в них даже не указаны характеристика правонарушения (например, нарушение государственного плана может и не относиться к деяниям против экологической безопасности) и его юридические последствия. По сути, аналогичный характер имели постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 4 июня 1919 г. «Об отпуске трудовому населению леса и о пользовании лесами», от 16 сентября 1921 г. «Об охране памятников природы, садов и парков» и от 21 марта 1922 г. «О мерах борьбы со злоупотреблением и с хищениями при заготовке, вывозе, сплаве и транспортировке дров и лесоматериалов»⁷¹.

Специальным нормативным правовым актом, посвященным уголовно-правовому обеспечению безопасности леса и лесных насаждений, в литературе называется принятое 27 июля 1920 г. Советом Труда и Обороны постановление «О борьбе с лесными пожарами»⁷². Причина принятия постановления указана в его преамбуле: «…недостаточность принятых предупредительных мер и проявляемой энергии по борьбе с возникшими пожарами». В связи с этим постановление предусматривало: «За пожар по причине неосторожного разведения огня в лесу, близ леса, на пашне, выгоне, покосе и пр. виновные подлежат ответственности перед судом Революционного трибунала, как за умышленный поджог».

Некорректность описания уголовно-правового запрета подверглась обоснованной критике, в первую очередь за противоречивость законодательной формулировки деяния. С одной стороны, говорится о неосторожном разведении огня, а с другой — преступление предлагается считать умышленным независимо от отношения виновного к наступившим последствиям. «К тому же вообще трудно представить себе разведение огня по неосторожности; скорее, эта форма вины присуща преступному результату, нежели деянию»⁷³.

Согласно постановлению суду Революционного трибунала подлежали лица (как должностные, так и частные), которые:

«а) умышленно, по небрежности или вследствие неисполнения декретов, правил, распоряжений и инструкций вызвали лесной пожар или не приняли зависящих мер для его предупреждения и прекращения;

б) уклонились от своевременного назначения и проведения трудовой повинности по требованиям соответствующих органов;

в) будучи назначены в порядке трудовой повинности на тушение огня, отказались от этой работы или же не исполняли распоряжения лиц, руководивших тушением пожара».

Строго говоря, собственно уголовно-правовой запрет сформулирован только в первом пункте постановления (два других относятся к порядку управления), однако изложен он недостаточно корректно. Во-первых, вначале указаны форма вины (умысел) и вид неосторожности, а не в целом неосторожность, как требовала логика. Во-вторых, альтернативно вине указана форма деяния — бездействие (неисполнение декретов и др., непринятие мер), хотя очевидно, что оно может быть как умышленным, так и неосторожным.

До недавнего времени Советское уголовное уложение вообще не упоминалось в российской литературе⁷⁴. Между тем оно содержит нормы, целью которых является обеспечение безопасности природы и ее компонентов. Причем некоторые из них встречаются и в УК РФ. Преступления отнесены к деяниям, нарушающим постановления, обеспечивающие народное благосостояние (гл. 10). Так, ст. 132 предусматривает ответственность за два вида неисполнения «установленных законом или обязательными постановлениями правил о мерах предосторожности:

1) против заразы домашних животных, сельскохозяйственных растений или плодовых, или древесных насаждений;

2) против распространения насекомых или животных, вредных для сельскохозяйственных растений или плодовых, или древесных насаждений».

Согласно Уложению преступными, например, также признавались:

— незаконная охота, рыбная или иная ловля в запрещенные сроки, в запрещенных местах, запрещенными способами или с нарушением предписанных правил (ч. 1 ст. 133);

— незаконная охота или ловля, совершаемая в виде промысла или запрещенным способом (ч. 2 ст. 133);

— разнос, развоз, продажа или приобретение с целью продажи дичи, зверя или рыбы, убитой или пойманной в запрещенное время (ст. 134);

— вырубка растущего леса, корчевка пней или корней лицом, обладающим правом распоряжаться лесом (ст. 135);

— расчистка лесной площади или обращение ее в другой вид угодий лицом, обладающим правом распоряжаться лесом (ст. 136);

— пастьба скота в лесу, сбор лесной подстилки или другое подобное пользование лесом лицом, обладающим правом распоряжаться лесом (ч. 1 ст. 137);

— самовольное продолжение временного сельскохозяйственного пользования лесной почвой сверх установленного срока лицом, обладающим правом распоряжаться лесом (ч. 1 ст. 137).

В кодифицированных актах советского периода (УК РСФСР 1922, 1926 и 1960 гг.) нормы об экологических преступлениях были представлены по-разному. Причем применительно к УК 1922 г. их количество в литературе вызвало дискуссию. Так, Г. П. Новоселов насчитывал два экологических преступления⁷⁵. Н. А. Лопашенко же считает, что «составов экологических преступлений в … Кодексе было явно больше (нельзя же считать одним составом незаконную охоту и незаконную рыбную ловлю, например), однако недостатком законодательной техники явилось расположение их в двух статьях УК с формулированием одной санкции одновременно для нескольких совершенно разных составов»⁷⁶.

Как видим, внешне спор обусловлен исходными объектами отсчета: Г. П. Новоселов фактически говорит о количестве статей УК, Н. А. Лопашенко — об отраженных в них составах преступлений. На самом деле проблема, конечно же, глубже и основательнее, она относится в целом к вопросам законодательной техники и характеризует возможность (целесообразность) закрепления в статье Уголовного кодекса не одного, а нескольких составов преступлений. Не вдаваясь в детали, заметим, что позиция Г. П. Новоселова нам кажется предпочтительнее, поскольку нормы, о которых идет речь, содержат составы с альтернативно указанными признаками, воспринимаемыми некоторыми авторами самостоятельными составами преступлений.

В ст. 99 УК РСФСР говорится: «Нарушение законов и обязательных постановлений, установленных в интересах охраны лесов от хищнической эксплуатации и истребления, а равно и ведение лесного хозяйства с нарушением установленного плана; охота и рыбная ловля в недозволенное время, в недозволенных местах и недозволенными способами и приемами; выборка камней, песку и пр. без разрешения подлежащих властей, а равно и разработка недр земли с нарушением установленных правил…». Из текста этой нормы явствует, что законодатель альтернативно указал ряд деяний, каждое из которых в отдельности или взятые вместе образуют состав преступления, предусмотренный ст. 99 УК 1922 г.

Посягательства законодателем были отнесены к деяниям против порядка управления, т. е. они признавались преступлениями, нарушающими правильное функционирование «подчиненных органов управления или народного хозяйства», сопряженными «с сопротивлением или неповиновением законам советской власти, с препятствованием деятельности ее органов и иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти» (ст. 74 УК 1922 г.). Придание экологическим преступлениям не свойственной им юридической природы, искажение социальной направленности затушевывали их сущность. В этом случае экологическая безопасность фактически исчезала из поля зрения законодателя, она подменялась иными общественными отношениями, якобы нарушаемыми при незаконной охоте или рыбной ловле, использовании леса и т. д. Это особенно заметно на примере такого обстоятельства, предусмотренного ст. 99 УК, как нарушение постановлений, изданных в интересах охраны лесов от хищения и истребления, если стоимость незаконно добытого не превышала 15 руб. по местной таксе. Таким образом, в Уголовном кодексе образовались две группы норм о хищениях, при этом в указанной статье был выделен состав хищения исходя из предмета преступления (леса). Между тем очевидно, что описанная в законе ситуация не предусматривает объект хищения. Деянием фактически причиняется вред не собственности, а экологической безопасности. В литературе общепризнано, что в естественном состоянии лес не может быть предметом хищения.

Последующие изменения закона (1924 и 1926 гг.)⁷⁷ не повлияли на место рассматриваемых деяний в системе Особенной части УК, а касались уточнения характеристики деяния, предусмотренного ст. 99 УК РФ. «Причем последняя ее корректировка была произведена за два месяца до принятия нового Кодекса, что уже само по себе ставит под сомнение ее целесообразность»⁷⁸.

Декретом ВЦИК и СНК РСФСР от 5 октября 1925 г.⁷⁹ в Уголовный кодекс 1922 г. была введена ст. 99-а, предусматривавшая ответственность за «производство рыбного, звериного и других водных добывающих промыслов в морях, реках и озерах, имеющих общегосударственное значение, без надлежащего на то разрешения, либо в запретное время, или в недозволенных местах, или недозволенными орудиями, способами и приемами». Преступление каралось лишением свободы на срок до одного года или штрафом до 500 руб. Кроме того, в качестве дополнительного наказания предусматривалась конфискация, которая дифференцировалась в зависимости от конфискуемого предмета: незаконно добытое подлежало конфискации во всех случаях; конфискация орудий лова и судов, использовавшихся для незаконного промысла, — по усмотрению правоприменителя.

7 июня 1926 г. ст. 99-а была дополнена ч. 2 следующего содержания: «Производство промысла морских котиков и морских бобров в открытом море, а морских котиков также в трехмильной прибрежной полосе, равно как недозволенное производство промысла морских котиков и морских бобров на суше, а морских бобров также в трехмильной прибрежной полосе»⁸⁰. Следует заметить, что санкция нормы была сформулирована достаточно своеобразно: деяние влекло за собой «те же меры, с тем, однако, что конфискация судов и орудий ловли в этих случаях обязательна». Конечно, можно догадаться, что речь идет о санкции, указанной в ч. 1 этой же статьи, хотя с точки зрения законодательной техники такой прием является некорректным.

Уголовный кодекс 1926 г. по вопросу о юридической природе экологических преступлений занял ту же позицию, что и УК 1922 г.: они, как и прежде, были отнесены к преступлениям против порядка управления (гл. II).

Статья 85 УК 1926 г. была изложена в редакции ст. 99 УК 1922 г. (в ее последнем варианте)⁸¹. Ответственность предусматривалась за «нарушение постановлений, изданных в интересах охраны лесов от хищения и истребления, если стоимость незаконно добытого или причиненного лесному хозяйству ущерба не превышает тридцати рублей по таксам, ежегодно устанавливаемым губернскими и окружными исполнительными комитетами на основании продажных цен лесничеств». В литературе отмечалось, что деяние посягает на установленный советским законодательством порядок пользования лесными богатствами страны⁸².

За время действия УК 1926 г. ст. 85 изменялась и дополнялась четыре раза: в 1927, 1927, 1928 и 1936 гг.⁸³ В первый раз статья была дополнена примечанием, имевшим, скорее, процессуальный, чем уголовно-правовой характер. В нем говорилось: «Наложение взыскания в административном порядке за действия, предусмотренные первой частью настоящей статьи, может иметь только в течение трех месяцев со дня их совершения». Может быть, поэтому примечание действовало чуть более трех месяцев, впоследствии оно было исключено из текста статьи.

Наиболее существенным изменениям рассматриваемая статья подверглась в 1936 г.

Во-первых, она получила новую структуру, стала состоять из четырех частей. Вероятно, это было обусловлено желанием законодателя дифференцировать ответственность, криминализировать новые деяния. Так, согласно ч. 2 ст. 85 УК 1926 г. преступным признавалось «нарушение постановлений, изданных в интересах охраны лесов от хищений и истреблений, совершенных в городских, пригородных, парковых, курортных, водоохранных, берегозащитных и почвозащитных лесах, а также в лесах, находящихся в 50-километровой зоне вокруг г. Москвы, в том случае, если стоимость незаконно добытого или причиненного лесному хозяйству ущерба превышает 100 рублей по таксовым ценам, установленным для отпуска леса в данной местности». В литературе отмечается, что «…законодатель сделал попытку дифференцировать ответственность в зависимости от назначения лесов и их местонахождения… Было найдено достаточно верное решение; в последующем законодательство стало развиваться именно по этому пути»⁸⁴.

Во-вторых, в санкции, указанной в ч. 1 статьи, изменился вид наказания: вместо принудительных работ были предусмотрены исправительно-трудовые работы.

В-третьих, достаточно сложную конструкцию приобрела ч. 3 ст. 85 УК 1926 г. Она охватывала два квалифицирующих признака, каждый из которых предполагал самостоятельную санкцию⁸⁵. В указанной части статьи говорилось: «Те же действия, совершенные в виде промысла, независимо от стоимости незаконно добытого или причиненного лесному хозяйству ущерба — исправительно-трудовые работы на срок до одного года с обязательным отобранием незаконно добытого, а в лесах, указанных во второй части настоящей статьи, — лишение свободы на срок до двух лет, с обязательным отобранием незаконно добытого… Вряд ли такой прием законодательной техники можно признать удачным. Коль скоро деяния отличаются по степени общественной опасности, то целесообразно “развести” их по разным частям статьи. Тогда она будет более последовательной и логичной…

…Имеются редакционные неточности. С одной стороны, обобщенная формулировка “те же действия” предполагает, что речь идет как о деянии, указанном в ч. 1 статьи, так и о деянии, закрепленном в ч. 2. Однако системный анализ текста ч. 3 позволяет сделать другой вывод: когда законодатель говорит о “тех же действия”, фактически имеет в виду лишь деяния, указанные в ч. 1, поскольку совершение действия, предусмотренного в ч. 2, влекло иную, повышенную ответственность»⁸⁶.

В-четвертых, в ч. 4 ст. 85 УК 1926 г. было сформулировано самостоятельное преступление, суть которого заключалась в рубке леса в пределах запретных полос в составе водоохранной зоны.

В связи с имевшимися сложностями в применении рассматриваемой статьи 25 февраля 1933 г. было принято соответствующее постановление Пленума Верховного Суда СССР. В нем, в частности, указывалось, что действия виновных могли быть квалифицированы по данной статье, как правило, лишь в том случае, когда убытки, причиненные народному хозяйству, незначительны и были результатом незлостного нарушения правил, установленных в интересах охраны от хищения и истребления лесов, парков и т. д. «В случае же умышленного уничтожения леса и лесных насаждений, совершаемых в организованном порядке или хотя и с незначительным убытком, но с контрреволюционным умыслом, для подрыва общественной социалистической собственности или классово враждебными элементами, должен применяться закон от 7 августа 1932 г. (имеется в виду постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». — С. Г.)»⁸⁷.

22 декабря 1940 г. Народный комиссариат юстиции СССР, Прокуратура СССР и Главное управление лесоохраны и лесонасаждений при СНК СССР издали специальную Инструкцию, в которой давался перечень нарушений, предусмотренных ст. 85 УК 1926 г.⁸⁸ О значении этого документа говорит хотя бы то, что он был утвержден СНК СССР, тем самым по юридической силе документ фактически приравнивался к постановлениям самого Совета Народных Комиссаров. Под действие указанной статьи в соответствии с Инструкцией подпадали следующие нарушения:

«а) самовольная порубка сырорастущего и мертвого леса, а также леса не в том месте, не тех пород или не в том количестве, как указано в лесорубочном билете или других документах, выданных на заготовку и вывоз леса;

б) похищение из леса деревьев, срубленных на корню (с принятием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» это деяние было признано преступлением против социалистической собственности. — С. Г.), буреломных, ветровальных и валежных, за исключением мелких порубок, произведенных проезжающими для необходимой починки в пути;

в) самовольное производство подсечки леса;

г) самовольная переработка древесины, смолокурение, сидка (перегонка. — С. Г.) дегтя, добыча поташа, углежжение и т. п.;

д) самовольное сенокошение без соответствующего разрешения (билета, ордера);

е) повреждение молодняка лесных культур или питомников, предназначенных под естественное лесовозобновление площадей, как в результате пастьбы скота в местах неразрешенных, так и прокладки по ним проездных дорог, а также повреждение или уничтожение изгороди, устроенной вокруг этих площадей;

ж) самовольная раскорчевка, расчистка или запашка лесной площади, устройство складочных мест и возведение построек;

з) несоблюдение в лесу установленных на основании специальных законов и обязательных постановлений противопожарных правил».

Строго говоря, не все из указанных нарушений можно безусловно отнести к экологическим преступлениям. Например, повреждение или уничтожение изгороди относится к некорыстным посягательствам против собственности.

Уголовный кодекс 1926 г. традиционно предусматривал ответственность за незаконную добычу водных биологических ресурсов. Так, по ст. 86 УК преступным признавалось «производство рыбного, звериного и других водных добывающих промыслов в морях, реках, озерах, имеющих общегосударственное значение, без надлежащего на то разрешения, либо в запретное время, либо в недозволенных местах и недозволенными орудиями, способами и приемами». Из характеристики преступления видно, что законодатель ограничил место его совершения только водными объектами, имеющими общегосударственное значение. Следовательно, незаконный вылов рыбы в других водоемах не мог влечь уголовной ответственности. Незаконность производства водного промысла, как и прежде, охватывала ряд обстоятельств: отсутствие надлежащего разрешения, запрещенные сроки, запрещенные орудия и способ вылова. Указание на приемы промысла бесспорно излишне, поскольку слова «способ» и «прием» являются синонимами⁸⁹.

Часть 2 ст. 86 УК 1926 г., по сути, представляет собой «копию» ч. 2 ст. 99-а УК 1922 г., предусматривавшей ответственность за незаконный промысел морских котиков и морских бобров.

Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 10 сентября 1928 г. ст. 86 УК РСФСР была дополнена абзацем третьим следующего содержания: «Народному комиссариату земледелия РСФСР предоставляется право устанавливать список рыбохозяйственных угодий общереспубликанского значения и перечень нарушений, совершение которых в упомянутых угодьях влечет штраф в административном порядке до ста рублей»⁹⁰. Этот шаг законодателя был явно неудачным. В «ткань» уголовного законодательства было включено инородное образование; в указанном абзаце речь идет об административно-правовой норме, хотя и тесно связанной с характеристикой незаконного водного промысла как преступления.

Уголовный кодекс 1926 г. имел явный пробел — он не содержал норм, предусматривающих ответственность за незаконную охоту. Это тем более выглядит странным, так как в системе норм об экологических правонарушениях они, как уже отмечалось, имелись с незапамятных времен. Данный пробел устранен постановлением ВЦИК РСФСР от 6 апреля 1928 г., Уголовный кодекс был дополнен ст. 86¹. В ней говорилось: «Производство охоты в запрещенных местах, в запрещенные сроки или запрещенными способами или орудиями…». Таким образом, незаконность охоты, как и прежде, характеризовалась обстоятельствами места и времени, способом и орудиями ее осуществления. В соответствии с Положением об охотничьем хозяйстве РСФСР, утвержденным постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 10 февраля 1930 г., правила производства охоты, ее сроки и способы, список зверей и птиц, охота на которых запрещается, устанавливались соответствующими советами министров автономных республик и краевыми (областными) исполкомами⁹¹.

На формирование норм об ответственности за рассматриваемые преступления УК 1960 г., как признается практически всеми учеными, сказалась концепция примата экономических отношений над экологическими⁹². Вероятно, в том числе и поэтому экологические преступления в целом оказались включенными в главу о хозяйственных преступлениях, которые имели совершенно иной объект уголовно-правовой охраны — им выступали отношения, характеризующие порядок хозяйствования, установленный советским государством, обеспечивающие нормальное функционирование социалистического хозяйства. Эти преступления совершались не в сфере безопасности окружающей среды, а в сфере производства, распределения и использования материальных благ.

Отличие хозяйственных преступлений, совершаемых в сфере использования природных компонентов, от преступлений против собственности в литературе описывалось, например, следующим образом: «Если лицо незаконно рубит лес для использования его в личных целях, то эти действия при наличии других признаков ст. 169 УК РСФСР являются хозяйственным преступлением (незаконная порубка леса), так как они нарушают порядок использования лесных богатств. Действия же, направленные на уничтожение леса, не могут быть отнесены к хозяйственным преступлениям, так как они нарушают не порядок хозяйствования, а лишают государство возможности распорядиться лесом в хозяйственных целях. Они могут рассматриваться как преступление против социалистической собственности…»⁹³.

Современные исследователи считают, что нормы об экологических преступлениях были не только в главе о хозяйственных преступлениях, но и в других главах УК. Однако единого мнения по этому поводу не существует. Так, Н. А. Лопашенко полагает, что рассматриваемые деяния встречаются и в гл. 10 УК 1926 г. (преступления против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения). К числу таковых она относит:

1) нарушение правил безопасности при обращении с микробиологическими или другими биологическими токсинами — ст. 222¹ УК;

2) загрязнение водоемов и воздуха — ст. 223 УК;

2) загрязнение моря веществами, вредными для здоровья людей или для живых ресурсов моря, либо другими отходами и материалами — ст. 223¹ УК⁹⁴.

И. М. Тяжкова считала, что нормы об экологических преступлениях были не только в гл. 6, но и в гл. 2 (преступления против социалистической собственности) и 9 (преступления против порядка управления) УК 1960 г.⁹⁵ По нашему мнению, автор безосновательно расширяла круг рассматриваемых деяний. Например, к числу экологических она относила преступление, предусмотренное ст. 199 УК, предусматривавшей ответственность за самовольный захват земли (законодателем он признавался преступлением против порядка управления). Его объектом, как считала И. М. Тяжкова, выступали отношения в области охраны земли и ее недр, между тем на самом деле преступлением вред причинялся отношениям, характеризующим установленный в государстве порядок совершения определенных действий.

В гл. 6 УК 1960 г. в течение действия Кодекса вносились изменения и дополнения, которые либо уточняли характеристику уже криминализированных деяний, посягающих на безопасность окружающей среды и ее компонентов, либо брали под охрану общественные отношения, которые ранее не защищались уголовно-правовыми средствами. К моменту принятия Уголовного кодекса РФ УК 1960 г. содержал следующие нормы об экологических преступлениях:

1) нарушение ветеринарных правил — ст. 160;

2) нарушение правил, установленных для борьбы с болезнями и вредителями растений, — ст. 161;

3) незаконное занятие рыбным и другими водными добывающими промыслами — ст. 163;

4) незаконный промысел котиков и бобров — ст. 164;

5) производство лесосплава или взрывных работ с нарушением правил охраны рыбных запасов — ст. 165;

6) незаконная охота — ст. 166;

7) незаконная разработка минеральных ресурсов или незаконный промысел живых ресурсов на континентальном шельфе Российской Федерации — ст. 167⁴;

8) незаконная порубка леса — ст. 169;

9) нарушение правил безопасности при обращении с микробиологическими или другими биологическими агентами и токсинами — ст. 222¹;

10) загрязнение водоемов и воздуха — ст. 223;

11) загрязнение моря веществами, вредными для здоровья людей или для живых ресурсов моря, либо другими отходами и материалами — ст. 223¹.

Уголовный кодекс 1960 г., став очередной вехой в развитии уголовно-правовых норм об экологических преступлениях, с одной стороны, существенно улучшил охрану безопасности окружающей среды и ее компонентов уголовно-правовыми средствами, создал предпосылки для признания экологических отношений самостоятельным объектом защиты; с другой стороны, имел недостатки как сущностного (социальная обусловленность криминализации, выбор криминоообразующих признаков, пенализация деяний, определение их юридической природы, дифференциация ответственности и т. д.), так и формального (корректного отражения криминализируемого деяния в уголовно-правовой норме, соотношении ряда норм между собой и т. д.) характера.

Многие недостатки прежнего законодательства преодолены УК РФ. Главное же заключается в том, что законодатель, выделив рассматриваемые деяния в самостоятельную группу, показал суть экологических преступлений, которые «затрагивают не столько юридические (чье-либо право собственности) или экономические (народнохозяйственные) интересы, сколько естественные, объективно существующие условия жизнедеятельности отдельных лиц и всего общества»⁹⁶.

§ 3. Классификация экологических преступлений

Классификация экологических преступлений осложнена как минимум двумя обстоятельствами: во-первых, только в УК РФ они наконец-то выделены в самостоятельную главу, следовательно, деление их на группы еще далеко от завершения; во-вторых, не определена совокупность (иными словами, они содержатся только в соответствующей главе или внедрены в структуру и других глав, например, считать ли экологическим преступлением экоцид), что уже само по себе делает группировку проблематичной. Кроме того, М. И. Веревичева полагает, что «проведенное законодателем “разбиение” массива экологических преступлений по статьям, главам и разделам УК РФ основано на мереологическом⁹⁷ способе деления, тогда как задачи их законодательной регламентации чаще требуют иного (таксономического⁹⁸) подхода»⁹⁹.

В литературе отмечается, что для осуществления классификации «должен быть выполнен ряд условий, среди которых основное — наличие некоторых множеств объектов, причем не обязательно взаимодействующих и соотносящихся друг с другом во времени и пространстве… Онтологической предпосылкой, обеспечивающей саму возможность классификационного подхода, служит определенный характер предметной области, подлежащей изучению, структура реальности»¹⁰⁰. Это требование вполне приемлемо, поскольку в уголовном праве имеются абстрактное понятие преступления и множество форм проявления последнего в реальности.

Выделяются три отличительные черты классификации: во-первых, последовательность деления, производимого на основании признаков, существенных для решения теоретической или практической задачи; во-вторых, нацеленность на такое распределение предметов по группам, чтобы по месту в классификации можно было судить об их свойствах; в-третьих, удобство для дальнейших процессов формализации¹⁰¹. Указанные признаки, по сути, характеризуют три функции классификации или отражают три ее значения: процесса, результата и системы научных знаний.

Н. Ф. Кузнецова подчеркивала, что при решении проблемы классификации преступлений наиболее важным и одновременно самым сложным является вопрос о критериях классификации¹⁰².

Как уже отмечалось, некоторые авторы при определении совокупности экологических преступлений не ограничиваются только деяниями, указанными в гл. 26 УК РФ, а в их число включают и иные деяния, помещенные в другие главы Уголовного кодекса. В этом отношении наиболее характерной является позиция О. Л. Дубовик¹⁰³. Предложенная ею классификация не только охватывает деяния, признание которых экологическими преступлениями вызывает серьезные сомнения, но и является многоуровневой, что снижает ее научное и практическое значение.

Исходя из места норм в архитектонике Особенной части УК РФ, вначале она формирует две группы экологических преступлений. В первую из них включает деяния, интегрированные в гл. 26 УК РФ, во вторую — преступления, нормы о которых находятся в других главах Уголовного кодекса (в частности, деяния, предусмотренные ст. 215–217, 237, 243, 358). Обосновывая свою позицию, О. Л. Дубовик пишет: «…Окружающая среда может быть объектом терроризма¹⁰⁴, а ее уничтожение, существенное изменение как условия жизнедеятельности населения региона, экологическая катастрофа — целью террористического акта. Вред окружающей среде может быть причинен и в результате совершения ряда транспортных преступлений (глава 27 УК РФ), например при нарушении правил безопасности при строительстве, эксплуатации или ремонте магистральных трубопроводов и др.»¹⁰⁵.

Как нам представляется, автором допускается методологическая ошибка, что и приводит к такому безосновательному расширению круга рассматриваемых деяний. Правовая природа преступления не может определяться по возможным его последствиям (вред природе и его компонентам может причиняться и другими деяниями, а не только перечисленными О. Л. Дубовик, например преступлениями, предусмотренными ст. 350–352 УК РФ). В этом случае в их характеристике теряется, пожалуй, основное — социальная направленность деяния, общественные отношения, поставленные под уголовно-правовую охрану.

Второй критерий, положенный О. Л. Дубовик в основу классификации, сущностный; в качестве такового взят объект уголовно-правовой охраны. Но следует отметить, что по этому критерию группируются не все преступления, признанные автором экологическими, а только указанные в гл. 26 УК РФ. Подобный подход труднообъясним; коль скоро выделены и другие экологические преступления, то либо они должны найти место в классификации, либо нужно признать, что таковыми они не являются.

Выделяются три группы экологических преступлений:

1) деяния, состоящие в нарушении правил экологически значимой деятельности, непосредственным объектом которых является порядок деятельности;

2) деяния, посягающие на отдельные элементы окружающей среды (воду, атмосферу, почву, леса, недра, континентальный шельф, особо охраняемые природные территории и объекты);

3) преступления, посягающие на объекты флоры и фауны как составную часть окружающей среды, условия биологического разнообразия и сохранения биосферы Земли¹⁰⁶.

Следует отметить, что ранее автором предлагалась классификация, осуществленная по иным основаниям. Таковыми явились способ совершения преступления (загрязнение, уничтожение, повреждение, противоправное использование), его субъективная сторона, признаки субъекта преступления и сфера проявления последствий (вред окружающей среде в целом, отдельным ее компонентам) и др¹⁰⁷.

Двухэтапную классификацию экологических преступлений дает Н. А. Лопашенко. Взяв за основу непосредственный объект преступления, она вначале формирует, на наш взгляд, две неравнозначные группы деяний:

1) посягательства на общественные отношения по реализации и охране прав каждого на благоприятную окружающую среду (ст. 246–248 УК РФ);

2) посягательства на общественные отношения по охране стабильности окружающей среды и ее природно-ресурсного потенциала (ст. 249–262 УК РФ).

По сути, на этом этапе классификация напоминает деление экологических преступлений также на две группы, но по-другому называемые: экологические преступления общего и специального характера¹⁰⁸. Их отличает только одно: по классификации Н. А. Лопашенко преступление, предусмотренное ст. 249 УК РФ, относится ко второй группе; по другой — к первой.

Вторую группу преступлений автор делит еще на семь частей. В этом случае классификационным признаком выступает предмет преступления — охраняемый природно-ресурсный потенциал:

1) посягательства на животный мир (ч. 1 ст. 249, ст. 256–258 УК РФ);

2) посягательства на растительный мир (ч. 2 ст. 249, ст. 260 и 261 УК РФ);

3) посягательства на воды (ст. 250, 252 УК РФ);

4) посягательства на атмосферу (ст. 251 УК РФ);

5) посягательства на особо охраняемые территории и акватории, природные объекты (ст. 253, 259, 262 УК РФ);

6) посягательства на землю (ст. 254 УК РФ);

7) посягательства на недра (ст. 255 УК РФ)¹⁰⁹.

Оставляя без оценки формулировки обозначения групп, отметим некоторые, на наш взгляд, логические и иные погрешности указанной классификации. Вторая группа первого уровня классификации, судя по названию, предполагает два классификационных признака: окружающая среда и ее природно-ресурсный потенциал. Однако второй уровень классификации, судя по выделенным группам, саму окружающую среду практически выводит за их пределы.

Вызывает сомнение выделение первой группы деяний (первый уровень классификации), по крайней мере с таким названием (оно, по замыслу автора, отражает непосредственный объект преступления). Уже отмечалось, что если уголовно-правовая норма охраняет конституционные права, то ее место в гл. 19 УК РФ. Кроме того, реализация какого-либо права, по нашему мнению, вообще не может быть объектом преступления. Представляется спорным отнесение преступлений, предусмотренных ст. 253 и 259 УК РФ, к группе деяний, предметом (по этому признаку, как утверждается, осуществлена группировка) которых являются особо охраняемые территории и акватории. Между тем автор, характеризуя, например, преступление, предусмотренное ст. 253 УК РФ, в качестве его предмета называет соответствующие правила¹¹⁰.

А. В. Наумов в целом соглашается с предложенной Н. А. Лопашенко классификацией, но в то же время замечает, что «сомнение вызывает определение обобщающего эти преступления их непосредственного объекта. В этом отношении все выделенные во вторую группу преступления также посягают на общественные отношения по реализации и охране права каждого на благополучную окружающую среду. Это касается и преступных посягательств на воду (ст. ст. 250, 252 УК) и преступных посягательств на атмосферу (ст. 251 УК) и другие экологические преступления, выделенные во вторую группу»¹¹¹.

По мнению же самого А. В. Наумова, разрабатываемая классификация должна выглядеть следующим образом:

1) преступления, посягающие на общие правила¹¹² экологической безопасности в сфере экологически значимой деятельности (ст. 246–248 УК РФ);

2) преступления, посягающие на экологическую безопасность в сфере отдельных компонентов окружающей среды — вод, атмосферного воздуха, почвы, лесов, недр, морской среды, континентального шельфа и исключительной экономической зоны РФ¹¹³ (ст. 250–255 УК РФ);

3) преступления, посягающие на экологическую безопасность флоры и фауны как составную часть окружающей среды, условия биологического разнообразия и сохранения биосферы земли (ст. 249, 256–262 УК РФ)¹¹⁴.

Как и Н. А. Лопашенко, Э. Н. Жевлаков также предлагает двухуровневую классификацию экологических преступлений¹¹⁵. По его мнению, на первом уровне выделяются две группы рассматриваемых преступлений: общего и специального характера. Первая группа выделяется по объекту, в качестве которого берутся общественные отношения по обеспечению экологической безопасности¹¹⁶, охране и рациональному использованию компонентов природной среды. В нее включаются пять преступлений:

1) нарушение правил охраны окружающей среды при производстве работ — ст. 246 УК РФ;

2) нарушение правил обращения экологически опасных веществ и отходов — ст. 247 УК РФ;

3) нарушение правил безопасности при обращении с микробиологическими или другими биологическими агентами или токсинами — ст. 248 УК РФ;

4) нарушение законодательства Российской Федерации о континентальном шельфе и об исключительной экономической зоне Российской Федерации — ст. 253 УК РФ;

5) нарушение режима особо охраняемых территорий и природных объектов — ст. 262 УК РФ.

На наш взгляд, отнесение двух последних преступлений к деяниям общего характера достаточно спорно¹¹⁷. Они не являются таковыми, ограничены в пространстве, не могут влиять на природу в целом, а лишь воздействуют на ее компоненты: природные ресурсы и определенные природные территории, имеющие специальный статус (заповедник, заказник и т. д.), и памятники природы.

Экологические преступления специального характера Э. Н. Жевлаковым подразделяются на четыре вида уже исходя из двух критериев: предмета и объекта преступления:

1) преступления, посягающие на общественные отношения в области охраны и рационального использования земли и недр: а) порча земли (ст. 254 УК РФ); б) нарушение правил охраны и использования недр (ст. 255 УК РФ);

2) преступления, посягающие на общественные отношения в области охраны и рационального использования животного мира (фауны): а) незаконная добыча водных животных (ст. 256 УК РФ, в части охраны животного мира); б) нарушение правил охраны рыбных запасов (ст. 257 УК РФ); в) незаконная охота (ст. 258 УК РФ); г) нарушение ветеринарных правил (ч. 1 ст. 249 УК РФ); д) уничтожение критических местообитаний (ст. 259 УК РФ, в части, касающейся организмов животного происхождения);

3) преступления, посягающие на общественные отношения по охране и рациональному использованию растительного мира (флоры): а) незаконная порубка деревьев и кустарников (ст. 260 УК РФ); б) уничтожение или повреждение лесов (ст. 261 УК РФ); в) нарушение правил, установленных для борьбы с болезнями и вредителями растений (ч. 2 ст. 249 УК РФ); г) незаконная добыча водных растений (ст. 256 УК РФ, в части, касающейся охраны водной растительности); д) уничтожение критических местообитаний (ст. 259 УК РФ, в части, касающейся организмов растительного происхождения);

4) преступления, посягающие на общественные отношения по обеспечению экологической безопасности, охране и рациональному использованию вод и атмосферы: а) загрязнение вод (ст. 250 УК РФ); б) загрязнение морской среды (ст. 252 УК РФ); загрязнение атмосферы (ст. 251 УК РФ)¹¹⁸.

Обратим внимание на то, что вопреки утверждению автора объект указанных преступлений, якобы положенный в основу данной классификации, фактически не обозначен: либо говорится об определенной сфере общественных отношений, либо об их защите (обеспечении). В первом случае очерчивается область общественных отношений, но не указывается, какие же из них терпят урон в результате совершения преступления, в другом случае, как уже говорилось, происходит подмена общественных отношений отношениями по их охране (обеспечению).

Следует заметить, что достаточно распространенным в литературе является классификация экологических преступлений на три группы. Так, А. Г. Кибальник выделяет:

— общие преступления против экологической среды и ее составляющие (ст. 250–255, 262 УК РФ);

— преступления против экологической безопасности (ст. 246–249 УК РФ);

— преступления в сфере охраны флоры и фауны (ст. 256–261 УК РФ)¹¹⁹.

Эта классификация является крайне неудачной, и в первую очередь из-за отсутствия единого признака, исходя из которого она осуществлена. Первая группа не только названа некорректно, но и не предполагает единого непосредственного объекта или какого-либо иного признака состава преступления. А при формировании третьей группы допущена ошибка (несколько в ином варианте), на которую уже обращалось внимание: в сфере охраны флоры¹²⁰ и фауны могут совершаться (и совершаются) разные преступления, в том числе и против личности, должностные и т. д., а не только экологические.

Три группы экологических преступлений предлагает сформировать А. П. Короткова. Первую из них она ограничивает одним деянием — экоцидом (ст. 358 УК РФ), отнесенным законодателем к преступлениям против мира и безопасности человечества (разд. 12) (в этом смысле она солидарна с О. Л. Дубовик). В две другие группы автор включает:

1) эколого-хозяйственные преступления; они связаны с материальной деятельностью людей, но в любом случае оказывают влияние на окружающую среду (ст. 246–248 УК РФ);

2) преступления, посягающие на конкретно определенный в законе компонент природной среды; в свою очередь эта группа делится на четыре подгруппы (ст. 249–262 УК РФ)¹²¹.

Выделение эколого-хозяйственных преступлений, на наш взгляд, возвращает назад, к Уголовному кодексу 1960 г., содержавшему рассматриваемые деяния в главе о хозяйственных преступлениях.

М. М. Бринчук, также интегрирующий рассматриваемые деяния в три группы, берет за основу критерий, который специалистами уголовного права практически не используется. Он выделяет специальные, смежные и дополнительные составы экологических преступлений. Специальные экологические преступления охватывают два вида деяний: преступления, посягающие на экологический правопорядок¹²² в целом, и преступления, посягающие на порядок использования и охраны отдельных природных ресурсов. Смежные экологические преступления представляют собой деяния, приобретающие экологическое значение лишь тогда, когда в результате их совершения нарушаются правила природопользования и причиняется вред окружающей среде. К дополнительным автор относит преступления должностных лиц, которые своими действиями (бездействием) способствовали причинению вреда окружающей среде¹²³. По нашему мнению, речь идет скорее не о классификации экологических преступлений, а об их системе, которая автором чрезмерно расширена. Н. Л. Романенко обоснованно отмечает, что при таком подходе к определению совокупности экологических преступлений к ним можно отнести очень широкий круг деяний, в том числе посягающих на общественные отношения, не являющиеся их объектом¹²⁴.

Положив в основу деления объект и предмет преступления, сама Н. Л. Романенко выделяет также три группы экологических преступлений: общие, специальные и особые. В первую она включает деяния, непосредственным объектом которых выступают общественные отношения по обеспечению экологической безопасности населения, а предметом — природная среда в целом (ст. 246–248, 358 УК РФ); во вторую — преступления, непосредственным объектом которых являются общественные отношения в сфере охраны отдельных природообразующих компонентов, а предметом — сами компоненты (воды, атмосферный воздух и т. п.) (ст. 250–252, 254, 255 УК РФ). Третью группу составляют преступления, посягающие на охрану вторичных природных компонентов животного (ч. 1 ст. 249, 256–258 УК РФ) и растительного мира (ч. 2 ст. 249, 260, 261 УК РФ), а также природных «мирков» (биогеоценозов) (ст. 253, 259 и 262 УК РФ)¹²⁵.

Автор допускает в том числе те же ошибки, что и другие криминалисты (подмена сущности объекта его охраной или определенной сферой и др.). Кроме того, необоснованно, например, отнесение предмета преступления, предусмотренного ст. 262 УК РФ, к биогеоценозу. Последний (термин образован из трех греческих слов: жизнь, земля, общий) означает однородный участок земной поверхности с определенным составом живых (биоценоз) и косных (приземной слой атмосферы, солнечная энергия, почва и др.) компонентов и динамического взаимодействия между ними (обменом веществ и энергии)¹²⁶.

В. В. Сверчков также предлагает делить все экологические преступления на три группы, но исходя уже из других критериев: объективной стороны и предмета преступления. Причем они используются не в совокупности, а по отдельности к разным группам. Так, по объективной стороне выделяются деяния, выражающиеся в нарушении правил общей экологической безопасности (ст. 246–248 УК РФ). По предмету преступления формируются две группы: а) преступления в отношении базовых объектов природной среды (вод, атмосферы, почвы, недр, континентального шельфа) (ст. 250–255 УК РФ); б) преступления в отношении рыбных запасов, растительного и иного органического мира (ст. 249, 257, 259–262 УК РФ)¹²⁷. Естественно, классификация, произведенная, по сути, по произвольно выбранным критериям, искажает не только сущность включаемых в соответствующие группы преступлений, но и соотношение между ними.

В литературе встречаются и иные классификации рассматриваемых преступлений, осуществляемые по различным основаниям. В. В. Петров, например, предлагал формировать соответствующие группы деяний исходя из степени определенности диспозиции уголовно-правовой нормы, выделяя на этом основании две группы: нормы с описательной и нормы с бланкетной диспозицией. При распределении норм о конкретных преступлениях он не придерживался этого критерия. Так, незаконную охоту автор относил к первой группе деяний, хотя очевидно, что норма, закрепленная в ст. 256 УК РФ, имеет типичную бланкетную диспозицию, отсылка к нормам иной отраслевой принадлежности характеризует нарушение правил охоты, ее незаконность¹²⁸. Теоретическая и практическая значимость подобной классификации, по сути, является ничтожной.

Е. В. Виноградова выделяет преступления против экологической безопасности (ст. 250–252, 254 УК РФ) и экологического правопорядка (остальные преступления гл. 26 УК РФ)¹²⁹. Нами уже указывалось, что выделение правопорядка в качестве объекта преступления неправомерно.

Анализируя имеющиеся варианты классификации экологических преступлений, М. И. Веревичева пишет: «В каждом из рассмотренных… подходов… можно выявить уязвимые места. Иногда эти недостатки есть следствие неоправданного “оптимизма”: авторы ищут признаки той упорядоченности, которая может и не существовать вовсе. Возможно, поэтому современное уголовное законодательство в этой области напоминает аналог таблицы Менделеева, предусмотрительно оставляя “свободные места” для еще не открытых элементов, т. е. тех преступных деяний, которые в будущем можно отнести к экологическим»¹³⁰. Добавим: или наоборот, исключения из числа последних некоторых деяний в связи с уточнением их правовой природы (например, преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 253 УК РФ).

М. И. Веревичева демонстрирует достаточно интересный подход к определению содержания объекта экологического преступления, на основе которого формирует группы рассматриваемых деяний. Автор полагает, что анализируемые преступления посягают на социально-экологические отношения двух видов: по охране природной среды и по обеспечению экологической безопасности. Они терпят урон либо по отдельности, либо одновременно. Исходя из этого, совокупность экологических преступлений делится автором на следующие составляющие:

1) деяния, посягающие на социально-экологические отношения по охране окружающей среды;

2) деяния, посягающие на социально-экологические отношения, обеспечивающие экологическую безопасность личности, общества и государства;

3) деяния комплексного характера, которые могут посягать одновременно на социально-экологические отношения по охране природной среды и на отношения по обеспечению экологической безопасности личности, общества и государства.

При формировании первой группы за основу берется характеристика предмета преступления как абиотического, биотического или целостного природного компонента (экосистемы)¹³¹. Абиотическим компонентом признается предмет преступлений, предусмотренных ст. 254, 255 УК РФ; биотическим — предмет преступлений, предусмотренных ст. 256–258, 260 УК РФ; экосистемой — предмет преступлений, предусмотренных ст. 253, 259, 262 УК РФ.

Во вторую группу интегрируются деяния, нарушающие: социально-экологические отношения, обеспечивающие экологическую безопасность при обращении с абиотическими элементами природной среды (ст. 246 УК РФ); социально-экологические отношения, обеспечивающие экологическую безопасность при обращении с биотическими компонентами природной среды (ст. 248, 249 УК РФ); социально-экологические отношения, обеспечивающие экологическую безопасность при обращении как с абиотическими, так и с биотическими компонентами природной среды (ст. 247, 358 УК РФ).

Третья группа представлена преступлениями, посягающими на социально-экологические отношения по охране природной среды, которые одновременно могут посягать на отношения по охране природной среды и по обеспечению экологической безопасности (ст. 250–252, 261 УК РФ)¹³².

Предложенный М. И. Веревичевой подход вызывает ряд вопросов. Отметим, на наш взгляд, наиболее важный. Автор, как и некоторые другие криминалисты, объект преступления подменяет отношениями по его охране (обеспечению), называя эти отношения социально-экологическими. Но так ли это? Охрана или обеспечение — это деятельность в первую очередь соответствующих государственных органов. Она характеризуется не социально-экологическими отношениями, а отношениями, относящимися к порядку государственного управления. Нарушение последних образует не экологическое преступление, а преступление, предусмотренное гл. 32 УК РФ. Воздействуя на элемент данных отношений, нельзя нарушить экологическую безопасность, самое большое — можно лишь создать условия для ее нарушения, что, разумеется, не одно и то же.

В. П. Кашепов, выделяя три группы экологических преступлений — специальные, смежные и дополнительные, в их число включает и деяния, предусмотренные ст. 170, 215, 216, 217, 219, 220, 234, 237, 245 УК РФ и др¹³³. Искусственный характер подобной системы рассматриваемых посягательств, на наш взгляд, очевиден, е требует каких-либо обоснований.

И. В. Попов, характеризуя сложившуюся ситуацию с классификацией экологических преступлений, пишет: «Исследование норм главы 26 УК РФ наталкивает на мысль, что ввиду многообразия деяний, содержащихся в главе 26 УК РФ, найти единый критерий классификации для всех преступлений этой главы — невозможно. Их следует группировать в зависимости от объединяющего признака. В точном смысле этого слова такая деятельность не является классификацией. Ее следует называть типологией»¹³⁴.

В качестве такого признака автор называет «механизм причинения вреда и наступивших негативных последствий». О каком механизме идет речь, он не говорит. Между тем в литературе выделяются три его вида: уголовно-правовой, криминологический и криминалистический. Все они имеют значительные различия. Кроме того, И. В. Попов выделяет вред и наступившие негативные последствия. Чем они отличаются друг от друга — понять невозможно. В то же время автор ничего не говорит о преступлениях, имеющих состав создания реальной опасности.

Экологические преступления автором объединены в четыре группы:

1) преступления, в результате совершения которых происходит загрязнение или иное негативное изменение природной среды или ее компонентов (ст. 246, 247, 250, 251, 252, 254, ч. 3 и 4 ст. 261 УК РФ);

2) преступления, направленные на изъятие природных компонентов из естественной среды обитания (ст. 256, 258, 260 (за исключением повреждения до прекращения роста лесных насаждений) УК РФ):

3) преступления, в результате которых происходит повреждение или уничтожение природных компонентов, когда эти деяния не связаны с их загрязнением или изъятием из естественной среды (ст. 257, 259, 260 (повреждение до степени прекращения роста лесных насаждений), ст. 261 (кроме загрязнения или иного негативного воздействия в отношении лесных и иных насаждений) УК РФ);

4) преступления, совершаемые на особо охраняемой природной территории или на территории с неблагоприятным экологическим состоянием (ст. 259, 262, ч. 2 ст. 247, ч. 2 ст. 250, ч. 2 ст. 254, п. «г» ч. 1 ст. 256, п. «г» ч. 1 ст. 258 УК РФ)¹³⁵.

На самом деле имеет место не типологизация, а классификация деяний. При этом автором допускается типичная ошибка — использование различных критериев при интеграции деяний в группы. Вопреки заявленному четвертая группа сформирована по иному признаку, нежели три предыдущих. В этом случае преступления объединены по признаку обстоятельства места их совершения.

Преступления, предусмотренные ст. 248, 249, 253 и 255 УК РФ, И. В. Попов предлагает исключить из гл. 26 УК РФ и перенести в другие главы Кодекса. Доводы, которые приводятся при этом, вызывают удивление. Он пишет, что эти «преступления… не имеют в качестве ближайшей цели уголовно-правовую охрану природы»¹³⁶. Известно, что ни одно преступление не имеет в качестве какой-либо цели (ближайшей или отдаленной) охрану чего-либо по определению, такая цель стоит перед уголовным законом (уголовно-правовыми нормами)¹³⁷.

Как уже указывалось, экологические преступления посягают на экологическую безопасность, которая в данном случае выступает их видовым объектом. Выделение экологической безопасности в качестве такового согласуется с сущностью родового объекта преступления, каковым является общественная безопасность. Это соответствует и содержанию общественной безопасности, охватывающей в качестве самостоятельного вида экологическую безопасность. Следовательно, все преступления, объединенные в гл. 26 УК РФ, с учетом их особенностей нарушают какую-то сторону (аспект, элемент) экологической безопасности, причиняют вред безопасности окружающей среды в целом или ее отдельным компонентам.

Таким образом, все деяния можно свести в две группы:

1) преступления, посягающие на экологическую безопасность окружающей среды (ст. 246–249 УК РФ);

2) преступления, посягающие на экологическую безопасность компонента окружающей среды (ст. 250–262 УК РФ).

Эта классификация очень близка классификации, предлагаемой другими авторами¹³⁸. Однако они называют их несколько иначе, а главное, выделяют четыре групповых объекта: охрана окружающей среды; рациональное использование природных ресурсов; сохранение оптимальной для жизнедеятельности человека и иных живых существ природной среды, обеспечение экологической безопасности. Такой подход, как уже указывалось, не согласуется с имеющимся соотношением общественной безопасности как родовым объектом преступления и экологической безопасности как видовым.

Глава II.
СОСТАВ ЭКОЛОГИЧЕСКОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ (ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА)

§ 1. Объект и предмет экологического преступления

При характеристике объекта преступления нужно иметь в виду, что он многофункционален: являясь одним из элементов состава преступления, входит в основание уголовной ответственности; по объекту определяется социальная сущность и общественная опасность деяния; его точное определение необходимо для квалификации преступных действий; выступает системообразующим признаком, положенным в основу Особенной части Уголовного кодекса РФ¹.

В теории уголовного права видовой объект экологических преступлений раскрывается по-разному. Например, очень сложное и, к сожалению, неточное его определение предлагалось О. Л. Дубовик. «Объект экологических преступлений, — писал она, — это сложный целостный комплекс фактических общественных отношений, их правовой формы и материальной оболочки, рациональное и соответствующее нормам экологического законодательства осуществление которых обеспечивает жизнедеятельность человека, использование им окружающей среды как непосредственного базиса существования удовлетворения разумных социальных потребностей и гарантирует его безопасность»². Обратим внимание на несколько моментов. Во-первых, общественным отношениям (кстати