Д. Г. Афхазава

Право о силе и угрозе силой через призму международного права

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341

ББК 67.412.1

А94

Автор:

Афхазава Д. Г., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры международного и европейского права юридического факультета Казанского (Приволжского) федерального университета.

Рецензенты:

Бирюков П. Н., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой международного и евразийского права Воронежского государственного университета;

Глотова С. В., кандидат юридических наук, доцент кафедры международного права Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Применение силы, несомненно, является одной из наиболее обсуждаемых тем как в международном праве, так и в сфере международных отношений. Действительно, нормы, касающиеся применения силы, составляют центральную часть международной правовой системы и вместе с другими основополагающими принципами в течение длительного времени обеспечивают основу конструктивного международного общения и взаимовыгодного сотрудничества государств.

Законодательство приведено по состоянию на июль 2022 г.

Издание предназначено для практических и научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, всех, кто хочет получить глубокие знания о праве неприменения силы в международном праве.

УДК 341

ББК 67.412.1

© Афхазава Д. Г., 2022

© ООО «Проспект», 2023

Моему отцу Гиви Ревазовичу Афхазаве, кто воспитал во мне мужчину.
Дорогой теще Марине Владимировне Процко, теплому для сердца человеку.
Любимым женщинам в моей жизни, моей маме Циури и моей супруге Миле.
И тебе сын, моя гордость и моя жизнь.

Список сокращений

АМВБ — Миссия наблюдателей Африканского Союза в Бурунди

АС — Африканский Союз

ВСООНЛ — Миротворческие силы ООН, размещенные в южном Ливане

ЗЕС — Западноевропейский союз

ЛАГ — Лига арабских государств

МИСАБ — Межафриканская миссия по наблюдению за осуществлением Бангийского соглашения в Центральноафриканской Республике

МООНДРК — Миссия Организации Объединенных Наций по стабилизации в Демократической Республике Конго

МООНКИ — Миссия Организации Объединенных Наций в Кот-д’Ивуаре

МООНЛ — Миссия Организации Объединенных Наций в Либерии

МООНПР — Миссия Организации Объединенных Наций по оказанию помощи Руанде

МООНЦАР — Миссия Организации Объединенных Наций в Центральноафриканской Республике

МООНЭЭ — Миссия ООН в Эфиопии и Эритрее

ОАГ — Организация американских государств

ОАЕ — Организации Африканского Единства

ОВКГ — Организация Восточно-карибских государств

ОНУК — Миротворческая миссия Организации Объединенных Наций в Конго

ОООНБ — Отделение Организации Объединенных Наций в Бурунди

СООНО — Силы Организации Объединенных Наций по охране

ЧВО ООН — Чрезвычайные вооруженные силы Организации Объединенных Наций

ЭКОВАС — Экономическое сообщество стран Западной Африки

ЭКОМОГ — Группа наблюдателей Экономического сообщества западноафриканских государств

Глава I. ПРАВО О СИЛЕ И УГРОЗЕ СИЛОЙ В МЕЖДУНАРОДНОМ ПРАВЕ

1.1. Основные этапы формирования права и его закрепление в международно-правовых актах

До XX в. война, независимо от ее целей, рассматривалась как неотъемлемое право каждого государства, основанное на его суверенитете в международных отношениях. Это право государства на войну (jus ad bellum), а также на все другие формы использования силы или угрозы силой для защиты собственных интересов государства.

Выдающийся ученый, «отец»¹ международного права Гуго Гроций в своем известном труде «О праве войны и мира» считал в одинаковой мере законным как состояние мира, так и состояние войны между государствами: «Право…народов, установленное волею, а также законы и обычай всех народов, как об этом достаточно мере свидетельствует история, отнюдь не осуждают войны»².

Со времен учения о «праве на войну» разграничение справедливых и несправедливых войн, определение справедливой войны стало одной из важнейших задач юристов. Однако попытки Г. Гроция определить войну в своего рода институт права, в средство защиты и справедливости, остались практически безрезультатными.

Впервые запрещение или воздержание от применения силы было закреплено на Гаагских мирных конференциях 1899 и 1907 гг., созванных по инициативе России, впервые были разработаны ограничения в отношении права государств прибегать к военным действиям, базирующиеся на положениях многосторонних международных договоров. Гаагские конференции мира закрепили формальные требования в отношении начала и ведения войны³: объявление войны, запрещение внезапного нападения, особенно вероломного нападения в нарушение договора и т. д⁴. Примечателен был на тот период времени единственный абсолютный запрет на обращение к войне с целью истребования договорных долгов⁵.

Первая мировая война не могла не внести серьезных изменений в «право на войну». Так, Дж. Гарнер в своем исследовании «Международное право и мировая война»⁶ подверг резкой критике практику предвоенных лет, когда основное внимание уделялось разработке норм, направленных на регулирование поведения государств во время войны. Он утверждал, что «наступило время посвятить больше, чем до сих пор, внимания и усилий созданию систем права, предназначенной для того, чтобы устранить войны и заменить их мирными средствами разрешения конфликтов».

Отличительной чертой начала XX в. являлось то, что впервые в истории международных отношений вопросы, связанные с войной и миром, стали не только объектом обсуждения послевоенной мирной конференции, которая всегда созывалась в прошлом после завершения масштабных военных действий, но и предметом деятельности постоянно действующей международной организации, отвечающей за состояние мира и безопасности на глобальном уровне, каковой являлась Лига Наций, созданная по результатам Парижской мирной конференции 1919 г.⁷

Стоит отметить, что на Парижской мирной конференции 1919 была создана Комиссия по вопросам ответственности за военные преступления, в докладе которой отмечалось:

1. «Агрессивная война не может рассматриваться как акт, прямо противоречащий международному праву».

2. «Всякие изыскание по вопросу о том, кто является зачинщиком войны, должно было бы, для того чтобы быть исчерпывающим, охватить события, которые произошли в течении ряда лет в различных европейских страна, и породило бы много трудностей и сложных проблем, которые могли бы быть компетентно исследованы историками или политиками, а не трибуналом, призванным судить преступников против законов и обычаев войны»⁸.

Комиссия признала, что действия, сопровождающие начала войн, представляли собой грубейшее нарушение международного права, акты агрессии. Однако она уклонилась от квалификации этих действий как международных преступлений⁹.

В преамбуле Статута Лиги Наций было провозглашено, что «для развития сотрудничества между народами и для гарантии их мира и безопасности», государства «примут некоторые обязательства не прибегать к войне». Ст. 11 Статута Лиги Наций определяла, что «всякая война или угроза войны, затрагивает ли она прямо, или нет, кого-либо из Членов Лиги, интересует Лигу в целом и что последняя должна принять меры, способные действительным образом оградить мир Наций. В подобном случае Генеральный Секретарь немедленно созывает Совет по требованию всякого Члена Лиги».

Но говорить о полном запрещении войны в международном праве было бы поспешным выводом. Государства члены Лиги приняли обязательство лишь не прибегать к войне, при условии выполнении определенных условий:

1) обращение к арбитражу или посредничеству и до истечения трехмесячного срока после решения третейского суда или доклада Совета или Ассамблеи Лиги Наций (ст. 12);

2) наличие третейского решения против члена Лиги, который будет с ним сообразовываться (ст. 13);

3) наличие единогласного доклада Совета или доклада, принятого Советом или большинством Ассамблеи, — против всякой стороны, которая сообразуется с выводами доклада (ст. 15)¹⁰.

Принятие Статута Лиги Наций явилось важным шагом на пути запрещения агрессивной войны, хотя его положения не могут быть признаны ни достаточными, ни эффективными. П. Фошиль, отмечал, что «Статут не устанавливает категорического запрещения прибегать к войне. Ни одна из его статей не запрещает этого во всеобщей категорической форме». Статут Лиги Наций лишь «оградил мир Наций», а не запретил или ограничил «войну» в международных отношениях.

Вопрос об объявлении агрессивных войн вне закона был предметов неоднократного обсуждения на различных международных конференциях, а также в рамках самой Лиги Наций¹¹. Так, 28 сентября 1923 г. третьим комитетом Лиги Наций был принят проект Договора о взаимной помощи, в котором говорилось, что «агрессивная война есть международное преступление» и что участники договора «берут торжественное обязательство не совершать этого преступления»¹². Аналогичные обязательства содержались в Женевском протоколе о мирном разрешении международных споров¹³ от 2 октября 1924 г., в Декларации об агрессивных войнах¹⁴, принятой Лигой Нации 24 сентября 1927 г.

Однако первый реальный шаг на пути полного запрещения войн между государствами был сделан только после подписания Парижского пакта от 27 августа 1928 г. Восполняя существенный пробел Статута Лиги Наций который не запрещал обращения государств к войне, хотя и ограничивал в известной мере права государств в этой области, Парижский пакт 1928 г. впервые в договорной форме установил многостороннее обязательство государств об отказе от войны в качестве орудия национальной политики¹⁵.

В Парижском пакте 1928 г. говорилось, что его участники «осуждают метод обращения к войне для урегулирования международных конфликтов и отказываются своих взаимоотношениях от войны в качестве орудия национальной политики», что урегулирование или разрешение всех разногласий или конфликтов, которые могут возникнуть между ними независимо от их характера происхождения, должно осуществляться только мирными средствами. В преамбуле пакта подчеркивалось, что всякая держава, которая впредь будет пытаться обеспечивать свои национальные интересы путем войны, должна бы лишена преимуществ, вытекающих из настоящего говора. Парижский пакт 1928 г. пошел, несомненно, дальше Статута Лиги Наций в отношении объявления войны вне закона. Профессор И. И. Лукашук считал Парижский пакт 1928 г. «важным шагом в становлении принципа неприменения силы в качестве обычной нормы международного права»¹⁶.

Принцип запрещения агрессивной войны содержался также в международных конвенциях, заключенных рядом латиноамериканских государств: в резолюции VI Панамериканского конгресса от 18 февраля 1928 г. и в заключительном в Рио-де-Жанейро договоре о ненападении и согласительной процедуре 1933 г.

В 1933 г. Советский Союз внес в Генеральный комитет Конференции по разоружению предложение принять всеобщую конвенцию об определении агрессии. Советский проект определения агрессии четко раскрывал более типичные виды вооруженного нападения, и устанавливал тем самым состав преступления против мира. Определение агрессии, предложенное Советским Союзом, было одобрено большинством Комитета по вопросам безопасности, состоявшего из представителей 17 государств членов Генерального комитета.

Это определение гласило:

«1. Будет признано нападающим в международном конфликте государство, которое первым совершит одно следующих действий:

а) объявит войну другому государству;

б) вооруженные силы которого, хотя бы и без объявления войны, вторгнутся на территорию другого государства;

в) сухопутные, морские или воздушные силы которого бомбардируют территорию другого государства или сознательно атакуют его морские или воздушные суда;

г) сухопутные, морские или воздушные силы которого будут высажены или введены в пределы другого государства без разрешения правительства последнего или нарушат условия такого разрешения, в частности в отношении времени или расширения района их пребывания;

д) установит морскую блокаду берегов или портов другого государства;

е) окажет поддержку вооруженным бандам, которые, будучи образованы на его территории, вторгнутся на территорию другого государства, или откажется, несмотря на требование государства, подвергшегося вторжению, принять на своей собственной территории все зависящие от него меры для лишения названных банд всякой помощи или покровительства»¹⁷.

В 1933 г. советское определение агрессии было закреплено в Лондонских конвенциях: первая конвенция об определении агрессии была подписана 3 июля 1933 г. представителями СССР, Эстонии, Латвии, Польши, Румынии, Турции, Персии и Афганистана. Впоследствии к ней присоединилась Финляндия. Вторая конвенция была подписана 4 июля 1933 г. представителями СССР, Румынии, Югославии, Чехословакии и Турции; третья — 5 июля 1933 г. представителями СССР и Литвы.

В Лондонских конвенциях 1933 г. констатировалось, что «все государства имеют равное право на независимость, безопасность, защиту своей территории и свободное развитие своего государственного строя» (преамбула), давалось определение тех действий, которые входят в понятие агрессии (объявление войны, вторжение, нападение, морская блокада, помощь вооруженным бандитам и т. д.). Кроме того, в конвенциях подчеркивалось «никакие соображения политического, военного, экономического или другого порядка не могут служить извинением или оправданием нападения, предусмотренного статье второй…». В особом примечании давался примерный перечень тех мотивов, на которые обычно ссылались агрессоры¹⁸.

В 1941 г. лидеры США и Великобритании издали совместную декларацию, которой было суждено войти в историю как «Атлантическая хартия». Этот документ не был договором между двумя державами. Он не был также изложением какой-либо определенной официальной программы устроения мира. Как указывалось в самом документе, он только подтверждал «некоторые общие принципы национальной политики названных стран (США и Великобритании), принципы, с которыми они связывали свои надежды на лучшее будущее мира». Согласно ст. 8 «все государства мира должны по соображениям реалистического и духовного порядка отказаться от применения силы, поскольку никакой будущий мир не может быть сохранен, если государства, которые угрожают или могут угрожать агрессией за пределами своих границ, будут продолжать пользоваться сухопутными, морскими и воздушными вооружениями»¹⁹.

На Нюрнбергском процессе над главными военными немецкими преступниками советское определение агрессии было признано «одним из наиболее авторитетных источников международного права». Это, в частности, подчеркнул в своей вступительной речи, произнесенной перед Международным военным трибуналом 21 ноября 1945 г., главный обвинитель от Соединенных Штатов Америки Джексон²⁰.

Дальнейшее развитие и окончательное утверждение право о силе и угрозе силой, получил в формировании принципа неприменения силы получил в Уставе ООН, принятый в 1945 г. государствами антигитлеровской коалиции. Его нормы являются обобщением исторического опыта формирования этого принципа и, что особенно важно, опыта борьбы с агрессией в период Второй мировой войны. С этой точки зрения принятие Устава ООН явилось не просто очередным этапом на пути запрещения агрессии и объявления ее вне закона, но и завершением этого процесса. В Уставе ООН принцип неприменения силы выступает как действующая императивная норма современного международного права²¹.

Пункт 4 ст. 2 Устава ООН гласит: «Все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с Целями Объединенных Наций».

В отличие от Статута Лиги Наций, допускавшего в определенных случаях для урегулирования споров между государствами обращение к силе, в том числе и к вооруженной силе, Устав ООН содержит безусловное требование разрешения всех международных споров исключительно мирными средствами (п. 3 ст. 2) и категорически запрещает применение в этих целях силы или угрозы силой (п. 4 ст. 2). Устав допускает применение силы только в двух строго определенных случаях, а именно применение принудительных мер по решению Совета Безопасности (ст. 39, 41 и 42) и осуществление законной самообороны против вооруженного нападения (ст. 51). В этом отношении Устав ООН пошел значительно дальше Парижского пакта 1928 г., который, как уже указывалось, запрещал обращение к войне только в качестве орудия национальной политики, но оставлял вне запрещения другие случаи использования силы, в том числе и вооруженной силы.

Стоить отметить, что на формирование и развитие принципа неприменения силы и угрозы силой оказали большое влияние все принципы международного права, закрепленные и получившие дальнейшее развитие в Уставе ООН.

Принцип неприменения силы, закрепленный в п. 4 ст. 2 Устава ООН, получил авторитетное подтверждение развитие в ряде нормативных международных актов, принятых после вступления в силу Устава ООН.

В Резолюции 1686 (ХVI), принятой Генеральной Ассамблеей ООН 18 февраля 1961 г. по инициативе СССР, было еще отчетливее подчеркнуто, что «кодификация и прогрессивное развитие международного права имеют важное значение для превращения международного права в более эффективное средство осуществления целей и принципов, изложенных в cт. 1 и 2 Устава ООН»²².

18 декабря 1962 г. Генеральная Ассамблея приняла Резолюцию 1815 (ХVII), подчеркивающую, что «для прогрессивного развития международного права и установления правопорядка между нациями имеют первостепенное значение принципы международного права, касающиеся дружественных отношений и сотрудничества между государствами, и вытекающие из них обязанности, которые указаны в Уставе Организации Объединенных Наций, являющемся основным актом, содержащим изложение этих принципов». Генеральная Ассамблея постановила «приступить, согласно ст. 13 Устава, к изучению принципов международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом, в целях их прогрессивного развития и кодификации для того, чтобы обеспечить их более эффективное применение»²³.

На основе Резолюции 1966 (ХVIII) Генеральная Ассамблея ООН в 1963 г. учредила Специальный комитет, которому было предложено рассмотреть основные принципы Устава ООН и представить соответствующий доклад. Специальный комитет по принципам международного права собирался на свои сессии в 1964, 1966, 1967, 1968, 1969 и 1970 гг. Результатом его работы явился проект Декларации принципов международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций, который и был одобрен Генеральной Ассамблеей ООН 24 октября 1970 г.²⁴

В этой Декларации были торжественно провозглашены семь принципов, которые, как видно по названию самой Декларации, содержатся в Уставе ООН. Декларация заканчивается следующими словами: «принципы Устава, воплощенные в настоящей Декларации, представляют собой основные принципы международного права, и поэтому призывает все государства руководствоваться этими принципами в своей международной деятельности и развивать свои взаимоотношения на основе строгого соблюдения этих принципов». Стоит еще раз подчеркнуть, что принципы, провозглашенные в этой Декларации, рассматриваются в качестве «основных принципов международного права». Это уточнение на уровне Генеральной Ассамблеи ООН имеет важное значение, особенно для тех западных ученых юристов-международников, которые различают «общее международное право» и «право ООН». Для общего международного права принципы, закрепленные в Уставе ООН, имеют важное значение, ибо речь идет, как подтверждается в Декларации Генеральной Ассамблеи ООН, об «основных принципах международного права»²⁵.

В Декларации 1970 г. особо подчеркивается, что ее положения не должны истолковываться как затрагивающие положения Устава ООН, полномочия Совета Безопасности ООН и любое международное соглашение, заключенное до принятия Устава ООН и имеющее юридическую силу в соответствии с международным правом. Заметим, что это последнее положение касается, в частности, Парижского пакта 1928 г. В Декларации 1970 г. также предупреждается, что ничто в ней не должно истолковываться как «расширяющее или ограничивающее каким-либо образом масштабы действия положений Устава, затрагивающих случаи, при которых применение силы является законным»²⁶.

Согласно Декларации 1970 г., все государства должны на основе общепризнанных принципов и норм международного права добросовестно выполнять свои обязательства в отношении поддержания международного мира и безопасности и стремиться к тому, чтобы сделать более эффективной систему безопасности ООН, основывающуюся на ее Уставе. В этом контексте заметим, что в Декларации употребляются понятия «общепризнанные принципы и нормы международного права» и «основные принципы международного права», однако при этом не содержится уточнений относительно их тождественности или различия. Еще раз следует подчеркнуть, что сама Декларация 1970 г. не обладает обязательной юридической силой, однако она является авторитетным международным документом, толкующим соответствующие положения Устава ООН, касающиеся основных принципов, на которых строятся международные отношения государств²⁷.

Генеральная Ассамблея ООН резолюцией от 20 декабря 1952 г. создала Специальный комитет²⁸, которому поручила представить Генеральной Ассамблее на Девятой сессии проекты определения понятия «агрессия” или проекты объяснения этого понятия.

На VII сессии Специального комитета удалось согласовать проект определения агрессии, который затем был утвержден резолюцией 3314 (XXIX) Генеральной Ассамблеи ООН от 14 декабря 1974 г.²⁹ (далее — «Определение агрессии»).

Принятое определение агрессии, точнее вооруженной агрессии, состоит из преамбулы и восьми статей. Оно относится к типу «смешанных» и содержит как общее описание понятия агрессии, так и примерный перечень конкретных действий государств, которые должны квалифицироваться как акты агрессии.

Применение государством вооруженной силы квалифицируется как акт агрессии лишь в том случае, если оно, во-первых, имеет место в международном конфликте, то есть совершено одним государством против другого государства, и, во-вторых, несовместимо с Уставом, то есть совершено в нарушение целей, принципов и положений Устава ООН.

Общее описание понятия агрессии исходит из того, что применение одним государством вооруженной силы против другого может быть квалифицировано как акт агрессии лишь если такое применение силы несовместимо с Уставом, т. е. совершено в нарушение целей, принципов и положений Устава ООН.

Таким образом, не всякое применение одним государством вооруженной силы против другого государства может рассматриваться в качестве акта агрессии, а только такое применение вооруженной силы, которое совершено первым в нарушение Устава ООН.

В соответствии с этим в ст. 2 Определения агрессии указывается, что применение вооруженной силы государством первым в нарушение Устава ООН является prima facie свидетельством акта агрессии, хотя Совет Безопасности может в соответствии с Уставом ООН сделать вывод, что определение о том, что акт агрессии был совершен, не будет оправданным в свете других соответствующих обстоятельств, включая тот факт, что соответствующие акты или их последствия не носят достаточно серьезного характера.

Ссылка в ст. 2 Определения агрессии на «другие соответствующие обстоятельства» предполагает, прежде всего, два важных критерия. Один из них, достаточная серьезность характера актов незаконного применения вооруженной силы, позволяет Совету Безопасности провести грань между актом агрессии и теми случаями, когда применение вооруженной силы вследствие ограниченности масштаба, единичного или случайного характера не должно рассматриваться в качестве агрессии, хотя и может быть расценено как угроза миру или нарушение мира. Речь в данном случае идет о фактах применения вооруженной силы, обычно охватываемых понятием «пограничный инцидент».

В принятом Генеральной Ассамблеей ООН определении агрессии это понятие конкретизируется путем примерного перечня действий, квалифицируемых как акты агрессии, независимо от того, имело место формальное объявление войны или нет. К таким действиям ст. 3 Определения агрессии относит:

а) вторжение или нападение вооруженных сил государства на территорию другого государства или любая военная оккупация, какой бы временный характер она ни носила, являющаяся результатом такого вторжения или нападения, или любая аннексия с применением силы территории другого государства или части ее;

b) бомбардировка вооруженными силами государства территории другого государства или применение любого оружия государством против территории другого государства;

с) блокада портов или берегов государства вооруженными силами другого государства;

d) нападение вооруженными силами государства на сухопутные, морские или воздушные силы, или морские и воздушные флоты другого государства;

e) применение вооруженных сил одного государства, находящихся на территории другого государства по соглашению с принимающим государством, в нарушение условий, предусмотренных в соглашении, или любое продолжение их пребывания на такой территории по прекращению действия соглашения;

f) действие государства, позволяющего, чтобы его территория, которую оно предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим другим государством для совершения акта агрессии против третьего государства. В данном случае «с юридической точки зрения речь идет о соучастии в совершении актов агрессии. Хотя государство, предоставляющее свою территорию другому государству для совершения акта агрессии, и не применяет само вооруженную силу, однако, создавая условия для ее незаконного применения другим государством, оно совершает действие, квалифицируемое как акт агрессии»;

g) засылка государством или от имени государства вооруженных банд, групп, иррегулярных сил или наемников, которые осуществляют акты применения вооруженной силы против другого государства, носящие столь серьезный характер, что это равносильно перечисленным выше актам, или его значительное участие в них.

В ст. 4 Определения агрессии указывается, что «вышеприведенный перечень актов не является исчерпывающим и Совет Безопасности может определить, что другие акты представляют собой агрессию согласно положениям Устава ООН».

В определении агрессии оговаривается, что «никакие соображения любого характера, будь то политического, экономического, военного или иного характера, не могут служить оправданием агрессии» и что «никакое территориальное приобретение или особая выгода, полученные в результате агрессии, не являются и не могут быть признаны законными» (ст. 5 Определения агрессии).

Выработка определения агрессии пополнила арсенал международно-правовых средств борьбы против нее и внесла важный вклад в укрепление международного мира и безопасности³⁰. В этом документе в соответствии с Уставом ООН дано общее определение агрессии (ст. 1), указан основной критерий квалификации агрессивного акта (ст. 2), перечислены основные акты агрессии (ст. 3) и подчеркнуто, что данное определение не затрагивает ситуаций, в которых применение силы является правомерным (ст. 6 и 7 Определения агрессии).

Изучая историю становления права о применении силы и угрозы силой, нельзя не рассматривать Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) от 1 августа 1975 г., а точнее содержащуюся в нем «Декларацию принципов, которыми государства-участники будут руководствоваться во взаимных отношениях», хотя этот Заключительный акт относится к категории документов регионального уровня. Заметим, что в Декларации 1975 г. изложены десять принципов, которые, согласно ее преамбуле, «находятся в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций», и что здесь принцип «неприменения силы или угрозы силой» излагается вслед за принципом «суверенного равенства, уважения прав, присущих суверенитету». Также обращает на себя внимание тот факт, что отдельно выделены принципы «нерушимости границ» и «территориальной целостности государств», а принципы мирного разрешения споров и невмешательства во внутренние дела расположены после них. Положения Декларации 1975 г., относящиеся к принципу неприменения силы, повторяют положения Декларации 1970 г. При этом особо подчеркнуто, что государства будут воздерживаться от любых действий, представляющих собой угрозу силой или прямое или косвенное применение силы против другого государства-участника, и от всех проявлений силы с целью принуждения другого государства-участника к отказу от полного осуществления его суверенных прав³¹.

18 ноября 1987 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 42/22, на основе которой была одобрена «Декларация об усилении эффективности принципа отказа от угрозы силой или ее применения в международных отношениях»³².

Сравнивая Декларацию с ранее принятыми международными документами, Соломенникова М. В. приходит к выводу, что Декларация частично повторяет положения этих документов, то есть подтверждает их, частично содержит новые. Так, если Декларация о принципах международного права устанавливает ответственность за агрессивную войну, то Декларация об усилении эффективности принципа неприменения силы устанавливает ответственность за применение силы или угрозу такого применения. Определение агрессии говорит о том, что никакие соображения любого характера, будь то политического, экономического или иного характера не могут служить оправданием агрессии, Декларация 1987 г. содержит положение о том, что никакие соображения не могут использоваться в качестве оправдания угрозы силой или ее применения в нарушение Устава ООН. Новым элементом является положение о запрещении соучастия государства в применении силы или угрозе такого применения. В разделе втором Декларации 1967 г. акцентируется внимание на тех принципах, которые наиболее тесным образом связаны с принципом неприменения силы. Это — принцип сотрудничества, мирного урегулирования споров, разоружения, уважения основных прав и свобод человека. Причем, если в Декларации 1970 г. только в самой общей форме указывается на взаимосвязь принципов, то в Декларации 1987 г. конкретизируется взаимосвязь этих принципов с принципом неприменения силы. Значение Декларации 1987 г. в том, что она не просто провозглашает те или иные положения Устава ООН и других ранее принятых международных документов, а дает их толкование применительно к реальностям ядерно-космической эры. Налицо, таким образом, не только подтверждение определенных обязывающих норм поведения государств, но и насыщение их новыми элементами, дальнейшее их прогрессивное развитие³³.

Подводя итог вышесказанному, можно отметить, что право о применении силы и угрозы силой появился в международном праве как принцип запрещения агрессивной войны, пройдя долгие этапы своего формирования. Потребовались огромные человеческие жертвы, две Мировые Войны, чтоб мировое сообщество осознало пагубность агрессивной войны, и необходимость полного и абсолютного запрета войн. Но как отметили многие авторы в своих исследованиях, процесс запрещения применения силы далек от своего полноценного и абсолютного завершения. Исторический обзор показывает, что процесс формирования принципа был непростым. Это обусловлено тем, что сам принцип и его содержание были результатом сложного процесса согласований позиций, компромиссов, преодоления недоверия и в целом развития международного права, происходившего на фоне глобальных потрясений — двух мировых войн, — а также многочисленных региональных вооруженных конфликтов

Принятие Генеральной Ассамблеей документов это промежуточный этап процесса кодификации, который не исключает разработки правового документа, имеющего обязательный характер. Как представляется, в этом документе должны найти нормативное закрепление те вопросы, которые остаются неразрешенными.

1.2. Понятие, содержание и толкование в международном праве

Прогрессивное развитие и кодификация принципа неприменения силы — исключительно важная задача, как с теоретической, так и с практической точки зрения. Ее решение позволит, с одной стороны, уточнить и конкретизировать обязательства государств, вытекающие из ст. 2(4) Устава ООН, а с другой — создать необходимые юридические предпосылки для наиболее эффективною применения последних и других положений Устава ООН, направленных на обеспечение международного мира и безопасности.

Применение силы, несомненно, является одной из наиболее обсуждаемых тем в международном праве, а также в международных отношениях. Действительно, нормы, касающиеся применения силы, составляют центральную часть международной правовой системы, и вместе с другими основополагающими принципами они в течение длительного времени обеспечивали основу для организованного международного общения и успешного сосуществования государств. Обстоятельства, при которых применение силы могло бы быть оправдано, касались уже самых ранних авторов, например, Аристотеля и Цицерона, и эта тема оставалась в центре политических и юридических дебатов с тех самых ранних времен. Как национальные общества, так и международное сообщество должны ограничивать и регулировать применение силы в целях обеспечения мирного, гармоничного и взаимовыгодного сосуществования отдельных лиц или государств в рамках соответствующих обществ или международного сообщества. Национальные правовые системы в целом сумели монополизировать применение силы в пользу государственных институтов, что означает, что люди отказались от своего права применять силу, за исключением самообороны, в обмен на гарантию того, что упомянутые институты будут защищать их личность и собственность.

После окончания Первой мировой войны международная правовая система пыталась двигаться в том же направлении, но в силу своих характерных особенностей эта задача оказалась весьма трудной. Это происходило потому, что в международной правовой системе отсутствовал эффективный механизм принуждения, который при необходимости может обеспечить соблюдение норм международного права. В отличие от внутренней правовой системы, которая может использовать различные правоохранительные органы, международная правовая система должна полагаться только на такие средства, как согласие, добросовестность и взаимность. Более того, государства не только следуют международному праву при планировании своего поведения, но и серьезно учитывают свои политические предпочтения и жизненные интересы. Эти соображения часто имеют тенденцию перекрывать обязательства по международному праву, и поэтому вооруженные силы государств иногда участвуют в реальных военных операциях в дополнение к многочисленным военным учениям. Следовательно, применение силы очень часто представляет собой явное нарушение международного права, поскольку официальные оправдания таких действий обычно основаны на широком толковании соответствующего принципа или просто на политической пропаганде. Хотя рассматриваемый принцип сам по себе достаточно четко решает вопрос о правомерности применения силы и предписывает весьма ограниченное число исключений из общего запрета на применение силы, государства и авторы правовых документов уже давно выступают за дополнительные исключения из него в целях защиты своих индивидуальных интересов или решения своих новых проблем и проблем на международном уровне.

Как разрешить эти противоречия, старые и новые, если они вообще могут быть разрешены? Главный вопрос заключается в том, можно ли использовать практику государств для того, чтобы прийти к авторитетному толкованию Устава ООН или дополнить его? Можно ли найти стандарты, по которым можно было бы оценивать правомерность действий государств, и которые советники могли бы использовать для руководства государствами? Учитывая, что практика государств включает в себя фактическое применение силы, обоснование, предлагаемое государствами для этого, реакцию других государств внутри и за пределами ООН и других организаций, а также их публичную позицию при обсуждении общих резолюций Генеральной Ассамблеи о применении силы, а также обширную договорную практику, включая договоры о дружбе, пакты о ненападении, пограничные договоры, соглашения о взаимной обороне и региональные договоренности, то как можно извлечь из них универсальные правила? Следует ли рассматривать Устав ООН как открытую для динамичного и изменчивого толкования на основе последующей практики государств или же следует рассматривать запрет на применение силы в статье 2(4) скорее, как имеющий фиксированный смысл, установленный в 1945 году на основе значения слов на тот момент в свете подготовительных работ и целей учредителей?

В Уставе ООН этот принцип закреплен в статье 2(4) «Все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с Целями Объединенных Наций».

Международный суд в деле «О военной и военизированной деятельности в Никарагуа и против Никарагуа (дело Никарагуа)³⁴, по-видимому, рассматривал положения Устава скорее, как динамичные, чем как фиксированные, и, таким образом, как способные изменяться с течением времени посредством практики государств. В решении по делу Никарагуа говорилось, что «Устав ООН … ни в коем случае не охватывает всю область регулирования применения силы в международных отношениях», и далее разъяснялось, каким образом положения Устава о самообороне должны толковаться в свете обычного международного права³⁵. Что касается основополагающих принципов применения силы, содержащихся в статье 2(4), то стороны согласились с тем, что положения Устава представляют собой обычное право, и суд согласился с этим, не вдаваясь в вопрос о том, в какой мере значение статьи 2(4) было закреплено или как далеко оно эволюционировало с течением времени. Однако суд не стал вдаваться в вопрос о том, что представляет собой применение силы в соответствии со статьей 2(4), а не вооруженное нападение в соответствии со статьей 51³⁶. Суд также признал возможность разработки нового права о вмешательстве, допускающего новое исключение из запрета на применение силы в статье 2(4). То есть он, по-видимому, признал возможность динамичного толкования статей 51 и 2(4), основанного на развитии практики государств.

Несомненно, формулировка статьи 2(4) является значительным улучшением по сравнению с предыдущими попытками в истории международного права запрета о применении силы, но в то же время текст статьи 2(4) все еще не лишен двусмысленностей.

Пункт 4 статьи 2 удачно сформулирован, поскольку в нем говорится об «угрозе силой или ее применении», а не о «войне», поскольку термин «война» относится к узкой и технической правовой ситуации, которая начинается с объявления войны и заканчивается мирным договором.

Война вообще была запрещена до Второй мировой войны, но государства нашли способ избежать такого запрета. Например, Япония отказалась объявить войну Китаю и назвала свои военные действия в Маньчжурии (1932–1941 гг.) инцидентом, чтобы не нарушать запрет на ведение войны. В свете такого опыта термин «применение силы» был предпочтительным, поскольку он охватывает все формы военных действий, как войны, так и инциденты, не соответствующие официальному состоянию войны, которые варьируются от незначительных пограничных столкновений до обширных военных операций. Поэтому запрет о применении силы не зависит от того, как вовлеченные государства предпочитают определять свой военный конфликт.

Проанализировав статью 2(4), мы пришли к выводу, что формулировка статьи имеет несколько негативных или, по крайней мере, проблемных аспектов.

Во-первых, в нем говорится о «силе», а не о «военной силе», и поэтому всегда приводил к спору о точном значении термина «сила». Существует точка зрения согласна которой понятие «сила» ограничивается военной силой и не включает в себя политическое или экономическое принуждение, тем не менее, все же вопрос о понимании этого термина остается спорным³⁷. Однако Менжинский В. И. в своей работе пришел к выводу, что «Устав связывает осуществление главных целей ООН с полным отказом государств от обращения к силе или угрозе силой в своих взаимных отношениях, что термин «сила» в п. 4 ст. 2 Устава означает не только вооруженную силу, по и любые другие формы принуждения и давления — экономического, политического и иного характера»³⁸.

Во-вторых, статья предусматривает, что члены Организации Объединенных Наций должны воздерживаться от угрозы силой или ее применения «против территориальной целостности или политической независимости любого государства или каким-либо иным образом, несовместимым с целями Организации Объединенных Наций». Следует ли из содержания данной статьи, что такой запрет носит условный характер и силу можно применять в самых различных целях, поскольку она не направлена «против территориальной целостности или политической независимости какого-либо государства»? Эта линия рассуждений использовалась для оправдания многочисленных гуманитарных и продемократических интервенций, а также других «альтруистических» видов применения силы.

Однако формулировка статьи 2(4) никогда не имели целью ограничить сферу действия запрета на применение силы, а, напротив, «дать более конкретные гарантии малым государствам», и поэтому они «не могут толковаться как имеющие квалифицирующее действие»³⁹. Международный суд ООН поддержал такое толкование в деле о проливе Корфу⁴⁰, где Соединенное Королевство утверждало, что оно имеет право вмешаться и зачистить минное поле в албанском территориальном море, которое является частью территории государства, с тем, чтобы гарантировать право мирного прохода и предъявить мины в качестве доказательства в Международном суде. Международный суд расценил такое вмешательство как «проявление политики силы, которая в прошлом приводила к самым серьезным злоупотреблениям», и заявил, что он не может «найти место в международном праве», поскольку «уважение территориального суверенитета является существенной основой международных отношений». Таким образом, вторжение на территорию другого государства представляет собой нарушение пункта 4 статьи 2, даже если это вторжение не имеет целью лишить это государство части или всей его территории, и слово «целостность» должно фактически толковаться как «неприкосновенность»⁴¹.

Однако положения «территориальная целостность» и «политическая независимость» не должны отвлекать наше внимание от формулировки «каким-либо иным образом, несовместимым с целями Организации Объединенных Наций». Главная цель Организации Объединенных Наций состоит в поддержании международного мира и безопасности и с этой целью в предотвращении и устранении угроз миру и пресечении актов агрессии и других нарушений мира. Действительно, любое применение силы может потенциально поставить под угрозу этот драгоценный и зачастую нестабильный международный мир и безопасность. Вторая Мировая война принесла беспрецедентные страдания, и поэтому Устав Организации Объединенных Наций представляет собой универсальное соглашение о том, что «даже оправданные обиды и искренняя забота о «национальной безопасности» или других «жизненно важных интересах» не будут служить основанием для развязывания войны какой-либо страной»⁴².

Современное международное право запрещает обращение государств в отношениях с друг другом не только к силе, но и к угрозе силой. Угроза силой может проявляться как в форме прямого заявления одного государства о намерении применить силу против другого государства, так и в форме поведения или действий, которые недвусмысленно свидетельствуют о таком намерении⁴³.

Принцип запрещения применения угрозы силой один — из новых принципов международного права, сформированный под непосредственным влиянием запрета применения силы. Он получил закрепление в п. 4 ст. 2 Устава ООН. Как справедливо подчеркивает Д. Б. Левин, «одно из существенных отличий запрета силы в отношениях между государствами, провозглашенного в п. 4 ст. 2 Устава ООН, заключается в том, что данный пункт запрещает не только применение силы, но и угрозу силой»⁴⁴.

Один из вопросов, остающихся открытым на конференции Сан-Франциско, заключается в следующем: соответствует ли угроза применения силы точно таким же стандартам, как и само применение силы? Или применяются другие стандарты? Устав ООН можно рассматривать как подкрепляющую обе теории: в качестве первого положения неправомерная угроза может быть условным обещанием применить силу в обстоятельствах, когда само это применение силы будет неправомерным. Если государству А не разрешается применять силу против государства Б в данной ситуации, то обещание применить ее будет в равной степени неправомерным. Если он имеет право применять силу, то он может также угрожать ее применением. В результате горячо обсуждаемый вопрос о том, оправданно ли и при каких обстоятельствах прибегать к силе (например, в целях самообороны, в гуманитарных целях, для защиты граждан за рубежом), будет в равной степени применяться и к военным угрозам. Второе положение, состоит в том, что угрозы силой могут быть отделены от доктрины применения силы и определены в соответствии с независимым, sui generis правовым стандартом. Угроза может быть неправомерной, даже если предполагаемого применения не будет, и наоборот, государству может быть разрешено угрожать силой, которую оно в конечном счете не имеет права применять.

Именно в этом выборе между двумя интерпретациями ученые впервые начали дискуссию там, где этого не сделали правительства государств. Ян Броунли впервые затронул эту тему в 1963 г., когда он предположил, что угроза и применение силы напрямую связаны:

Угроза применения силы состоит в явном или подразумеваемом обещании правительства прибегнуть к силе, при условии непринятия определенных требований правительства. Если обещание прибегнуть к силе в условиях, для которых не существует оправдания для применения силы, то сама угроза является неправомерной⁴⁵.

Броунли, по-видимому, исходил из практики, существовавшей до принятия Устава ООН, в отношении угроз, которые открывали путь для оккупации без вооруженного сопротивления⁴⁶. Его мнение было повторено и одобрено в литературе в качестве авторитетного толкования текста Устава ООН. Международный суд тоже принял его. Когда в 1996 г. суд вынес свое консультативное заключение относительно правомерности ядерного оружия, он воспользовался предложением британского правительства, в письменном заявлении которого содержалась прямая ссылка на цитируемый выше отрывок Броунли⁴⁷. Так в п. 47 Суд отметил:

В целях уменьшения или устранения риска неправомерного нападения государства иногда дают знать, что они обладают некоторыми видами оружия, которое может быть применено в порядке самообороны против любого государства, нарушающего их территориальную неприкосновенность или политическую независимость. Вопрос о том, представляет заявленное намерение применить силу в случае, если произойдут определенные события, «угрозу» по смыслу пункта 4 статьи 2 Устава ООН или нет, зависит от различных факторов. Если предусматриваемое применение силы само по себе является неправомерным, то заявленная готовность применить ее представляла бы собой угрозу, запрещенную согласно пункту 4 статьи 2. Таким образом, было бы неправомерным, если бы какое-либо государство угрожало применить силу для отторжения какой-либо территории от другого государства или принуждения его придерживаться или не придерживаться определенного политического или экономического курса. Понятия «угроза» силой и ее «применения» согласно статье 2(4) Устава неразрывны в том смысле, что если применение силы в каком-либо данном случае само по себе является неправомерным — по какой бы то ни было причине, — то и угроза применением такой силы будет также неправомерной. Короче говоря, для того чтобы угрозы была правомерной, заявленная готовность государства применить силу должна касаться применения силы в соответствии с Уставом ООН. Что касается остального, то ни одно государство, независимо от того, отстаивало оно политику сдерживания или нет, не заявило Суду, что будет правомерным угрожать применением силы, если предусматриваемое применение силы будет носить неправомерный характер⁴⁸.

Суд не объяснил, каким образом он пришел к своему заключению, равно как и отдельные или несогласные мнения не дают ясного представления. Никто не комментирует этот аспект мнения большинства.

Каковы достоинства интерпретации, которая соединяет угрозу и силу вместе? То, что можно считать аргументацией Броунли и Суда, на первый взгляд кажется простым и убедительным. Возможно, ли в международном праве допустить угрозу вторжения, если само вторжение является явно неправомерным? Если угроза и применение не будут стоять вместе, разве это не откроет широкие шлюзы для оскорбительных заявлений? Если не учитывать архитектуру обоснования неправомерности применения силы, то государства могут утверждать, что любые угрозы соответствуют неизвестным критериям, не содержащимся в Уставе ООН. Принятие такого толкования означало бы высмеивание цели статьи 2(4). Это было бы равносильно reductio ad absurdum, которое отрицало бы абсолютный характер статьи 2(4) и вводило бы нежелательную лазейку. Это подтверждает позицию суда, старательно пытающегося сохранить принципы Устава ООН и защитить их от эрозивных требований исключений и оправданий, тенденция, которая побудила Томаса Франка в 1970-х гг. сделать вывод, что статья 2(4) была полностью мертва⁴⁹.

Одна из проблем отмеченной формулы Броунля заключается в том, что ее может быть трудно применить в реальности. Во-первых, государства часто используют двусмысленность в качестве преднамеренной стратегии, угрожая применением силы. Мера, «предполагаемая», намеренно нечетко определена, чтобы оставить целевое государство неуверенным в реальных последствиях неповиновения. Четкие границы встречаются редко. В результате любое суждение об угрозе применения силы должно было бы иметь дело с проблемой, что правомерность зависит от оценки неопределенного упоминания силы. В зависимости от того, о чем идет речь, правомерность будет во многом зависеть от еще не материализовавшихся обстоятельств. Например, может быть неясно, будет ли упомянутое применение силы происходить на чужой территории (практическая проблема в споре о территории), будет ли оно достаточно масштабным, будет ли оно пропорциональным, будет ли оно происходить в порядке самообороны или же Совет Безопасности ООН в конечном итоге одобрит применение силы в соответствии с Главой VII Устава ООН. Хотя Международный суд требует вынесения решения в соответствии с обстоятельствами в момент угрозы (а не теми, которые имели бы преимущественную силу в момент применения силы), остается открытым вопрос о том, как следует оценивать готовность к применению силы, если эти обстоятельства плохо определены. На практике часто бывает трудно сказать, одобряет ли право ситуацию, на которую ссылается угрожающее государство, или нет. Это усугубляется проблемой перекрестных ссылок. Трудность с формулой Броунли заключается в обратном сценарии, который противоречит намерению автора. Не только любая угроза неправомерна там, где неправомерна сила, но, очевидно, любое оправдание, выдвинутое для применения силы, будет одинаково хорошо работать и для угрозы такой силы. Как уже отмечалось, достаточно трудно судить об угрозе одного государства, но это становится почти невозможной задачей, когда два или более государств угрожают друг другу. Кубинский ракетный кризис служит тому примером. Когда в октябре 1962 г. правительство США под руководством Джона Ф. Кеннеди обнаружил, что Советский Союз строит секретные ракетно-ядерные базы на Кубе, и ясно дал понять, что, если российские корабли, направляющиеся к острову, прорвут его морскую блокаду, он будет вынужден вступить с ними в бой силой. Глава правительства СССР Хрущев Н. С., узнав о требованиях президента Дж. Кеннеди, заявил, что Вашингтон не имеет права вмешиваться в то, что было правом Кубы, чтобы сделать сдерживающие приготовления против возможного вторжения США. Можно ли сказать, что Советский Союз угрожал силой в коллективной самообороне, или, скорее, это была американская угроза, которая оправдывала его право на самозащиту? Организация Американских государств единогласно согласилась на морскую блокаду. С другой стороны, попытка вторжения в Залив Свиней в апреле 1961 г. дала достаточно оснований полагать, что свержение Фиделя Кастро действительно было в повестке дня США. И так далее⁵⁰. Но нынешние цели, практический результат формулы Броунли, два государства на встречном курсе одновременно угрожают друг другу, перекрестные ссылки на самооборону аннулировали бы друг друга, и обе стороны могли бы действовать с убеждением совершенной юридической обоснованности. Если бы ссылки на самооборону были подлинными, тогда было бы мало пользы, поскольку это подразумевает, что право должно хранить молчание до тех пор, пока оружие не заговорит само за себя. Оправдание самообороны даже легче поддается злоупотреблению при угрозе применения силы, чем при действительном применении силы. В погоне за более широкими целями Устава ООН, это трудно принять.

В контексте консультативного заключения Международного суда 1996 г. приведенные выше соображения были, возможно, неправдоподобными. Было бы трудно утверждать, что угроза применения ядерного оружия является неправомерной, в то время как ядерный удар — нет. Возьмем пример в контексте: во время Суэцкого кризиса 1956 г. Советский Союз угрожал Великобритании и Франции ядерной силой, если они не свернут свое военное наступление против Египта, так как президент Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий пролив. СССР также потребовал, чтобы Израиль, участвовавший в англо-французском нападении, вывел свои войска с Синайского полуострова⁵¹. Здесь также вполне вероятно, что в соответствии с позицией Международного суда (что угроза является неправомерной, если применение силы является неправомерным) советское обещание нацелиться на гражданские населенные пункты Лондона, Парижа и Тель-Авива — противоречило требованиям необходимости и соразмерности применения силы и, таким образом, уже было неоправданным в соответствии с jus ad bellum. Аргументация заключается в том, что могут существовать и другие способы толкования статьи 2(4), которые позволили бы избежать в условиях, о которых Суд не задумывался, недостатков полной зависимости угроз от применения силы.

Основа второго положения состоит в том, что военные угрозы должны оцениваться по их собственным достоинствам и что нет необходимости ссылаться на применение силы. Угрозы — это обстоятельство sui generis. Отстаивание этого положения — палка о двух концах, поскольку им можно пользоваться как для ослабления правила отсутствия угрозы (угрозы всегда правомерны), так и для его усиления (угрозы всегда неправомерны). Как только ссылка на архитектуру обоснования неправомерности применения силы исчезает, открываются двери как для более ограничительных, так и для более разрешительных правовых критериев.

В 1988 г. Роман Садурска впервые выдвинул аргумент в пользу разрешительного толкования:

«Устав запрещает применение силы в нарушение политической независимости и территориальной целостности государства, поскольку это может привести к международной нестабильности, нарушению мира и/или массовым нарушениям прав человека. Но если таково обоснование статьи 2(4), то нет никаких оснований утверждать, что применение силы и угроза силой должны рассматриваться одинаково. Как правило, эффективная угроза применения силы не будет иметь тех же разрушительных последствий, что и применение силы. (На самом деле, в конкретных случаях эффективная угроза может быть экономической гарантией против открытого насилия.) Следовательно, нет оснований предполагать, что угроза всегда будет неправомерной, если в тех же обстоятельствах применение силы будет неправомерным»⁵².

Садурска далее утверждает, что угрозы потенциально правомерны, если государства смогут убедительно ссылаться на основные соображения безопасности, подлинную самопомощь или применять угрозы с осторожностью и ограничением⁵³. Можно утверждать, что мнение Садурска, связанное со школой в Нью-Хейвене, опасно для могущественных государств именно тем способом, который пытался предотвратить Международный Суд в 1996 г.⁵⁴ Однако ее самый важный аргумент о том, что угроза силой и ее применение должны рассматриваться по-разному, поскольку они отличаются по своему характеру, безусловно, заслуживает рассмотрения.

Есть два аргумента, почему к угрозам следует относиться иначе, чем к фактическому применению силы. Садурска упоминает о первом, а именно о том, что угрозы на самом деле иногда помогают поддерживать международную безопасность и тем самым косвенно служат центральной цели Устава Организации Объединенных Наций, удобно изложенного в его преамбуле, «избавить грядущие поколения от бедствий войны». Второй тесно связанный аргумент заключается в том, что угроза силой не является такой же серьезной, как применение силы. В своей широко известной книге «Как ведут себя страны», впервые опубликованной в 1979 г., Луи Хенкин объясняет, почему, по его мнению, угроза и применение — это две разные вещи в контексте кубинского ракетного кризиса. В национальном законодательстве, он говорит, что всегда разрешено угрожать силой больше, чем разрешено применять. Более тяжким преступлением является фактическое применение силы. По аналогии президент Кеннеди не действовал неправомерно, угрожая военными действиями в случае отказа Советского Союза вывести свои ракеты с Кубы⁵⁵. В рамках Устава ООН, угроза применения силы, скорее всего, пройдет критерий соразмерности, и ее применение вполне оправданно в тех обстоятельствах, когда применение силы больше не будет иметь места⁵⁶. Этот аргумент является тонким, поскольку он не подразумевает, как утверждает Садурска, что угрозы силой иногда оказывают благоприятное воздействие на международную безопасность. Утверждение заключается лишь в том, что они менее вредны, чем применение силы, и поэтому более оправданы. Многое основано на предположении, что угроза силой действительно менее благоприятна, чем фактическое применение силы, для нестабильности и нарушения мира, как утверждает Садурска, что угрозы чаще помогают предотвратить войны, чем они их вызывают. Данный эмпирический вопрос, не сможет быть разрешен учеными, изучающие международные отношения. Похоже, есть доказательства в пользу обеих сторон этого спора⁵⁷. Например, исследователи часто связывают начало Корейской войны в 1950 г. с ошибкой США в определении своего оборонительного периметра за пределами Корейского полуострова. Если бы США четко включили его, Северная Корея была бы эффективно удержана от пересечения 38-й параллели⁵⁸. С другой стороны, несколько ультиматумов, выдвинутых Китайской Народной Республикой (КНР) и американским военным командованием в ходе Корейской войны, привели к дорогостоящему взаимодействию обеих армий. По мнению исследователей международных отношений, конкурирующими друг с другом являются две модели реальности: модель сдерживания и спиральная модель.

Модель сдерживания гласит, что военные угрозы могут предотвратить войну, убедив противника, что развязывание войны будет слишком дорогостоящим или даже саморазрушительным. Ядерное оружие — это известный «уравнитель», но логика сдерживания распространяется на все категории оружия. Вот место для латинской пословицы si vis pacem para bellum. В противоположность этому спиральная модель утверждает, что военные угрозы и балансирование на грани войны имеют тенденцию перерастать в войну. Государства участвуют в гонке вооружений; в кризис они поднимают ставку угрозами только для того, чтобы позже обнаружить, что эти угрозы, потерпев неудачу, должны быть реализованы ради доверия, личной гордости или политической необходимости. Конфликт тогда напоминает «игру в цыпленка», в которой два автомобилиста едут навстречу друг другу, чтобы посмотреть, кто первый свернет в сторону. Если оба не сдадутся в последний момент, катастрофа, как и их обязательства, будет полной⁵⁹. Спиральная модель динамична, в то время как модель сдерживания статична. Томас Шеллинг в 1966 г. описал эту логику следующим образом:

«Если бы все угрозы были полностью правдоподобны … Страны поспешили бы остановить свои угрозы; и если бы насилие, которое будет сопровождать нарушение, было бы уверенно ожидаемым и достаточно ужасным, чтобы перевесить плоды нарушения, мир мог бы застыть в своде законов, исполняемых тем, что мы могли бы образно назвать гневом Божьим … И если бы все угрозы зависели от какого-то физического позиционирования территориальных претензий, растяжек, военных барьеров, автоматических систем сигнализации и других подобных механизмов, и все они были бы абсолютно безошибочными и полностью заслуживающими доверия, мы могли бы иметь что то вроде старомодного западного наземного порыва, в конце которого пока никто не споткнулся об электрическую ограду своего соседа и не отключил все это-мир был бы разделен в плотно связанном статусе КВО … Но неопределенность существует … Насилие, особенно война, — это запутанная и неопределенная деятельность, крайне непредсказуемая, зависящая от решений, принимаемых подверженными ошибкам людьми, организованными в несовершенные правительства, зависящая от ненадежных систем связи и оповещения и от непроверенных результатов работы людей и оборудования. Кроме того, это горячая деятельность, в которой обязательства и репутация могут развить свой собственный импульс»⁶⁰.

Модели спирали и сдерживания остаются спорными описаниями реальных милитаризованных конфликтов. Но похоже, что любой, кто выступает за то, чтобы Устав ООН щедро разрешал угрозы, косвенно полагается на модель сдерживания. В узком толковании модель сдерживания опирается на менее широкое утверждение о том, что одностороннее сдерживание косвенно служит мирной цели Устава и поэтому должно выходить за рамки статьи 2(4). При широком толковании даже более активные угрозы выходят за рамки устава ООН. Последнее предлагает Роман Садурска, когда она ссылается на первостепенные проблемы безопасности или подлинную Самопомощь в качестве критериев правомерности военной угрозы.

Однако исторический контекст подсказывает, что к любой разрешительной интерпретации следует подходить с осторожностью. Действительно, Устав ООН частично опирается на сдерживание, чтобы отговорить государства от применения силы. Он одобряет угрозу военных действий, направленных на то, чтобы добиться их выполнения. Но нет никаких сомнений в том, что сдерживание должно было исходить от Совета Безопасности, чье начало коллективных действий в целом должно было препятствовать дезертирству. Только в качестве безотказного средства сдерживания государства должны сохранять право действовать в порядке самообороны. Для того чтобы отстоять любое разрешительное толкование, необходимо показать, что государства в своей практике после принятия Устава ООН поддерживали модель сдерживания, а не спиральную модель, по крайней мере в некоторых еще не определенных обстоятельствах. Достаточно отметить здесь, что проверка гипотезы дает возможность внести ясность в Устав ООН, и что именно эти две модели обеспечивают теоретическую основу для нее.

Нетрудно заметить, что вторая вариация разграничения угрозы и силы, которая склоняется к всеобъемлющему запрету угрозы, строится на спиральной модели. В некоторых обстоятельствах такое толкование статьи 2(4) Устава ООН осуждало бы угрозы, когда предполагаемое применение силы было бы, согласно формуле Броунли, технически правомерным, например, в целях самообороны. Это лишило бы государства права угрожать в ответ⁶¹. Она не одобрила бы советскую ядерную угрозу в 1956 г., потому что она сознательно рисковала тотальной войной с Англией, Францией, Израилем и США. Угроза Кеннеди во время Кубинского ракетного кризиса противоречила бы Уставу ООН по тем же самым причинам, совершенно независимо от того, была ли угроза развертывания «странами Западного полушария» иностранных ракет на Кубе уже сама по себе угрозой применения силы.

На долю примерно тридцати затяжных конфликтов приходится почти 60 процентов всех международных кризисов в XX в⁶². Интерпретация, вдохновленная спиральной моделью, основывается на наблюдении, что среди многих конфликтов, и особенно затяжных конфликтов, трудно, если вообще возможно, сказать, какая сторона «спровоцировала» начало военных действий. Информация часто несовершенна; первоначальные враждебные действия обычно незначительны по масштабам и трудно приписать правительству. Вина часто является общим «товаром». Если спиральная модель применима, то запрещение угрозы силой, не зависящей от оправдывающей риторики, может через политические органы ООН оказать давление на участников кризиса, которые будут служить превентивной дипломатии способами, превосходящими те, которые предусмотрены формулой Броунли. Преимущество юридического призыва к сдержанности, благоразумию и терпению (которое не основано на quid pro quo) предоставляет государственным деятелям спасительный для лица «выход» или «галстук», когда ради репутации торговца, личного рвения или из-за фатальной ошибки они пошли бы на отчаянную конфронтацию⁶³.

Против интерпретации, склоняющейся к всеобъемлющему запрету угроз, могут быть выдвинуты три возражения. Во-первых, если модель сдерживания более точна, то запретить угрозу силой означало бы лишить государства самих средств укрепления своей безопасности и предотвращения вооруженных конфликтов. Во-вторых, применение спиральной модели противоречит широко распространенной теме международного права-взаимности. Лишь в редких случаях, например, когда возникают гуманитарные проблемы, международное право запрещает государствам реагировать на несоблюдение требований — несоблюдением. В-третьих, многие ученые утверждают, что строгий запрет был бы явно несовместим с правом на самооборону, которое государства ревностно охраняют⁶⁴. Если первое и второе возражения носят скорее принципиальный характер, то третье может быть релятивизировано на правомерных основаниях. Текст статьи 51 Устава ООН предоставляет пространство для противоположного утверждения. Есть место для бесспорной и, возможно, революционной-интерпретации того, что угроза силой может быть оправдана только тогда (и не раньше), когда происходит вооруженное нападение. Следуя модели сдерживания, такая точка зрения явно несостоятельна. Следуя спиральной модели, ограничение имеет смысл. Можно было бы возразить, что мнение о том, что односторонние угрозы обусловлены предшествующим вооруженным нападением, несовместимо с обоснованием Устава ООН. Как упоминалось выше, Устав ООН не возражает против защиты от агрессии. В целом это придает легитимность таким усилиям, и подразумевается отказ от умиротворения и формулы «мир в наше время», примененной в Мюнхене в 1938 г. В Уставе ООН проводится различие между агрессором и жертвой, причем последняя пользуется правом на самооборону. Но делать из этого вывод, что только модель сдерживания определяла мышление представителей в Сан-Франциско в 1945 году, было бы упрощением. Элементы спиральной модели можно проследить и в Уставе ООН. Он постулирует обязательство разрешать споры мирным путем (подразумевая обязанность проявлять терпимость) и стремится покончить с тайными военными союзами в пользу соглашения о коллективной безопасности (признавая тенденцию «блоков сдерживания» терпеть неудачу в сдерживании войн). Авторы Устава ООН озабочены наращиванием вооружений и подготовкой к агрессии, а это означает, что никакой лицензии на неограниченное «сдерживание» не предполагалось.

Как отмечает Томас Франк, на конференции в Сан-Франциско американский делегат поинтересовался случаем, когда «флот выступил из-за границы против американской республики, но еще не атаковал». Командующий Штрассен ответил, что «мы не можем в соответствии с этим положением атаковать флот, но мы можем послать свой собственный флот и быть готовыми в случае нападения»⁶⁵. Первоначальный смысл проявлять максимальную сдержанность, чтобы дать время для дипломатии, очевиден. Такое решение не всегда может привести к реальным результатам. Норман Бентвич вспоминает, что «подавляющее большинство, которым конференция в Сан-Франциско добавила пункт о самообороне к предложениям Думбартон Оукс, было мерой его неуверенности в совершенстве системы коллективной безопасности, основанной на Уставе» и задуманной как «чрезвычайная мера». Если отсутствие совершенства должно быть частью интерпретации Устава ООН сегодня, как это часто утверждается, это означает необходимость выбора между исключающей право, всеобъемлющей защитной оговоркой и реальной опорой на сдерживание, хотя бы и разумное, чтобы обеспечить свободу от силы.

Взяв спиральную модель в качестве ориентира, можно предположить, что в условиях, когда угрозы порождают лишь новые угрозы, а решительные сигналы ускоряют еще более смелые ответные действия, продолжение балансирования на грани войны сегодня понимается государствами как несовместимое со статьей 2(4). Подстрекательская риторика и обязательства отвечать силой на малейшую провокацию были бы неправомерны. Данное положение исходит из того, что подлинная ссылка на самооборону фактически уменьшает опасность, поскольку она указывает на недружественное отношение, способствующее тем самым мирному урегулированию.

Декларация принципов международного права не только содержит общее определение принципа неприменения силы, но и раскрывает его нормативное содержание, формулируя принципы и нормы современного международного права, вытекающие из запрета согласно статье 2(4) Устава ООН.

Раскрывая нормативное содержание принципа неприменения силы, Декларация принципов международного права среди действий, запрещенных статьей 2(4) Устава ООН, на первое место ставит вооруженное нападение, вооруженную агрессию. «Агрессивная война‚ — подчеркивается в Декларации, является преступлением против мира, которое влечет за собой ответственность по международному праву».

При обсуждении нормативного содержания принципа неприменения силы в Специальном комитете все делегации признавали, что п. 4 ст. 2 Устава ООН запрещает не только агрессивную войну, но и любые другие формы вооруженного насилия и принуждения, что термин «применение силы», употребленный в этом пункте, охватывает не только войну в формально-юридическом смысле этого слова, но и такие действия государств, как вооруженная интервенция, вооруженные репрессалии, вооруженные провокации и т. д .⁶⁶

Наиболее опасной формой противоправного применения вооруженной силы наряду с войной является вооруженная интервенция, т. е. нападение или вторжение вооруженных сил одного государства на территорию другого государства, произведенное хотя бы и без объявления войны и независимо от того, было ли этому нападению или вторжению оказано вооруженное сопротивление.

В советской литературе вполне справедливо отмечалось, что между войной и вооруженной интервенцией по существу «нет никакой разницы, ибо и та, и другая являются военными действиями одного государства против другого»⁶⁷. Иными словами, вмешательство, осуществляемое использованием вооруженной силы, является вооруженным нападением, вооруженной агрессией, т. е. тягчайшим международным преступлением — преступлением против мира.

Именно такое понимание вооруженного вмешательства, вооруженной интервенции содержится в Декларации принципов международного права, поскольку она исходит из того, что запрещение вооруженной интервенции в любой форме и любом объеме подпадает под действия запрета п. 4 ст. 2 Устава ООН.

Принятие Декларации принципов международного права, и прежде всего согласованной формулировки принципа неприменения силы, создало благоприятные условия для завершения работы Специального комитета ООН по вопросу об определении агрессии. Как уже отмечалось, 14 декабря 1974 г. Генеральная Ассамблея ООН единогласно одобрила текст определения агрессии, разработанный и принятый Специальным комитетом на основе консенсуса, и рекомендовала Совету Безопасности учитывать это определение при установлении конкретных актов агрессии.

Понятие применения государствами вооруженной силы квалифицируется как акт агрессии лишь в случаях, если оно имеет место в международном конфликте. Понятие агрессии неприменимо к внутренним конфликтам и гражданским войнам, которые являются внутренним делом государства. Жертвой агрессии признается суверенитет государства.

Понятие агрессии исходит из того, что применение одним государствам вооруженной силы против другого может быть квалифицирован как «акт агрессии» лишь, если такое применение силы несовместимо с Уставом ООН, т. е. совершенно в нарушение целей, принципов Устава ООН. Не следует отождествлять понятие агрессии с применением вооруженной силы вообще. Устав ООН предусматривает не только возможность, но и необходимость применение силы, в том числе вооруженной, для поддержания мира и безопасности.

Кроме того, запрет, закрепленный в Уставе не затрагивает, неотъемлемое права государств на индивидуальную или коллективную самооборону в случаях вооруженного нападения. Не только агрессивная война является преступлением против правопорядка, но и любой другой акт вооруженной агрессии.

Определение агрессии раскрывает содержание принципа запрещения применении вооруженной силы в нарушение Устава ООН. Т.е. определение агрессии являться международным документом, дополняющим и конкретизирующим основные уставные обязательства государств членов ООН.

Определение агрессии как юридическая гарантия предотвращении агрессии, укрепления мира и безопасности. Генеральная Ассамблея рекомендовала Совету Безопасности руководствоваться этим определением при установлении в соответствии с Уставом ООН наличия акта агрессии⁶⁸.

Это надежная юридическая гарантия за наиболее полное использование запрещенных в Уставе ООН возможностей для предотвращения и устранения актов агрессии и международного произвола. Отсутствие общепринятого определения агрессии препятствовала принятию быстрых и эффективных мер для подавления агрессии.

Принятие определения агрессии восполнило брешь в международных отношениях и в международном праве. Оно было призвано усилить эффективность ООН в принятии мер по недопущению и пресечению агрессии, и прежде всего эффективности Совета Безопасности.

Вооруженная агрессия наиболее опасная форма неправомерного применения силы. Определение агрессии должно содержать критерии, позволяющие провести четкое различие между агрессией и самообороной.

Как и всякое правило, запрет на применение силы не обходится без исключений. Хотя некоторые государства и авторы выдвинули несколько, по меньшей мере, сомнительных, обоснований правомерного применения силы, в Уставе Организации Объединенных Наций существуют только два четко сформулированных юридических исключения из общего запрета на применение силы: «индивидуальная и коллективная самооборона (статья 51); принудительные действия Совета безопасности (Глава VII).

Без сомнения, каждое государство должно иметь право защищать себя в случае нападения. Все документы, ограничивающие или запрещающие применение силы, прямо или косвенно признают такое право. Аналогичным образом, статья 51 гласит следующее «ничто в настоящем уставе не ущемляет неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону в случае вооруженного нападения на члена Организации Объединенных Наций». Хотя это может звучать достаточно ясно, существуют серьезные разногласия относительно обстоятельств, при которых может осуществляться право на самооборону.

Однако здесь следует обратить внимание на то, что государства имеют право применять силу для самообороны с самого начала вооруженного нападения — до тех пор, пока Совет Безопасности не примет мер, необходимых для поддержания международного мира и безопасности. Для обеспечения того, чтобы Совет Безопасности мог принять необходимые меры, члены Организации Объединенных Наций должны незамедлительно информировать Совет Безопасности о мерах, принятых в порядке осуществления права на самооборону.

Что делать, если Совет Безопасности не будет действовать или не примет мер, необходимых для поддержания международного мира и безопасности?

Право на осуществление самообороны не исчезает, как только Совет Безопасности просто принимает решение по этому вопросу; оно сохраняется до тех пор, пока Совет Безопасности не примет эффективных мер, делающих вооруженные действия государства-жертвы ненужными и неуместными⁶⁹. В противном случае военные действия по самообороне должны прекратиться, когда их цель — отражение вооруженного нападения — будет достигнута.

Принимая во внимание негативный опыт Лиги Наций, государства приняли решение о создании более совершенной и эффективной системы коллективной безопасности в целях обеспечения международного мира и безопасности и наказания нарушителей запрета на применение силы. На Совет Безопасности была возложена главная ответственность за поддержание международного мира и безопасности. Совет Безопасности состоит из пятнадцати членов, пять из которых являются постоянными членами (Китай, Франция, Россия, Соединенное Королевство и Соединенные Штаты), а десять — непостоянными членами (избираются Генеральной Ассамблеей на два года). Хотя Совет Безопасности, несомненно, является политическим институтом, который не обязательно принимает свои решения на основе юридических аргументов, а скорее на основе политических аргументов, его резолюции имеют юридически обязательную силу для членов Организации Объединенных Наций, и они обязаны следовать этим резолюциям.

В ситуациях, связанных с применением мер по поддержанию международного мира и безопасности Совет безопасности действует в соответствии с Главой VII, которая имеет многообещающее название «действия в отношении угроз миру, нарушений мира и актов агрессии». В качестве «сторожевого пса» Совет Безопасности определяет, согласно статье 39 Устава ООН, наличие любой угрозы миру или акта агрессии, или их нарушение и выносит рекомендации или принимает решение о том, какие меры должны быть приняты для поддержания или восстановления международного мира и безопасности. После определения любой из этих ситуаций Совет Безопасности может принять решение о невоенных действиях, например, об экономических санкциях, или санкционировать военные действия с использованием «воздушных, морских или сухопутных сил, которые могут потребоваться для поддержания или восстановления международного мира и безопасности». Такое коллективное разрешение на применение силы должно гарантировать, что военное вмешательство не является произвольным, а лишь тем, что необходимо для обеспечения интересов всего международного сообщества.

Таким образом, положения Устава ООН, касательно содержания «угрозы силой» можно рассматривать как подкрепляющую два положения: во-первых, неправомерная угроза может быть условным обещанием применить силу в обстоятельствах, когда само это применение силы будет неправомерным. Во-вторых, угрозы силой должны быть отделены от доктрины применения силы и определены в соответствии с независимым, sui generis правовым стандартом. Угроза может быть неправомерной, даже если предполагаемого применения силы не будет, и наоборот, государству может быть разрешено угрожать силой, которую оно в конечном счете не имеет права применять.

Положения о неприменении силы кратки и не могут представлять собой всеобъемлющий характер, является наилучшей реакцией и редакцией на итоги деятельности Лиги Нации и Второй Мировой Войны. Изменение Устава ООН почти невозможно в современных реалиях, поэтому следует рассматривать его положения Устава, как открытую для динамичного и изменчивого толкования на основе последующей практики государств, а также учитывая запрет на применение силы в статье 2(4), установленный в 1945 г. на основе значения слов на тот момент, в свете подготовительных работ и целей учредителей.

1.3. Сфера действия и права человека

Статья 2(4) Устава ООН запрещает государствам-членам ООН применять силу или угрозу силой, направленную против территориальной целостности или политической независимости другого государства, или каким-либо иным образом, несовместимым с целями Организации Объединенных Наций. В течение длительного времени вышеприведенные слова давали основание утверждать, что применение силы в неагрессивных целях — таких, как защита находящихся под угрозой исчезновения граждан за рубежом или прекращение чудовищных нарушений прав человека — остается вне сферы действия запрета. Кроме того, во время Холодной Войны неоднократно утверждалось, что согласованное предварительное условие для запрещения применения силы или, по крайней мере, такой широкой сферы действия запрета отпало. Ибо этот запрет, как было сказано, подразумевал, что Совет Безопасности ООН выполнит свою центральную задачу по эффективному противодействию нарушителям мира от имени международного сообщества. Однако такая надежда вскоре была разрушена, поскольку в случае международного конфликта результатом, как правило, будут не эффективные меры коллективной безопасности, право вето одной из двух мировых держав в голосовании Совета. Эти две линии аргументации в значительной степени ушли в прошлое. В соответствии с волей создателей Устава ООН, справедливо уже не оспаривается всерьез, тезис о том, что применение силы на иностранной территории или против охраняемых иным образом позиций иностранного государства подлежит запрещению, независимо от цели, преследуемой таким применением.

1.3.1. Гуманитарная интервенция

Вопрос о толковании статьи 2(4) играет решающую роль в обсуждении вопроса о гуманитарном вмешательстве. До недавнего времени односторонняя гуманитарная интервенция не рассматривалась государствами в качестве правовой доктрины. Индийская деятельность в Бангладеш (1971), которая помогла населению обеспечить независимость от Пакистана и положить конец репрессиям⁷⁰, танзанийская деятельность в Уганде (1979), которая привела к свержению Иди Амина⁷¹, и вьетнамское вторжение в Камбоджу (1978), которое привело к свержению Пол Пота⁷², на самом деле не были оправданы Индией, Танзанией и Вьетнамом на основе гуманитарных доктрины; скорее, государства, применяющие силу, сосредоточились главным образом на самообороне. Первые два события не подверглись осуждению Советом Безопасности или Генеральной Ассамблеей⁷³, но деятельность Вьетнама, хотя и была, по меньшей мере столь же убедительным образом аргументирована гуманитарной интервенции, разделила государства частично по линии холодной войны (и частично из-за регионального соперничества между Вьетнамом и Китаем) и неоднократно осуждался Генеральной Ассамблеей⁷⁴.

Многие государства, включая Францию и Великобританию, при обсуждении вопросов заявили, что нарушения прав человека не могут служить оправданием для применения силы⁷⁵.

Во время Холодной войны именно отдельные авторы, а не государства выступали за доктрину гуманитарной интервенции для оправдания применения силы государствами⁷⁶. В 1984 г. Министерство иностранных дел и по делам Содружества Великобритании выразило значительные сомнения в существовании такой доктрины, заявив, что он весьма спорен: практика государств, к которой апеллировали защитники права на гуманитарную интервенцию, создает неопределенную основу для обоснования такого права. Не в последнюю очередь это объясняется тем, что история показала, что гуманитарные цели почти всегда смешиваются с другими, менее похвальными мотивами вмешательства, а также тем, что зачастую гуманитарные выгоды вмешательства либо не заявляются вмешивающимся государством, либо выдвигаются лишь в качестве ex post facto оправдания вмешательства. На самом деле «лучшим случаем, который может быть сделан в поддержку гуманитарной интервенции, является то, что ее нельзя однозначно назвать неправомерной»⁷⁷. Однако отсутствие прямой ссылки на это право со стороны государств не удержало некоторых авторов от утверждения, что все или некоторые из вышеупомянутых эпизодов на самом деле являются частью практики государств, поддерживающей право на гуманитарное вмешательство, поскольку государства, применяющие силу, должны были или могли использовать это оправдание⁷⁸. Авторы игнорировали резолюции Генеральной Ассамблеи о применении силы, которые в абсолютном выражении запрещали вмешательство. Декларация о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций, принятая резолюцией 2625 (XXV) Генеральной Ассамблеи ООН от 24 октября 1970 г. исключает право на вмешательство и не предусматривает гуманитарного вмешательства⁷⁹. Положение по определению агрессии, утвержденная резолюцией 3314 (ХХIХ) Генеральной Ассамблеи от 14 декабря 1974 г., согласно которому «никакие соображения любого характера, будь то политические, экономические, военные или иные, не могут служить оправданием агрессии», также подтверждает это⁸⁰. Авторы также объясняли отказ Международного суда от поддержки доктрины гуманитарного вмешательства в деле Никарагуа, либо просто ошибочным, либо ограниченным конкретными фактами⁸¹. США фактически не ссылались на доктрину гуманитарной интервенции, чтобы оправдать свою поддержку «контрас» в их попытке свергнуть правительство Никарагуа или оправдать прямое применение силы при минировании никарагуанских портов и бомбардировках нефтяных объектов. Тем не менее суд рассмотрел вопрос о том, может ли защита прав человека служить юридическим обоснованием для применения силы США. Суд заявил: «хотя США могут составить свою собственную оценку ситуации в отношении соблюдения прав человека в Никарагуа, применение силы не может быть надлежащим методом контроля или обеспечения такого соблюдения. Что касается фактически предпринятых шагов, то защита прав человека, являющаяся строго гуманитарной целью, не может быть совместима с минированием портов, разрушением нефтяных объектов или, опять же, с обучением, вооружением и оснащением контрас»⁸². Это можно рассматривать либо как полный отказ от любого права применять силу для защиты прав человека, либо как просто вывод о том, что конкретные действия США не способствовали достижению какой-либо гуманитарной цели.

В последние годы наблюдается сдвиг по отношению к доктрине гуманитарной интервенции в государственной практике и поляризация между государствами НАТО, с одной стороны, и Россией, Китаем и «Движением неприсоединения» — с другой. В настоящее время некоторые государства готовы более открыто полагаются на правовую доктрину гуманитарной интервенции. Первые признаки этого проявились в обосновании Великобританией операций, которые она предприняла с США и Францией для защиты курдов и шиитов в Ираке после ирако-кувейтского конфликта 1991 г.⁸³ В ходе санкционированной ООН операции по изгнанию иракских войск из Кувейта курды и шииты были подстрекаемы государствами коалиции к восстанию против правительства, однако резолюция о прекращении огня, принятая Советом Безопасности, не предусматривала защиту курдов на севере Ирака и шиитов на юге. Когда операция по изгнанию иракских войск из Кувейта была завершена, правительство Ирака обратилось против курдов и шиитов. Сначала члены Совета Безопасности рассматривали этот вопрос как внутренний для Ирака, но под давлением Франции Совет Безопасности вернулся к этому вопросу и принял резолюцию 688 (1991).

В нем содержался призыв к Ираку прекратить репрессии в отношении гражданского населения и предоставить доступ международным гуманитарным организациям, однако он не санкционировал применение силы для оказания помощи курдам и шиитам. Резолюция не была принята на основании главы VII, и в ней прямо упоминалась Статья 2(7) Устава ООН, запрещающая ООН вмешиваться в дела, находящиеся под национальной юрисдикцией. Тем не менее те государства, которые воздержались или проголосовали против резолюции, сделали это, поскольку они рассматривали ее как неправомерное вмешательство во внутренние дела Ирака, а не как вопрос для Совета Безопасности.

Несмотря на отсутствие прямых полномочий со стороны Совета Безопасности, США, Великобритания и Франция тем не менее вмешались, чтобы защитить курдов и шиитов в Ираке. Были объявлены безопасные зоны для убежища и иракские войска были вынуждены покинуть эти районы. США и союзники не давали никакого четкого юридического обоснования своим действиям; они не выдвигали в Совете Безопасности доктрину гуманитарной интервенции в качестве обоснования своих действий. Действительно, в то время государства, по-видимому, не чувствовали необходимости выдвигать какие-либо юридические обоснования. Это можно рассматривать как указание на то, что в то время не существовало устоявшейся доктрины гуманитарной интервенции. Эта операция не была осуждена ни Советом Безопасности, ни Генеральной Ассамблеей. США, Великобритания и Франция впоследствии провозгласили бесполетные зоны над северным и южным Ираком и продолжали патрулировать воздушное пространство Ирака в целях защиты курдов и шиитов. Это также было сделано без полномочий Совета Безопасности. Когда Ирак подал протесты в Совет Безопасности США, Великобритания и Франция ответили, что их меры были направлены на предотвращение иракских репрессий. Они также заявили, что действуют в поддержку резолюции 688 (1991). Эта явная попытка привести свои действия в соответствие с подразумеваемым разрешением резолюции Совета Безопасности при отсутствие какого-либо прямого разрешения, служила основание для подтверждения модели действий, которой следовало бы придерживаться в будущем.

Позднее Великобритания открыто поддержала доктрину гуманитарной интервенции. Она изменила свою прежнюю позицию, заявив, что самое большее, что можно сказать о гуманитарной интервенции, — это то, что она «не является однозначно неправомерной». С августа 1992 г. она постепенно перешла к аргументации о доктрине гуманитарной интервенции как оправдании действий в Ираке. Великобритания заявила об этом не в Совете Безопасности, а как ответ на внутреннее давление, в заявлениях и публикациях в Соединенном Королевстве.

Министерство иностранных дел и по делам Содружества заявило, что международное право развивается в соответствии с новыми ситуациями. «Мы считаем, что международное вмешательство без приглашения соответствующей страны может быть оправдано в случаях крайней гуманитарной необходимости. Вот почему мы были готовы направить британские войска на операцию «Гавань», организованную коалицией в ответ на кризис с беженцами, связанный с иракскими курдами. Развертывание этих сил полностью соответствовало целям SCR 688 (1991)⁸⁴. Но министерство не объяснило, как произошло это предполагаемое изменение права. Если статья 2(4) Устава ООН является динамичным, открытым для изменения путем толкования с течением времени, то какие события фактически оправдывают новое толкование? Позднее Великобритания разработала доктрину гуманитарной интервенции, выдвинув условия, которые могли бы оправдать ее применение. Во-первых, должна существовать непреодолимая и неотложная ситуация крайней гуманитарной катастрофы, которая требует немедленной помощи; другое государство не должно быть в состоянии или хотеть справиться с этой катастрофой и справиться с ней; не должно быть никакой практической альтернативы вмешательству, чтобы снять напряженность, а также действия должны быть ограничены во времени и объеме⁸⁵. Эта поддержка Великобританией доктрины гуманитарной интервенции, по-видимому, стала первой открытой поддержкой со стороны государства с момента создания ООН. США же, напротив, не выдвигали этой доктрины, предпочитая полагаться на подразумеваемое полномочия Совета Безопасности⁸⁶.

Столкновения между вооруженными силами Ирака и самолетами коалиции, патрулирующими бесполетные зоны, происходили в 1991 и 1992 гг.; они обострились в 1993 г., когда коалиционные силы провели крупную операцию против иракских ракетных объектов, и снова в 1999 г., когда произошла длинная серия столкновений. Действия в 1999 г. пошли дальше, чем предыдущее применение силы, поскольку коалиционные правила ведения боевых действий были расширены, чтобы охватить не только ответ на вооруженное нападение, но и упреждающие действия против иракских ракетных объектов и командно-контрольных центров⁸⁷.

Юридические обоснования, выдвинутые США и Великобританией, предполагали правомерность установления бесполетных зон; они заявляли, что их пилоты имеют право на самооборону для прикрытия действий против иракских самолетов и ракетных объектов. Протесты Ирака не привели к осуждению со стороны Совета Безопасности или Генеральной Ассамблеи. Но эскалация активности в 1999 г. обсуждалась в Совете Безопасности; Россия и Китай осудили применение силы в бесполетных зонах самолетами США и Великобритании⁸⁸. Соединенное Королевство ответило, что его действия были чисто ответными и не агрессивными. Бесполетные зоны были необходимы как для ограничения возможностей Ирака угнетать свой собственный народ, так и для контроля за выполнением им своих обязательств. США согласились с этим доводом⁸⁹. То, что Великобритания и США предпочли не вступать в дискуссию о правовых основах бесполетных зон, а по возможности сосредоточиться на заявлениях о самообороне, свидетельствует, по меньшей мере, о том, что доктрина гуманитарной интервенции остается спорной.

Дальнейшая поляризация государств по поводу бесполетных зон происходила по мере продолжения деятельности США и Великобритании⁹⁰. Многие государства открыто выступали против этого; Франция отказалась не только от своего участия, но и от своей поддержки; мало кто открыто поддерживал правомерность «коалиционных» операций на основе гуманитарной интервенции. Неясно, удовлетворяли ли эти действия критериям гуманитарной интервенции, установленных Великобританией в 1992 году⁹¹. Эти действия не могли быть убедительно охарактеризованы как многосторонние, несмотря на осторожность, с которой США и Великобритания говорили о «коалиционных» действиях⁹². Они были «ограничены во времени и масштабах» только в том смысле, что отдельные операции были достаточно ограниченны; а поддержание бесполетных зон продолжалось более десяти лет. Самое главное, был поднят вопрос о том, насколько США и Великобритания были действительно мотивированы гуманитарной заботой, или же их истинной целью было свержение Саддама Хусейна, цель, открыто признаваемая США, но дезавуированная Великобританией⁹³. В течение нескольких месяцев, предшествовавших вторжению в Ирак в марте 2003 г., звучали обвинения в том, что операции в Ираке были направлены не на гуманитарную защиту, а на ослабление иракской ПВО для подготовки к возможному вторжению в 2003 г.⁹⁴

Ситуация, сложившаяся действиями НАТО в Югославии, тоже вызывает некоторые вопросы по правомерности гуманитарной интервенции. Югославия подала иск против десяти государств-членов НАТО в Международный суд; она утверждала, что, принимая участие в бомбардировках, каждый ответчик нарушал обязательство не применять силу, и, принимая участие в подготовке террористов (освободительная армия Косово), каждый ответчик нарушал свое обязательство не вмешиваться в дела другого государства. В ходе обращения о принятии временных мер Югославия довольно подробно изложила свою позицию в отношении интервенции⁹⁵. Его аргументация состояла из двух частей: во-первых, в международном праве нет права на гуманитарное вмешательство, и, во-вторых, даже если бы такое право существовало, выбранные НАТО методы-воздушные удары — не могли бы представлять собой гуманитарное вмешательство. В устных прениях Югославия заявила, что запрещение, содержащееся в статье 2(4), является безоговорочным. Подготовительная работа над Уставом ООН указывала на то, что вмешательство по особым мотивам исключается включением в него фразы «против территориальной целостности или политической независимости любого государства». Последующая практика государств не привела к отклонению от норм международного права; такое отклонение было бы серьезным заблуждением и потребовало бы последовательных и существенных доказательств. Такое изменение в обычном праве не было доказано ни одним государством-членом НАТО. Эта позиция была подтверждена в декларации о дружественных отношениях, которая исключает право на вмешательство в абсолютном выражении; положение об определении агрессии, согласно которому «никакие соображения любого характера, будь то политические, экономические, военные или иные, не могут служить оправданием агрессии», также подтвердило это. Югославский аргумент продолжал цитировать авторов, выступавших против гуманитарной интервенции, и позицию Министерства иностранных дел и по делам Содружества Великобритании 1984 г., согласно которой гуманитарная интервенция была сомнительна правомерна.

Второй аргумент Югославии заключался в том, что по существу дела, действия НАТО не могут квалифицироваться как гуманитарная интервенция⁹⁶.

Югославия утверждала, что подлинной гуманитарной цели не существует. Кроме того, выбранные способы дисквалифицировали эту акцию как гуманитарную. Бомбардировки населенных пунктов Югославии с высоты 15 000 футов не могли квалифицироваться как таковые. Выбор бомбардировочной кампании был несоразмерен заявленным целям акции. Чтобы защитить одно меньшинство в одном регионе, все другие общины во всей Югославии подвергались опасности интенсивных бомбардировок. Характер целей и географические масштабы бомбардировок указывали на широкие политические цели, не связанные с гуманитарными вопросами. Государства НАТО вмешались в гражданскую войну в Косово. Угрозы применения массированной силы возникли за семь месяцев до начала операции НАТО и должны были привести к желаемому результату. Массированная воздушная кампания планировалась для того, чтобы заставить Югославию принять требования НАТО. Никаких попыток получить разрешение Совета Безопасности не предпринималось.

На этапе принятия временных мер большинство государств-ответчиков заявили, что они не хотят вдаваться в существо дела, и ограничились описанием зверств в Косово в качестве предыстории своего аргумента о том, что требование Югославии о принятии временных мер должно быть отклонено. Но Бельгия действительно затронуло вопрос о применении силы, чтобы предложить юридическое обоснование действий НАТО. Она утверждала, что вооруженное вмешательство было фактически «основано» на резолюциях Совета Безопасности. Это еще один пример аргументации подразумеваемого разрешения Совета Безопасности. Однако Бельгия заявила, что необходимо пойти дальше и изложить доктрину гуманитарной интервенции. Существует обязательство вмешаться, чтобы предотвратить гуманитарную катастрофу, которая происходила, и которая была определенна резолюциями Совета Безопасности, с тем чтобы защитить те основные права человека, которые также получили статус jus cogens. НАТО никогда не ставило под сомнение политическую независимость или территориальную целостность Югославии; не было интервенцией, направленной против территориальной целостности или политической независимости Югославии. Действия НАТО были нацелены спасти население, находящееся в опасности, и поэтому они были совместим со статьей 2(4) Устава, которая запрещает только те действия, направленные против территориальной целостности или политической независимости. Это явное принятие узкого толкования статьи 2(4).

Бельгия сослалась в качестве прецедентов на вмешательство Индии в Бангладеш, Танзании в Уганде и даже на вмешательство Вьетнама в Камбодже, несмотря на его неоднократное осуждение Генеральной Ассамблеей. Бельгия также сослалась на действия Экономического сообщества стран Западной Африки (ЭКОВАС) в Либерии и Сьерра-Леоне на том основании, что эти действия не были прямо осуждены компетентными органами ООН⁹⁷. Также Бельгия заявила, что отклонение Советом Безопасности проекта резолюции, предложенной Российской Федерации, осуждающего действия НАТО, подтвердило правомерность этой акции. Совет безопасности постановил, что произошла гуманитарная катастрофа и что сложившаяся ситуация представляет собой угрозу миру. Из резолюций было ясно, что Югославия несет ответственность за такое положение дел. Генеральный секретарь ООН сказал, что «медленно, но я уверен, что это международная норма против насильственных репрессий в отношении меньшинств, которая будет и должна иметь приоритет над интересами государственного суверенитета». Интервенция была также направлена на обеспечение безопасности всего региона⁹⁸.

Другие государства-респонденты не стали вдаваться в юридическое обоснование действий НАТО. США перечислили целый ряд оправданий: что эти действия направлены на предотвращение гуманитарной катастрофы, что существует угроза безопасности соседних государств, что имели место серьезные нарушения прав человека Югославией и что Совет Безопасности определил существование угрозы международному миру и безопасности и в соответствии с Главой VII потребовал прекратить такие нарушения.

Великобритания в ответ на югославское обвинение в том, что доктрина гуманитарной интервенции была принята НАТО лишь на позднем этапе и поэтому имеет сомнительную правдоподобность в качестве оправдания, отвергла это обвинение и кратко повторила позицию, выдвинутую ею в Совете Безопасности, согласно которой действия НАТО были направлены на предотвращение гуманитарной катастрофы. В октябре 1998 г. НАТО сосредоточила свое внимание главным образом на подразумеваемом разрешении со стороны Совета Безопасности, но она также включила ссылку на необходимость предотвращения гуманитарной катастрофы. Аргумент Югославии высветил (по-видимому, намеренное) отсутствие ясности в позиции НАТО и ее нежелание прямо полагаться только на документ о гуманитарной интервенции. Аргумент Югославии был направлен на то, чтобы показать, что существует значительная неопределенность в отношении доктрины, препятствующая ее безоговорочной поддержке НАТО.

Суд отказал во временных мерах по всем десяти делам, возбужденным Югославией против государств-членов НАТО. В решении Суда не говорилось о правомерности применения силы НАТО, но была выражена озабоченность⁹⁹. Во всех случаях говорилось:

«Принимая во внимание, что суд глубоко обеспокоен человеческой трагедией, гибелью людей и огромными страданиями в Косово, которые составляют основу нынешнего спора, а также продолжающейся гибелью людей и человеческими страданиями во всех частях Югославии; принимая во внимание, что суд глубоко обеспокоен применением силы в Югославии; принимая во внимание, что в нынешних обстоятельствах такое применение вызывает очень серьезные вопросы международного права; Принимая во внимание, что суд учитывает цели и принципы Устава Организации Объединенных Наций и свои собственные обязанности по поддержанию мира и безопасности в соответствии с Уставом и Статутом суда; принимая во внимание, что суд считает необходимым подчеркнуть, что все стороны, выступающие перед ним, должны действовать в соответствии со своими обязательствами по Уставу Организации Объединенных Наций и другим нормам международного права, включая гуманитарное право»¹⁰⁰.

Таким образом, споры о правомерности гуманитарной интервенции продолжаются. Доктрина гуманитарной интервенция далеко не прочно закрепилась в международном праве. Решение государств не полагаться на гуманитарную интервенцию в качестве юридического обоснования операции «Несокрушимая свобода» против Афганистана в 2001 г. или операции «Иракская свобода» в Ираке в 2003 г. является еще одним свидетельством ее противоречивого статуса. В августе 2013 г. в связи с предполагаемым применением сирийским правительством химического оружия Соединенное Королевство заявило, что «правовая основа [для применения силы была] … доступна в соответствии с доктриной гуманитарного вмешательства [при определенных условиях]…»¹⁰¹. В 2013 г. Дания опубликовала юридическое заключение, в целом аналогичное¹⁰². Также примечательно, что, хотя Соединенные Штаты ранее не выступали за право на гуманитарное вмешательство, в том числе в связи с конфликтом в Косово¹⁰³,162 бывший президент Барак Обама заявил во время своей Нобелевской лекции 2009 года, что он придерживался точки зрения, «что применение силы может быть оправдано гуманитарными соображениями, как это было на Балканах…»¹⁰⁴.

Право на гуманитарное вмешательство остается предметом споров среди юристов международников¹⁰⁵. Большинство считают, что практика государств с 1945 г. недостаточна для обоснования вывода о законности гуманитарного вмешательства без согласия или санкции Совета Безопасности¹⁰⁶. По нашему мнению, представляется вероятным, что прямое обращение к этой доктрине со стороны государств останется редким исключением и что ее наиболее горячими сторонниками по-прежнему будут авторы в своих трудах. Наконец, следует отметить, что большинство выводов lex lata о незаконности не наносят ущерба спорной желательности lex ferenda законного гуманитарного вмешательства или значительной моральной напряженности, существующей в связи с необходимостью сбалансировать защиту прав человека с понятием государственного суверенитета¹⁰⁷.

1.3.2. Обязанность защищать

Десятая годовщина геноцида 1994 г. в Руанде побудила пересмотреть право в области защиты прав человека. В рамках вопроса защиты прав человека было много дискуссий о том, как разработать право о гуманитарном вмешательстве и, в частности, о том, существует ли теперь «обязанность защищать»¹⁰⁸, то есть обязанность государств вмешиваться в определенные случаи гуманитарного кризиса¹⁰⁹. Группа высокого уровня по угрозам, вызовам и переменам, созданная генеральным секретарем ООН, в своем докладе «более безопасный мир: наша общая ответственность за декабрь 2004 года» заняла относительно осторожный подход¹¹⁰. Она одобрила формирующуюся норму о том, что существует такая коллективная обязанность защищать в случаях геноцида и других массовых убийств, этнических чисток или серьезных нарушений международного гуманитарного права. Главная обязанность по защите лежит на государстве, но, когда государство не действует для защиты своих собственных граждан, международное сообщество обязано действовать силой, если это необходимо, хотя и только в крайнем случае. Обязанность защищать была возложена на Совет Безопасности, санкционировавший военное вмешательство.

Генеральный секретарь ООН кратко поддержал эту идею в своем докладе 2005 г. «при большей свободе: к развитию, безопасности и правам человека для всех»¹¹¹. Он признал, что государства расходятся во мнениях относительно того, имеют ли они право или даже обязанность применять силу для защиты граждан других государств от геноцида или других международных преступлений, но тем не менее заявил, что они должны взять на себя обязанность защищать в тех случаях, когда национальные власти не желают или не могут защитить своих граждан. Наконец, в итоговом документе Всемирного саммита 2005 г. было признано, что «мы готовы предпринять коллективные действия, своевременно и решительно, через Совет Безопасности в соответствии с Уставом ООН, включая главу VII, на индивидуальной основе и в сотрудничестве с соответствующими региональными организациями, если мирные средства окажутся недостаточными, а национальные власти явно не смогут защитить свое население от геноцида, этнических чисток и преступлений против человечности»¹¹². Генеральный секретарь ООН приветствовал это как важное достижение саммита¹¹³.

Однако эти документы оставляют открытым важнейший вопрос о том, существует ли право на одностороннее гуманитарное вмешательство в отсутствие полномочий Совета Безопасности. Дискуссия на тему «При большей свободе» показала, что многие государства с подозрением относятся к доктрине «обязанности защищать», рассматривая ее как предлог для вмешательства могущественных государств. Движение неприсоединения заявило о своем неизменном неприятии любого одностороннего права на гуманитарную интервенцию¹¹⁴. И хотя Совет безопасности утвердил «обязанность защищать» в резолюции 1674 (2006) о защите гражданских лиц в вооруженном конфликте, он ничего не сделал для урегулирования лежащего в основе конфликта вопроса о сфере применения указанной доктрины.

Африканской Союз, по-видимому, поддержал региональное право на гуманитарное вмешательство в своем Учредительном акте (2000 год). В статье 4 изложены принципы Африканского Союза. Статья 4(h) предусматривает «право Союза вмешиваться в дела государства-члена в соответствии с решением Ассамблеи в отношении серьезных обстоятельств, а именно: военных преступлений, геноцида и преступлений против человечности», но это следует за статьей 4(f) запрещения применения силы и (g) невмешательства во внутренние дела другого государства-члена. Каким бы ни было намерение, стоящее за статьей 4(h), она не может превзойти Устав ООН, и поэтому толкование статьи 2(4) Устава остается важнейшим вопросом¹¹⁵.

R2P должен был выступать в качестве «обязательства» для государств, как членов нового «ориентированного на человека» международного сообщества. Однако это амбициозное видение вскоре вступило в противоречие с реальностью. В то время как первый и второй столпы не вызывают особой озабоченности в связи с их соответствием международному праву — даже если их содержание мало что добавляет в отношении существующих международных документов, поощряющих или защищающих права человека, — третий столп очень расплывчат и неясен с точки зрения законной правовой основы и эффективности.

По нашему мнению, как и доктрина гуманитарной интервенции, так и доктрина обязанности защищать, более дискуссионная и получила признание лишь в доктрине международного права. Фундаментальные запрет на применение силы и угрозы силой сохраняет свое принципиальное значение в вопросах обеспечения мира и безопасности.

1.3.3. Право на демократическое вмешательство

Таким образом, дискуссия о надлежащем толковании статьи 2(4) доказала свою практическую значимость в отношении гуманитарной интервенции. Напротив, утверждения некоторых авторов о том, что государства могут использовать силу в «продемократических» вторжениях для обеспечения демократического правления в иностранном государстве, не оказались привлекательными для государств¹¹⁶. Политические цели, лежащие в основе применения силы, могут включать восстановление «демократического правительства», но это не привело к тому, что государства поддержали правовую доктрину «продемократического» вторжения без полномочий ООН.

Как и в случае гуманитарной интервенции до Косовской акции, право на демократическое вторжение обычно не выдвигалось государствами в качестве юридического аргумента. Первоначально некоторые американские авторы утверждали, что статья 2(4) не является абсолютным запретом на применение силы, но должна толковаться в свете положений главы VII о системе коллективной безопасности. Из-за провала системы коллективной безопасности ООН во время Холодной войны Статья 2(4) может быть истолкована как допускающая применение силы для укрепления «мирового общественного порядка» и оправдывающая «продемократические» вторжения США, но не «просоциалистические» вторжения СССР¹¹⁷. Указания на такой подход содержались в обосновании США своего вмешательства в Гренаду. Очевидно, что теперь этот аргумент был вытеснен событиями, поскольку он был основан на бездействии Совета безопасности во время Холодной войны. Однако этот аргумент не был оставлен без внимания, и его сторонники предпочли сместить акценты; доктрина больше не основывается на разрушении системы ООН. Теперь они сосредоточены на правомерности применения силы, если это предназначено для достижения дальнейших целей ООН, таких как защита прав человека. Окончание Холодной войны и крах коммунистических правительств в Восточной Европе привели к утверждениям, что теперь существует право народов на демократическое управление и, возможно, даже право третьих государств использовать силу, чтобы помочь народу утвердить это право¹¹⁸. Возможно, самой яркой иллюстрацией этого было заявление некоторых представителей США о том, что Россия может насильственно вмешаться в дела Румынии, чтобы помочь свергнуть правительство, которое жестоко наказывало демонстрантов, пытавшихся добиться смены правительства, и установить демократическое правительство в 1989 г.¹¹⁹

Но ясно, что государственная практика не может поддержать такое новое право. Стратегия национальной безопасности США 2006 года уделяет много внимания пропаганде свободы, но она не провозглашает открыто право применять силу для осуществления демократии¹²⁰. Это следует из более ранней доктрины США. В вмешательстве в Панаму в конце 1989 г. США сознательно не предложили восстановление демократии в качестве юридического обоснования. В Панаме военный руководитель страны Норьега отказался признать результаты выборов, состоявшихся в середине 1989 г., на которых президентом был избран Эндара. В декабре 1989 г. США насильственно вмешались. Аргумент США, изложенный в письме Совету Безопасности, заключался в том, что она действовала в целях самообороны, защищая американских граждан в Панаме¹²¹. США проводили различие между своим юридическим обоснованием и своими целями; последнее якобы включало защиту демократии в Панаме. В дебатах Совета Безопасности по поводу вмешательства США ни одно государство не выдвинуло обоснованного права применять силу для восстановления демократического правления. Сами США четко разграничивали свое правовое обоснование интервенции, заключавшееся в защите своих граждан, и свой политический интерес в защите демократии. Представитель США сказал: «Я здесь сегодня не для того, чтобы от имени Соединенных Штатов отстаивать волю истории, вмешиваясь в дела демократии там, где нас не приветствуют. Мы сторонники демократии, но не жандармы демократии, ни в этом полушарии, ни где-либо еще… Мы действовали в Панаме в правомерных целях самообороны и защиты целостности договоров о проливе»¹²². Другие государства в ходе прений в Совете Безопасности не поддержали доктрину продемократического вмешательства. Таким образом, комментаторы, желающие отстаивать обоснованное право на продемократическое вмешательство, вынуждены игнорировать не только осуждение со стороны Генеральной Ассамблеи и ОАГ, но и прямо выраженные слова правительства США и его сознательный выбор не выдвигать этот аргумент в качестве юридического обоснования своего вмешательства¹²³.

Напротив, вооруженное вмешательство с целью восстановления демократического правления в Гаити было санкционировано ООН. После свержения первого демократически избранного правительства Гаити в результате государственного переворота в 1991 г. Совет Безопасности заявил, что сложившаяся ситуация представляет собой угрозу международному миру и безопасности в соответствии с Уставом ООН¹²⁴. Это был радикальный шаг, но Совет Безопасности проявил явную осторожность; он прямо сослался на уникальные и исключительные обстоятельства при принятии такого решения. Последующие резолюции, санкционирующие санкции и уполномочивающие государства-члены создать многонациональные силы для содействия уходу хунты и скорейшему возвращению законно избранного президента Аристида, также признавали «уникальный характер нынешней ситуации в Гаити и ее ухудшающийся, сложный и чрезвычайный характер, требующий исключительного реагирования»¹²⁵. Можно сделать вывод, что Совет Безопасности был озабочен тем, чтобы его действия не рассматривались как создание прецедента даже для будущих действий ООН, не говоря уже об одностороннем вмешательстве. Однако ООН вновь вмешалась в Гаити в 2004 г., когда президент Аристид был отстранен от власти с согласия Франции и США¹²⁶. ООН санкционировала дальнейшее военное вмешательство, сначала многонациональных сил, а затем стабилизационных сил ООН для обеспечения безопасной и стабильной обстановки, восстановления правопорядка и укрепления демократического правления. Хотя в конечном итоге в 2006 г. были проведены новые выборы, силы ООН остаются в Гаити, и Совет Безопасности считает, что ситуация по-прежнему представляет угрозу для международного мира и безопасности в регионе. ООН также санкционировала то, что можно было бы назвать демократическим вмешательством в Центральноафриканской Республике, Кот-Д’Ивуаре и Чаде.

Другим эпизодом, который, как утверждается, поддерживает право на гуманитарную помощь или принудительные действия по восстановлению демократически избранного правительства, является ситуация в Сьерра-Леоне. Правительство, избранное под наблюдением ООН после продолжительной гражданской войны, было свергнуто в результате государственного переворота в 1997 г. Нигерия, действуя от имени ЭКОВАС, применила силу для восстановления законного правительства. Основанием для правомерности действий ЭКОВАС было явное согласие демократически избранного президента как до, так и после переворота в мае 1997 г. Само ЭКОВАС основывало свое применение силы на конкретном разрешении Совета Безопасности ввести эмбарго на поставки оружия и на ограниченном праве миротворческих сил на самооборону. Совет Безопасности не осудил применение силы, но и не дал никакого прямого одобрения до тех пор, пока присутствие ЭКОМОГ не было управомочено мирным соглашением. В отличие от этого, свержение демократического правления или отмена демократических выборов, например, в Бирме (1990 г.), Алжире (1991 г.), Нигерии (1993 г.), Нигере (1996 г.), Пакистане (1999 г.), Кот-Д’Ивуаре (1999 г.), Фиджи (2000, 2006 г.), Центральноафриканской Республике (2003 г.) и Таиланде (2006 г.) не привели ни к какому разрешению ООН на применение силы или даже санкций.

В случае Кот-д’Ивуара (2011 г.) продемократическое вмешательство было также осуществлено войсками ООН и Францией в пользу избранного президента на основании разрешения, предоставленного Советом Безопасности ООН¹²⁷. Государственная практика противоречит существованию общего разрешения на демократическое вмешательство.

Спусковым крючком для конституционного кризиса в Гамбии стал отказ действующего президента Яхьи Джамме признать результаты президентских выборов 1 декабря 2016 г. Претендент Адама Барроу неожиданно победил действующего президента, который находился у власти с 1994 г. Международное сообщество решительно отвергло и осудило отказ Джамме признать результаты выборов. В своем заявлении председатель Совет Безопасности вновь обратился к уходящему президенту с просьбой полностью уважать результаты выборов, выраженную волю народа Гамбии и осуществить мирный и упорядоченный переходный процесс к концу его президентского срока 19 января 2017 г. в соответствии с Конституцией Гамбии¹²⁸. АС и ЭКОВАС, сделав аналогичные заявления, ясно дали понять, что они примут только Барроу в качестве законного представителя Гамбии. Кроме того, позаимствовав обычную формулировку Совета Безопасности о санкционировании военной силы, официальные резолюции АС и ЭКОВАС постановили принять «все необходимые меры», чтобы гарантировать уважение воли гамбийского народа¹²⁹. Вскоре после этого ЭКОВАС устранило все существующие сомнения, объявив, что «если он [Джамме] не уйдет, то у нас уже есть резервные силы, и эти резервные силы должны быть в состоянии вмешаться, чтобы восстановить волю народа»¹³⁰. Вскоре на границе с Гамбией скопились воинские контингенты из пяти западноафриканских государств.

Не продемократическая цель как таковая создает правовую основу для вмешательства, а скорее соответствующее разрешение Совета Безопасности ООН или приглашение государства, в котором должно произойти вмешательство. По-видимому, ни одно государство не выразило мнения о том, что в соответствии с международным правом существует общее разрешение на применение силы для обеспечения соблюдения результатов демократических выборов. Таким образом, дело Гамбии не является прецедентом для нового развития международного права в направлении признания общего разрешения на демократическое вмешательство.

Гамбийский случай иллюстрирует, что Совет Безопасности ООН способен играть определенную роль в обеспечении международного мира и безопасности в ситуациях, выходящих за рамки порога активизации системы коллективной безопасности в соответствии с Главой VII Устава ООН. Проведя свою оценку, Совет Безопасности смог содействовать тому, чтобы в соответствии с международным правом можно было прибегнуть к другим основаниям для обоснования законности вмешательства. В случае Гамбии это относится к классической международно-правовой доктрине вмешательства по приглашению: своими выводами в резолюции 2337 (2017)¹³¹ Совет Безопасности ООН построил мост для использования этого правового обоснования в продемократических целях. В этом отношении есть интересная параллель с йеменским случаем, когда коалиция Совета сотрудничества стран Персидского залива во главе с Саудовской Аравией вмешивается, чтобы поддержать президента Абеда Раббо Мансура Хади с марта 2015 года. В этом случае, как и в ситуации в Гамбии, Совет Безопасности ООН не удовлетворил просьбу вмешавшихся держав разрешить применение силы. Вместо этого Совет занял четкую позицию в пользу легитимности Хади на посту президента Йемена и подтвердил его способность осуществлять эффективный контроль над территорией Йемена, даже несмотря на то, что она уже испытывала трудности. Таким образом, Совет Безопасности значительно усилил правдоподобность юридического заявления коалиции государств Персидского Залива о вмешательстве по приглашению Йемена на его территорию. Тот факт, что Совет в принципе никогда не ставил под сомнение вооруженные действия коалиции в качестве принципиального вопроса, объясняет, почему международное сообщество в основном исходит из того, что вмешательство не нарушает запрета на применение силы¹³².

Тем не менее, случай Гамбии не закладывает основы для общей допустимости продемократического вмешательства. Из-за неясных границ концепции демократии, разнообразия существующих государственных конституций