Т. А. Ширяева, Е. В. Милетова, М. Э. Мосесова

Язык права сквозь призму международных соглашений

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 81:34.03

ББК 81:67.0

Ш64

Рецензенты:
Бредихин С. Н., доктор филологических наук, доцент, профессор кафедры теории и практики перевода Северо-Кавказского федерального университета;
Желтухина М. Р., доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры английской филологии Волгоградского государственного социально-педагогического университета.

В монографии представлен анализ специфики различных механизмов вербализации перформативности в жанре международной конвенции англоязычного юридического дискурса. Обращение к юридическому дискурсу и языку права чрезвычайно своевременно, актуально и социально значимо, поскольку юридическая лингвистика сегодня является одной из динамично развивающихся отраслей знания, регламентирующих различные аспекты деятельности современного общества. В работе на материале аутентичных правовых документов показана и обоснована авторская классификация перформативных единиц, активно используемых в англоязычных текстах международных соглашений, осуществлена комплексная параметризация юридической дискурсивной сферы и описаны ключевые механизмы, характеризующие язык права.

Монография адресована специалистам в области права, научным работникам, аспирантам, магистрантам, а также лицам, в сферу интересов которых входят различные аспекты правовой деятельности.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 81:34.03

ББК 81:67.0

© Ширяева Т. А., Милетова Е. В., Мосесова М. Э., 2022

© ООО «Проспект», 2022

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемая вниманию читателей монография посвящена обсуждению ряда вопросов, имеющих прямое отношение к чрезвычайно многогранному и интересному коммуникативному феномену, каковым, на наш взгляд, является современный юридический дискурс. В центре внимания настоящей монографии находятся тексты международных конвенций как один из жанров современного англоязычного юридического дискурса, а также проблемы рассмотрения языковой специфики, идентификации и исчисления основных средств вербализации значения перформативности в обозначенных правовых актах.

Обращение к англоязычному юридическому дискурсу (ЮД) как к сфере вербальной реализации норм права обусловлено насущной необходимостью исследования правовой коммуникации как одной из важнейших неотъемлемых частей существования и функционирования социума в настоящих условиях. Будучи одной из форм проявления бытия современной цивилизации, сфера права относится сегодня к числу наиболее значимых областей современной жизни. Глобальная интеграция и вовлечение постоянно возрастающего числа участников в процесс правового общения стимулирует активный исследовательский интерес к данному коммуникативному феномену. Иногда создается впечатление, что юридические тексты, также как и правовые отношения сопровождают нас на протяжении всей жизни в самых различных контекстах. В итоге представители различных сообществ для осуществления эффективного взаимодействия в сфере права вынуждены придерживаться определенных универсальных лингвокультурных моделей коммуникативного взаимодействия, которые и требуют самого пристального осмысления и понимания.

Исследование профессиональной коммуникации имеет существенное значение на современном этапе развития лингвистики, поскольку работы подобного рода способствуют идентификации, систематизации и описанию наиболее действенных и эффективных механизмов и способов функционирования того или иного социального института. Необходимость изучения англоязычного юридического дискурса как одного из видов профессионального общения объясняется сразу несколькими факторами:

во-первых, в условиях глобализации и международной интеграции для осуществления успешного взаимодействия по различным вопросам и обеспечения порядка участники коммуникации должны располагать исчерпывающей информацией относительно своих прав, обязанностей и возможных последствий;

во-вторых, бурный рост и стремительное развитие различных отраслей жизнедеятельности человека влекут за собой острую потребность правового регулирования и установления норм, прав и обязательств всех сторон, вовлеченных в процесс;

в-третьих, правовые акты, в том числе, тексты международных конвенций затрагивают жизненно важные вопросы из области политики, экономики, медицины, социального обеспечения и других сфер, которые близки рядовому представителю социума, простому обывателю, поэтому их принятие чрезвычайно значимо и злободневно;

в-четвертых, мир все чаще сталкивается с новыми вызовами, с которыми в настоящее время можно справиться лишь благодаря совместным усилиям. Соответственно, международное сотрудничество становится все более необходимым для решения этих проблем.

В центр исследовательского внимания в данной работе помещен англоязычный юридический дискурс, в частности, текст международной конвенции как один из его жанров, что обусловлено насущной необходимостью комплексного исследования правовой коммуникации как одной из важнейших неотъемлемых составляющих жизнедеятельности современного общества. Не менее важен и тот факт, что именно на языковых способах вербализации перформативности, функционирующих в англоязычных текстах международных конвенций, сфокусировано основное внимание авторов работы, что позволяет выявить специфику генерирования, понимания и интерпретации «текста-действия» обязательного для выполнения не просто в рамках единичной персональной реализации, но распространяющего свое влияние как в интра-, так и в интерлингвокультурном пространстве.

Материалом исследования послужили тексты международных конвенций, находящиеся в свободном доступе и размещенные на сайтах ведущих международных организаций (ООН, ЕС, МОТ, ЮНЕСКО и др.). Общий объем проанализированного языкового материала составил 602430 печатных знаков, т. е. 15 п. л. Выбор подобного эмпирического материала видится нам чрезвычайно актуальным, так как данный вид профессиональных текстов все активнее проникает в современную повседневную жизнь не только профессионалов, но и активно распространяет свое влияние на повседневную жизнь всех членов социума.

Вышеизложенное актуализирует научную новизну проделанной работы, заключающуюся в многоаспектном анализе одного из видов профессиональной коммуникации в одной из его максимально социальноритуализированных форм — юридическом тексте международных конвенций; в детальном изучении и описании жанровых параметров данных текстов; в системном описании и теоретико-методологическом анализе множества подходов к вербальной перформативности, позволяющих не только выявить отдельные критериальные признаки классификации перформативов, но и дефинировать их в качестве некоего тождества фактов номинации какого-либо действия и присутствия явных и серьезных ожиданий относительно его реализации. Важно подчеркнуть, что анализ современного юридического дискурса осуществляется как на микро, так и на макро- уровнях, что позволяет выявить и описать уникальные лингвистические, когнитивные и социальные характеристики современной правовой коммуникации, отвечая на злободневные вопросы о природе институционального дискурса и механизмах особенностей взаимопроникновения критериальных дискурсивных признаков перформативности в смежные акты рече-действования.

Суммируя все вышеизложенное, хотелось бы подчеркнуть, что знание лингвистических механизмов правового взаимодействия не только способствует межличностному пониманию, но и минимизирует количество коммуникативных конфликтов как в институциональной, так и в личной коммуникации. Повсеместное функционирование юридического дискурса свидетельствует сегодня о том, что данный дискурс играет важную роль в конструировании повседневной жизни людей, во всем многообразии составляющих ее социальных миров, а значит — на данном этапе, как никогда ранее, важно понимать и уникальную сущность данного явления, и принимать во внимание все те языковые средства, которые используются не только для вербализации коллективных обязательств всех членов общества, но образуют иерархию действий и ценностей, создавая побуждающую объективную реальность.

Глава 1.
ЮРИДИЧЕСКИЙ ДИСКУРС КАК СФЕРА ВЕРБАЛИЗАЦИИ ЯЗЫКА ПРАВА

В рамках первой главы настоящей монографии основное внимание будет уделено комплексному анализу современного англоязычного юридического дискурса как возможной формы реализации языка права, особый акцент будет сделан на описание базовых параметров юридического дискурса. Помимо этого в рамках данной главы исследовательский фокус будет сконцентрирован на вопросе изучения дискурсивной перформативности, выступающей одной из ведущих характеристик институционального дискурса в целом, и юридического дискурса как одного из его видов.

1.1. Проблема изучения юридического дискурса в современной лингвистике

На современном этапе развития научной мысли наблюдается всплеск исследовательского интереса к термину «дискурс». Учитывая тот факт, что понятие «дискурс» прочно обосновалось в науке, зачастую возникает ощущение, что описание его природы, сущностных характеристик и языкового воплощения является исчерпывающим и излишним.

Тем не менее, при попытке более детального и комплексного рассмотрения сущности феномена дискурса, исследователи сталкиваются с целым рядом вопросов, не нашедших однозначного решения, по сей день. Так, среди ученых не наблюдается единодушия относительно трактовки термина «дискурс», определения его универсальных и уникальных характеристик, по-прежнему дискуссионной остается проблема корреляции понятий «текст — дискурс» и «речевая деятельность/ речь — дискурс» [см. в частности: Багиян, 2014; Григорьева, 2007; Кочетова, 2015; Ширяева, 2006; Ширяева, 2007; Макаров, 2003; Тюпа, 2013; Красина, 2016; Schiffrin, 1987; Howarth, 2000; Mills, 2004 и др.].

Исходя из того, что критический анализ существующих на сегодняшний день определений понятия дискурс, не входит в перечень приоритетных задач настоящего исследования, остановимся лишь на некоторых трактовках.

В представлении Т. А. Ширяевой дискурс есть сложный продукт деятельности человека на вербальном и когнитивном уровнях, конечным итогом которой выступает текст [Ширяева, 2010, c. 139].

По мнению Н. Н. Мироновой, дискурс — это все многообразие речи в динамике, сформировавшееся с учетом таких параметров как: культура, менталитет, временная эпоха, индивидуальные и социальные особенности участников коммуникации, реализующих общение в той или иной ситуации [Миронова, 1997, c. 9].

В трактовке Е. С. Кубряковой дискурс есть форма применения языка, которая, являясь частью коммуникативного процесса, участвует в конструировании особого мира посредством его комплексного описания при помощи языка и характеризуется наличием условий, целей и участников коммуникации [Кубрякова, 2004, с. 527].

По мнению Е. С. Кубряковой и О. В. Александровой, дискурс представляет собой когнитивный процесс, заключающийся в создании речевого произведения, в пределах которого конечным результатом выступает текст, имеющий определенную форму [Кубрякова, Александрова, 1997, c. 19–20].

Рассуждая о корреляции понятий «дискурс» и «текст», М. Ю. Олешков подчеркивает, что дискурс есть определенная форма речевой деятельности коммуникантов (монолог/диалог), вбирающая в себя целую систему смыслов (социокультурных, субъективных и др.) и материализующаяся в текст [Олешков, 2006, c. 90].

В представлении Ю. С. Степанова, дискурс расширяет границы текста, значительно выходя за имеющиеся пределы. По мнению автора, дискурс, реализуясь в текстах, предстает как особый мир, в котором функционируют: особый лексикон, особая грамматика, особая семантика и особый синтаксис [Степанов, 1995].

Согласно Т. А. ван Дейку, дискурс представляет собой поток речи, язык в динамике, обусловленные различными аспектами коммуникативной ситуации (участники, время и место общения и т. д.), т. е. это некое социальное явление, отображающее менталитет и национальную и индивидуальную культуру человека [ван Дейк, 1998, с. 47].

По мнению Н. Д. Арутюновой, дискурс, выступая в качестве определенного социального действия, представляет собой связный текст в совокупности с экстралингвистическими факторами [Арутюнова, 1990]. Данное определение с течением времени стало, в некотором смысле, универсальным, лаконично, а вместе с тем, максимально полно отражающим суть обсуждаемого феномена.

Множество трактовок понятия дискурс в очередной раз подтверждают его актуальность и практическую значимость в контексте эволюции научной мысли.

Применительно к вопросу о корреляции понятий «текст — дискурс» и «речевая деятельность/речь — дискурс», отметим, что исследователи выделяют два основных подхода в изучении данной проблемы: коммуникативно-речевой и структурно-текстовый [Селезнева, 2011].

Согласно коммуникативно-речевому подходу, дискурс ассоциируется с понятиями «речь», «речевая деятельность» и рассматривается как некий динамичный процесс, значимый в контексте определенной ситуации общения. К сторонникам данного подхода можно отнести Н. Д. Арутюнову, Т.А. ван Дейка, Н. И. Формановскую [Арутюнова, 1990; ван Дейк, 1989; Формановская, 2007].

В рамках структурно-текстового подхода термин «дискурс» равнозначен термину «текст», обозначает речь в самом широком смысле слова и представляет собой цепь из связных предложений. Представителями второго подхода в исследовании дискурса являются: В. З. Демьянков, Р. Барт, В. А. Андреева [Демьянков, 2003; Барт, 1978; Андреева, 2006].

Несмотря на изначальную семантическую близость обозначенных терминов, с появлением новых областей знания, а также при активной популяризации идеи о когнитивной составляющей языка, проецируемой ментальными процессами, бытующими в умах участников коммуникации, происходит разграничение содержания этих понятий.

На наш взгляд, указанные термины (текст/речь/дискурс) не являются тождественными, хотя мы признаем их тесную связь и взаимодополняемость. Полагаем, что понятие «дискурс» значительно шире, поскольку включает в себя целый ряд экстралингвистических параметров, имеет различные измерения и не ограничивается какими-либо временными или пространственными рамками. Что же касается понятий «текст» и «речевая коммуникация» или «речь», то указанные единицы выступают фрагментами дискурса, его неотъемлемым и обязательным элементом, без которого не мыслится полноценное общение в той или иной ситуации.

Очевидно, что комплексный анализ специфики речевой деятельности в различных сферах профессиональной коммуникации является одним из приоритетных вопросов, определяющих вектор современных лингвистических исследований. В настоящее время специалисты говорят о существовании различных типов дискурса, например: политическом, парламентском, религиозном, деловом, рекламном, искусствоведческом философском, юридическом и др. [см. в частности: Шейгал, 2000; Чудинов, 2006; Ширяева, Триус, 2015; Ширяева, Черноусова, 2016; Карамова, 2011; Карасик, 2000; Карасик, 2002; Карасик, 2009; Красовская, 2008; Ланчиков, 2002; Дубовский, 2011; Ширяева, 2015; Кочетова, 2013; Алимурадов, Милетова, 2015; Милетова, 2016; Бредихин, 2013; Бредихин, 2014; Дубровская, 2016; Дубровская, 2018; Cook, 1992; Morris, Chenail, 1995; Bargiela-Chiappini, 2009; Robbins, 1996; Chilton, 2004; Van Leeuwen, 2008 и др.], что свидетельствует о том, насколько злободневно данное понятие.

Не вызывает сомнений тот факт, что сложности, связанные с пониманием и осмыслением многогранного явления под названием дискурс на глобальном уровне, способствовали возникновению проблемных зон при изучении и описании различных типов дискурса, юридического, анализируемого нами в работе, в том числе [Чернышев, 2016].

Подчеркнем, что интерес к изучению различных аспектов юридической коммуникации огромен и со временем не ослабевает. В конечном итоге, подобная тенденция привела к появлению отдельной отрасли языкознания — юридической лингвистики или юрислингвистики, в зарубежной практике — forensic linguistics (судебная лингвистика) [Гришенкова, 2005; Кузнецов и др., 2006; Будаев, 2019; Gibbons, 2003; Olsson, 2004; Coulthard, Johnson, 2007 и др.], главное предназначение которой сводится к комплексной оценке взаимодействия языка и права [Голев, 1999; Голев, 2006; Pozzo, 2005].

Следует также отметить, что юридический дискурс не раз подвергался детальному анализу, описанию и осмыслению [см. в частности: Абишева, Никитина, 2004; Косоногова, 2008; Борисова, 2016; Попова, 2005; Карасик, 2002; Mattila, 2013; Phillips,2003; Rivlin, 2004 и др.]. Тем не менее, несмотря на наличие ряда работ по юридическому дискурсу как в отечественной, так и в зарубежной научной практике, по-прежнему дискуссионными остаются некоторые вопросы, а накопленный на сегодняшний момент материал недостаточно обобщен и систематизирован, что в очередной раз подтверждает актуальность настоящего исследования.

На наш взгляд, одним из основных нерешенных вопросов в изучении юридического дискурса является собственно сам термин, так как известны, по меньшей мере, три наиболее частотные вариации, а именно: «юридический дискурс» [Кубиц, 2005; Попова, 2005; Федулова, 2010; Крапивкина, Непомилов, 2014; Шлепнев, 2017; Храпова, 2019; Косоногова, Малащенко, 2019; Engberg, 2010 и др.], «правовой дискурс» [Храмцова, 2012; Скоробогатов, 2019а и др.] и «судебный дискурс» [Шевырдяева, 2009; Палашевская, 2012; Wagner, Cheng, 2011 и др.].

Мы признаем семантическую близость понятий «юридический дискурс» и «правовой дискурс», однако склоняемся в пользу термина «юридический дискурс», поскольку он значительно активнее используется в современных научных трудах и коррелирует с целями и задачами нашего исследования.

По-прежнему неоднозначными являются мнения исследователей относительно природы юридического дискурса. Так, по мнению одних ученых, юридическая дискурсивная сфера имеет выраженный институциональный характер, что является свидетельством присутствия у коммуникантов определенных статусно-ориентированных ролей [Карасик, 2000; Карасик, 2006; Ширяева, 2013; Слепухин, 2014; Mayr, 2008 и др.], в свою очередь, другие, исходя из соображений о наличии двойственной природы юридической коммуникации, говорят о существовании полюсов типа «институциональность — персональность» [Крапивкина, 2012; Крапивкина, 2014].

Как справедливо полагают О. Ф. Русакова, В. М. Русаков институциональному типу коммуникации характерна сложившаяся в рамках конкретного социального института система статусно-ролевых отношений, позволяющая осуществлять властные функции, реализуемые посредством нормативного предписания и легитимации определенных моделей поведения, мировоззрения, ценностных ориентаций и т. д. [Русакова, Русаков 2008, с. 263].

Применительно к идее о персональности юридического дискурса подчеркивается факт существования Я-субъекта, наделенного относительной свободой мысли, выступающего от собственного имени, и принимающего на себя посредством местоимения 1-го лица единственного числа (Я / I) персональную ответственность за речевое поведение перед адресатом. Соответственно, безличный институциональный юридический дискурс противопоставляется персональному, в котором субъект присутствует в определенной ипостаси и выражается эксплицитно [Крапивкина, 2015, с. 112].

В целом, в исследовании сущности юридического дискурса, можно выделить несколько подходов, имеющих свою специфику и предмет изучения (см. табл. 1).

Подчеркнем, что в чистом виде использование одного из перечисленных подходов искажает реальную картину, делая изучение юридического дискурса неполным, ограниченным определенным аспектом. В современных исследованиях применяется интегральный подход, подразумевающий комплексный анализ дискурсивной сферы с учетом различных параметров и сочетающий в себе приемы и техники сразу нескольких научных направлений.

Следующей проблемной зоной в поле юридического дискурса является факт наличия целого ряда дискурсов/субдискурсов (судебного дискурса, правового дискурса, законотворческого дискурса, законоприменительного дискурса и т. д.) [см. в частности: Палашевская, 2012; Правикова, 2003; Пантелеева, 2003; Пономарев, 2012; Пиголкин, 1990; Скоробогатов, 2019а; Устинова, 2011; Храмцова, 2012; Hu Pi-Chan, 2018; Solan, 1993; Solan, Smith, 2003; Tiersma, 2005; Wagner, Cheng, 2011 и др.]; кроме этого, исследователи разграничивают письменный юридический дискурс и устный юридический дискурс [Conley, O’Barr, 1990].

Наконец, в изучении и описании жанрового разнообразия юридической коммуникации ученые, по-прежнему, не выработали единой позиции и универсального критерия жанровой классификации.

Таблица 1

Подходы к пониманию юридического дискурса

Подход

Сущность

Представители

социолингвистический подход

базируется на идее институциональности юридического дикурса и присутствия ряда обязательных элементов (участники, хронотоп, цели и др.)

В.И. Карасик, И. В. Палашевская, О. В. Косоногова, А. В. Чернышев и др.

когнитивный подход

делает акцент на ментальные процессы, бытующие в умах участников коммуникации в юридической сфере, в результате чего осуществляется моделирование дискурса посредством фреймов, концептов и иных когнитивных структур

Л.В. Правикова, М. С. Медведева, М. В. Ласкова и др.

прагмалингвистический подход

ориентирован на анализ речевого поведения коммуникантов, реализуемого неким набором высказываний, тактик, стратегий и иных языковых средств

Е.Ф. Усманова, А. Ф. Черданцев, J. L. Mey и др.

Так, И. В. Палашевская, исследуя жанры юридического дискурса, учитывает действия участников (например, в суде, в ходе следствия и др.) и говорит о наличии двух измерений, текстуальном (статичном по своей природе) и ситуативном (динамичном по своей природе). В классификации автора присутствуют: доверенности, завещания, протоколы следственных действий, судебных заседаний и др. [Палашевская, 2012].

О. А. Крапивкина рассматривает жанровую специфику юридического дискурса с позиции полюсов «институциональность» — «персональность», причисляя к институциональным жанрам законы, конституцию, договоры, в свою очередь, к персональным — указы, завещания, жалобы и др. [Крапивкина, 2014].

В работах Л. А. Борисовой наличествуют две категории жанров юридического дискурса, а именно: письменные (законодательный текст, жалоба, протокол судебного заседания, завещание, лицензия, устав и т. п.) и устные (консультации, выступление в суде, допрос свидетелей, приговор судьи и др.) [Борисова, 2016].

В нашем понимании жанр представляет собой совокупность текстов определенного типа [Swales, 1990], используемых в определенном контексте и объединенных по принципу сходства, актуализируемого при помощи рекуррентно употребляемых характеристик (лексических, грамматических, морфологических и т. д.). В рамках англоязычного юридического дискурса мы выделяем множество жанров и придерживаемся мысли о том, что любой юридический текст/документ относится к конкретному жанру, поскольку ему характерны цель, задачи, целевая аудитория, набор языковых средств, повторяющихся формул, высказываний и т. д.

Резюмируя все сказанное выше, приходим к выводу, что мысль о том, что сегодня термин «дискурс», по праву, занимает одну из ведущих позиций в научной картине мира, не является преувеличением. Когда же речь идет о сфере лингвистики, то необходимо признать, что обсуждаемый феномен значительно расширил ее границы и возможности, существенно обогатив и обновив имеющийся в ее распоряжении языковой инструментарий [Mayer, 2008].

Бесспорно, юридический дискурс, выступающий объектом исследования в работе, изобилует дискуссионными вопросами, в контексте анализируемой дискурсивной сферы нами был очерчен круг наиболее актуальных проблем.

Далее перейдем к более детальному рассмотрению обозначенной дискурсивной сферы и представим общую характеристику англоязычного юридического дискурса в следующем разделе монографии.

1.2. Общая характеристика современного англоязычного юридического дискурса

Несмотря на наличие ряда нерешенных и достаточно дискуссионных вопросов, связанных с юридическим дискурсом, ученые сходятся во мнении относительно того, что: во-первых, юридический дискурс имеет независимый статус и представляет собой статусно-ориентированное или институциональное общение [Бейлинсон, 2009], суть которого состоит в том, что участники коммуникации принадлежат к конкретной группе людей и ограничиваются строго определенным комплексом ролевых свойств [Косоногова, 2008; Горбачева, 2015; Попова, 2005 и др.]; во-вторых, полноценное функционирование всех составляющих юридического дискурса определяется и зависит от существующих в обществе ценностных систем (экономической, политической, религиозной и др.) [Косоногова, 2008; Карасик, 2002; Mattila, 2013; Палашевская, 2017; Скоробогатов, 2019б и др.].

Рассматривая специфику юридического дискурса, исследователи, прежде всего, акцентируют внимание на том, что в обозначенной дискурсивной сфере бытует особое профессиональное мышление [Austin, Kearns, 1996; Харт, 2017; Храмцова, 2009], нацеленное на становление и развитие таких значимых свойств, как: информативность, адресность, интерпретируемость, аргументативность, интенциональность, прагматичность, терминологичность [Мазнева, 2015, с. 69].

Информативность юридического дискурса реализуется в форме заявлений, жалоб, решений, сообщений о принятии законов и т. д. [Haigh, 2015; Tans, 2018; Tiersma, 2007]; адресность юридического дискурса отражает его способность осуществить призыв и обеспечить безоговорочное исполнение заявленных условий и требований физическими и юридическими лицами, представителями гражданского общества, органами власти; интерпретируемость юридических документов строится на идее о присутствии единственно верного значения и толкования правового текста, который должен быть осмыслен всеми одинаково [Солганик, 2007, с. 193]; аргументативность, определяясь юридическим сознанием, нацелена на убеждение целевой аудитории посредством коммуникативных тактик и стратегий [Панасюк, 2002; Борисова, 2018; Ивин, 2007; Ласкова, Медведева, 2014; Blair, 2012; O’Keefe, 2012; Nettel, Roque, 2012;]; интенциональность сферы права базируется на реализации определенных целей и задач, суть которых заключается в обеспечении порядка и регулировании различных аспектов жизнедеятельности социума [Керимов, 2003, с. 363]; прагматичность юридического дискурса подразумевает процесс регулирования и контроля общественных отношений [Атабекова, Василенко, 2011]; терминологичность сферы права является результатом определенного менталитета [Amsterdam, Bruner, 2002] и подразумевает присутствие корпуса юридических терминологических единиц [Архипова, 2014; Громова, 1999; Палашевская, 2017; Туранин, 2010].

Вслед за О. В. Косоноговой, мы рассматриваем юридический дискурс как особый тип институционального дискурса, репрезентируемый в форме знаков вербальной и невербальной природы, которому характерны независимый статус и обязательная соотнесенность с юридической сферой его базовых конституентов [Косоногова, 2008, с. 189].

Подчеркнем также, что, характеризуя англоязычный юридический дискурс, нельзя не отметить особую значимость и ценность коммуникативной модели Р. О. Якобсона, расширяющей представление о процессе общения. В соответствии с концепцией автора, коммуникацию осуществляют: адресант (создатель устных и письменных текстов правовой сферы); адресат (получатель информации); контекст; тема и форма сообщения; код (особый язык права); канал связи (способ восприятия); контакт (акт коммуникации) [Якобсон, 1975, c. 198].

Помимо этого, институциональной природой юридического дискурса обусловлено присутствие в его структуре сразу нескольких обязательных элементов, среди них следующие: цели, ценности, участники, жанры, хронотоп и т. д. [Карасик, 2006, с. 187]. Отметим, что регулирование общественных отношений, исходя из бытующих в социуме идеалов и ценностей, служит главной целью юридического дискурса [Керимов, 2003; Сальников, 2001]; ведущая ценность юридического дискурса сводится к соблюдению закона, достижению справедливости [Алексеев, 2001; Кожемякин, 2011; Mattila, 2013; Власенко, 1997; Колесникова, 2007; Косоногова, 2015]; в роли участников юридического дискурса выступают физические лица, как профессионалы, так и непрофессионалы в области права, юридические лица, государства [Палашевская, 2010]; жанры анализируемой дискурсивной сферы весьма многочисленны и разнообразны, включают в себя как устные, так и письменные тексты [см. в частности: Борисова, 2010; Крапивкина, 2014; Крапивкина, 2011; Палашевская, 2012; Богачева, 2019; Батюшкина, 2017; Кони, 2008 и др.]; хронотоп обусловлен ситуацией общения, может носить фиксированный и/или размытый характер.

Характеризуя юридический дискурс, нельзя не затронуть вопрос рассмотрения функциональных возможностей юридической коммуникации. Несмотря на отсутствие универсальной системы функций юридического дискурса, многие исследователи предлагают свои варианты классификаций.

Так, в концепции И. В. Палашевской юридическому дискурсу свойственны следующие функции: 1) перформативная — реализуется в коммуникативных практиках и действиях, формирующих мир права; 2) регулятивная — основывается на установлении и сохранении норм и ценностей, бытующих как в рамках юридических институтов, так и в обществе в целом; 3) кумулятивная — предполагает сбор, хранение и анализ правовой информации в историческом аспекте; 4) информативная — заключается в передаче определенной информации правовой направленности; 5) презентационная (символическая) — обеспечивает формирование привлекательного имиджа юридических институтов и их представителей; 6) интерпретационная — сводится к разъяснению правовых документов, действий и т. д.; 7) стратегическая — подразумевает использование конкретных коммуникативных стратегий и тактик; 8) кодовая — базируется на идее создания специального языка для установления границы между профессиональными и непрофессиональными участниками коммуникации в сфере юриспруденции [Палашевская, 2010, с. 536].

В трудах И. А. Виноградова наличествуют следующие функции юридической коммуникации: 1) нормативная — регламентирует нормы и правила поведения в обществе; 2) перформативная — обеспечивает четкое выполнение заявленных действий, предписаний, установок; 3) декларативная — провозглашает правовые ценности, идеи, смыслы; 4) прескриптивная — реализует предписания относительно выполнения или невыполнения определенных действий; 5) аналитическая — осуществляет анализ нормативно-правовой базы (решения суда, акты и т. д.); 6) информационная — сводится к передаче правовой информации посредством юридических текстов; 7) парольная — устанавливает границы между специалистами и пользователями юридических услуг в соответствующих институтах; 8) презентационная — способствует формированию позитивного имиджа юридических институтов; 9) оценочная — позволяет дать оценку действиям и поступкам людей [Виноградов, 2018, с. 124].

В задачи нашего исследования не входит критический анализ имеющихся классификаций, отметим, что в целом, приведенные точки зрения относительно функционального потенциала юридического дискурса не противоречат друг другу, а, наоборот, в значительной степени дополняют и обогащают друг друга.

Наконец, отметим факт существования в юридической дискурсивной практике проблемы текстового оформления правовых документов.

Юридический текст трактуется учеными как конечный результат и продукт дискурса, коммуникации в заданной сфере [Купченко, 2013; Виноградов, 2018; Борисова, 2019; Богачева, 2019].

Принято считать, что в структуру юридического текста входят такие базовые элементы как:

1) текстовая рамка в виде преамбулы, главное предназначение которой заключается в том, чтобы подчеркнуть весомость и убедительность того или иного юридического документа;

2) действующая часть документа — раздел, который отражает весь строгий порядок и регламент осуществления действия, получившего статус утвержденного закона. Подчеркнем, что данный элемент структуры текста правовой направленности представляет особый интерес в контексте проводимого нами исследования, поскольку именно в нем наиболее активно и масштабно реализуется арсенал перформативных высказываний коммуникации в сфере права, входящий в область наших исследовательских интересов;

3) завершающая часть документа — раздел, уведомляющий о необходимости реализации всех предписаний, зафиксированных в тексте [Купченко, 2013].

Когда же речь идет о жанровой специфике сферы права, формировавшейся столетиями и имеющей многовековую историю [Палашевская, 2012], следует отметить наличие огромного множества устных и письменных текстов. К числу устных жанров можно отнести выступления участников суда, в свою очередь, письменные жанры юридического дискурса представлены многочисленными юридическими документами — законами, актами, конвенциями, решениями суда, договорами, постановлениями, жалобами, и др.) [Kurzon, 1997 и др.]. Очевидно, что осуществить полноценный комплексный анализ всех указанных выше жанров юридического дискурса в рамках одной научной работы невозможно, настоящее исследование посвятим одному из наименее изученных, на наш взгляд, жанров рассматриваемой дискурсивной сферы — текстам международных конвенций. При этом в качестве приоритетной цели проводимого исследования выступает изучение основных языковых механизмов вербализации значения перформативности, а также их интерпретация и количественная репрезентация в англоязычных текстах конвенций.

1.3. Перформативность как одна из ведущих характеристик институционального дискурса

Перформативность признается многими исследователями одним из самых сложных лингвистических феноменов [см. в частности: Горбачева, 2015; Schechner, 2003 и др.]. С одной стороны, возникает ощущение, что природа и сущностные характеристики перформативности осмыслены, изучены и подробно описаны, с другой — при более детальном рассмотрении на поверхность выступают достаточно дискуссионные вопросы, требующие конкретизации и систематизации имеющихся знаний.

Наличие ряда проблемных зон в исследовании явления перформативности объясняется, в том числе, множеством трактовок, интерпретаций и подходов, разрабатываемых представителями различных научных направлений, дисциплин, отраслей знания [см. в частности: Апресян, 1986; Богданов, 1983; Горбачева, 2014; Кодзасов, 1985; Красина, 1999; Романов 1984; Романова, 2009; Романова, 2010; Четыркина, 2006; Шайкенова, 2003; Andersson, 1975; 1989; Aqvist, 2011; Bach, 1975; Bach, Harnish, 1992; Brozek, 2011; Jary, 2007; Johansson, 2003; Mastop, 2011; Park, Wee, 2008; Urmson, 1977; и другие работы].

Термин «перформативность» впервые был введен английским философом Дж. Остином в середине XX века. В своей книге под названием «How to Do Things with Words» (1962) автор пишет о том, что высказывания, приобретая словесную форму, подразумевают не просто акт говорения, а являются фактом осуществления того или иного действия [Остин, 1986, с. 25].

По мнению Дж. Остина, в процессе коммуникации человек произносит слова, которые в последующем превращаются в предложения и служат для реализации различных интенций отправителя информации, например: просьбы, обещания, приказа, благодарности, совета. При этом произнесение того или иного высказывания не сводится лишь к передаче определенного фрагмента информации, а подразумевает непосредственное выполнение конкретных действий, поскольку вербальное воплощение наших мыслей и идей знаменует собой реализацию действия.

В концепции Дж. Остина выделяются два типа высказываний, констативные и перформативные, имеющие свою специфику и предназначение. Так, главная задача констативных высказываний сводится к описанию существующей ситуации и утверждению фактов; они рассматриваются в контексте бинарной оппозиции по принципу истинные или ложные. В свою очередь, перформативные высказывания имеют четкую прагматическую составляющую и призваны, наряду с номинацией, осуществлять конкретные действия; по степени реализации характеризуются как успешные или неуспешные [Остин, 2006].

С течением времени Дж. Остин подвергает критике теоретические основы своего учения, ставя под сомнение присутствие в речи констативных и перформативных высказываний. На смену предыдущей теории приходит новая, в соответствии с которой речевые акты распадаются на три вида: 1) локутивные, подразумевающие непосредственное произнесение предложения, собственно акт говорения (от латинского locutio «говорение»); 2) иллокутивные, заключающиеся в актуализации интенций говорящего (например: вопрос, ответ, совет, просьба и пр.) в процессе осуществления акта говорения; 3) перлокутивные, сводятся к оказанию эффекта и воздействия на получателя информации и представляют собой последствия, вытекающие из актов говорения [Austin, 1962].

Помимо этого, рассматривая ключевые аспекты перформативности и теории речевых актов по Дж. Остину, необходимо обратить внимание на градацию перформативных высказываний на эксплицитные и имплицитные, исходя из синтаксических особенностей, а также природы актуализации в контексте. Так, к разряду эксплицитных перформативных формул автор относит высказывания, которые в содержательном плане явно актуализируют интенцию говорящего. В свою очередь, имплицитные высказывания, в силу отсутствия в них перформативного глагола, не реализуют в полном объеме интенциональный потенциал того или иного контекста.

Перформативные высказывания в концепции Дж. Остина также характеризуются с позиции успешности/неуспешности. Очевидно, что любое перформативное высказывание ориентировано на восприятие адресатом и подразумевает проявление какой-либо реакции с его стороны как некий итог коммуникации. Так, если в процессе речевого взаимодействия посредством вербализации определенного перформативного высказывания решается коммуникативная задача, и достигается поставленная цель, то речь идет об успешной коммуникации. Наоборот, в ситуации, когда цель коммуникации не достигается — взаимодействие считается неуспешным.

Очевидно, что классическая трактовка перформативности и перформативных высказываний, разработанная Дж. Остином, не является исключительной и исчерпывающей и с течением времени претерпевает определенные изменения, в результате чего ряд научных дисциплин предлагают свое видение и развивают свои подходы в изучении данного феномена.

Отметим, что в русле лингвистических наук, представляющих для нас особый интерес, исследователи говорят о перформативности действия/текста/дискурса, подразумевая при этом способность осуществлять действия, совершать поступки, создавать факты в противовес их простому обозначению или описанию [в частности: Остин, 1986; Барт, 1978; Романов, Романова, 2013; Тюпа, 2013; Карасик, 2014 и др.].

Так, по Дж. Остину, такое свойство перформативов как конвенциальность и четкое следование существующим нормам, ритуалам, канонам берется в абсолют.

С позиции А. А. Романова, Л. А. Романовой, структура перформативных высказываний маркирована динамичной природой, проявляющейся в способности включения в состав перформативного комплекса дополнительных структурных элементов, зачастую, модальных и вспомогательных глаголов, которые на прагматическом уровне вкупе участвуют в создании некой другой реальности.

Характеризуя перформативный дискурс, В. И. Тюпа вводит понятие «переформатирование» и определяет его как ситуацию реализации какого-либо перформативного акта (приказ, просьба и т. д.), в которой взаимоотношения коммуникантов строятся с учетом их иерархического статуса.

По мнению В. И. Карасика, изучение дискурса неразрывно связано со свойством перформативности, поскольку всякий дискурс является поступком, в отношении которого применимы критерии сознательности и ответственности.

В риторике значение термина «перформативность» отождествляется с понятием «декларативность» [Зарецкая, 2001].

Культурологические и социальные дисциплины, рассматривая феномен перформативности, делают акцент на способности перформативов «исполнять», подобно театральному представлению, те или иные действия, акты, которые, в свою очередь, обусловлены социальной и культурной ситуацией. В данной концепции перформативность трактуется как один из конструктивных признаков культуры, при помощи которого на практике актуализируется некое культурное событие [Четыркина 2006].

Полагаем, что в контексте рассмотрения теоретико-методологических основ категории перформативности еще одним достаточно дискуссионным вопросом является проблема корреляции понятий «перформативность» и «перформанс», в отношении которых ученые до сих пор не выработали единой позиции.

По мнению одних исследователей, термины «перформативность» и «перформанс» следует считать синонимичными, поскольку оба понятия, так или иначе, подразумевают совершение некоего акта, действия, поступка [Мироненко, 2014 и др.].

Другие — подчеркивают необходимость разграничения указанных лексем, соотнося перформативность с лингвистикой, культурологией, а перформанс — с театром, искусством и т. д. [Четыркина, 2006].

Все сказанное выше, позволяет нам утверждать факт обязательного присутствия в поле перформативности и перформанса определенного действия, осуществляемого коммуникантами в соответствии с нормами, ритуалами, сценариями и т. п.

Изучив различные трактовки термина «перформативность», приходим к выводу, что все имеющиеся позиции могут быть сведены к ряду значимых подходов.

При этом отметим, что в цели нашего исследования не входит критический анализ концепций осмысления перформативности, соответственно, каждая точка зрения имеет право на существование.

Несмотря на расхождения взглядов относительно природы перформативных высказываний, многие исследователи признают ряд их неоспоримых свойств [Богданов, 1990; Формановская, 2007], таких как:

Таблица 2

Основные свойства перформативных высказываний

Свойство

Сущность

эквиакциональность

трактуется как равенство действию

неверифицируемость

заключается в невозможности оценки высказывания по критерию истинности/ложности

автореферентность

подразумевает одновременность речи, произнесения высказывания и собственно действия

автономинативность

сводится к называнию самого себя

эквитемпоральность

при которой наблюдается совпадение времени говорения и времени действия

Итак, все сказанное выше позволяет нам заключить, что в изучении и осмыслении перформативности существуют различные подходы, каждый из которых имеет свой фокус рассмотрения — предмет анализа и используемый инструментарий. Однако, вне зависимости от отрасли науки и соответствующего подхода, весомость и чрезвычайная практическая значимость категории перформативности является неоспоримой.

Исследователи сходятся во мнении, что перформативность находит свое практическое применение не только в рамках предложений и текстов, а реализуется в различных типах дискурса.

Подобный феномен, получивший название дискурсивная перформативность или перформативный дискурс, детально анализируется в работах Е. Н. Горбачевой [Горбачева, 2015; Горбачева, 2016], концепция которой берется за основу в настоящем исследовании.

Итак, в работах Е. Н. Горбачевой встречаем термин «перформативный дискурс», под которым автор понимает текст, реализуемый в процессе ценностно ориентированного коммуникативного действия, а именно в ситуации, подразумевающей волевое принятие решений и осуществление ответственного выбора [Горбачева, 2013, с. 78]. Помимо этого, Е. Н. Горбачева, вслед за В. И. Теркуловым, вводит в обиход синонимическое понятие «дискурсивная перформативность» и трактует его как способность того или иного высказывания конструировать факты и, соответственно, одновременно реализовывать номинативную и перформативную функции [Горбачева, 2016, с. 131; Теркулов, 2010].

По мнению Е. Н. Горбачевой, базовыми параметрами дискурсивной перформативности, определяющими ее уникальную природу, служат: а) наличие ситуации волевого принятия решений, обусловленного индивидуальными особенностями личности; б) воплощение на практике свободного выбора; в) возникновение ответственности как следствие осуществления того или иного действия; г) преобразующее свойство деятельности; д) ценностная составляющая выполняемых действий [Горбачева, 2016, с. 66]. Исходя из перечисленных признаков, получаем, что практическая реализация того или иного действия определяется волей и желанием индивида, подразумевает самостоятельный выбор конкретных действий и ответственность за их совершение. При этом немаловажное значение имеет преобразующий характер деятельности с опорой на имеющуюся систему ценностей, поскольку в результате осуществления действий ожидаются качественные изменения в сторону улучшения.

Автор выделяет два типа дискурсивной перформативности: фактогенная перформативность и стратегическая перформативность [Горбачева, 2015]. При этом, фактогенная перформативность распадается далее на фактуальную перформативность, посредством которой осуществляется актуализация смысла реального общения, т. е. конституирование факта при помощи перформативных действий и фактуально-событийную перформативность, затрагивающую ценностную картину мира людей, в результате чего происходит конституирование факта как культурного явления. В свою очередь, стратегическая перформативность реализуется при участии определенных стратегий (устанавливающая, подтверждающая, оспаривающая и трансформирующая) и последующих тактик, которые могут варьироваться в зависимости от типа дискурса [Горбачева, 2016].

Подчеркнем, что в силу объема анализируемого материала, рассмотрение всех обозначенных выше видов дискурсивной перформативности в различных аспектах в рамках одного исследования не представляется возможным. В связи с этим, считаем целесообразным, остановиться подробнее на фактуальной перформативности, актуализирующей факты через перформативные действия, что в большей степени коррелирует с целями и задачами нашей работы.

Итак, анализируемое в работе явление перформативности мы рассматриваем как тождество факта номинации какого-либо действия и присутствия явных и серьезных ожиданий относительно его реализации, а также открытый призыв к определенным действиям, выполнение которых мыслится как наиболее благоприятный исход ситуации, едва ли не единственный способ достижения цели и успеха.

Очевидно, что на сегодняшний день дискурсивный подход в изучении и осмыслении различных явлений, феномена перформативности, в том числе, выступает в качестве приоритетного, поскольку подразумевает комплексный и детальный анализ и учет множества факторов и аспектов.

В силу того, что перформативность как ментальная категория не употребляется изолированно, а, наоборот, определяясь контекстом и конкретной ситуацией, значение перформативности находит свое практическое применение в пределах некой коммуникации, той или иной дискурсивной сферы.

Все сказанное выше, дает нам основание утверждать о существовании дискурсивной перформативности как о свойстве и способности различных типов дискурса актуализировать номинацию и фактическую реализацию тех или иных действий, достигаемых при помощи ряда языковых средств, в том числе, семантических, синтаксических, морфологических, грамматических и т. д.

Помимо этого, результаты проведенного исследования доказывают состоятельность идеи о том, что перформативность, выступая облигаторным свойством коммуникации, характерна всем типам институционального дискурса.

В подтверждение данной мысли, проанализируем специфику вербализации категории перформативности на примере нескольких институциональных типов дискурса, которым, с нашей точки зрения, свойственна перформативная природа (см. табл. 3).

Итак, как показано в табл. 3, в качестве исследовательского поля выступают следующие дискурсы: рекламный, политический, религиозный, деловой, каждый из которых рассматривается нами как перформативно маркированное пространство, имеющее свою уникальность и неповторимость.

Далее перейдем непосредственно к анализу фактического материала — аутентичных текстов, бытующих в пределах обозначенных дискурсивных сфер. Начнем с англоязычного рекламного дискурса, перформативная природа которого вытекает из его первостепенной установки — оказать давление на адресата, рассматриваемого в качестве потенциального клиента/покупателя и т. д., побуждая его к активным действиям.

Таблица 3

Реализация категории перформативности в институциональных типах дискурса

Вид дискурса

Языковые средства реализации перформативности

Рекламный дискурс

— глагол в императивной форме

Политический дискурс

— глагол в инфинитивной форме;

— глагол в форме будущего времени;

— конструкции с модальными глаголами shall, may;

— конструкция с модальным глаголом should

Религиозный дискурс

— глагол в инфинитивной форме;

— глагол в императивной форме;

— конструкция let + us + глагол;

— конструкция с модальным глаголом should

Деловой дискурс

— глагол в императивной форме;

— глагол в форме будущего времени;

— конструкции с модальными глаголами shall, must;

Изучая феномен рекламы и рекламного дискурса, ученые единодушно акцентируют внимание на уникальном свойстве рекламы воздействовать на сознание, эмоционально-психологическое состояние целевой аудитории, включающей широкий круг адресатов [Кочетова, 2013; Cook, 1992 и др.]. Очевидно, что для решения данной задачи необходим определенный набор языковых средств, использование которых обеспечит максимально эффективное воздействие на получателя информации. Среди средств языка подобного рода можно выделить следующие: а) перформативные единицы, как правило, глаголы, употребляемые в императиве; б) эмоционально-оценочные прилагательные, зачастую, в превосходной степени сравнения; в) наречия и др.

Отметим, что при более детальном рассмотрении рекламных сообщений на предмет употребления перформативов, мы обнаружили, что значение перформативности свойственно как текстам коммерческой рекламы, так и рекламе предстоящих событий, анонсам масштабных мероприятий в той или иной сфере/индустрии. Приведем лишь некоторые примеры:

1) Make the space your place [The Art of Design].

В представленном примере рекламы мебели и предметов интерьера звучит открытый призыв создать собственное пространство в комнате с учетом своих предпочтений, вкусов, потребностей, характера и т. д. Полагаем, что посыл автора рекламного текста сводится к убеждению потребителей воплотить в жизнь свои заветные мечты, смелые задумки, подчеркнув в интерьере свою уникальность и индивидуальность. Безусловно, ключевым вербализатором значения перформативности в анализируемом контексте выступает глагол make.

Рассмотрим еще один пример:

2) Get creative

Bespoke rings as unique as you are [The Art of Design, 2018].

В примере (2) в качестве рекламируемого товара выступают ювелирные изделия, кольца, которые, подобно их обладателям, могут и должны быть уникальными. Однако для того, чтобы воплотить эту задачу, а именно — создать неповторимое украшение, предполагаемому клиенту необходимо включить воображение и задействовать весь свой творческий и креативный потенциал. Соответственно, аспект перформативности передается при помощи комбинации get creative, где непосредственно действие вербализуется глаголом get.

Мы уже отмечали весомость наречий в реализации значения перформативности в пределах рекламных текстов, пример ниже подтверждает данную особенность.

3) The Shire Bed Co.

Never lose sleep again [The Art of Design, 2018].

Здесь представлен фрагмент рекламного сообщения, повествующего о фирме-производителе постельного белья. Согласно тексту, уникальность рекламируемой коллекции определяется ее особым комфортом, гарантирующим крепкий сон и покой на всю ночь. Очевидно, что в конструкции never lose sleep, наречие never усиливает эффект формирования у потребителей положительной оценки товара, выступая, своего рода, гарантом того, что, используя белье данной марки, человек навсегда забудет о проблемах со сном, что, безусловно, «подкупает» обыденного потребителя.

Следующий пример интересен с точки зрения лингвистического анализа в силу изобилия перформативных единиц, каждая из которых актуализирует определенное действие.

4) Create. Transform. Innovate

Be inspired with Vicaima and free yourself from the limits of your imagination. Innovative finishes, unique design and superior performance in fire, acoustic and security doors, plus panels and furniture [The Art of Design].

Отметим, что большая часть перформативных единиц в примере (4) употребляется сразу в заголовке рекламного сообщения, повествующего о предметах интерьера, мебели и аксессуарах. Показательно, что каждый перформатив, вербализуемый глаголом, оформляется отдельным предложением и разграничивается соответствующим знаком пунктуации Create. Transform. Innovate, что, с одной стороны, подчеркивает значимость каждого элемента в цепочке перформативов, а с другой — указывает на наличие градации действий по критерию масштабности: от простого создавай до глобального внедряй инновации, выходя за рамки своего воображения. Очевидно, что анализируемый фрагмент рекламы обладает экспрессией и оказывает должное воздействие на сознание получателя информации.

Как было сказано выше, помимо текстов традиционной коммерческой рекламы, сообщения, касающиеся рекламы различных мероприятий, анонсы событий, также на семантическом уровне вербализуют перформативный потенциал, например:

5) January furniture show NEC 20–23 Jan 2019

The home of furniture

Source new products, discover fresh trends, and meet 100s of suppliers at the UK’s biggest furniture show. Make yourself at home at the industry event of the year.

Register now at januaryfurnitureshow.com [The Art of Design, 2018].

Пример (5) представляет собой рекламу предстоящего мероприятия в индустрии производства мебели. С точки зрения языка, фрагмент маркирован наличием перформативных конструкций (source new products, discover fresh trends, meet 100s of suppliers, make yourself at home, register now), образованных с участием глаголов (source, discover, meet, make, register) и используемых с целью воздействия на адресата и побуждения его к действиям. Помимо этого, весомую роль в контексте играют иные языковые механизмы, которые вкупе оказывают влияние на эмоциональное состояние получателя информации. К подобного рода механизмам отнесем превосходную степень прилагательного the UK’s biggest furniture show, гиперболу the industry event of the year с помощью которых подчеркивается грандиозный масштаб мероприятия, а также метафоры the home of furniture, создающей ощущение тепла и комфорта. Очевидно, что все перечисленные приемы формируют у целевой аудитории положительный образ, вызывая тем самым соответствующие эмоции и ожидания касательно анонсируемого мероприятия.

Итак, в контексте рекламы категория перформативности играет важную роль и служит эффективным средством воздействия на эмоциональное состояние реципиента, от которого ожидаются определенные действия, являющиеся условием его успеха, благополучия и т. д. Однако, отметим, что осуществление тех или иных действий носит, скорее, рекомендательный характер и не подразумевает, в отличие от других дискурсивных сфер, юридической, деловой, в том числе, каких-либо серьезных последствий в случае их невыполнения.

Следующей перформативно маркированной дискурсивной сферой, подвергшейся анализу в нашем исследовании, выступает политический дискурс.

Действенный характер политического дискурса и влияние на адресата, в том числе, посредством арсенала перформативных высказываний отмечается многими исследователями [см. в частности: Чудинов, 2006; Шейгал, 2000; Chilton, 2004 и др.].

Подтверждение мысли о важности перформативов в пределах политической коммуникации находим в работах М. В. Ильина, рассматривающего перформативы как первооснову политической сферы, при помощи которой осуществляются политические дела, поступки, т. е. это средства, слова и символы, оказывающие воздействие на окружающих людей [Ильин, 2016, с. 263].

Анализ значимости перформативов в контексте политической коммуникации проведем на материале обращений первых лиц государства к нации и дебатов, которые, априори, носят перформативный характер, поскольку и в том, и в другом случае адресант осуществляет некий посыл и, влияя на адресата, призывает последнего к конкретным действиям и поступкам.

Обратимся к текстам:

6) Looking to the future, this connectivity means we are also aware, perhaps as never before, that wherever we live, our choices and actions affect the well-being of people and communities living far away, and in very different circumstances. For many, this awareness awakens a desire to employ our planet’s natural resources with greater care, and it is encouraging to see how the countries of the Commonwealth continue to devise new ways of working together to achieve prosperity, whilst protecting our planet.

As members of this very special community, on this Commonwealth Day, I hope that the people and countries of the Commonwealth will be inspired by all that we share, and move forward with fresh resolve to enhance the Commonwealth’s influence for good in our world [https://www.royal.uk/].

Пример (6) является фрагментом обращения к нации королевы Великобритании, Елизаветы II, в День Содружества — ежегодное мероприятие, организованное с участием Великобритании и многих ее бывших доминионов и колоний. В своем обращении Елизавета II говорит о тесных связях, существующих с давних пор между странами-участницами, о совместной деятельности, направленной на улучшение качества жизни и роста благосостояния всего Содружества, а также о наличии общих целей, интересов и задач, решение которых намечается в перспективе. Уникальная особенность обращений подобного рода, на наш взгляд, состоит в том, что, несмотря на отсутствие явных, т. е. выраженных эксплицитно, перформативных единиц, сообщаемая информация, а главное — конечный посыл адресанта, носят однозначно перформативный характер. Перформативность контекста достигается посредством идеи о том, что страны Содружества и в будущем станут разрабатывать новые способы совместной работы для достижения процветания, одновременно защищая нашу планету, будут двигаться вперед с целью укрепить влияние Содружества на благо всего мирового сообщества (to devise new ways of working together to achieve prosperity, whilst protecting our planet, move forward … to enhance the Commonwealth’s influence for good in our world). Безусловно, оказание влияния на целевую аудиторию и призыв к действиям, обязательным для реализации, обеспечиваются наличием власти и особого статуса у адресанта, а также его авторитетом.

Приведем еще пример:

7) While we have faced challenges before, this one is different. This time we join with all nations across the globe in a common endeavour, using the great advances of science and our instinctive compassion to heal. We will succeed — and that success will belong to every one of us.

We should take comfort that while we may have more still to endure, better days will return: we will be with our friends again; we will be with our families again; we will meet again.

But for now, I send my thanks and warmest good wishes to you all [https://www.royal.uk/].

Здесь представлен фрагмент одного из последних обращений королевы Елизаветы II, адресованных нации в период пандемии коронавируса. Вновь обращает на себя внимание тон обращения, выверенный и взвешенный выбор каждого слова, идеально вписываемого в контекст. На наш взгляд, пример (7) — образец успешной коммуникации, при которой достигнуты все намеченные заранее цели, а именно: не допустить паники среди населения, успокоить и вселить в них уверенность в завтрашнем дне, сплотить и объединить все усилия в борьбе вирусом для всеобщего блага. Показательно и отсутствие громких и навязчивых лозунгов, призывов и т. д. Тем не менее, посыл адресанта аудитории понятен. С точки зрения языка, в тексте превалируют формы будущего времени (we will succeed, better days will return, we will be with our friends again, we will be with our families again, we will meet again), а также конструкции с модальными глаголами shall, may (we should take comfort, we may have more still to endure), которые вкупе обеспечивают успех коммуникации и задают перформативный тон повествованию.

Далее рассмотрим фрагменты дебатов в Британском Парламенте на предмет употребления в них перформативных высказываний.

8) The Prime Minister

Everybody should work at home unless they must go to work — unless they have no alternative and they cannot do that work from home. If a construction company is continuing with work, clearly it should do so in accordance with the guidance of Public Health England, and it has a duty of care to its employees. But overwhelmingly, what we are saying to the people of this country is that, unless you need to leave the house to take exercise, for medical reasons or to buy essential supplies, you should stay at home, protect the NHS and save lives.

и

Jeremy Corbyn

Obviously, people should stay at home and protect others, but if they have no other source of income, then these very difficult, very personal choices are going to be made, and we are all put at greater risk as a result of it. The self-employed are having to choose whether they go to work or stay at home and face losing their entire livelihood, relying instead on an overstretched welfare system, which could pay as little as £94 per week [https://hansard.parliament.uk/].

Вновь на повестке дня — ситуация, сложившаяся в период пандемии коронавируса. В речи Премьер-министра звучит четкий алгоритм действий, требуемых от населения с целью обеспечения безопасности и нераспространения инфекции. Итак, необходимы следующие действия: люди должны работать дома, чтобы защитить себя и близких от заражения или ходить на работу при отсутствии возможности работать удаленно; разрешено покидать дом только для занятий спортом и похода в аптеку за медикаментами или в магазин для приобретения товаров первой необходимости (should work at home, unless you need to leave the house to take exercise, for medical reasons or to buy essential supplies). Квинтэссенция обращения премьера заключена в последнем предложении — you should stay at home, protect the NHS and save lives, суть которого состоит в том, что главная задача людей — оставаться дома, защитить систему здравоохранения и, тем самым, спасти жизни. Отметим также частотность употребления конструкции модальный глагол shall + глагол, актуализирующей аспект перформативности в контексте.

В силу того, что мы анализируем дебаты, у представленной выше позиции должен быть оппонент, в роли которого выступает член оппозиции Jeremy Corbyn. Вступая в дискуссию с премьер-министром, Jeremy Corbyn указывает на сложность, порой невозможность реализации всех требований, поскольку для большинства семей в Великобритании работа является единственным источником дохода и ее отсутствие непременно приведет к негативным последствиям, поставив под угрозу благополучие той или иной семьи (they have no other source of income, face losing their entire livelihood).

Итак, завершая обзор политического дискурса в аспекте использования в нем перформативных единиц, подчеркнем, что выбор тех или иных средств языка, репрезентирующих значение перформативности, обусловлен жанром коммуникации и интенцией адресанта, сводящейся к оказанию влияния на адресата, его эмоциональное состояние, мировоззрение и т. д.

Перейдем далее к вопросу рассмотрения специфики актуализации перформативности в пределах религиозной коммуникации.

Религиозный дискурс также относится к перформативным типам коммуникации, что продиктовано его прагматической составляющей, сводящейся к приобщению человека к вере, любви к Богу и следованию определенных канонов, норм, заповедей [Карасик, 2002; Карасик, 2009 и др.]. Очевидно, что для достижения обозначенных выше целей, необходимо оказать воздействие на мировоззрение индивида, его эмоциональное состояние, сознание и убедить его в правильном выборе пути. В этой связи, именно перформативные единицы того или иного языка являются тем действенным и эффективным средством, которое в значительной степени способствует успеху.

Анализ специфики реализации значения перформативности в рамках религиозного дискурса мы проведем на примере двух жанров, бытующих в заданной дискурсивной сфере, которым свойственна перформативная природа. Речь пойдет далее о проповедях и притчах, поскольку и проповеди, и притчи на уровне прагматики в силу своей дидактичности наставляют верующих, воздействуя на их сознание, формируют их нравственный облик [Бобырева, 2007].

Приведем примеры:

9) And the Word of God is living and powerful, sharper than any two-edged sword, a discerner of the thoughts and interests of the heart. It is better than all the light of nature, for while the heavens may “declare the glory of God and the firmament show His handiwork,” yet it is the law of the Lord that is perfect, that “makes wise the simple and that converts the soul.” There is the incorruptible seed that liveth forever.

Oh, let us go back to God’s Word as the basis of belief, as the standard of creeds, as the regulator of life, as the measure of conduct, as the one supreme and infallible test by which all that man is and feels and thinks and does, shall be tried at the last great day.

I say, let us go back to this Word, because you can preach nothing else that will have any tendency to make dead men living men; that will make the enemies of God into friends of God [https://www.preaching.com/].

Здесь речь идет о силе и значимости Божьего Слова, его учения, совершенного по своей природе, способного «сделать мудрым простое и преобразовать душу», «оживить умершего и превратить врагов Господа в его друзей» (it is the law of the Lord that is perfect, that “makes wise the simple and that converts the soul, will … make dead men living men; will make the enemies of God into friends of God), ибо Божье Слово есть свет, живой и всесильный. Помимо этого, пример (9) маркирован наличием глагольной комбинации, образованной по типу глагол let + us + глагол, которая в аспекте семантики актуализирует призыв к некой деятельности, активности, осуществляемой совместно. В данном случае под общей деятельностью имеется в виду знакомство или более детальный анализ и осмысление Божьего Слова, учения Всевышнего. Очевидно, что для решения поставленной задачи используется четкий посыл — Давайте вернемся к Слову Божьему (let us go back to God’s Word), реализуемый на практике при помощи глагола let + us + глагол.

Рассмотрим еще один фрагмент текста:

10) We are afraid of stepping across a line that violates the law of God, and, as a result, being crushed by God for stepping across that line. The fact is all of us have already stepped across that line. We have crushed ourselves by violating the law of God. This is where Grace comes in. We are to trust in Jesus Christ alone for salvation, and our faith is to be one that ultimately is evidenced by a personal, loving relationship with God. We do not avoid adultery to earn God’s favor. We do not avoid robbing banks to keep from going to hell. We do not avoid lying for fear of divine condemnation. No, a loving, faithful relationship with God helps us trust Him to tell us the smart way to live. We believe in Him as a loving parent who knows what is best for us, his sons, his daughters, and He helps us to love other people the way He loves us. And He helps us to love ourselves the way He loves us.

If we commit adultery, we are not only going to break His heart, but the heart of our spouse and, ultimately, our own heart. If we rob a bank, its dysfunctional, anti-social behavior. It’s the unloving thing to do. To tell that lie is only to provide an environment of untruth in which we do not take others seriously, nor will they ultimately take us seriously. We become unbelievable. The list goes on [https://www.preaching.com/].

В примере (10) находим описание противоречивой и грешной природы всякого смертного, пребывающего в постоянном смятении, поскольку, с одной стороны, веря и любя Господа, человек стремится быть лучше, вести себя правильно, согласно существующим канонам, однако, с другой стороны, он не в силах подавить в себе зло и множество пороков, толкающих его на совершение греха (предательство, ограбление банка, ложь и т. д.). Очевидно, что задача проповеди в данном случае сводится к тому, чтобы заставить человека задуматься и переосмыслить суть бытия и его миссию в этом мире, «открыть глаза» на его постыдные деяния и убедить его в крайней необходимости «встать» на верный путь. При этом главным призывом в тексте, актуализирующим значение перформативности, служит идея о том, что ради спасения мы должны верить в Иисуса Христа, любить окружающих и себя (We are to trust in Jesus Christ alone for salvation; to love other people; to love ourselves). С точки зрения языка, аспект перформативности передается при помощи инфинитивных форм соответствующих глаголов (to trust, to love).

Далее представим фрагменты притч и продемонстрируем существенную роль перформативных единиц в контексте.

11) “Knowledge is a fruit of love and faith. It grows when you make efforts and act properly!”

“If you do not see that there is Light and yet you want to acquire the higher vision, you should believe and work! Faith is a support on this Path! Because if you do not believe that there is Light, you will not be able to cast off your chains and leave darkness!” … [https://parables.swami-center.org/page_09.shtml].

Вновь звучит мысль о том, насколько критично любить Бога и верить ему, поскольку Он — самый настоящий свет, способный освободить вас от оков и вывести из царства тьмы. Безусловно, для успешной реализации миссии Господа от простого обывателя также требуются определенные действия, выполнение которых станет условием его спасения. Согласно тексту, человеку необходимо приложить усилия, он должен трудиться и правильно себя вести и, конечно, верить. Снова отмечаем, что главным языковым механизмом вербализации перформативности выступают глаголы (make efforts, act, work), а также комбинация с модальным глаголом (should believe), которые вкупе воздействуют на реципиента и его эмоциональное состояние.

Рассмотрим еще один фрагмент притчи:

12) … One day the man thought: “Why can’t I live how I want to? Why am I acting not in a way I know I should act? Why do my vices rule me and my fears fetter me?”

He began to think and found no reason not to live as he believed it was right, not to act as he considered appropriate.

And then the man started to ask God: “My Father and Creator! Why can’t I live how I want to live? Why can’t I act as I think it is right to act? Why have I become a slave to my vices and whims, to my fears and weaknesses? What is the reason?”

God answered him: “There is no reason for this! You are free to act as you want to!”

Then the man said: “So, please, advise me what I should do to stop my vices and weaknesses ruling my life.”

And God answered: “Each time before doing or saying something, listen to the voice of your spiritual heart and act as it will tell you! Then you will be able to control your weaknesses and fears and get rid of vices and whims!” And the man decided to follow God’s advice…

This morning the father, as always, began to swear at his son, uttering offensive words.

And anger welled up inside this man because of the bitter, accusing words… And he was on the point of saying, as usual, poisonous words in response to his father but remembered God’s advice.

And his heart had time to whisper: “Do not say offensive words, for your father loves you: he grieves over your troubles! You, too, love him! Hold back your angry words and ask his pardon! …” [https://parables.swami-center.org/].

Представленный фрагмент притчи повествует о человеке, стремящемся найти ответ на вопрос о том, почему он не может жить, как ему вздумается, почему он вынужден следовать каким-то нормам и правилам? Желая постичь истину, он обращается с вопросами к Господу и надеется получить от него совет. Бог, отвечая мужчине, указывает на свободу выбора возможного поведения и советует, прежде чем сказать или сделать что-либо, прислушиваться к «духовному сердцу» внутри. Далее описывается ситуация из жизни мужчины — привычная для него картина — ругательства и недовольство со стороны отца и его ответная реакция. Вспомнив слова Господа и его наставления, сводящиеся к тому, чтобы не говорить обидных слов, контролировать и подавлять злость и негативные эмоции, наконец, просить прощения (Do not say offensive words … Hold back your angry words and ask his pardon), он вмиг услышал шепот, исходящий изнутри и призывающий его к действиям. Обращаем внимание на присутствие в анализируемом примере императивов, при помощи которых происходит вербализация призывов к действиям и поступкам, следовательно, реализуется перформативность.

Подводя итоги относительно особенностей употребления перформативов и перформативных конструкций в рамках религиозной коммуникации, подчеркнем одну закономерность, объединяющую их на прагматическом уровне: перформативные единицы, зафиксированные в религиозных текстах проповедей и притч (инфинитивы, императивы, конструкции с модальными глаголами, конструкции с глаголом let), призваны довести до адресата информацию о необходимости приобщения его к вере, любви к Богу и обязательному следованию заповедей, канонов и т. д. Таким образом, перформативные высказывания, являясь эффективным инструментом воздействия на сознание, психическое состояние реципиента, вербализуют собой кодекс правил поведения, моральные, этические и нравственные нормы.

Не менее показательным примером в плане языковой репрезентации дискурсивной перформативности в институциональных типах дискурса выступает деловой дискурс, который не может оказаться вне поля интереса при анализе перформативности.

Отметим, что лингвистическая наука последних десятилетий насчитывает огромное множество работ, посвященных специфике деловой коммуникации, делового дискурса [см. в частности: Дубовский, 2011; Ширяева, 2015; Bargiela-Chiappini, 2009 и др.], и некоторые характеристики и параметры данной отрасли знания изучены подробно.

В рамках нашего исследования мы сфокусируем внимание на перформативной природе делового дискурса и рассмотрим ключевые способы ее вербализации на примере бизнес-контрактов/договоров и миссии (стратегии) организации, которым, полагаем, в значительной степени свойственна перформативность.

Сразу сделаем оговорку о том, что деловой дискурс в контексте бизнес-контрактов находится на стыке деловой и юридической коммуникации, однако спектр обсуждаемых вопросов в большей степени относится к экономической науке, что дает нам основание причислить бизнес-контракты к деловому дискурсу. Обратимся к примерам.

13) The Purchaser must notify the Supplier promptly in writing if it becomes aware of any Products which do not conform to the requirements set out in this Contract. The Purchaser will not be obliged to pay for non-conforming Products and the Supplier will be responsible for their removal and replacement with Products that conform to the requirements of the Contract [https://www.globalnegotiator.com/].

Здесь речь идет о правах и обязательствах договаривающихся сторон относительно качества продукции и ее соответствия предъявляемым требованиям, а также алгоритм решения спорной ситуации. С лингвистической точки зрения, отрывок интересен тем, что те или иные действия и возможные последствия вербализуются при участии глагола must, подчеркивающего высокую степень долженствования, а также грамматических форм будущего времени (will not be obliged to pay, will be responsible for), определяющих взаимоотношения сторон в перспективе.

Анализ текстов бизнес-контрактов показал, что для актуализации категориального значения перформативности в обозначенных документах достаточно часто употребляется модальный глагол shall в связке со смысловым глаголом, например:

14) The Services covered by the present Contract shall be effected within a period of no more than 30 days as from the date of signing of the present Contract. On completion of the Services, both Parties shall reach explicit agreement as to its renewal as well as to the Contract conditions [https://www.globalnegotiator.com/].

В примере (14) четко оговариваются сроки оказания услуг (в течение 30 дней с момента подписания договора), а также звучит требование, суть которого состоит в том, чтобы по окончании оказания услуг обе стороны обязуются достичь соглашения относительно продления договора или иных условий. При этом конструкция shall + глагол несет на себе основную перформативную нагрузку и придает контексту категоричность и ультимативность.

Далее проанализируем специфику употребления перформативных единиц в рамках миссии (стратегии) организаций.

15) Vorsprung durch Technik

This phrase has been at the heart of the Audi brand since the 1970s. It still applies today. What it means, of course, changes: at first, it was primarily technologies like quattro. Today, it’s about more than the art of engineering. It’s about rethinking mobility, inspiring people, and making their lives easier. Audi’s attitude is the same: look for something new, try it out, make something better. This is how the future is created. And again and again, it’s Vorsprung durch Technik [https://www.audi.com/].

Согласно тексту стратегии компании Audi, размещенному на официальном сайте фирмы, их деятельность на протяжении долгих лет ориентируется на запросы потребителей и нацелена на создание автомобилей, способных сделать жизнь их владельцев легче, комфортнее. Очевидно, что для воплощения столь амбициозной задачи необходимы конкретные действия, которые также прописаны в стратегии компании, а именно: искать что-то новое, попробовать, сделать что-то лучше (look for something new, try it out, make something better). Отметим, что главным вербализатором всех указанных действий, а значит и перформативности, выступает соответствующий глагол.

В следующем примере используется стратегия всемирно известной компании Coca-Cola:

16) Our Purpose:

Refresh the world. Make a difference.

Our Vision:

Our vision is to craft the brands and choice of drinks that people love, to refresh them in body & spirit. And done in ways that create a more sustainable business and better shared future that makes a difference in people’s lives, communities and our planet [https://www.coca-colacompany.com/company/purpose-and-vision].

Примечательно, что здесь присутствует разграничение глобальной цели фирмы и ее миссии. Отметим, что цель сформулирована кратко и четко — Refresh the world. Make a difference, вновь при непосредственном участии глаголов refresh и make, которые также призваны оказать должное влияние на потенциального потребителя, формируя у него положительный образ и высокую оценку деятельности компании, способной задействовать все доступные механизмы для того, чтобы изменить к лучшему жизнь как отдельно взятого индивида, так и всего человечества.

Завершая эмпирический анализ текстов, бытующих в поле делового дискурса, отметим степень важности перформативных высказываний в бизнес-контексте, которому свойственна динамичность и активность, направленная на достижение успеха, прибыли и т. д.

Вновь подчеркнем, что в пределах рассматриваемых в данном параграфе институциональных типов дискурса, которым характерна перформативная природа, функционируют определенные средства актуализации значения перформативности. Кроме этого, применительно к каждой дискурсивной сфере уместна мысль о существовании некой схемы, конкретного алгоритма, посредством которого на практике вербализуется категория перформативности.

В трактовке многих исследователей подобное явление именуется как «ритуальность» и рассматривается в качестве одной из основополагающих и неотъемлемых характеристик перформативно маркированного дискурса, без которой невозможно осуществление полноценной коммуникации в той или иной сфере [Романов, Романова, 2013; Малахов, 2008; Cruz, 1999 и др.].

Подтверждение мысли о значимости феномена ритуальности в пределах перформативных типов дискурса находим в работе Е. Е. Сахаровой, по мнению которой, дискурс во всех своих проявлениях в силу свойства ритуальности регламентирует различные аспекты коммуникации (роли и поведение участников, условия и алгоритм реализации действий и т. д.). Автор подчеркивает тот факт, что ритуальность, входящая в структуру перформативного дискурса в качестве его неотъемлемого элемента, выступает непременным условием реализации успешной коммуникации [Сахарова, 2019, с. 65].

Безусловно, набор перформативных единиц, их частотность и весомость определяется сразу несколькими факторами, в том числе: интенцией адресанта, прагматикой и функциональными особенностями коммуникации, типом социального института и т. д.

Резюмируя все сказанное выше, а также результаты анализа фактического материала из различных дискурсивных сфер, подчеркнем наметившуюся тенденцию, в соответствии с которой, дискурсивная перформативность выступает неотъемлемой характеристикой всякой коммуникации, поскольку те или иные действия, поступки, акты априори сопровождают любой процесс общения.

Полагаем, что существенное отличие в плане реализации аспекта перформативности заключается в самой природе ее репрезентации (эксплицитной/имплицитной), а также степени критичности и облигаторности выполнения действий, которые, в свою очередь, могут «вытекать» из контекста, носить рекомендательный характер, быть обязательными к выполнению с вероятностью последствий и санкций в случае их невыполнения.

***

Подводя некоторые предварительные итоги, подчеркнем, изучив наиболее значимые работы по юридическому дискурсу, мы пришли к выводу о том, что сама трактовка термина является предметом научных дискуссий, поскольку специалисты не единодушны в вопросе описания природы юридического дискурса: одни ученые определяют его как институциональный тип дискурса, в котором четко обозначены статусно-ролевые отношения коммуникантов, другие говорят о его двойственной натуре и считают, что наряду с институциональностью существует и персонализация дискурса сферы права.

Кроме этого, достаточно дискуссионными остаются вопросы о внутренней дифференциации юридического дискурса на подтипы/субдискурсы и, наоборот, выделение различных областей права в отдельные дискурсивные практики; жанровое пространство юридической коммуникации вызывает массу научных споров, поскольку, несмотря на ряд имеющихся классификаций, нет четкого критерия, положенного в основу данных классификаций. Наконец, весь багаж накопленных знаний недостаточно обобщен и систематизирован.

На наш взгляд, под юридическим дискурсом следует понимать особый вид дискурса, репрезентирующий специализированную область знаний, с присущими ему характеристиками, к числу которых относятся: цели, ценности, функции, участники, жанры, хронотоп и т. д. Безусловно, основной целью и, своего рода, мотивом юридического дискурса является регламентирование общественных отношений с учетом бытующих в социуме ценностей и идеалов. Ведущая ценность юридического дискурса сводится к соблюдению закона, достижению справедливости. Юридический дискурс нацелен на реализацию целого ряда функций (регулятивная, перформативная, информативная, интерпретационная, кумулятивная, презентационная (символическая), стратегическая, кодовая). В роли участников юридического дискурса выступают физические лица, как профессионалы, так и непрофессионалы в области права, юридические лица, государства. Отметим, что в поле юридического дискурса коммуниканты, профессиональные и непрофессиональные участники, реализующие процесс общения, имеют свой ролевой статус, наличие которого указывает на то, что каждый из них на законодательном уровне выполняет свои функции и определенную социальную роль. Вне всякого сомнения, специальные знания, умения и навыки являются неотъемлемой составляющей профессиональных участников юридического дискурса. Жанры анализируемой дискурсивной сферы весьма многочисленны и разнообразны, включают в себя как устные, так и письменные тексты. В отношении хронотопа юридической сферы уместно полагать, что, в зависимости от коммуникативной ситуации, он может быть строго фиксированным и/или размытым.

Значительная часть исследования посвящена анализу феномена дискурсивной перформативности. Согласно нашей трактовке, дискурсивная перформативность выступает как свойство и способность различных типов дискурса актуализировать номинацию и фактическую реализацию тех или иных действий, достигаемых при помощи ряда языковых средств (семантических, синтаксических, морфологических, грамматических и т. д.).

В качестве исследовательского поля были выделены 4 дискурсивные сферы (рекламный дискурс, политический дискурс, религиозный дискурс, деловой дискурс), которым, на наш взгляд, характерна перформативная природа. На примере аутентичных текстов каждой обозначенной выше отрасли знания было зафиксировано наличие корпуса языковых единиц, репрезентируемого, преимущественно, глаголами, конструкциями с инфинитивами и модальными глаголами, передающих на семантико-прагматическом уровне аспект перформативности. Кроме этого, анализ фактического материала показал, что вне зависимости от способа актуализации значения перформативности, указанный корпус лексем служит эффективным инструментом воздействия на сознание, эмоции, психическое состояние целевой аудитории, от которой ожидаются определенные действия, поступки.

Глава 2.
ЯЗЫК ПРАВА СКВОЗЬ ПРИЗМУ МЕЖДУНАРОДНЫХ ДОКУМЕНТОВ

В рамках второй главы настоящей монографии в центре исследовательского внимания находится жанровая система современного юридического дискурса, поскольку современный жанровый анализ пригоден для различных практических лингвистических целей, в частности, данный тип анализа показывает свою валидность и эффективность при изучении юридических документов и выявлении их функциональных закономерностей и характерных особенностей. Данная глава фокусируется на текстах международных конвенций как особом жанре современного юридического дискурса и очерчивает их профессиональную, общественно-разделяемую универсальность, с одной стороны, и их языковую уникальность и лингвокреативность, с другой.

2.1. Современный юридический дискурс как полижанровая система

Не вызывает сомнений тот факт, что анализ юридического дискурса — это исследование языка, на котором говорят, пишут, думают и взиамодействуют члены профессионального юридического сообщества. Подробный лингвистический анализ юридического дискурса, на наш взгляд, должен принимать во внимание и языковую форму, и языковую функцию, включать изучение как устного взаимодействия самих профессионалов, юристов и клиентов, так и письменных текстов, так или иначе связанных с юридической проблематикой. Подобный анализ призван, как мы полагаем, идентифицировать лингвистические черты, характерные юридической коммуникации, а также социальные и лингвокультурные факторы, обусловливающие понимание и интерпретацию различных текстов и коммуникативных практик современного юридического сообщества.

Здесь нужно оговориться, что анализ юридического дискурса может быть сфокусирован как на изучении тематического разнообразия и развития текстов и различных лингвистических и экстралингвистических связей между высказываниями (предложениями), так и на анализе реальных разговорных практик или на структуре повествования в различных юридических контекстах. Однако и в первом, и во втором случае индивид в процессе формирования высказывания всегда находится в поиске адекватных своим мыслям речевых ресурсов. Он подбирает необходимые для реализации его цели языковые формы и ходы, пытается найти ассоциативные связи между ними, ищет поддержку в уже прожитых социально-коммуникативных ситуациях. Регулярно переживаемые ситуации речевого взаимодействия между людьми формируют, а затем и обслуживаются установленными речевыми формами, представляющими собой жанры коммуникации.

Понятие «жанр» является одним из популярнейших терминов в современных исследованиях [Бахтин, 1979]. Если раньше жанры чаще ассоциировались с литературой, музыкой, живописью, то в последние десятилетия в лингвистической литературе неоднократно повторяется мысль о динамике речевых жанров (РЖ), обусловленной национальной спецификой, изменением прагматических и иллокутивных критериев, взаимодействием разговорной и письменной речи. Согласно лингвистическим словарям, жанр в коммуникации определяется «в качестве формы организации речевого материала, выделяемого в рамках того или иного функционального стиля». Также под жанром понимают вид высказываний, создающихся на основе устойчивых, повторяющихся, т. е. воспроизводимых, моделей и структур в речевых ситуациях, где имеют место хоть сколько-нибудь устойчивые, закрепленные бытом и обстоятельствами формы жизненного общения [Бахтин, 1979]. Здесь важно отметить, что произведения одного конкретного жанра, как правило, характеризуются своеобразием и узнаваемостью композиционной организации, структуры, стиля и лингвистических маркеров. Жанру, по мнению специалистов, свойствена определенная коммуникативная установка, характерный способ изображения, особый вид и масштаб обобщений.

Нельзя не отметить, что различные авторы представляют сущность и предназначение жанра по-разному, постараемся разобраться, что же такое «жанр» и что под этим термином понимают различные исследователи.

Так, по мнению А. К. Михальской, «жанр» представляет собой минимальную единицу дискурса [Михальская, 1981]. Этот же самый термин у Л. Г. Антоновой ассоциируется с текстемой. По мнению автора, жанр — это текстовая единица, более обширная и объемная, чем предложение, которая обладает семантическим и грамматическим единством [Антонова, 1996]. Заметим, что существует еще мнение В. Н. Мещерякова, которое, в некоторой степени, схоже с мнением Л. Г. Антоновой и трактует жанр в качестве определенного текстотипа или инвариантной текстовой единицы, в которой отражается целый комплекс коммуникативно-прагматических условий возникновения дискурса [Мещеряков, 1999]. Исходя из приведенных суждений, можно прийти к заключению, что любой жанр образуется под «давлением» определенных ситуативных условий, которые определяют то, как образуется текст и какие у него возможные релевантные признаки.

Ученые сходятся во мнении, что «жанр» — это ситуативно-речевое действие, которое включает всебя:

1) коммуникативную цель;

2) образ создателя текста;

3) образ получателя информации;

4) образ прошлого;

5) образ будущего;

6) тип диктуемого содержания, вносящий ограничения в отбор информации о мире;

7) способ языкового воплощения [Шмелева, 1997: с. 93–97].

Нельзя оставить без внимания и исследования лингвистов Е. А. Селиванова и Н. К. Кравченко, которые в своих трудах определяют речевой жанр как образец коммуникативной ситуации, который базируется на текстовых клише, стандартных установках, коммуникативных стратегиях в определенной дискурсивной среде.

Согласно А. В. Полонскому, жанр определяется как «фреймовая содержательная структура, сформировавшаяся в практике освоения действительности, фиксирующей устойчивый характер «движения мысли» познающего объекта и упорядоченный способ общения с адресатом» [Полонский, 2007: с. 10]. В процессе общения с адресатом жанры способствуют формированию типовых моделей, эталонов и норм социального взаимодействия и дискурсивных практик, что, в свою очередь, может говорить об их социолингвистическом характере. В повседневном и институциональном общении перед человеком стоят отличные друг от друга цели коммуникации. Прагматика того или иного взаимодействия ведет к разнице подключаемых в его процесс моделей порождения и развертывания мысли.

Итак, проведенный нами анализ определений термина «жанр», представленных многочисленными отечественными и зарубежными исследователями, позволил выделить следующие основные характеристики речевого жанра:

1) жанр — это класс коммуникативных событий;

2) жанр — социально обусловленный феномен;

3) принципиальным критерием, который отличает жанр от ряда коммуникативных событий, является общепризнанный комплекс коммуникативных целей;

4) согласно социальным конвенциям, любой жанр характеризуется определенными стратегическими, структурными и языковыми ограничениями;

5) каждому дискурсивному сообществу присуща определенная кодифицированная номенклатура жанров [Swales, 1990];

6) жанр — характеризуется стереотипизированностью и узнаваемостью среди членов определенного дикурсивного сообщества.

Как видим, исходя из проанализированных нами концепций, можно сказать, что «речевой жанр» понимается и как модель текста, и как тип речевого действия, и как тип коммуникативного события, и как образец коммуникативной ситуации, и как единица речевого поведения личности, и как совокупность речевых актов. Однако при всей «зыбкости» понимания природы жанра, он всегда требует определенного контекста и ситуации, где он считается уместным, необходимым и эффективным.

Для нашего исследования чрезвычайно важны идеи относительно жанра М. М. Бахтина, подчеркивающего процесс накопления и репрезентации в жанрах видений определенных сторон жизни [Бахтин, 1979: с. 117], что, как видится, служит основой формирования большого количества жанровых фреймов в многочисленных подтипах институционального дискурса.

Исследуя юридический дискурс, можно заметить, что он представляет собой полижанровое образование. Однако, говоря о существующей достаточно широкой палитре жанров в юридическом дискурсе, следует сразу подчеркнуть наличие неоднозначного подхода к определению и классификации речевых жанров в современной правовой коммуникации. Как отечественные, так и зарубежные исследователи отмечают, что жанровая система юридического дискурса, текстовый обмен между самими профессиональными юристами, между юридическими представителями и обывателями все чаще оказываются в фокусе лингвистических изысканий. Очевидно, что сама попытка классифицировать все разнообразие текстов, репрезентирующих всю коммуникативную деятельность современного юридического сообщества, а также все то огромное разнообразие различных правовых аспектов, которые выступают сутью юридической коммуникации, является шагом к пониманию тех когнитивных закономерностей и особенностей участников юридической коммуникации, которые эти тексты создают, передают и активно используют в своей профессиональной повседневной деятельности.

Именно изучение жанровой системы, на наш взгляд, может приблизить исследователей к пониманию природы современного юридического дискурса. Однако анализ жанровой сущности юридического дискурса будет, на наш взгляд, неполным без привлечения к исследованию концепции Дж. Свэйлза, в которой центральным понятием для проникновения в любой институциональный дискурс является положение о «дискурсивном сообществе» или группе пользователей языка, более узкой, чем социолингвистическое речевое сообщество, объединенной общими целями в социальной или профессиональной деятельности [Swales, 1990]. Опираясь на эту отправную точку, Дж. Свэйлз развивает подход к анализу жанра, основанный на следующих положениях, которые чрезвычайно важны, по нашему мнению, для вскрытия и понимания сущности жанровой системы современного юридического дискурса:

1. Жанр включает в себя класс коммуникативных событий, характеризующихся общими коммуникативными целями, которые разделяют все члены профессионального объединения и признаны экспертами в дискурсивном сообществе. Именно цели и являются отправной точкой возникновения жанровой системы.

2. Жанр может быть реализован только в завершенных текстах, так как только в подобном случае жанр предопределяет структуру текстов, предопределяя условия для начала, продолжения и окончания одного конкретного текста.

3. В то время как лингвистический регистр накладывает ограничения на уровне лексики и синтаксиса, жанр налагает нормы на уровне структуры дискурса. Однако жанры могут иметь свои собственные «дополнительные» регистры, и коммуникативный успех может потребовать определенных отношений между системами жанра и регистра.

4. Жанр носит социально-риторический характер; он осуществляет социальное действие в форме генерирония, понимания и транслирования текста.

5. Жанры являются стабильными коммуникативными явлениями в рамках определенных институциональных сообществ и иногда называются и обозначаются участниками или пользователями соответствующего дискурсивного сообщества с использованием неформального метаязыка.

6. Жанр включает общеизвестные содержательные параметры, например, специальные знания, ценности и ориентацию на тему, а также формальные параметры, такие как порядок изложения содержания, языковые средства, используемые для достижения цели, определенные дискурсивные средства логической связи.

7. Тексты одного жанра характеризуются универсальной структурой, стилем, содержанием и целевой аудиторией. Тексты представляют собой образцы или экземпляры жанров, которые различаются по степени прототипичности [Swales, 1990].

Полагаем, что нельзя не согласиться с В. И. Карасиком, который подчеркивает, что форматом реализации отдельно взятого дискурса является жанр, который задает параметры дискурса и конкретизирует его [Карасик, 2004]. На наш взгляд, достаточно точно, содержательно и функционально жанровая природа юридического дискурса раскрыта в исследованиях И. В. Палашевской, подчеркивающей, что «жанры дискурса являются способами организации взаимодействия правовых субъектов в институциональном мире» [Палашевская, 2010: 29]. Согласно концепции исследователя, в юридическом дискурсе «… типы текстов взаимодействия правовых субъектов формируются на основе определенной компоновки ряда «структурных элементов коммуникативного взаимодействия»: субъект, ситуация, цели, средства и нормативно-ценностная ориентация коммуникации [Там же: 29]. Иными словами, сочетание различных параметров коммуникативных ситуаций порождают те или иные жанры юридического дискурса. Так, например, среди ключевых жанров судебного заседания, безусловно, наличествуют следующие: «опрос подсудимого, допрос, прения сторон, последнее слово подсудимого, приговор» [Там же: 30].

В каждой сфере письменного юридического дискурса исследователи, как правило, фиксируют наличие тех жанровых образований, которые соответствуют основному содержанию правовой коммуникации