С. Н. Федорченко

Власть алгоритма:
технологии легитимации политических режимов в условиях цифровизации

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 32.019.5:004

ББК 66.2:32.81

Ф33

Автор:
Федорченко С. Н., доктор политических наук, главный редактор научного периодического издания «Журнал политических исследований», доцент факультета политологии Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Рецензенты:
Володенков С. В., доктор политических наук, профессор кафедры государственной политики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова;
Быков И. А., доктор политических наук, профессор кафедры связей с общественностью в политике и государственном управлении Санкт-Петербургского государственного университета;
Ярулин И. Ф., доктор политических наук, профессор, научный руководитель института социально-политических технологий и коммуникаций Тихоокеанского государственного университета.

Монография посвящена исследованию технологий легитимации политических режимов в условиях цифровизации. Актуальность работы обусловлена возникающими легитимационными рисками для традиционных политических режимов из-за таких современных феноменов и явлений, как информационные войны, сетевые сообщества, политизированные фейки, участившиеся факты искажения исторической памяти. Определены потенциалы и вызовы складывающейся социотехнической реальности для современной власти. Подчеркнута важная посредническая роль цифровых корпораций между гражданами и политическими режимами.

Изучение внедрения технологий искусственного интеллекта в политическую сферу позволило выявить аспекты, уникальность и беспрецедентность зарождающегося феномена власти алгоритма, алгоритмизации политической власти, а также угрозы для традиционной политической субъектности. В книге приведен комплекс практических рекомендаций для создания в современной России цифровой демократической платформы. Отдельное внимание уделено цифровым ограничениям и перспективам метавселенной.

Для политологов, специалистов в области цифровых медиа и политической коммуникации, преподавателей, аспирантов и студентов гуманитарных факультетов.

УДК 32.019.5:004

ББК 66.2:32.81

© Федорченко С. Н., 2022

© ООО «Проспект», 2022

…Законодатель должен иметь в виду троякую цель:
чтобы устрояемое государство было свободным,
внутренне дружелюбным и обладало разумом.
Платон, «Законы»

ВВЕДЕНИЕ

Глобальные тренды цифровизации общества актуализируют проблему адаптации к новым сетевым условиям политических режимов как в России, так и в зарубежных странах. Это, в свою очередь, ставит вопрос о необходимости комплексного компаративного анализа кейсов легитимации разных политических режимов с целью выработки пакета рекомендаций для эффективной трансформации современного российского политического режима.

Цифровизация затрагивает наиболее фундаментальные основы человеческой жизни — политику, экономику, культуру и социальные отношения. Первостепенной задачей политолога становится исследование каузальных механизмов и специфических закономерностей цифровизации политической жизни. Особенно это актуально в непростых условиях глобальной пандемии COVID-19, спровоцировавшей форсированную и во многом искусственную, навязываемую обществу цифровизацию.

Наиболее сложной научной проблемой видится, прежде всего, определение глубинных трансформаций социально-политической реальности под давлением форсированной цифровизации. Между тем до самой пандемии уже сложились предпосылки для трансформации традиционных политических процессов и институтов. Причиной этого стало появление новых экономических игроков — глобальных цифровых компаний (Google, IBM, Apple, Microsoft, Alibaba и др.), породивших цифровые платформы, алгоритмы и разнообразные сетевые эффекты, подчиняющие сами коммуникационные каналы граждан и заставляющие, в свою очередь, пересмотреть традиционный концепт суверенитета.

Изменения в обществе, вызываемые цифровыми технологиями, находят отражение и в легитимационных практиках политических режимов. Современные политические режимы, стараясь сохранить доверие среди граждан, ориентированы на использование цифровых приемов для эффективизации прежних методов легитимации. 4 декабря 2020 г. на специальной конференции AI Journey 2020 российский президент подчеркнул актуальность вопросов сквозных технологий, кибербезопасности, конфиденциальности данных граждан, а также необходимость создания специальной федеральной территории в Имеретинской долине для отдельного центра разработок в области искусственного интеллекта. Он обозначил важность искусственного интеллекта в запуске комфортной для граждан экосистемы государственных услуг. Вместе с тем, президент обозначил риски подобных технологий и предложил создать для разработчиков нейросетей конкурентные условия. На этой же конференции президент Казахстана объявил, что его страна переходит на концепцию Data-Driven Government (в основе которой лежит аналитика больших данных), а также модель evidence-based policy (доказательной государственной политики)¹. Модель государственной доказательной политики, прежде всего, ориентирована на легитимацию текущей работы политического режима посредством аргументации и обоснования перед гражданами конкретных политических решений, реформ и законопроектов.

Проекты внедрения цифровых технологий, схожие с российскими и казахстанскими, появляются по всему свету. Самые разные политические режимы постоянно ищут новые способы своей легитимации через формирование доверия граждан к своей деятельности. Кардинальной целью различных инновационных легитимационных практик является создание согласия между представителями политической элиты и гражданским обществом в том, что существующий политический режим — эффективный, справедливый и способен решать сложные задачи. На проблему достижения этого политического согласия обращали пристальное внимание еще античные мыслители².

Актуализируют выбранную тему исследования другие проблемы: риски и угрозы информационных войн, политизированных фейков, попыток искажения исторической памяти, которые способны запустить процессы делегитимации политического режима. В то же время, цифровизация дает для политических режимов дополнительные перспективы в плане использования правительственными органами социальных сетей, трансформации коммуникационных моделей партий. Граждане же получают возможности электронной демократии, участия в мониторинге действий властей через специальные цифровые платформы и приложения. Правда, с другой стороны, форсированная цифровизация совсем не исключает создания на базе ряда политических режимов целых Паноптикумов, в рамках которых будут практиковаться гибкие технологии манипуляции сознанием, а также устанавливаться порядок взаимной слежки. Тем самым процесс цифровизации является своеобразной цивилизационной вилкой, давая для политических режимов как кибероптимистические, так и киберпессимистические сценарии.

Цифровизация легитимационных практик политических режимов ставит перед исследователями целый ряд актуальных вопросов: что будет с традиционными субъект-объектными отношениями, классической политической субъектностью; не изменит ли форсированное распространение нейронных сетей, алгоритмов и цифровых приложений на базе искусственного интеллекта само социальное; произойдут ли из-за цифровых технологий необратимые метаморфозы современных ценностей и цивилизационных основ режимов; во что трансформируются демократические режимы; коснутся ли изменения сущности партий; что станет со свободами и правами гражданина и как изменятся его традиционные взаимоотношения с властью при появлении многочисленных посредников из цифровых компаний.

Сущности, специфике, классификации и механизму легитимации политических режимов посвящен ряд научных работ отечественных и зарубежных политологов. Есть исследования, где политические режимы разделяются по степени развитости демократических либо автократических институтов (монографии Х. Арендт, Т. Адорно, Г. Таллока, С. Хантингтона, Г. В. Голосова, С. В. Патрушева, Л. Е. Филиппова³, статьи других авторов⁴).

Классические институциональные исследования политических режимов начались с работ А. Токвиля, А. Пшеворского и М. Дюверже. Их больше интересовала нормативная, структурно-ориентированная сторона. Это направление продолжили развивать Ж.-Л. Кермонн⁵ (понимавший под режимом порядок, формирующий политическую власть на определенный период) и российский политолог П. В. Панов (рассматривающий режим как порядок воспроизводства политических практик на микро- и макроуровнях)⁶.

Помимо институционального есть также инструментальный подход к анализу сущности политического режима. Его сторонники (Р. А. Даль, Ш. Н. Эйзенштадт, М. Касиоровски, М. Фуко, Т. Л. Вэй, Карл, А. Шедлер, С. Левицки, Дж. Домингес, Ф. М. Бурлацкий, А. А. Галкин, А. Л. Громыко и др.) больше интересуются не формальными и теневыми структурами, а процессами, социальными эффектами этих метаморфоз, морфологией политических форм⁷, режимными трансформациями⁸. Часто в этом направлении политический режим анализируется через характер методов государственной власти⁹. Особым направлением в отечественной политологии стало изучение региональных и городских политических режимов¹⁰. Инструменталисты выходят за рамки жесткой дихотомийности «демократия — авторитаризм», разбирая их многочисленные гибридные формы¹¹, приспосабливающиеся к текущей политической конъюнктуре.

Функциональный подход (Г. Лассуэлл, Т. Парсонс, Д. Истон, Н. А. Баранов и др.¹²) своеобразно синтезирует наработки институционализма и инструментализма, также допуская разнообразие политических режимов, но отдавая предпочтение анализу функциональных, эффективных техник политической власти во всем их многообразии.

Важно заметить, что исследования о легитимации политических режимов так или иначе тесно связаны с самим явлением политической легитимности. Помимо классических сочинений М. Вебера¹³ и К. Шмитта¹⁴ опубликованы и другие исследования по данной научной теме. Критическую позицию по отношению к веберовской модели в своей монографии занял английский социолог Д. Битем¹⁵. Отойдя от нормативного подхода, он акцентировал проблематику многомерного согласия населения с властью. Разные формы согласия тесно увязывал с легитимацией в своей работе и Д. Хелд¹⁶. Этот аспект анализировали и другие авторы (Н. Боббио, Г. Ферреро, Д. Штернбергер). С. Липсет кроме согласия большое внимание уделял и эффективности власти, функциональности институтов¹⁷. Тогда как А. М. Салмин предлагал говорить о квазилегитимационных технологиях режима¹⁸.

Модель легитимации на основе политической поддержки представлена в трудах Д. Истона и Н. П. Медведева¹⁹. Поддержку власти и ее авторитета, как элементов политической легитимации, описывают в своих трудах В. В. Ачкасов, С. А. Ланцов, С. М. Елисеев, К. Ф. Завершинский²⁰. Как и С. Липсет, немецкий исследователь Ю. Хабермас старался выявить причины так называемых легитимационных кризисов²¹. Важный вклад в осмысление отличий легитимности и легитимации в политике сделал К. фон Гальденванг²², который обнаружил элементы цикличности в легитимационных кризисах. О соотношении интересов населения и элиты пишут и другие авторы²³. Чрезвычайно важный вклад в изучение уровней легитимации сделали П. Бергер и Т. Лукман. Следует отметить, что описываемые современными авторами модели и технологии легитимации²⁴ затрагивают очень интересные научные проблемы, но пока недостаточно отражают аспекты цифровизации.

Те работы, которые ученые посвящают процессу цифровизации, пока в основном не имеют тесной привязки к режимной легитимации. К примеру Л. Манович, Р. Барбрук, Дж. Кин, Г. Кехлер, Н. Срничек, Г. А. Малышева, Х. А. Гаджиев²⁵ и другие выявляют теоретико-фундаментальные проблемы цифрового пространства. К анализу сетевых механизмов и закономерностей цифровых медиа (проблем дискурса, специфики политической коммуникации, цифрового неравенства, публичной политики и т. п.) в свое время обратились М. Кастельс, Г. Ловинк, Дж. Дин, Л. В. Сморгунов, М. Н. Грачев, И. А. Быков²⁶. Другие ученые разбирают феномены Big Data, вопросы цифровой пропаганды (В. Кларк, М. Голдер, М. Косински, С. В. Володенков и др.²⁷), политические функции и возможности искусственного интеллекта (А. Ю. Антоновский, Р. Э. Бараш, В. И. Дрожжинов, А. Н. Райков, Д. С. Жуков²⁸). Технологии информационных войн, проблемы кризиса суверенитета и специфики цифрового (информационного) суверенитета показаны в трудах М. М. Федоровой, В. Н. Шевченко, А. В. Манойло, А. А. Ефремова²⁹. С информационными войнами переплетается и проблематика фейков, политических интриг³⁰. Появляются работы и по цифровизации политических партий³¹, голографизации политики³². Особняком стоят труды, посвященные теории и практике игр³³. Это направление имеет серьезную перспективу для дальнейшего анализа политической легитимации через феномен геймификации политики.

С одной стороны, появились работы, где затрагивается феномен медиалегитимации политической власти³⁴, а также модель медиакратий (Т. Мейер, А. И. Соловьев³⁵, С. С. Бодрунова). Но, с другой стороны, авторы продолжают анализировать так называемые архаичные, рутинные приемы легитимации режима³⁶. Наметилось и направление изучения политической делегитимации, нестабильности³⁷. Правда, авторы, исследующие различные приемы взаимоотношения власти с гражданами в рамках модели медиакратии либо модели мониторной демократии (Дж. Кин), в основном фокусируются на технологической, экономической, маркетинговой стороне. Поэтому отдельным перспективным направлением в изучении легитимации режимов видится анализ ценностных оснований и аспектов процесса цифровизации. Аксиологические (ценностные, символические) нюансы цифровизации (трансформация идентичности, образа власти, политической повестки и т. п.) стараются осветить Л. А. Фадеева, Д. С. Мартьянов, В. А. Емелин, В. В. Корнев³⁸. Архетипический анализ сетевой среды проводит в своих трудах С. А. Шомова, а также болгарский исследователь Х. Кафтанджиев³⁹.

Однако, несмотря на широкий спектр научно-специализированной литературы, посвященной выбранной автором тематики, по-прежнему является малоисследованной проблема цифровых форм легитимации политических режимов, купирования рисков их делегитимации в условиях информационного противостояния и трансформации классического государственного суверенитета в цифровой суверенитет. В работах о режимной легитимации практически нет анализа связей ценностных и цифровых феноменов. По этой причине настоящая монография нацелена комплексно изучить данные явления.

Для теоретической основы исследования выбран ряд концептуальных моделей. Во-первых, при анализе общих закономерностей легитимации режимов автор обратился к функциональному подходу. Он позволил рассмотреть цифровые технологии легитимации режимов во всем их многообразии через стратегические функциональные уровни легитимации властной системы: институциональный, технологический, персональный и ценностный. Функциональный ракурс привел к пониманию политического режима как порядка функционирования политической системы на основе различных цифровых технологий. При этом автор опирался на разработки в области функционального анализа (Ф. Гуднау, А. А. Богданова, С. Липсета, Г. Лассуэлла, Н. А. Баранова, А. И. Соловьева, Дж. Босча⁴⁰). К адекватному пониманию особенностей легитимации и делегитимации позволили прийти теоретические схемы легитимационных кризисов Ю. Хабермаса и К. фон Гальденванга⁴¹. Изучение феномена информационных войн и цифрового суверенитета потребовало анализа технологии внешней легитимации через модель «факта-признания» В. Л. Цымбурского⁴².

Во-вторых, большую роль в интерпретации общих, схожих коммуникационно-сетевых параметров легитимации режимов сыграли следующие концепты: сетевой власти М. Кастельса⁴³ (осмысление центральных сетевых узлов как опорных точек режима); аутопойезиса и бинарных кодов Н. Лумана⁴⁴; символического интеракционизма Г. Блумера⁴⁵ (понимание конструирования политических смыслов в механизме постоянного сетевого взаимодействия — символических обменов); социотехнической реальности (на основании работ Г. Ловинка, И. А. Исаева)⁴⁶; коммуникационного капитализма Дж. Дин⁴⁷. Автор опирался и на модель интерпретации соотношения уровней политической повестки М. Н. Грачева⁴⁸. Помимо этого, были задействованы наработки А. Тойнби и Р. Жирара в области миметической теории. При аналитической проработке закономерностей цифровизации автор опирался на ряд тезисов Л. Мановича, Б. Лэша, Н. Срничека, а также С. В. Володенкова (модели цифровых капсул и цифровой стигматизации).

В-третьих, принципы аксиологического анализа были использованы при выявлении ценностно-цивилизационных особенностей разных политических режимов. С этой целью автор обратился к другим теоретическим разработкам: концепту «вызова-и-ответа» А. Тойнби⁴⁹, концепции «лимитрофов» В. Л. Цымбурского⁵⁰, модели «нового варварства» А. А. Кара-Мурзы⁵¹, аналитическому наследию в области цивилизационных различий А. С. Панарина⁵². Также автор обращался к концепту гегемонии А. Грамши, архетипическому анализу коммуникаций С. А. Шомовой и отечественным разработкам в области политики памяти⁵³.

В качестве основных методологических оптик были использованы приемы компаративистики, социологического опроса, контент-анализа сообществ социальных сетей. Вспомогательным методом стал SWOT-анализ.

Другой вспомогательной, но не менее важной методологической оптикой стала модель учета больших политических данных (Political Big Data), предполагающая систему автоматического сбора, анализа и графической визуализации поисковых запросов населения конкретной страны с помощью сервиса Google Trends.

Эмпирическая база исследования предполагает опору автора на анализ социологических опросов (Опрос отдела сравнительных политических исследований Института социологии РАН, июнь 2019 г. (ОСПИ-2019), 700 респондентов; опросы Левада-центра⁵⁴ (2019, 2020, 2021 гг.); опросы ВЦИОМ (2019, 2020, 2021 гг.), опрос центра Pew Research «Democratic Rights Popular Globally but Commitment to Them Not Always Strong», весна 2019 г., 34 стран. Использовались и данные мировых рейтингов (Polity, 2018; Worldwide Governance Indicators, 2018; Fragile States Index, 2019; Regimes of the World, 2016; World Happiness Report, 2020; The UN E-Government Development Index, 2018; Global ICT Development Index, 2017; Networked Readiness Index, 2016; Dimensions of national cultures, 2015; World Values Survey, 2014 и др.).

Также автором на базе кафедры политологии и права Московского государственного областного университета в ноябре 2019 г. был проведен анкетный опрос «Компьютерные игры и политика памяти», 1100 респондентов. Дополнительные эмпирические данные были получены автором самостоятельно в ходе применения сервиса Google Trends.

Основная цель исследования состоит в комплексном анализе и концептуализации легитимационных технологий политических режимов, осмысление возможности их оптимизации применительно к условиям процесса цифровизации.

Для достижения поставленной цели были определены конкретные задачи:

— выявить общее и специфичное в политологическом осмыслении категориальной сущности легитимации;

— определить характерные черты процесса цифровизации для общества и политического режима;

— изучить феномен сети в механизме легитимации политического режима;

— рассмотреть особенности и тенденции исследований в политической коммуникативистике через аксиологический ракурс;

— оценить возможности и недостатки методологической оптики Big Data в анализе цифровых маркеров легитимации и делегитимации политического режима;

— обследовать существующие показатели легитимации политического режима;

— проанализировать инновационные технологии формирования институционального доверия на примере порталов электронного правительства и систем искусственного интеллекта;

— исследовать политическую идентичность в сетевых коммуникациях через приемы конструирования и воспроизводства провластных сообществ;

— выяснить особенности технологий мемификации и хэштегирования в установлении режимом цифровой политической повестки;

— разобрать кейсы использования сайтов, сетевых сообществ и приложений, чтобы выяснить характер адаптации доминирующих партий к цифровому обществу;

— исследовать возможности и проблемы реализации политики памяти через призму теории и практики игр;

— очертить предпосылки внедрения и распространения 3D-технологий имидж-позиционирования политических лидеров;

— обозначить перспективы и угрозы применяющихся технологий информационной гегемонии для цифрового суверенитета страны;

— проанализировать техники политических интриг в сетевых коммуникациях, предложив комплекс рекомендаций по деконструкции фейков;

— разработать модель демократической цифровой платформы, способной стать легитимационным элементом политического режима России.

Также сформулирована основная исследовательская гипотеза: технологии легитимации современных политических режимов попадают в зависимость от цифровых условий социотехнической реальности (фиджитал-мира) — тесного переплетения реального и виртуального пространства, поэтому социальное уже нельзя рассматривать в жестком отрыве от технического. При этом социотехническая реальность, как результат цифровизации, имеет противоречивый характер: с одной стороны, цифровые платформы поддерживают социальную среду и политическую коммуникацию, внося элементы экстерриториальности, мультимедийности, оперативной связи между властью и гражданами, однако, с другой стороны, алгоритмы и технические параметры данных цифровых платформ и ресурсов меняют социальную реальность, закладывая ряд диспропорций — навязывание обществу стандартизированных коммуникационных моделей; цифровое неравенство между категориями граждан (от доступа к цифровым ресурсам до уровня качества этих ресурсов); появление между гражданином и политическим режимом многочисленных коммерческих посредников, оказывающих цифровые услуги; нарастание асимметрии в человеко-машинном интерфейсе, когда гражданин начинает согласовывать свои действия и поведение с параметрами информационно-технических систем.

Можно предположить, что форсированная цифровизация, спровоцированная пандемией COVID-19, произведет необратимые трансформации в социально-политических отношениях и дизайне политического управления, изменит конфигурацию существующих демократических режимов, свяжет легитимационные практики со все более гибкими формами цифрового мониторинга, контроля в виде рейтингов, плагинов, алгоритмов и разнообразных систем учета. Политические режимы станут активно использовать алгоритмы для коррекции политического поведения граждан. Это на практике будет являться внешне обезличенной «властью алгоритма». Однако тенденция к стандартизации и унификации действий граждан приведет к ответной реакции в виде возникновения протестных движений, кибертерроризма и, соответственно, делегитимационым рискам, если режимы будут сохранять дисбаланс между внедрением новых форм цифрового контроля и внедрением новых форм цифровой демократии.

Согласно дополнительной рабочей гипотезе, цифровизация современных политических режимов осуществляется неравномерно и в основном посредством глав государств, исполнительной власти, ее силовых органов и в меньшей мере за счет законодательных, партийных, парламентских структур. Это формирует риски цифрового неравенства и угрозы для демократии.

Теоретическая значимость работы видится во введении в политическую науку ряда новых научных понятий, разработке концептуальных схем, объясняющих закономерности цифровизации политической сферы через феномен социотехнической реальности, а также в уточнении отличий внешней и внутренней легитимации политических режимов. Полученные результаты могут быть задействованы при разработке цифровой демократической платформы, нацеленной на устранение цифрового неравенства, введения практики полноценного обсуждения и решения проблем граждан России. Помимо этого, материалы монографии можно использовать при составлении курсов «Политический менеджмент», «Сравнительная политология», «Политические партии, союзы и движения в современной России», «Политическая география современного мира», а также при составлении спецкурсов по политологии.

Глава 1.
КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ ЛЕГИТИМАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА В УСЛОВИЯХ ЦИФРОВИЗАЦИИ ОБЩЕСТВА

Категория легитимации — одна из наиболее неоднозначных дефиниций в современных политологических работах. Разночтения в ее понимании происходит от теоретических, методологических, ценностных, цивилизационных отличий между ее исследователями. Но перед тем как перейти к ее рассмотрению, требуется разобрать другую связанную с ней дефиницию — политического режима.

1.1. Общее и специфичное в политологическом осмыслении категориальной сущности легитимации политического режима

Политический режим — ключевое рабочее понятие настоящего исследования. Вместе с тем важно заметить, что на данном этапе не существует его однозначного определения. Сначала сосредоточимся не на типологии, а на категориальной стороне явления. Развивалось порядка трех подходов к осмыслению самого этого феномена: институциональный, инструментальный и функциональный⁵⁵.

Институциональный (структурно-ориентированный, нормативный, дихотомийный) подход развивался на страницах работ А. Токвиля, Дж. Сартори, М. Дюверже, А. Пшеворского, М. Альвареса, Ж.-Л. Кермонна, П. Калверта, Г. Н. Манова, Д. А. Керимова, П. В. Панова и других ученых. Согласно этому направлению, политический режим — это совокупность скрытых («черный ящик» политический системы) и явных структур общества, определяющих каналы доступа к ключевым правительственным должностям, а также те качества, ресурсы и стратегии, которые нужны кандидатам для обладания данными постами (такое определение дают в своей книге американский политолог Ф. Шмиттер и аргентинский политолог Г. О’Доннелл)⁵⁶. На деле это означает механизм кадровой фильтрации, практикующий архаичные принципы кланового рекрутинга по элитным каналам, особые традиции карьерного продвижения и включающий современную систему образования.

На довольно схожие элементы анализа «старого порядка» (фр. ancien régime) в своей работе «Старый порядок и революция» указывал французский политический мыслитель А. Токвиль (разделение классов, ущемление политической свободы, образование и просвещение)⁵⁷. Это означает, что институциональная традиция изучения политических режимов существует уже сравнительно давно. Французская политологическая школа также больше тяготеет к институциональной трактовке политического режима, рассматривающей его как набор элементов, обеспечивающих достижение политической власти. К примеру, профессор политической социологии Парижского университета М. Дюверже предложил для политического режима обозначение общественно-управленческого механизма, соединяющего системы голосования, выборов, принятия решения при участии в них групп интересов, политических партий и других акторов⁵⁸. Профессор парижского Института политических наук Ж.-Л. Кермонн несколько уточнил категорию и понимает под политическим режимом совокупность институционального, идеологического и социологического порядка, формирующей на определенный временной период политическую власть конкретной страны⁵⁹. Более категоричную позицию имел П. Калверт, который политическим режимом называл правительство либо последовательность нескольких правительств, где власть сохраняется у социальной группы⁶⁰.

Институциональная трактовка сосредоточена на выстраивающих стратегии исторических акторах, концептуальных и макроколичественных сравнениях⁶¹, основана на привязке уровня прав и свобод человека к нормативной стороне государства. По сути, сторонники институционализма пишут о нормах либо институтах, способствующих достижению власти путем наследования или выборов, часто предпочтение отдается дихотомийности — делению режимов на демократические и авторитарные типы. Поэтому ограничением институциональной модели является фактическое отождествление политического режима с формой правления, что не дает важной для нас конкретизации этого феномена. Примечательно, что схожей традиции придерживались советские государствоведы. Но были и свои особенности. К примеру, Г. Н. Манов считал политический режим тождественным форме государства⁶², тогда как Д. А. Керимов описывал политический режим в виде особой внутренней формы государства, отличая ее от внешней формы — формы государственного устройства и формы правления⁶³. Как верно отмечает российский исследователь М. Г. Тирских⁶⁴, в настоящее время не очень корректно считать, что факт присутствия в соответствующем государстве монархической либо республиканской формы правления помогает четко определить разновидность политического режима.

Не объясняют институционалисты и наличие в демократиях и недемократиях существования схожего явления — политической элиты. Гиперболизация таких признаков демократии как многопартийность, выборность глав государств, легислатур вызывает критику⁶⁵, так как оставляет за скобками феномен авторитета партий и политических лидеров, способный подточить демократический режим.

В современной российской политологии предпочитают уходить от жесткой институциональной привязки при категоризации политического режима. Так, мнение профессора А. П. Цыганкова близко к институциональному видению, хотя оно включает элементы функционального и инструментального подходов. Он считает, что политический режим — это совокупность различных властных структур, функционирующих в условиях политической системы и ориентированных на ее упрочнение с помощью специфических интересов и методов⁶⁶. П. В. Панов также делает чрезвычайно глубокое замечание о том, что политический порядок (режим), как постоянный процесс воспроизводства политических практик, институционализируется одновременно на макро- и микроуровне — уровне политий (политических сообществ)⁶⁷. В работе Панова в общем контексте рассматриваются идентичность и политическая легитимация.

Несмотря на критику теории модернизации, последующие транзитологические исследования перехода автократий в демократии и обратных процессов способствовали развитию неоинституционализма и новых подходов. В частности, С. Хантингтон стал обращать внимание на проблемы легитимации у авторитарных режимов; Ф. Риггс пришел к выводу о стабильности однопартийных режимов (КНДР, Куба) и нестабильности президентской формы правления из-за усиления бюрократии с одновременной деградацией демократических практик (за исключением США); Ф. Шмиттер выявил неконсолидированные демократии в Азии, Восточной Европе и Латинской Америке с рисками возвращения к автократии; Р. Саква выдвинул тезис о «режимной системе», сохраняющей латентные риски стабильности из-за сочетания демократических и недемократических элементов; Дж. Герчевски исследовал режимную легитимацию через воспроизводство лояльности за счет идеи отсутствия альтернативы. И, тем не менее, как справедливо отмечает И. А. Быков, изучение легитимации авторитарных режимов по-прежнему существует на периферии исследовательских проектов⁶⁸.

Инструментальный (процессно-ориентированный, трихотомийный, социологический) подход предполагает, что политический режим — это набор приемов и методов осуществления политической власти в социуме. К нему можно отнести таких авторов как Р. Даль, М. Касиоровски, М. Фуко, Т. Карл, Л. Вэй, С. Левицки, А. Шедлер, Дж. Домингес, Ф. М. Бурлацкий, К. В. Мельников, В. Г. Ледяев, А. Л. Громыко, И. А. Исаев и др.

Ф. М. Бурлацкий, один из основателей отечественной политической науки, отмечал, что в российских исследованиях данная категория с самого начала трактовалась в виде системы методов государственной власти⁶⁹. Хотя в своей совместной книге с А. А. Галкиным он пишет, что при анализе политического режима важно изучать не только методы управления и господства, но и понимать характер группировок правящего класса, правящих партий, коалиций и оппозиции⁷⁰. А. Л. Громыко также отмечает, что политический режим является совокупностью методов и приемов, благодаря которым правящая элита (группа элит) экономически и политически господствует в обществе⁷¹. Американский политический социолог М. Манн в исследовании политических режимов также акцентирует внимание на правящих группах или коалициях, меньше уделяя внимание институциональной стороне этой темы⁷².

Теория полиархии Р. Даля также учитывает инструментальный параметр. Американский политолог пишет о так называемой дуальности методов правительства: силовых (армия, полиция) и несиловых (поощрение, убеждение, контроль информации, экономических ресурсов, политической социализации и образования)⁷³. С инструментальной моделью тесно связана и позиция, согласно которой политический режим означает установленный правилами практики политической власти способ принятия политических решений⁷⁴. Правда, инструментальный подход смешивает политический режим с властными ресурсами. И, безусловно, сохраняется высокая степень гиперболизации значимости эволюции политических технологий, их противоречий с запаздывающими в развитии институтами⁷⁵. Иногда авторы изучают технологии власти через призму гомеостаза — стабилизации системы⁷⁶.

И все же инструменталисты выходят за жесткие рамки институционализма «демократичность — авторитарность», больше уделяя внимания процессам и факторам демократизации. Отличительной чертой этого подхода является трихотомийность — изучение третьего типа политических режимов — гибридных. Политологическим прорывом в этом направлении послужила работа С. Левицки и Л. Вэй, которые ввели категорию «ровного игрового поля» (a level playing field)⁷⁷, подразумевая под этим эволюцию ряда режимов в сторону гибридных типов, которые стараются подражать демократиям, но сохраняют принципы привилегий и патронажа (кстати, совсем не исключено, что по причине эволюции политических режимов как раз и возникали разные трактовки и классификации данного феномена). Инструменталистами выделяются несколько типов гибридных режимов — конкурентный (политическая элита зависит от фактора неопределенности выборного процесса), гегемонистский (создается лишь демократический фасад), закрытый авторитарный, электоральный авторитарный (допускаются выборы, многопартийность, инакомыслие)⁷⁸ и либерально-демократический⁷⁹ (переходная форма между демократией и диктатурой, зависимая от медиаолигополий).

Ответом на шаткие основания выделения гибридных режимов стала критика инструментального подхода. Г. В. Голосов замечает, что дефиниция гибридных режимов по началу был отнесена к авторитарным порядкам, описывая имитацию демократии. Однако, по мнению Голосова, признак гибридности нечеток и совсем не отражает фундаментальный характер отдельного вида политического режима⁸⁰.

Наконец, есть функциональный подход, одним из разработчиков которого после Г. Спенсера был Ф. Гуднау, создатель и первый глава Американской ассоциации политической науки. Гуднау в своей монографии разделял политические и государственно-административные функции, а также основные, вторичные функции власти⁸¹. Постепенно появляются новые работы о весомом вкладе в изучение функциональной стороны управленческих систем А. А. Богдановым. Идеи Богданова пересекаются с теорией функционирования системы, кибернетикой, поднимают вопрос изоморфизма социальных, физических и биологических законов, подчеркивают аспект большей организованности центральных систем в сравнении с периферийными, а также включают понятие «дегрессивных комплексов»⁸² — ограничителей разнообразия (по сути, современных цифровых легитимационных технологий режима). Аналитическая оптика Богданова на практике позволяет соотносить легитимацию режима с ассимиляцией (тех же интернет-сообществ, современных пользователей), а делегитимацию с дезассимиляцией⁸³.

Согласно функциональному подходу, политический режим — это порядок (способ) функционирования политической системы (Г. Спенсер, Ф. Гуднау, Э. Дюркгейм, А. Грамши, А. А. Богданов, Г. Лассуэлл, Н. Луман, Т. Парсонс, Д. Истон, Р. Мертон, Дж. Линц, Э. Степан, Б. Малиновский, Г. Блумер, К. фон Гальденванг, Дж. Босч, В. Г. Афанасьев, Г. П. Щедровицкий, И. И. Кравченко, А. И. Соловьев, Н. А. Баранов и др.). В современной политологии такое видение опирается на тезис одного из основателя Чикагской школы политического бихевиорализма Г. Лассуэлла, по которому у каждой фазы политико-управленческой деятельности есть функциональное значение⁸⁴, а режим функционирует с целью минимизации в политическом процессе элементов принуждения. Лассуэлл сводил основной функционал системы к трем направлениям: наблюдению и надзору за обстановкой; налаживанию взаимодействия частей социума исходя из трансформации среды; передаче опыта от поколений⁸⁵. Американский политолог Д. Истон дает схожее, но обладающее определенным отличием определение. Политический режим им видится в виде формализованного способа, упорядочивающего политические отношения⁸⁶. В функционализме социальное действие порождает структуру, саму систему, процессы которой рассматриваются во взаимосвязи и как нацеленные на обеспечение ее целостности. На деле структура — это закрепившаяся в политии функция.

Первостепенное значение имеют работы Т. Парсонса. Они стали своеобразным мостом, которые связали функциональный подход с институциональным. Ученый выделял не только системные, но и функциональные компоненты режима, например, культуру, формирующей интерпретации, а значит, имеющей принципиальное значение для легитимации порядка. Парсонс детализировал подход, аргументировав значение функций целедостижения, адаптации системы к внешней среде, интеграции компонентов системы и регуляции латентных напряжений системы⁸⁷. Я. Уатэкер спорил с таким подходом, так как он игнорировал нюансы дисфункциональности. Критикуя парсоновскую модель, Р. Мертон акцентировал аспекты латентных, явных функций, амбивалентности, когда одни и те же явления, элементы могут быть функциональными для одних и дисфункциональными для других социальных единиц⁸⁸. Тогда как Н. Луман был сосредоточен на вопросах функциональной дифференциации.

Функциональной ролью гегемона в обеспечении воспроизводства и сохранения политического режима А. Грамши наделял партии и интеллигенцию⁸⁹, прямо называя представителей последней «функционерами». А. Рэдклифф-Браун и Б. Малиновский, как и Парсонс, рассматривали адаптационные возможности системы. Малиновский сближал функцию с соответствием системы социальным потребностям⁹⁰.

Развивается функционализм и в России. Академик В. Г. Афанасьев в рамках своей модели социальной и политической информации раскрыл сущность системы в преобразовании информации в обеспечивающий функционирование набор внутренних и внешних связей. По мнению философа, в результате функционирования система аккумулирует опыт по решению проблемных ситуаций (что похоже на модель обучающейся нейронной сети). Возникающая в ходе постоянных возмущений подвижная «модель-решение» программирует режим функционирования системы с широким диапазоном управленческой корректировки⁹¹. Отечественный философ и методолог Г. П. Щедровицкий говорил о функциональных свойствах структуры, возникающих благодаря линейным (целеполагание) и функциональным (детерминация, учет управленческих ограничений и сложностей) связям элементов⁹². Работы И. И. Кравченко показывают, что режимная легитимация связана с трехмерным функциональным пространством (уровни макро-, мезо- и микрополитики) и управляемым функциональным временем⁹³ (что можно связать с политикой памяти).

Профессор факультета политологии Санкт-Петербургского государственного университета Н. А. Баранов считает, что политический режим — это способ функционирования политической системы социума, характеризующий политическую жизнь в стране, отношение органов власти к правовым основаниям своей деятельности, а также уровень политической свободы⁹⁴. Российский политолог А. И. Соловьев под политическим режимом описывает не только институциональный дизайн — набор важнейших методов функционирования базовых властных институтов, практикуемых ими ресурсов приемов принуждения, структурирующих взаимодействие общества и государства, но и стиль отправления институтами собственных функций. Стиль режима им отслеживается по характеру деятельности политических лидеров и политической команды⁹⁵. Это принципиально важное замечание. В современном сетевом обществе по стилю политической активности лидеров, партий, государства в киберпространстве можно определить специфику режима. Соловьев предлагает и другую интересную мысль: в настоящее время преимущество узкого круга коалиций элиты достигается сужением политико-административной сферы, утратой институтами представительской функции интересов граждан, а также использованием представителями этой элиты специфических технологий⁹⁶. Отсюда актуальность приобретает коммуникационный и аксиологический аспекты изучения политических режимов.

Функциональная оптика способствует скрупулезному рассмотрению политического режима через коммуникационно-цифровой ракурс. Но оценка роли коммуникаций в функционировании режимов отличается разнообразием: одни авторы ратуют за прогрессивную роль коммуникаций в построении оптимального обратного контура между обществом и властью⁹⁷, тогда как другие⁹⁸ усматривают в них опасность режимной делегитимации. Конечно, у подхода есть и свои ограничения. Критики указывают на игнорирование этим подходом проблем эволюции политических режимов, противоречий социальных групп⁹⁹. В любом случае функционализм активно развивается, впитывая достижения институционализма и инструментализма. Поэтому в настоящей работе будет предпринята попытка синтезировать его с другими подходами, учтя факторы цифровизации, ценностно-символические элементы режимных трансформаций и субъект-объектных политико-управленческих отношений. Отправной точкой в этой адаптации функционализма здесь послужат наработки А. А. Богданова и закон необходимого разнообразия У. Эшби — оптимальное управление возможно, если разнообразие управляющего субъекта соответствует разнообразию управляемого объекта¹⁰⁰. Иначе говоря, если в группах общества в ходе цифровизации распространяются социальные сети, компьютерные игры, веб-приложения, то политический режим должен приводить свои технологии легитимации в соответствие с подобными трендами, иначе его ждет дисфункциональность и делегитимация.

К. фон Гальденванг соотносит политический режим (political regime) с политическим порядком (political order), его субъектами (ruler) и объектами управления (ruled), механизмами воздействия на общественное мнение¹⁰¹. Очевидно, что источником политического режима можно определить субъект (или политическую элиту), его технологии и механизмы воздействия на объект. Рассмотрение политического режима через субъект-объектные отношения помогает лучше применить к нему функциональный подход.

Чрезвычайно важное дополнение в этот вопрос вносит российский политолог В. Г. Ледяев, переосмысливший тезис «третьего лица власти» С. Льюкса и рассматривающий под политической властью способность субъекта в соответствии со своими намерениями осуществлять подчинение объекта в политической сфере. И, как справедливо комментирует Ледяев, данное подчинение объекта субъектом (элитой) обеспечивается через довольно разнообразные способы воздействия на поведение и сознание граждан¹⁰²: а) убеждение (аргументацию), б) манипуляцию (утаивание информации), в) побуждение (позитивную мотивацию), г) принуждение (угрозу санкций), д) силу (непосредственное влияние на объект) и е) авторитет (добровольное подчинение субъекту, признание его компетенций и знаний). Но изучение субъект-объектных отношений не стоит на месте.

Объекту власти может быть выгодно подчинение субъекту власти, но в отличие от него он не обладает такой целостностью, политическим целеполаганием, напротив, слабость объекта кроется в его фрагментированности, разобщенности¹⁰³. На этом и основан механизм политической власти. Режим, как порядок функционирования властных отношений, процессов, связан не столько с силовым доминированием, а сколько с организацией, создающейся для достижения выявленных социальных целей — социальных аттракторов¹⁰⁴. Подходя к точке бифуркации (социальному аттрактору), субъект власти должен понять суть флуктуаций и установить новую социальную цель, организуя процесс ее достижения.

Предназначение политического режима, как системы балансира, — справляться с постоянными бифуркациями, поддерживать функционирование институтов политической системы, соотносив политические функции с новыми трендами, процессами, вызовами общества, объектов власти и новыми задачами субъекта власти. Благодаря регулярной адаптации политического режима под социальные процессы, субъекты власти синстадиально, т. е. исходя из своих потребностей, способностей, ресурсов и условий осваивают все новые и новые социальные аттракторы — исторические стадии развития, которые порождают флуктуации. Если политический режим осмысливать через идею интегрирующей, консолидирующей политико-ценностной матрицы, сводящей разрозненные интересы индивидов к общим интересам, то такое видение хорошо укладывается в политическую философию Гераклита. Мыслитель противопоставлял логос-мир, как объективное, связанное с природой, индивидуальному и субъективному «разумению»¹⁰⁵. В связи с этим заслуживает внимания и тезис Гераклита о Модераторе — установителе правила поединка между противниками¹⁰⁶. Выражаясь гераклитовым языком, политический режим (Модератор) не просто формирует политические правила игры, но и не дает представителям разных политических интересов полностью уничтожить друг друга. Хотя, конечно, история знает случаи, когда режим, наоборот, старался полностью устранить опасного для себя противника.

Режимная дисфункциональность возникает в случае, если элита, как субъект власти, не осваивает социальные аттракторы, не перенастраивает функции действующего порядка из-за предпочтения своих и игнорирования общественных интересов. Фрактальный характер властных феноменов — субъектов и объектов власти¹⁰⁷ — позволяет посмотреть на них как на явления со свойствами самоподобия — наличием повторяющихся микро- и макрополитических процессов в разных уровнях социальных систем (от партий до государств и цивилизаций). Но и сами социальные аттракторы (раздражители, политические вызовы, способные привести либо к укреплению, либо к падению режима) обладают фрактальной природой. Утверждение, что инертность субъектов сохраняет общество, имеет под собой некоторые основания¹⁰⁸, однако если режим не адаптируется под социальные аттракторы, то последние могут стать для него репеллерами — источниками дисфункциональности. Другими словами, политическая власть — внутрисистемный, а не надсистемный компонент. Поэтому, если элита (субъект власти) самоустраняется от адаптации режимом социальных аттракторов, не решает системные цели общества, то она утрачивает фрактальные связи с внешней средой, а объект власти при такой дисфункциональности либо находит иной субъект власти, либо сам порождает новую элиту. Не так давно Дж. Хеймансом и Г. Тиммсом была предложена «нововластная» модель¹⁰⁹, где «старая» власть предполагала отношения иерархии, подчинения и потребления, а «новая» власть — отношения широкого сотрудничества, самоорганизации, активного политического участия и ценности неформального сетевого управления.

Итак, политический режим как порядок раскрывается через базовые функции воздействия субъекта управления на объект управления (убеждение, манипуляцию, побуждение, принуждение, силу и авторитет). Хорошо сочетается с концептуальным анализом власти В. Г. Ледяева символический интеракционизм Г. Блумера, признающий важнейшей функцией общества формирование общественного мнения, функцией социального взаимодействия — формирование поведения его членов. Подход Блумера во многом обретает новую актуальность в условиях развития современных интернет-коммуникаций. Перечисляя основные положения символического интеракционизма, важно выделить три посылки Блумера: а) люди действуют по отношению к вещам исходя из значений, которые для них данные вещи сохраняют; б) значение вещей формируется в процессе взаимодействия людей друг с другом; в) значения могут применяться и изменяться при интерпретативном процессе¹¹⁰. Порядок, его стабильность и продолжительность, согласно Блумеру, проистекает от механизма транзакции — приспособления линий поведения людей друг к другу в форме их совместной или перекрестной деятельности. Этот символический механизм формирования порядка базируется на двух процессах — интерпретации и определении¹¹¹. Если интерпретация — это установление значений слов или действий другого человека, то определение — это сообщение другому человеку указаний относительно того, как тому поступать (этот тезис актуален на фоне современной алгоритмизации власти, когда веб-приложения, алгоритмы начинают предлагать индивиду варианты решений). Результатом механизма транзакции является два варианта политического поведения граждан относительно существующего порядка — конформность (приверженность) и девиация (отклонение от него).

В подходе Г. Блумера лишь не хватает скрупулезного анализа технологий воздействия субъекта на объект, однако этот пробел прекрасно компенсируют работы В. Г. Ледяева и Г. Беккера. Последний развил интеракционизм, раскрыв функционирование порядка через выработку одними социальными группами правил поведения для других групп¹¹². Беккер в своей книге на конкретных примерах описал процесс наклеивания ярлыков на противников порядка — девиантов (аутсайдеров).

Уточняя рабочий термин, важно заметить, что политический режим — это порядок функционирования институтов политической системы, предполагающий разнообразные способы воздействия субъекта управления на сознание и поведение объекта управления. Политическая система включает различные элементы в виде политических институтов — государство, правительство, партии, парламент, элиты, лидерство. В качестве гипотезы можно предложить следующий тезис — цифровизация политического режима ввиду его функциональной роли как раз наибольше проявляется, в первую очередь, в институте политического лидерства и правительства, а во вторую очередь в институтах парламентаризма и политических партий. В последующих главах эту гипотезу можно проверить в ходе анализа цифровой трансформации институтов правительства, партий и лидерства.

Представляется, что именно функциональный подход к политическому режиму отражает современную картину развития политических систем. В принципе, он способен учесть, как инструментальные, так и институциональные трактовки данного определения. Вполне возможно, что из-за категориальной нечеткости и параллельного развития трех подходов к политическому режиму появилось довольно множество вариантов его классификаций.

Помимо термина «политический режим», центральной категорией настоящего исследования является «легитимация», производная от дефиниции «легитимность». Если принять функциональный подход в трактовке политического режима, то нас будет в первую очередь интересовать легитимация порядка, способов функционирования политической системы. Легитимность (от лат. legitimus — согласный с законами, законный, правомерный) в широком смысле — это классическое согласие объекта управления с субъектом управления в вопросах политической жизни. В более конкретном понимании легитимность — это поддержка субъекта управления (политической элиты, правительства, правящих партий) со стороны самых широких групп населения¹¹³. Но легитимность не следует путать с легальностью — нормативной стороной существования власти.

Легитимация политического режима — это, по сути, процесс достижения и сохранения легитимности, а именно — согласия групп общества (объекта управления) и политической элиты (субъекта управления) по вопросам справедливости, оптимальности, эффективности, ценностей коммуникаций и практик действующих политических институтов. Под институтами же понимается устойчивый относительно политиков и обстоятельств набор правил и практик¹¹⁴. Дж. Ролз добавляет, что эти правила должны обязательно обладать публичностью¹¹⁵. Иначе в условиях современных коммуникаций не возникнет процесс легитимации. Легитимацию логично понимать, как двунаправленный процесс: а) достижения согласия, и в то же время — б) готовность населения к этому согласию¹¹⁶. Первая составляющая процесса является нисходящей легитимацией и фиксируется на уровне политических технологий, направленных субъектами власти на объект власти с целью конструирования лояльной оценки функционирования режима. Вторая составляющая процесса является восходящей легитимацией и связана с политическими эффектами — признанием или непризнанием режима легитимным со стороны населения по результату активности технологий нисходящей легитимации¹¹⁷. Она фиксируется с помощью показателей, рейтингов, индексов и опросов граждан. В данном исследовании основной упор будет сделан именно на политические технологии нисходящей легитимации. Очень близко приблизился к осмыслению сущности легитимации Гераклит, затронув в своем учении идею гармонии, а также Логоса — великого интеграла, где объединяются все противоположности¹¹⁸. Платон явно описывал схожий с легитимацией механизм, говоря о согласии, когда одна сторона (правители) клялась не усиливать свою власть при переходе от поколения к поколению, а другая сторона (народ) клялась не свергать правителей, если это условие будет соблюдаться¹¹⁹.

Для краткости изложения легитимация политического режима в данном исследовании будет в некоторых случаях обозначаться как «политическая легитимация», тогда как противоположный ему процесс — «политическая делегитимация». И если легитимацию логично соотнести с функциональностью режима, то делегитимацию с дисфункциональностью. При этом исследования А. М. Салмина позволяют говорить о квазилегитимационных технологиях режима¹²⁰. Механизм управления процессом легитимации может осуществляться, контролироваться и корректироваться посредством различного спектра технологий — от традиционных до цифровых, которым и посвящается данная работа. Обоснование политики, проводимой субъектами режима по отношению к объектам власти, как раз и выступает этим механизмом обеспечения легитимации¹²¹. А в условиях цифровой среды обоснование политического курса все больше приобретает коммуникационный характер. В большинстве случаев технологии обоснования ориентированы на формирование позитивного образа режима.

Интересно выявить динамику возникновения интереса ученого сообщества к категориям политического режима, легитимации, делегитимации и легитимности. Пока такие попытки предпринимались только в плане легитимации¹²². Обращение к ресурсу сбора больших данных Google Books Ngram Viewer позволило определить появление этих терминов в англоязычных печатных текстах (см. диагр. 1). Англоязычная коллекция текстов Google Books была выбрана по причине большей употребляемости выбранных терминов в данном языке. Из графика видно, что интерес к легитимации и политическому режиму в публикациях отмечается с 1960-х гг. (возможно, это связано с появлением сравнительных исследований западных политологов о демократии и авторитаризме), тогда как к делегитимации с конца 1990-х гг. (не исключено, что это можно объяснить крушением социалистических режимов).

Одних параметров согласия и поддержки для понимания природы политической легитимации недостаточно. Они могут достигаться манипулятивными приемами, в том числе через политический или экономический шантаж, а не только добровольным путем. Вот почему важно изучать такую сторону как доверие граждан и режима друг к другу, а также анализировать технологии формирования авторитета — убеждения населения властью в том, что функционирующие политические институты — наиболее подходящие для общества¹²³. Важно и то, что доверие часто применяется именно к политическим институтам¹²⁴. Авторитет и доверие — важные слагаемые легитимации как древних, так и современных политий¹²⁵. На практике легитимацию режима можно изучать, к примеру, обращаясь к уровню институционального доверия.

Диаграмма 1. Частота употреблений научных категорий
в англоязычных текстах

Легитимность режима достигается посредством определенных технологий легитимации — дискурсивных, визуальных и других приемов формирования восприятия власти у целевых аудиторий населения¹²⁶. Эти приемы являются частью ментального процесса, опосредованного политической культурой страны, и включают практики по налаживанию эффективной и надежной политической коммуникации, атмосферы доверия между властью и обществом, конструирование положительного образа политических институтов, правительства, политической элиты и ее лидеров. Делегитимация, как контрпроцесс, происходит: а) спонтанно, под действием многих внутренних и внешних факторов, б) либо осуществляется контрэлитой схожими технологиями, но с противоположной целью — дестабилизацией или разрушением политического режима (вариативные проявления: отказ от сотрудничества с режимом, пассивные, активные формы сопротивления, вооруженный захват власти)¹²⁷. Что характерно, на фундаментальность аксиологической связи делегитимации политического режима и его же политической элиты обращали внимание еще античные авторы. Цицерон замечал, что с изменением нравов «первенствующих людей» государству может причиняться ущерб, так как те не только «…воспринимают пороки сами, но и распространяют их в государстве»¹²⁸.

Как научная категория, легитимация трактовалась весьма неоднозначно за всю историю своего существования. Если в первейших государствах Египта и Месопотамии легитимация режима однозначно связывалась с божественным замыслом, то государства Античности дали первые эксперименты по гибридным формам легитимации, когда в полисном устройстве власти апеллировали как к воле богов, так и к санкции народного собрания (правда последняя также обладала сакральной легитимацией: vox populi — vox Dei). Средневековая европейская традиция первоначально была сосредоточена на сакральной природе власти и увязывала легитимацию с политиком, правившего в отличие от тирана на основании божественной воли и действующими законами¹²⁹. Вместе с тем современные исследователи отмечают, что религиозный фактор изначально лишь обеспечивал лучшую легитимацию одновременно с другими факторами, например, авторитетом правителя¹³⁰. С наступлением Возрождения возникает интерес политических мыслителей к антропоцентризму, распространяется светская культура и начинается процесс постепенной десакрализации традиционных политических институтов, что в итоге повлияло и на понимание феномена легитимации. Особенно эта переориентация с сакральных приемов легитимации к политико-технологическим становится видна со времени Макиавелли, который, конечно, полностью не отбрасывал традиции и ценности, больше сосредотачиваясь именно на светских приемах удержания и укрепления власти. Поэтому в его «Государе», «Истории Флоренции», «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» появляются принципы политической аналитики, политического прогноза, советы по защите образа политика, организации политической повестки, лояльных политических сообществ¹³¹. Английский политический мыслитель Дж. Локк уже предлагает тезис, по которому правительство может считаться легитимным, если с его действиями согласны управляемые¹³². Э. Берк же увязывал легитимацию со спецификой режима и опытом, привычками населения. Со временем в политической публицистике возникло два основных подхода к осмыслению легитимации — нормативный и эмпирический.

Нормативное рассмотрение легитимации и ее конечной цели — легитимности (Х. Арендт, Б. Бредфорд, Дж. Джексон) большее внимание обращает на анализ действующих «правил игры» между обществом и властью, с помощью которых первое подчиняется, а вторая управляет. Нормативистов интересуют распространенные стандарты справедливости, добра в разных социумах, лежащие в основе легитимации. Тогда как эмпирический ракурс (М. Вебер, М. Доган) основан на желании ученых сделать исследование легитимации как можно более независимым от собственных воззрений и ценностей (иногда подход Догана причисляют к юридическому направлению). Здесь необходимо заметить, что наибольшую исследовательскую перспективу будет иметь, скорее, сочетание эмпирического и нормативного подходов к легитимации, а не жесткое следование какому-либо из них. Весьма показательно, что представители одного и того же подхода на деле часто критикуют друг друга (пример критики Вебера со стороны Догана это отлично подтверждает). Со временем подходов к легитимации стало больше. О. Ю. Бойцова выделяет социологический подход (Н. Луман, Т. Лукман, П. Бергер), номиналистическое, реалистическое направления (восходят к веберовским, парсоновским работам), философско-культурологический (М. Фуко, А. Кожев и др.) и политологический (С. Липсет, Д. Истон, Ф. Фукуяма и др.) подходы¹³³. Однако, во многом подходы между собой пересекаются.

Одним из первых аспекты легитимности стал детально разбирать немецкий социолог М. Вебер¹³⁴, предложив традиционную, харизматичную и рационально-правовую модели данного явления. Техники легитимации также выводились из данного теоретического триптиха. Критическая оценка этого подхода появилась еще до институционализации российской политологии. Советский автор В. П. Макаренко, изучая этот вопрос, отметил, что Вебер взял схожую схему из концепта Гегеля единства прав и обязанностей, где тот предположил, что порядок — это универсальная ценность, которая конституирует всю область политического сознания. Макаренко обращает внимание и на другое пересечение идей Вебера и Гегеля, которые указывали, что индивид разумен и свободен лишь тогда, когда он склоняется перед политическим порядком¹³⁵. Критикуя подобную точку зрения, нужно иметь ввиду, что Вебер, как и Гегель, пытались постичь мир политики, отталкиваясь от объема научных знаний, терминологии и теории своего исторического времени, поэтому признавать их тезисы о легитимации в виде какого-то готового рабочего шаблона — довольно необъективное занятие.

М. Доган относится к веберовской модели легитимации как к анахронизму, аргументируя это постепенным исчезновением традиционной и редкостью харизматичной формы легитимации¹³⁶. Подход, которого придерживается Доган, выделяет материальную (имеющиеся обстоятельства) и формальную (существующая документация) стороны легитимации¹³⁷. Исследователь критикует веберовскую классификацию, в частности, за то, что она не показывает связь демократии с другими социально-политическими феноменами¹³⁸. Но это не совсем корректно: во-первых, в период творческой активности Вебера демократический режим не был повсеместно распространен, во-вторых, некого единого типа демократии не существует до сих пор. Скорее, можно наблюдать уникальные разновидности или мимикрию под существующую политическую конъюнктуру: харизматическая легитимация до сих пор встречается, трансформируясь в формы левого и правого популизма (что видно на примере европейских и латиноамериканских режимов), а к традиционной легитимации все чаще начинают апеллировать политики в постсоветских режимах, затрагивая тему традиционных ценностей, политики памяти, связи поколений и времен, если им не достает поддержки со стороны общества.

Ввиду этих обстоятельств заслуживает интереса другой тезис Догана, согласно которому пронизывающая все общество коррупция выступает признаком делегитимации режима. Есть и маркер делегитимации — меры принуждения со стороны власти становятся сильнее, когда снижается уровень легитимности. Доган отмечает, что веберовские идеальные виды легитимации не отражают реалий современных режимов, которые все больше формируют властные механизмы на принципах так называемой «многоэлементной легитимации» (в варианте Д. Битема — «многомерной»).

Д. Битем критикует Вебера, предпочитая объяснять природу легитимации не верой во власть, а легитимационными техниками самой власти — обоснованием через бытующие у граждан убеждения¹³⁹. Ученый из Американского университета М. Алагаппа, напротив, поддерживает позицию Вебера, подчеркивая, что согласие и законная сила зависят от распространенных убеждений в населении. Алагаппа предложил свою модель классификации политической легитимации, включающую: а) нормативный (единые ценности и нормы), б) процедурный (учет установленных правил), исполнительный (эффективная практика государственной власти) и в) согласительный (достижение согласия) типы¹⁴⁰. По Алагаппе, легитимность, как цель легитимационных техник, — это не некая политическая константа, напротив, это явление все время изменяется, находясь в процессе формирования, деконструкции по причине идеологических, социально-экономических и политических факторов. Поэтому технологии политической легитимации должны все время совершенствоваться, соответствовать современности. С такой оценкой согласны и некоторые российские политологи¹⁴¹. По сути, — это те же идеи А. А. Богданова.

Веберовская схема не всегда подходит для политологического исследования легитимации политических режимов из-за следующих причин: его труд «Хозяйство и общество» так и остался незаконченным; Вебер допускает излишнюю гиперболизацию факторов легитимного насилия и харизматического лидерства, явно пренебрегая иллегитимными политическими акторами¹⁴². Справедливости ради стоит заметить, что Вебер в своем сочинении «Политика как призвание и профессия» отвергает существование идеальных типов легитимности и легитимации, а в работе «Основные социологические понятия», останавливаясь на этических нормах, выделяет несколько разновидностей их «легитимной значимости» в обществе¹⁴³: традиционную (воздействие традиций прошлого, связанных с сохранением послушания); аффективную (эмоциональное воздействие нового, в том числе оправданного традициями); ценностно-рациональную (воздействие абсолютно значимого, обусловленного естественным правом); позитивную (в силу порядка договоренности либо в силу порядка навязывания). Как видно, классификация «легитимной значимости» менее жесткая, поэтому ее можно вполне учесть при анализе легитимации режимов в условиях развития современных политических коммуникаций. И все же схему Вебера можно условно назвать «нормативно-силовой», т. к. в его анализе легитимации преобладают принципы силы, принуждения и нормативной сферы. В настоящее время произошло переосмысление этой схемы.

К. Шмитт писал о двух основных видах легитимации — династической (древнейшей, имеющей сакральную, ценностную основу и связанной с монархиями, всем трансцендентным) и плебисцитарно-демократической (наиболее современной, зависимой не от сакрального, а от одобрения власти со стороны населения)¹⁴⁴. Вообще к крупному достижению Шмитта для политической науки можно отнести четкое разграничение им категорий легитимности и легальности. Если первая обладала для него больше политическим зарядом, то вторая — юридическим. Политическое действие, решение может быть законным, но не легитимным¹⁴⁵. К тому же немецкий ученый допускал, что легальность может быть составным элементом легитимности. Другим принципиально важным наблюдением Шмитта является его тезис о постепенной трансформации династической легитимации в сторону плебисцитарно-демократической легитимации.

Английский социолог Д. Битем скорректировал трактовку Вебера, указывая, что его типология вводит в заблуждение современных авторов из-за доминирования нормативного принципа и не отражает многомерную природу легитимности¹⁴⁶. По его мнению, есть три приема политической легитимации: а) в социуме не должно возникать элементов несогласия с действующим режимом; б) легитимность формируется в строгой привязке к существующим правилам, но не завися от их нормативного воплощения; в) общие правила, нормы и законы обоснованы убеждениями, принимаются населением и властями. Правда, Битем анализирует легитимацию применительно к государству, политической власти и политической системе, четко не разграничивая эти политологические категории. При этом Г. Алмонд и Г. Пауэлл уже давно показали, что государство не равнозначно политической системе¹⁴⁷. По их мнению, политическая система может включать как государственные, так и негосударственные элементы. Политический режим же, как совокупность способов функционирования политической системы, по мнению А. П. Цыганкова, характеризует, с одной стороны, динамическую сторону последней, с другой, помогает обеспечивать ее стабилизацию¹⁴⁸. Цыганков раскрывает и другие отличия политического режима от политической системы, локализуя его в виде органов власти, связанных с определенным временным периодом их деятельности, а также правящим классом, оставляя за ним сферу способов, методов осуществления власти. Большее значение имеет и неформальная сторона режима. По сути, идеи Битема можно отнести к номиналистическому подходу, исходящего из принципа добровольного подчинения граждан власти. В отличие от него, реалистический подход затрагивает проблему объективной значимости, полезности действий политической власти. И все же оба подхода восходят к работам М. Вебера и Т. Парсонса¹⁴⁹.

Французский политолог Ж. Шабо дал довольно лаконичную и емкую дефиницию легитимности. Под ней он понимал те качества субъекта управления, которые отвечают согласию и на какие готов объект управления. Шабо, как и Вебер, старался дать классификацию легитимности, выделив онтологическую, технократическую, идеологическую и демократическую виды ее легитимации¹⁵⁰. К онтологической он относил соответствие некоему объективному (в понимании масс) и предопределенному свыше порядку действующей политической власти, где космос противостоял хаосу, сама власть анархии. Идеологическую легитимацию Шабо анализировал на примере политических режимов с доминированием ценностной сферы на политическом уровне (Советский Союз, исламские страны). Технократический вид легитимации французский политолог связывал с признаками компетентности и профессионализма субъектов управления, тогда как демократическую легитимность он исследовал на примере европейских режимов и выводил из традиции коллегиальных решений и учета мнения большинства.

Американский исследователь Д. Хелд в некотором плане развил нормативный принцип Вебера в своей модели. Он перечисляет несколько типов легитимации: а) нормативное согласие идеального характера, б) нормативный вид политико-правового согласия, в) согласие инструментального вида (по причине того, что режим служит общему благу), г) прагматическая подчиненность (личная выгода), д) согласие по причине апатии, е) традиционная легитимация, ж) согласие при угрозе силы¹⁵¹. Подлинными типами легитимации Хелд считает первые два, предположив, что полностью поддерживаемая власть легче воспринимается как отвечающая общественным нормам. Хелд замечает важную тенденцию, — технологические приемы новых видов коммуникаций открывают перед политической легитимностью новые возможности.

Примечательно, что другой американский политолог С. Липсет также переосмыслил нормативно-силовую модель Вебера, изучая в механизме политической легитимации готовность элиты формировать и поддерживать убежденность населения в том, что функционирующие политические институты — наиболее эффективные, а значит оптимальные (аналогичное мнение разделял и Х. Линц) для социума¹⁵². Подобная трактовка представляется наиболее адекватной. Неслучайно К. фон Гальденванг дает похожее определение, утверждая, что политический режим обретает легитимность, если причины, предлагаемые для его оправдания, одобряются гражданами¹⁵³.

Липсету присуща определенная гиперболизация экономических условий в анализе устойчивости демократического режима. И все же он допускает значение фактора культуры, постепенно уйдя от тезиса жесткого разграничения легитимации и эффективности политического режима. В более конкретном значении функциональный подход к политическому режиму и многомерный принцип в анализе его легитимации логично связать с феноменом политической коммуникации, означающей механизм конструирования, отправки, получения и обработки тех сообщений, которые оказывают сильное влияние на политику¹⁵⁴. Коммуникационное измерение политического режима как раз позволяет наиболее глубоко проанализировать динамическую, неформальную сторону его легитимации. Мыслям Липсета вполне соответствует видение немецкого исследователя Д. Штернбергера¹⁵⁵, который считает, что легитимность означает базис правительства, когда, с одной стороны, власть осознает свою миссию как субъекта управления, а, с другой стороны, население согласно быть объектом управления.

Определенный интерес с точки зрения коммуникационного ракурса анализа легитимации режима представляет концепт, предложенный американским политологом Д. Истоном, который, оттолкнувшись от работ Вебера, решил рассмотреть это явление через призму поддержки политической системы. Истон описывает диффузную поддержку — фундаментальную, долго изменяющуюся оценку режима в форме уровня доверия, и специфическую поддержку — общую гражданскую удовлетворенность от результатов функционирования властей. Такое видение вполне соотносится с моделью легитимации Липсета. В понимании Истона поддержка вбирает доверие и согласие, а не только легитимность. В отличие от Вебера, он предлагает несколько иные технологии достижения легитимности: идеологическую (принятие норм и ценностной основы политического режима), структурную (позитивное отношение граждан к распределению режимом существующих социальных ролей) и персональную (положительная оценка населением конкретных политиков и государственных деятелей)¹⁵⁶. Существует и другая оценка политической поддержки. Н. П. Медведев, анализируя модель «элитной политической поддержки» В.-Д. Эбервайна, выделяет политическую, военную, гражданскую и бизнес-элиту, на которую может опереться политический режим для сохранения системного равновесия¹⁵⁷.

Концепт Истона не только учитывает коммуникационный и политико-культурный аспекты легитимации, а также содержит хорошо разработанный категориальный аппарат. Его хорошо дополняет тезис А. И. Соловьева о трех видах источников легитимности (широкие группы населения, правительство (государство) и внешние политические центры)¹⁵⁸. Дж. Везерфорд также развивает эту более раннюю модель Истона, говоря о легитимации на макроуровне и микроуровне¹⁵⁹. Макроуровень политической легитимации по Везерфорду означает оценку власти в категориях справедливости, тогда как микроуровень проявляется в гражданской активности населения по поводу учета его желаний и интересов со стороны власти. Идеи Липсета, Истона и Фукуямы, по мнению О. Ю. Бойцовой¹⁶⁰, можно отнести к политологическому подходу исследования легитимации.

Итальянский политолог Н. Боббио рассматривает категорию легитимности в широком и узком ракурсах. В широком смысле Боббио под ней понимает рациональность и справедливость позиций и решений (в свое время Сенека описал тип идеального, легитимного политика: «Справедливым стремлениям потворствует, несправедливые останавливает без суровости. Такого вся страна любит, оберегает, чтит»¹⁶¹). В узком смысле политолог легитимностью считает особенный несиловой компонент государства, зависимый от согласия части граждан в отношении законности его деятельности, а также от уровня консенсуса¹⁶². Вера же в правомерность государственной деятельности, по Боббио, достигается через оценку конкретных результатов работы частей государства, что сближает его подход с моделью Липсета. Легитимацию Боббио, во-первых, связывает с лояльным по отношению к власти политическим сообществом; во-вторых, с существующим режимом, который регулирует правила политической борьбы и деятельность политических институтов, поддерживающих функционирование власти; в-третьих, с постоянной работой политических институтов при возможности политиков допускать ошибки; в-четвертых, с гегемонией власти.

По Г. Ферреро, легитимность в любом случае предполагает порядок подчиняющихся и подчиняющих, но при условии коллективной убежденности в такой необходимости. Ферреро отмечал, что сущность легитимации — в положении, когда существует согласие между управляемыми и управленцами. Ферреро предупреждает, что при изменении политической обстановки, условий ранее общепризнанные принципы легитимности в стране должны снова обосновываться¹⁶³, что сближает его с тезисом М. Алагаппы об изменчивой легитимности и необходимости дополнительных видов легитимации. Эта модель как раз хорошо соотносится с концептуальным анализом В. Г. Ледяева, раскрывшего механизм политической власти в технологиях воздействия субъекта управления на сознание и поведение объекта управления в сфере политики¹⁶⁴. Тем самым, очевидно, что легитимацию режима логично понимать как процесс, включающий его инициатора — субъекта власти, объекты власти, на которые направлены действия субъектов, ресурсы и содержание самого процесса¹⁶⁵.

М. Пирас ратует за развитие той концепции политики, которая бы совместила анализ «горизонтального» и «вертикального» измерения власти. Пирас, размышляя над моделью Вебера, замечает, что власть не добьется стабильности, пока не обретет прочной базы своей легитимности. По Пирасу легитимация политической власти должна связываться с социальной координацией. М. Фуко же был нацелен на изучение таких основ легитимации как идеи господства добра, добродетельного государственного дела, допускающего внедрение жесткого дисциплинарного дискурса¹⁶⁶. Большую роль в этом французский ученый оставляет за интеллектуальной элитой. Такой подход очень схож с концептом культурной гегемонии А. Грамши, который также писал о ведущем значении интеллигенции в укреплении власти¹⁶⁷. Фуко описывал появление новых репрессивных институтов, которые порождали дополнительные технологии легитимации режима, одновременно обеспечивая информационную безопасность его иллегитимных приемов¹⁶⁸.

П. Бурдье связывал легитимность с политическим капиталом, базирующимся на признании власти и вере в нее населения¹⁶⁹. Причем, Р. Даль также описывал легитимность как веру в объективность решения или процедуры принятия решения¹⁷⁰. Анализ Даля и Бурдье хорошо дополняет модели Липсета, Ледяева, Блумера, Хабермаса, сосредотачиваясь на результатах воздействия субъекта управления на объект. Наибольший исследовательский интерес для Бурдье представляли легитимационные техники в политических коммуникациях между обществом и властью, раскрываемые им как символические действия, ориентированные в свою очередь на достижение легитимности посредством языка ценностей и правил. Символическое измерение легитимации хорошо иллюстрирует интеракционизм Г. Блумера, особенно ставший актуальным в последнее время из-за применимости его тезисов интерпретации значений в анализе интернет-коммуникаций. Идея «символического обмена» в коммуникационном воплощении также получила свое развитие у Ж. Бодрийяра (в его критике линейности информационных потоков) и тезисе С. И. Деменока о «символической петле»¹⁷¹. Н. Луман легитимное считал производным от ситуации отсутствия критики политических решений со стороны власти¹⁷². То есть, он писал о том же феномене согласия власти и общества. Х. Кельзен же в нормативном подходе к легитимации делает гиперболизацию не на общих правилах (ведь правила могут быть не только в юридическом, но и в моральном, ценностном смысле), а на законности как таковой, добавляя и такой параметр как эффективность власти¹⁷³.

Ю. Хабермас в своих работах своеобразно интегрирует нормативный и эмпирический подход к политической легитимации¹⁷⁴. Скорее, это более верная научная стратегия по причине своей гибкости и способности к адаптации к новому знанию. Хабермас искал те основания легитимации, которые включали бы тесное переплетение морального и законного, подкрепляли бы авторитетом и общепринятой моралью законный порядок. Кризис смыслов и ценностей, по его мысли, приводит к кризисам мотивации граждан, а значит, к кризисам легитимности власти¹⁷⁵. Подобные идеи весьма схожи с тезисом С. Липсета о легитимационных кризисах и концептуальным анализом власти В. Г. Ледяева, также придающего важное значение воздействию субъекта на объект управления посредством авторитета, убеждения, побуждения, манипуляции. Мысли концептуального анализа Ледяева и Хабермаса продолжают современные исследования, разделяющие технологии легитимации (как транслируют месседж) и контент легитимации (какой транслируют месседж)¹⁷⁶. С точки зрения Хабермаса, нормы становятся легитимны, если они будут соответствовать параметрам рациональной коммуникации, иными словами, легитимация власти формируется в самом коммуникационном процессе. С тем, что коммуникативный процесс в социуме становится важным фактором современной политической легитимации, согласны и авторы более современных работ¹⁷⁷.

Размышления Ю. Хабермаса и С. Липсета о кризисах политической легитимности заставляют вспомнить о модели циклов легитимности и легитимации К. фон Гальденванга. Во-первых, граждане реагируют на «цикл требования легитимности» со стороны политического режима. Во-вторых, политический режим также реагирует на «цикл требования легитимации» со стороны граждан. Циклы легитимности и легитимации сменяют друг друга, по Гальденвангу, по причине деятельности двух акторов: политиков, принимающих решения, правительства и граждан, политических сообществ¹⁷⁸. Гальденванг уверен, что вне зависимости от уровня демократичности и авторитарности любой политический режим устанавливает определенные правила, служащие мерилом его эффективности в обществе.

Очевидно, что идеи Гальденванга во многом схожи с мыслями Г. Ферреро, С. Липсета, М. Алагаппы, Ю. Хабермаса о нестабильности легитимности и необходимости разнообразных технологий легитимации. Но в основе всех подобных тезисов лежат более древние эсхатологические идеи и идеи о цикличности мира. И, если политическая легитимация с архаичных времен связана с порядком, космосом, то политическая делегитимация с его противоположностью — хаосом. При этом, как отмечает Е. А. Мелетинский, мифологемы «потерянного рая», «золотого века» могут допускать не только путь от хаоса к космосу, но и движение от космоса к хаосу¹⁷⁹. Античные авторы постоянно обращали на это внимание, по сути, первыми подойдя к фундаментальной проблеме цикличности мира¹⁸⁰, смены политических режимов (в виде монархии, аристократии и демократии)¹⁸¹. Известна модель космического цикла Гераклита, где кроме миростроя (диакосмесиса) было превращение в огонь (экпиросис)¹⁸². При этом Цицерон считал государство «достоянием народа» — не просто неким соединением людей, а гражданской общиной, связанной между собой согласием и общностью интересов¹⁸³. Тит Ливий так описывает это согласие: «…государством правили верность и клятва, а не покорность законам и страх перед карой»¹⁸⁴. Нарушение этого согласия и могло вызвать делегитимацию режима, спровоцировав новый цикл его смены.

Самый важный тезис Гальденванга — это зависимость эффективности легитимности и легитимации политического режима от приемов управления поведением населения. И дело не в способности режима скрывать манипулятивный характер политического управления (этого недостаточно), а в умении субъекта власти (элиты) соотносить интересы населения страны со своими интересами, а также удовлетворять эти интересы¹⁸⁵ (все тот же аспект социальных аттракторов).

К. фон Гальденванг кроме трактовки самого термина делает попытку классификации, — но не легитимности, а ее процессной, производной составляющей — политической легитимации¹⁸⁶. В отличие от большинства политологов Гальденванг решительно уходит от рассмотрения политической легитимации как чего-то второстепенного по отношению к легитимности. В его понимании нормативная легитимация означает основные идеи и принципы, процедурная легитимация вбирает институционализированное принятие решений и их реализацию, ролевая легитимация включает доверие к основным институтам, харизматическая легитимация зиждется на доверии к качествам политических лидеров, легитимация на основе значений подразумевает предпочтения конкретных порядков (безопасности и т. п.), контентная легитимация связана с экономикой, предполагает материальную политику и уровень производительности. Легитимационные кризисы связаны с процессами делегитимации режима, которые происходят, в том числе, и от социальной деградации, всплеска инспирирующего социальный хаос деструктивного индивидуализма — «нового варварства»¹⁸⁷ в понимании А. А. Кара-Мурзы. Защитной цивилизационной основе политического режима угрожает не только «варварство снизу» (радикальные движения, группы, партии), но и «варварство сверху»¹⁸⁸ (делегитимация самовольной, не считающейся с запросами и проблемами общества, личности политической элиты).

Раскрывая суть социального конструирования реальности, П. Бергер и Т. Лукман, как и К. фон Гальденванг, сразу переходят от легитимности к механизму ее обеспечения — политической легитимации. Авторы трактуют легитимацию как смысловую объективацию «второго порядка». К функции легитимации ученые относят интеграцию смыслов институциональной стороны реальности¹⁸⁹. Они конкретизируют, что легитимация нацелена на то, чтобы сделать объективации «первого порядка» понятными и доступными для восприятия обществом. Иными словами, легитимация через различные технологии дает гражданам ключ к пониманию необходимости и важности власти, сложных отношений между обществом и властью. Есть целевые аудитории, которым, конечно, нужно более детальное объяснение сложившейся политической архитектуры через ту же аналитику, но в основном таких не много, и делается это простым и несложным языком через визуализацию. Возможно, эволюцию исторических форм политической легитимности и предпочтение некоторых сохранившихся их рудиментарных элементов режимами для ряда современных целевых аудиторий способна разъяснить классификация легитимации. Бергер и Лукман выделяют четыре уровня легитимации: а) дотеоретический (основа первичного знания); б) типизация обыденного сознания (легенды, народная мудрость, сказки); в) теоретический (дифференцированное знание); г) символический (символические универсумы как целые области целостных символических значений, социально объективированных и субъективно понимаемых как реальных). То есть порядок и его институты в итоге легитимируются в целостную смысловую систему, мир через определенные символические значения.

Отечественные и зарубежные политологи имеют много общего в подходах к категории легитимации. К примеру, российские исследователи (В. В. Ачкасов, С. А. Ланцов, С. М. Елисеев¹⁹⁰) видят сущность легитимации в поддержке власти со стороны широких слоев граждан либо связывают легитимность с технологиями формирования авторитета основных политических институтов (К. Ф. Завершинский¹⁹¹). А. И. Соловьев, как и К. Шмитт, четко отделяет легальность, легализацию от легитимности, легитимации. Соловьев также останавливается на эффекте метаморфозы политической легитимности, определяя его в качестве естественного процесса, когда в ходе общественной эволюции сама политика приспосабливалась под более современные легитимационные технологии упрочнения власти, учитывающие процесс ее децентрализации и деконцентрации, возникновение неиерархических, оперативных каналов политической коммуникации и так называемых «технотелемедиумов»¹⁹² — особых электронных площадок распространения смыслов и политического контента. М. В. Ильин и А. Ю. Мельвиль в своей статье отмечают, что гораздо большее значение для легитимности имеет вера в то, что политический актор имеет право управлять¹⁹³. Н. А. Баранов также пишет, что власть становится легитимной в случае, когда управляемые сами соглашаются, чтобы ими управляли¹⁹⁴.

Но у отечественных исследователей политической легитимации всегда имелась серьезная специфика. И ее требуется пояснить. После средневековья западноевропейская традиция осмысления легитимности и легитимации стала производной от более конкретного разделения светской и духовной власти. В России подобного рода жесткого размежевания во всех социальных группах не возникло (раньше всего — в основном у элиты). Начиная с отечественной дополитологической (политико-философской) публицистики Древней Руси сохранялось не нормативное, а сакральное обоснование власти. Возникает интересный вопрос — почему данная традиция укоренилась не на Западе, а на Руси, а позже в России? Вероятно, это произошло по политико-географическим причинам. Во-первых, древнерусскому, а затем российскому населению пришлось постоянно осваивать новые территории от Балтики, Днепра до Тихого океана и Северной Калифорнии с целью поиска пригодных для земледельческой работы пространств, при этом климатические условия Европы были более благоприятные, позволяя избежать ее населению фактора рискованного земледелия и снимать лучшие урожаи. Во-вторых, для контроля и защиты широко расселившегося населения потребовался довольно мощный институт государства, который смог бы сформировать администрацию на местах, армию, перераспределять ресурсы и мобилизировать людей. Изначально подобное государство базировалось на принципах сакральности¹⁹⁵, общинности (коллективности) и справедливости, а следовательно, ему было мало лишь легального (законного, нормативного) компонента политической легитимации. Естественно, кроме политико-географических факторов на специфику технологий отечественной легитимации повлияли и ценностно-символические причины (наследие Византийской империи, православная этика и традиции). Скорее, все эти факторы и причины действовали в совокупности.

Весьма глубокие соображения о недостаточности нормативной (законодательной) стороны для прочности власти в «Слове о Законе и Благодати» делает первый древнерусский митрополит Иларион Русин (Киевский), четко отделяя Благодать и Закон¹⁹⁶. Митрополит отводил центральное значение именно категории Благодати, соотнося ее с истиной, сакральным, свободным и грядущим, тогда как категория Закона у Илариона обладает второстепенным характером и поэтому связывается с тенью Благодати, всем земным и рабским.

Закрепление сакральной традиции осмысления политической легитимации на Руси видно и на примере «Поучения» Владимира Мономаха, который советовал будущим правителям чтить и обеспечивать священников, чтобы через них получить божественную «милость». Сразу обращает внимание на себя то, что Мономах не отделял сакральное понимание власти от ее практической, созидательной миссии¹⁹⁷. Бережное отношение к данной традиции видно и в эпоху преемницы Древнерусского государства — средневековой России. Так, Иван Грозный в своем первом послании Андрею Курбскому пишет о божественном обосновании царской власти, сравнивая противников царя с наихудшими грешниками. Но, как раньше и Мономах, первый русский царь не просто отмечает божественность ореола своей власти, а прочно соотносит ее с категориями практики, созидания и справедливости¹⁹⁸. Хотя он и не допускал полного совмещения духовной и светской власти.

Более поздняя отечественная политическая публицистика являет собой показательный пример по сохранению традиции сакрального обоснования легитимации власти. Сподвижник Петра I Феофан Прокопович видел опору власти в справедливом и сакральном, христианском порядке (богоданном)¹⁹⁹. Ф. И. Тютчев в своей работе «Римский вопрос» итогом «святотатственного поединка» императоров и римских пап на Западе видел удар по принципу сакральной власти²⁰⁰. Н. Я. Данилевский, развивая тезис о «политической аскезе» — подчинении личной воли общественному благу, изучал культурно-исторические народные основания власти²⁰¹. И позже П. И. Новгородцев, сравнивая католические, протестантские и православные основания власти в разных странах, выделял коллективистскую традицию ответственности всех за каждого и каждого за всех в православной дореволюционной России²⁰².

И. С. Аксаков писал о родстве российской власти с понятиями божественного, правды и совести²⁰³. Любопытно, что дореволюционные политические публицисты считали причиной делегитимации и крушения монархического режима процесс десакрализации института императора. Что хорошо показал В. В. Шульгин на примере отношения общества к «распутинщине»²⁰⁴. С другой стороны, Л. А. Тихомиров в своих работах писал о рисках для верховной императорской власти со стороны административного (служебного) аппарата в ходе непродуманной модернизации системы государственного управления²⁰⁵. Процесс десакрализации института императора приводит к тому, что в начале XX в. ореол сакрального обоснования власти переносится населением на само государство. Об этом, как о свершившемся факте, пишет И. А. Ильин, подмечая за российским государством мощную власть постольку, поскольку оно имеет некую высшую, божественную и единую цель²⁰⁶. Но, если же, предупреждает Ильин, служения общей цели нет, то государство ослабевает.

Отношение к категории легитимации у российских и западных политических мыслителей отличается и по причине их специфического подхода к самому феномену политики. Например, если К. Шмитт объясняет политическое на основе выявления антагонистического маркера «друг-враг»²⁰⁷, то тот же И. А. Ильин описывает политическое только с точки зрения единого, коллективного, имеющего общие интересы²⁰⁸. Таким образом, российские политические публицисты давно обратили внимание, что отечественные приемы легитимации в качестве своего источника изначально имели коллективизм, общность интересов и традиций различных категорий населения, а не просто нечто сакральное, высшее, божественное. Возможно, по этой причине Ильин под государством понимал духовную общину. Сакральное плюс коллективное давало формулу русской политической легитимации. Легитимность, делегитимация, легитимация и иные связанные с ними, по сути, термины всегда подчеркивали сакральную мессианскую функцию действующего режима. Такую традицию не смогли предать забвению даже большевики. Н. А. Бердяев в своей работе «Истоки и смысл русского коммунизма» сравнивал ценностные источники дореволюционной монархии с новым коммунистическим государством и находил в них много схожего со священным царством²⁰⁹.

Не только Шмитт, Битем, Алмонд, Пауэлл сходятся в важности неформальной стороны власти, отходя от нормативно-силовой традиции понимания легитимации Вебера. В своей книге «Понятие власти» русский политический мыслитель А. Кожев предложил разграничить «авторитарный» режим, основывающийся на авторитете власти, и «мажоритарный» режим, опирающийся лишь на силу²¹⁰. В отличие от Вебера, сосредоточившегося в своем анализе видов легитимации на принципах силы и принуждения, Кожев четко разграничивает термины «сила» и «власть»²¹¹, считая, что власть, не базирующаяся на силе, может использовать лишь авторитет, в свою очередь, формирующий силу, тогда как сила не может породить авторитет. Тезис Кожева весьма важен для понимания современных коммуникационных приемов легитимации политического режима. В случае, если анализировать политическую легитимацию через многомерный принцип, то придется принять не только силовую составляющую и принуждение, но и формирование авторитета самой власти. Авторитет власти как раз и связан с такими понятиями как убеждение, поддержка, доверие и согласие.

Советский ученый Э. Н. Ожиганов связывал легитимность со способностью политического режима формировать свою социальную базу, а также положительное отношение к действиям властей в массовом сознании²¹² (т. е. к самим приемам легитимации). Такой проницательный взгляд во многом пересекается с моделью легитимации Д. Истона. В. Н. Амелин указывал на важность легитимационных приемов оправдания установленной системы политических отношений, общих правил игры²¹³, что, несомненно, сближает его трактовку с моделью С. Липсета. Л. Г. Фишман же замечает²¹⁴, что в России, в отличие от Запада, гражданское общество как источник легитимации начало складываться позже, поэтому легитимационные практики были связаны с более традиционными приемами оправдания политического режима. Сущность легитимации видится некоторыми российскими политологами²¹⁵ в нескончаемом процессе примирения государства и гражданского общества, неустанном совершенствовании умения сосуществовать в условиях одновременно открытых и закрытых общностей, обращении конфликтов во благо, обретении политической устойчивости системы.

Отчасти осознание коллективистского начала для объяснения механизма политической легитимации сохранилось и у современных российских политологов. Быть может, по этой причине, по оценке Г. А. Белова, в отечественном понимании легитимность соотносится с общинно-демократическим, народоправным и даже единоправным началом²¹⁶. К. С. Гаджиев пишет о схожем термине легитимизации, как о признании большинством общества права на господство существующего политического режима²¹⁷. А. А. Керимов справедливо замечает, что основной функцией легитимности является сохранение согласия в социуме в отношении действующего политического режима, его правомерности, участия, активности граждан в его поддержке, а также формировании предпосылок для поддержания и повышения авторитета власти²¹⁸. Иными словами, в качестве основы механизма легитимности понимаются технологии легитимации. При этом Керимов пишет, что повиновение населения власти может достигаться лишь при конструировании системы их взаимоотношения, без которой не будет ни согласия, ни поддержки. Исследователь проницательно предупреждает, что легитимность, конечно, можно обеспечить на какое-то время силой в условиях катастрофы, войны, чрезвычайных обстоятельств, однако постоянное обращение к силовым методам чревато падением политического режима.

А.-Н.З. Дибиров также усматривает основу механизма легитимности в несиловых легитимационных приемах, отводя центральное значение процессу соотнесения глубоких народных верований и представлений о некоем идеальном порядке, власти с действующим политическим порядком и с категориями безопасности и благосостояния²¹⁹. К. Ф. Завершинский в целом соглашается с тем, что политическая легитимация является символическим механизмом, репрезентирующим аспекты современных политических коммуникаций. Он предлагает ее изучать в нескольких сферах: предметной (в связи с политическим коммуникациями), социальной (понять, как сами политические акторы понимают легитимность своей позиции) и темпоральной (учет политики памяти, символической связи прошлого режима с его будущим)²²⁰.

Преемственность в традиции сакрального осмысления политической легитимации от Илариона и Ивана IV до Тютчева и Ильина совершенно очевидно прослеживается в политологических работах современной исследовательницы Н. Г. Щербининой, которая на примерах глубокого разбора отечественных политических мифов (особенно змееборческого мономифа, связи образа Георгия Победоносца с понятием справедливости, победой «добра» над «злом», порядка над хаосом) и сакральных традиций довольно основательно изучила героическую символическую репрезентацию как привычный способ легитимации российской политической власти²²¹. Особую научную ценность приобретает тот тезис Щербининой, согласно которому героико-символическая репрезентация власти обретает новую актуальность и значение для легитимации режима именно в переломные периоды существования России.

Резюмируя сказанное по параграфу, важно отметить несколько выводов. Во-первых, данная работа не случайно опирается на функциональный подход к политическому режиму. В авторской трактовке политический режим — это порядок функционирования политической системы, предполагающий разнообразные способы воздействия субъекта управления на сознание и поведение объекта управления. Можно заключить, что такое видение основано как на разработках зарубежных, так и российских политологов (к примеру, на тезисах одного из основателя Чикагской школы политического бихевиорализма Г. Лассуэлла, по которому у каждой фазы политико-управленческой деятельности есть функциональное значение, тезисах Г. Блумера, Г. Беккера, Д. Истона, модели социального действия Т. Парсонса, а также на идеях профессора факультета политологии Санкт-Петербургского государственного университета Н. А. Баранова, оценках А. И. Соловьева и концептуальном анализе власти В. Г. Ледяева). Функциональный подход к политическому режиму отражает современную картину развития политических систем, не исключая, а учитывая, как инструментальные, так и институциональные трактовки данного феномена. Опираясь на исследования Г. Беккера и профессора М. Н. Грачева, функциональный подход к политическому режиму и многомерный принцип в анализе его сетевой легитимации логично связать с феноменом политической коммуникации, означающей механизм конструирования, отправки, получения и обработки тех сообщений, которые оказывают сильное влияние на политику. Качественное функционирование политического режима взаимосвязано с постоянным внедрением разнообразных технологий легитимации, которое должно соответствовать разнообразию управленческой системы. В случае, если это правило нарушается, то режим становится дисфункционален и возникают риски делегитимации.

Во-вторых, теоретическая модель М. Вебера, к сожалению, не всегда подходит для политологического исследования легитимации современных политических режимов по объективным причинам: игнорирования возрастающей роли интернет-пространства в политике и излишней гиперболизации факторов легитимного насилия и харизматического лидерства. Хотя актуализация сетевого феномена в политологических работах — сравнительно недавний тренд, на самом деле сеть — чрезвычайно древнее социально-политическое изобретение, означающее гетерархичность, а не иерархичность и ведущее свое начало от практики синойкизма — объединения нескольких общин в одну крупную общину при пересечении их управленческих систем. Легитимация политического режима — это процесс достижения, сохранения легитимности — согласия общества и власти по вопросам справедливости, оптимальности коммуникаций и технологий действующих политических институтов.

В-третьих, следует заметить, что в политологическом осмыслении категории легитимации между отечественными и зарубежными авторами есть как определенные точки пересечения, так и принципиальные различия. В первую очередь, большинство политологов причисляют к признакам политической легитимации такие понятия как доверие, согласие и авторитет. У европейских политологов часто встречается модель, где в осмыслении легитимации включена следующая дихотомия: легитимность возможна, если, во-первых, субъект управления осознает и качественно исполняет свою миссию; во-вторых, объект управления соглашается с данным положением (Д. Штернбергер, Ж. Шабо).

Сосредоточенность американских (Д. Истон, Д. Хелд, М. Алагаппа) и европейских (Д. Битем, Н. Боббио) политологов на исследовании согласия сближает их с моделями российских политологов (К. С. Гаджиев, А. А. Керимов). Сходство между отечественными и зарубежными работами очевидно в том, что политическая легитимация, ее технологии в основном рассматриваются как второстепенные по отношению к базовому феномену легитимности.

Однако все же можно говорить о принципиальной специфике — ряд западных политологов изучают такой признак легитимации как согласие в тесной привязке именно к эффективности власти (С. Липсет, Х. Кельзен, Х. Линц). Отечественные же политологи (Г. А. Белов, А.-Н. З. Дибиров, Н. Г. Щербинина), исследующие согласие как ключевой элемент легитимации, сохранили определенную преемственность в отсылке к дореволюционной политической публицистике: во-первых, выделявшей сакральную природу власти (традиция от Илариона Русина, Мономаха, Феофана Прокоповича, дошедшая до современности через Ф. И. Тютчева, И. С. Аксакова, Н. А. Бердяева, И. А. Ильина); во-вторых, усматривавшей основу власти в общих интересах и коллективистских ценностях и традициях населения (традиция от Н. Я. Данилевского, П. И. Новгородцева к А. А. Зиновьеву). Зарубежные политологи больше рассматривают не сакральную, а коммуникационную природу политической легитимации (М. Фуко, П. Бурдье, Д. Хелд, Ю. Хабермас). Это вовсе не означает, что зарубежных, особенно западных политологов совсем не волнуют те же символические проблемы политической легитимации (достаточно упомянуть имена глубоко изучивших этот аспект Г. Блумера, Г. Беккера, П. Бергера и Т. Лукмана), однако таковых значительно меньше, чем исследователей, посвятивших свои работы таким аспектам власти как политическая коммуникация, политическая технология, эффективность, менеджмент и маркетинг.

Представляется логичным, что оптимальным методологическим приемом в исследовании политической легитимации будет учет обеих сторон ее природы — сакрально-ценностной и коммуникационно-технологической. Между тем сочетание аксиологического и коммуникационного измерений не препятствует рассмотрению политического режима как порядка, когда субъект управления через разнообразные технологии воздействует на поведение и сознание объекта управления с целью его подчинения своим интересам. Наоборот, символика, ценности, политическая мифология используется в хорошо описанных В. Г. Ледяевым технологиях воздействия субъекта управления на объект управления — убеждения, манипуляции, принуждения, побуждения, применения авторитета. Данные технологии в условиях открытого Г. Блумером процесса интерпретации не просто применяются субъектом управления, а признаются объектом управления как неизбежная повседневная реальность. И если все технологии воздействия субъекта управления на поведение и сознание объекта управления не отвергаются последним и обретают процедурный характер, то и возникает та самая легитимность политического режима в понимании С. Липсета — субъект управления формирует и поддерживает убежденность объекта управления в справедливости, эффективности коммуникаций и технологий действующих политических институтов. Такая убежденность создает базу для поддержки гражданами власти. Если же субъект управления по каким-то причинам не может через технологии легитимации поддерживать убежденность объекта управления в справедливости и эффективности функционирующих политических институтов, то возникает описанный Хабермасом и Липсетом кризис легитимности, а также циклы легитимации, предложенные К. фон Гальденвангом. Модель Гальденванга логично скорректировать тем, что легитимность политического режима предполагает циклы легитимации и делегитимации, зависящие от умения и способности субъекта управления поддерживать убежденность в объекте управления о справедливости и эффективности функционирующих институтов.

Разработки С. Липсета, В. Г. Ледяева, Г. Блумера и К. фон Гальденванга дают важный ключ к пониманию взаимосвязи политического режима и его технологий нисходящей легитимации²²² на основе отношений субъекта и объекта управления, эмоциональной и рациональной, внутриполитической и внешнеполитической стороны данного процесса.

Фрактальность политической власти, зависимость властных субъектов и объектов от вызовов меняющихся социальных аттракторов заставляет говорить о сочетании перечисленных функциональных уровней легитимации с эффектом циклов легитимации и делегитимации, основанных на традициях согласия и несогласия²²³, разной оценке населением функциональности и дисфункциональности власти. К примеру, если во Франции и США протестная культура может рассматриваться как матрица сохранения обратного контура связи общества и власти, условием режимной легитимации, то в постсоветских странах (Россия, Казахстан и др.) картина совершенно иная. Вот почему необходимым условием работоспособности такой аналитической схемы является поправка на политико-культурные, цивилизационные особенности политического режима.

Можно предложить собственную модель легитимации политического режима, выделив следующие ее уровни с учетом функционального подхода: технологический, персональный, институциональный и ценностный. Данные уровни — от наиболее утилитарного, профанного «технологического» до самого высшего, сакрального «ценностного» — наиболее оптимально работают в сетевой совокупности и двух измерениях — внутриполитическом и внешнеполитическом, совмещаясь между собой и усиливая друг друга по принципу фрактальности. В «чистом виде» не один уровень (или измерение) легитимации не способен обеспечить устойчивость и работоспособность политического режима. Наиболее действенный вариант заключается в адекватном сочетании этих уровней элитой режима.

Технологическая легитимация — это базовый функциональный уровень формирования согласия между объектом управления (гражданами, их группами) и субъектом управления (элитами, их партиями и правительством) через цифровые технологии. На этом прикладном уровне посредством сетевых технологий и коммуникаций распространяется нужный власти политический месседж и происходит управление политической повесткой, результатом чего является минимальный порог доверия к деятельности политического режима. Ж.-Л. Шабо писал о схожем типе легитимации — технократическом²²⁴. Связь медиадискурса в политических коммуникациях с феноменом легитимации политических режимов интересует и других авторов²²⁵. Недостаточность технологического уровня сужает возможности субъекта власти влиять на объекты власти²²⁶. С другой стороны, не стоит идеализировать этот уровень и считать неким объективным. Абсолютно все типы современных политических режимов практикуют манипулятивные технологии в целях собственной легитимации путем контролирования среды формирования общественного мнения — коммуникативного пространства²²⁷. Технологический уровень легитимации на практике проявляется в интернет-коммуникациях и обеспечивается использованием субъектами управления социальных сетей, облачных ресурсов, микроблогов, мобильных приложений, искусственного интеллекта, Интернета вещей, дополненной реальности и других цифровых технологий и площадок. Технологическую легитимацию невозможно вообразить без инновационной экономики, цифрового, технологического суверенитета страны. Технологический уровень легитимации достигается через систему адаптированных под гаджеты, компьютеры, цифровые ресурсы алгоритмов (API).

Персональная легитимация — это имиджевый функциональный уровень установления согласия между объектом и субъектом управления через яркие и понятные образы представителей власти. Доверие к политическому режиму является ключевым результатом целеполагания этой легитимации через активность политических лидеров. Легитимация персонального плана с помощью простых и запоминающихся образов связывает между собой все остальные уровни легитимации — технологический, институциональный и ценностный. М. Вебер близко подошел к осмыслению этого персонального уровня одним из первых, писав о харизматической легитимности и легитимации. Данная разновидность сохранилась в модели К. фон Гальденванга. Персональный тип легитимации выделяют Д. Истон и А. В. Скиперских²²⁸. В современной политической практике наибольшую перспективу для реализации персональной легитимации представляет дополненная реальность и так называемая политическая голограмма, приобретающая благодаря спутниковой связи, социальным сетям и потенциалам голографического чата и телевидения сетевой характер.

Институциональная легитимация — это функциональный уровень организации согласия между гражданами и политическим режимом через создание образа эффективных и работоспособных институтов — правительства, парламента и партий. Авторитетность принимаемых решений политическим режимом — кардинальный компонент институциональной легитимации. Преобладание работы правительства и его органов государственной власти в ущерб партийной, парламентской работы создает риски обвинений в бюрократизме, волоките и авторитаризме. Ставка только на работу проправительственных партий формирует почву для критики власти за непрофессионализм и популизм. Следовательно, в условиях цифровизации политики важно достижение баланса участия правительства и партий в разработке и реализации политических решений. И достижение данного баланса партий и правительства политическому режиму необходимо отражать в сетевых коммуникациях. Такой тип легитимности М. Вебером назывался рационально-правовым, К. Шмиттом плебисцитарно-демократическим²²⁹, Д. Истоном — структурным, Ж.-Л. Шабо — демократическим. О схожем явлении писал Н. Боббио и К. фон Гальденванг. С. Липсет связывал этот уровень с эффективностью²³⁰. В случае институциональной легитимации происходит смена предпочтений правящих элит от использования e-government к внедрению в подконтрольные им политические коммуникации и цифровые площадки искусственного интеллекта.

Ценностная легитимация — это символический функциональный уровень закрепления согласия между гражданами и политическим режимом, обеспечивающий ценностное обоснование любых действий власти. Основное целеполагание ценностной разновидности легитимации — воспроизводство сакральной, мессианской роли политического режима. Данный высший тип легитимации особенно помогает власти во время институциональных кризисов, когда другие технологии легитимации уже не работают. Иногда возникает апелляция политиков к особым цивилизационным ценностям. Поэтому, несмотря на внешнюю рудиментарность и архаичность символической основы ценностной легитимации, ее актуальность сохраняется и в условиях процесса цифровизации политики. Этот тип легитимации рассматривался М. Вебером как традиционный, К. Шмиттом — династический, Д. Истоном — идеологический, Ж.-Л. Шабо — идеологический и онтологический, Р. Итвелом — культурный, М. Макгилом — религиозный, К. Завершинским — хтонический²³¹, К. фон Гальденвангом как порядок на основе значения. Причем Истон в идеологической легитимации признавал две ее формы проявления — собственно легитимационную и партизанскую. Первая практикуется для прямой поддержки режима, а вторая действует в случае выдвижения самой властью дополнительных, альтернативных кандидатов. Причем ценностная легитимация шире идеологических приемов²³². Но важнее другое — с приходом цифровизации, сетевых технологий и коммуникаций ценностная, символическая сфера стала видоизменяться, но никуда не исчезла, продолжая использоваться субъектами управления для удержания контроля над объектами управления. Ценностная легитимация во многим может быть связана со справедливостью (при этом нужно делать поправку на цивилизационные и страновые специфики понимания справедливости). В киберпространстве ценностная легитимация может опираться на мемы и хэштеги — эволюционирующие плакаты и лозунги. Идеология не исчезла, она перешла на новый коммуникационный уровень.

Каждый уровень легитимации достигается и обеспечивается соответствующими технологиями — легитимационными практиками, фрактально дополняющих друг друга. Например, конструирование провластных сетевых сообществ предполагает ценностную, технологическую, институциональную и персональную легитимации. Также все перечисленные технологии легитимации должны учитывать внутриполитическое (поддержка со стороны населения) и внешнеполитические (признание со стороны других государств) измерения (о чем писали Ф. Фукуяма, Дж. Везерфорд, Г. Киссинджер, В. Зубок («народная легитимность»), В. Л. Цымбурский, А. И. Соловьев²³³. Тем самым обосновывается логика изучения именно сетевой легитимности и легитимации, способной сочетать все обозначенные нюансы.

1.2. Процесс цифровизации: значение для общества и политического режима

В узком смысле под цифровизацией подразумевается трансформация различного плана информации в цифровой формат для увеличения возможностей и уменьшения издержек развития системы. Тогда как в широком смысле под цифровизацией понимается единый для человечества тренд эволюции политики, общества и экономики, базирующийся на переводе любой информации в оцифрованный вид и позволяющий создавать условия для повышения качества жизни человека и эффективности экономики²³⁴. Цифровизации подвергаются государство, политические партии, политические лидеры, элиты, а также политические режимы как специфические порядки функционирования политической системы. Оцифровка контента может формировать новые отрасли экономики, сокращать материальные затраты, создать мощную технологическую базу для развития коммуникаций, гражданского общества и демократии, с другой же стороны — заложить основы для политических симулякров и манипулятивных практик. Поэтому для определения цифровизации категории оцифровки недостаточно, необходим критерий более фундаментального характера.

Иногда основной отличительной чертой цифровизации исследователи называют появление цифровых медиа. Л. Манович как раз предлагает говорить о подобных цифровых медиа, характерной особенностью которых, по его мнению, является масштабное внедрение софта — средств программного обеспечения (по сути, разнообразных программ). Свойства цифровых медиа определяются принципом изменчивости и конкретной программой, а не находятся в самом контенте²³⁵. И. А. Исаев, пишущий об особых «машинах власти», замечает, что цифровизация накладывает собственный количественный порядок на качественную сторону реальных отношений. Цифрование связано с обозначением ранга, уровня, степени — различных иерархических элементов²³⁶, что порождает проблему соотношения демократического процесса с технократическими трендами (ведь алгоритмы хорошо сочетаются с властными механизмами).

Характерно, что известный индекс цифровизации экономики и общества (DESI), рассчитываемый по 31 показателю из укрупненных параметров (подключение государства к средствам связи; человеческий капитал; использование гражданами Интернета; цифровизация бизнеса; цифровизация публичных услуг), учитывает в первую очередь уровень развития сетевых коммуникаций: развитие широкополосного Интернета, доступ к мобильному Интернету, чтение гражданами онлайн-новостей, распространение социальных сетей. На тесную связь цифровизации с сетевой природой коммуникаций указывает и ряд авторов, понимая под ней активное распространение цифровых технологий, углубление распределения, дифференциации власти, влияния основных акторов в коммерческой сфере, оформление цифрового публичного пространства, а также новой формы представительства — кибергосударства²³⁷. Цифровизацию также оценивают по глобальному инновационному индексу (GII) и индексу сетевой готовности (NRI). В программе «Цифровая экономика Российской Федерации» от 2017 г. также провозглашается приоритет принципов сетевой коммуникации, обозначено значение создания информационной инфраструктуры, цифровой безопасности информационного взаимодействия граждан и цифрового суверенитета²³⁸.

Цифровизация различных сфер общества связана с параллельным развитием сетевого и программного (на основе всевозможных приложений и софта) формата взаимодействия различных акторов (государства, граждан, бизнеса) и фиксируется в следующих процессах: появлении соответствующей нормативной базы; формировании нового корпуса кадров; создании институциональной основы цифровизации (внедрение информационной структуры и необходимых органов власти); переводе информации, необходимой для сетевой коммуникации в цифровой формат; разработке системы информационной безопасности. Цифровизация политики является сопутствующим, но более специфическим процессом и предполагает: внесение соответствующих изменений в законодательство (возможность интернет-выборов, электронного референдума и т. п.); возникновение когорты специалистов (как работников избирательных комиссий, профильных правительственных ведомств, так и политконсультантов, применяющих технологии политической пропаганды, дополненной реальности, искусственного интеллекта, политических голограмм), непосредственно связанных с организацией политического процесса посредством интернет-коммуникаций; формирование киберполитической институциональной среды (внедрение структуры органов, организующей электронные выборы, интернет-партий); разработку принципов кибербезопасности политического режима (защита от хакерских атак, практика блокчейн и т. п.).

Процесс цифровизации политики затрагивает как общество в целом, так и его политический режим в частности. Во-первых, инициатором цифровизации может быть бизнес, заинтересованный в сокращении затрат и издержек, расширении клиентской базы, улучшении своего имиджа и репутации на рынке, опережении конкурентов и увеличении прибыли. Из-за этих причин бизнес заказывает аналитику рисков и потенциалов цифровизации своей деятельности, финансирует научные исследования, а также лоббирует соответствующие законопроекты. Во-вторых, в качестве мощного инициативного актора по цифровизации всего общества часто является государство, т. к., по сути, только оно имеет все возможности и ресурсы для такого полномасштабного проекта национального уровня. Но опять же, государство берет чей-то опыт — на деле того же бизнеса: в сфере коммуникации, области предоставления услуг, аналитической работе. Ярким примером заимствования опыта бизнеса государством могут служить технологии по конструированию политического образа. В-третьих, в отдельных случаях инициаторами цифровизации социальной жизни могут быть политические партии, различного плана оппозиционные группы, отдельные политические лидеры, исследователи, политологи, IT-специалисты, общественные деятели и их организации, представители зарубежных государств, фирм и транснациональных кампаний. В то же время все перечисленные акторы будут так или иначе связаны либо с государством, либо с бизнесом конкретной страны.

Цифровизация — это процесс переноса политических и социально-экономических явлений в условия функционирования цифровых платформ, приложений, медиа, компьютерных программ и алгоритмов. Ядром цифровизации является наличие алгоритмов²³⁹. Специфика цифровизации — формирование медиакорпорациями и связанными с ними режимами условий социотехнической реальности²⁴⁰, где техническое, его алгоритмы настолько тесно переплетаются с социально-политическими практиками, что ставят их в зависимость по отношению к собственным коммуникационным правилам и параметрам. Связующим компонентом социального и технического становятся интернет-коммуникации. Но цифровые коммуникации в отличие от прежних аналоговых становятся программируемыми в условиях дискретных сообществ сетевых коммуникаций.

Алгоритмизация через принцип транскодинга подчиняет политическое своим шаблонам — индивиды, социальные и политические процессы подстраиваются под приложения и их программные алгоритмы (технический формат цифровизации). В условиях цифровизации все политические символы и смыслы получают собственный код, который можно менять. Но и политическое, социальное влияет на неравномерность темпов цифровизации (сохранение цифрового неравенства путем переноса тех же нерешенных противоречий социального неравенства в обществах). Тем самым проявляется социализация цифровой среды²⁴¹, когда интернет-коммуникации становятся проводником все тех же политических отношений, ценностей и конфликтов, фундаментально их не трансформируя. Таким образом и формируется социотехническая реальность как матрица цифровизации. По-другому эту дополненную реальность называют фиджитал-миром²⁴². Власть через алгоритмы определяет преодолимые и непреодолимые пределы²⁴³ коммуникации, политического для человека. Алгоритмы принимаются обществом по той же причине, что и принимаются бюрократические структуры — из-за своей мнимой безличности, непредвзятости и мифологии рациональной справедливости, о чем писал Д. Гребер²⁴⁴. Часто навязываемым непреодолимым пределом алгоритмичной власти является рационализация политического, однако и она, по сути, является одним из утопических проектов.

Фундаментальной основой цифровизации является появление капиталистических компаний, создающих цифровые платформы — базовые инфраструктуры, которые порождают «сетевые эффекты»²⁴⁵: а) возникновение коммуникационных арен (социальные сети, блоги, мессенджеры, порталы, форумы, приложения и т. п.), дающих гражданам само право взаимодействовать между собой; б) рост числа пользователей (чем их больше, тем ценней цифровая платформа для других пользователей); в) стремление цифровых платформ к монополистической модели, ориентированной на контроль пользователей и их данных; г) нацеленность платформ на постоянный сбор и анализ данных пользователей (трансформация данных в особый тип сырья); д) появление специфических «цифровых ритуалов», благодаря которым цифровые платформы получают абсолютный доступ к регистрации граждан на интернет-ресурсах, а также через алгоритмы контролируют их персональные аватары, функционал пользовательского интерфейса посредством стандартизированных операций.

Стержневым элементом цифровизации можно назвать цифровые ритуалы (лат. ritus — культовый обряд, церемония) — однотипные социальные действия индивида, возникающие в виде реакции на активность других индивидов в формате интернет-коммуникаций. Исследователи уже выделяли появление ритуалов медиа, основанных на подражании селебрити²⁴⁶. Примерами цифровых ритуалов являются лайки, дизлайки, ежедневный просмотр френд-ленты, новостной ленты на гаджетах, смартфонах, планшетах, постинг, репост, комментарии в дискурсе, регистрация, аутентификация и т. п. За каждым из этих ритуалов стоит конкретный алгоритм, фактически обретающий ритуальную значимость. Благодаря алгоритмам можно перепрограммировать, заменить любую часть дискретного, фрактально устроенного цифрового пространства, отражающего и копирующего любые политические и культурные смыслы повседневной жизни²⁴⁷. Интересно, что большинство компьютерных программ представляют собой цикл из последовательно повторяющихся сценариев, что также характеризуется ритуальным характером.

Дефиниция цифрового ритуала как раз устанавливает важную каузальную связь между цифровым, ценностным и политическим. Ритуалы цифрового плана синтезируют мифы о справедливой власти, народоправии, стереотипы об эффективной коммуникации, идеальном лидере. Политическое мифотворчество (культ машины, вера в объективность искусственного интеллекта в оценке политики и т. п.) — основа таких ритуалов, так как оно, в отличие от архаичного мифотворчества, допускает процедуру рационализации²⁴⁸. С помощью распространения цифровых ритуалов реализуется на практике механизм «моментальной массовой сделки», означающий согласие населения с большинством действий политической власти и допускающий перманентную апелляцию последней к риторике чрезвычайного положения²⁴⁹. Такие «сделки», если учитывать концепцию биополитики М. Фуко²⁵⁰, одновременно осуществляют рациональное управление политическим поведением граждан через их цифровые двойники (аватары) и заключаются с каждым из них отдельно. Через них осуществляется технология «частичной легитимации власти», происходит регулярное упорядочивание систем, в том числе и общественных²⁵¹.

Алгоритмы, как базовые элементы всех цифровых технологий, расширяют прежние возможности политико-легитимационных практик. Механизм «двойного согласия», обнаруженный С. Милгрэмом²⁵² еще в ходе его экспериментов, получает поистине грандиозные перспективы. Гражданин через цифровые платформы заключает договор с корпорацией, государством (или с государством при посредничестве корпорации), при этом такая «моментальная сделка» не обязательно оговаривает детальные условия обязательств. Согласно Милгрэму, даже если гражданин принимает собственное свободное решение, в будущем это решение становится обязательством гражданина. Особенно эти наблюдения становятся актуальными в условиях распространения цифровых ритуалов и практик, когда алгоритмы постепенно встраиваются в политический процесс.

Цифровые ритуалы, заданные алгоритмами, способствуют композитингу — подгонке социально-политических действий индивида под готовые шаблоны, этику гипертекста. Стремительное развитие науки и активность IT-корпораций приводит к тому, что цифровые ритуалы провоцируют два специфических процесса — интерфейсизацию и аватаризацию. Если аватаризация носит более всепроникающий характер и уже определяет функционирование коммуникационного уровня современного общества, то интерфейсизация только намечается и больше служит интересам легитимации политического режима. Начнем с анализа условий цифровой аватаризации общества.

Воспользовавшись методологией SWOT-анализа, рассмотрим перспективы цифровизации для гражданского общества. Безусловной сильной стороной процесса цифровизации общества является оцифровка огромных массивов знания, книг, статей, картин, фото, различных изображений, музыки и т. п. Просветительская сторона этого тренда очевидна — создание электронных копий редких, малодоступных монографий, журналов, выходивших небольшим тиражом, упрощает доступ к ним специалистов, которые могут быстрее познакомится с данными различных уникальных научных исследований, то же самое касается не только научной, но и художественной литературы. Гражданин сможет получить любой квант интересующего его знания, приобщиться к достижениям мировой культуры, посетить виртуальные экскурсии, не выходя из собственного дома, не тратя время и деньги на длительную поездку в какой-либо архив или библиотеку. С помощью цифровых ритуалов регистрации и аутентификации на цифровых платформах упрощается доступность различных товаров и услуг для человека. Параллельно усиливаются позиции телемедицины, доступности медицинских консультаций для населения.

Повсеместное установление видеокамер на автомобильных дорогах, дворовых территориях, в магазинах, общественном транспорте и учреждениях мотивируется обеспечением личной безопасности граждан. Создание специальных интернет-порталов для государственных услуг объясняется желанием политиков наладить коммуникацию между обществом и властью, намерением сделать последнюю более эффективной. В основе этих цифровых метаморфоз — переход бизнеса, общественных организаций, движений, самого государства на цифровые платформы в ходе так называемой четвертой технологической революции²⁵³.

Слабой стороной является недостаточное и неравномерное распространение процесса цифровизации во все сферы общественной жизни, неготовность социума к серьезным изменениям. Быть может, поэтому зарубежные эксперты под «цифровой трансформацией» понимают формирование (или изменение) общественной ценности (public value) через государственную политику цифровизации²⁵⁴. В России же цифровую трансформацию идентифицируют с автоматизацией, заменой одних подпроцессов другими, принятие решений без участия человека в автоматическом режиме (позиция Центра стратегических разработок)²⁵⁵. Необходимость фундаментальных преобразований для всего общества подменяется отрывочными, косметическими мерами.

Если взять систему государственного управления, образования, науки, то здесь могут одновременно сохраняться как традиционные, так и цифровые приемы. Примером служит дублирование электронного документооборота бумажным форматом. Это приводит к перегрузке, дисфункциональности системы. Причинами неравномерной и поверхностной цифровизации могут служить: такое же неравномерное инвестирование в проекты по внедрению цифровизации (так, например, инвестиции в бизнес электронной книжной продукции могут быть не сопоставимыми с темпами инвестиций в комплектацию новой литературой сельских школ), типичное недоверие государственных, муниципальных служащих, пенсионеров, а также других категорий населения к самому феномену цифровых ритуалов. То есть цифровизации могут препятствовать экономические ограничители — дотационные, невыгодные области, сферы общественной жизни или даже рынка обрекаются на симуляцию этого процесса по сравнению с иными сферами общества и рыночными сегментами. Еще одним ограничителем цифровизации является юридическая сфера — авторское право не даст просто так бесплатно распространять и оцифровывать книги, музыку, просматривать фильмы и изображения.

К возможностям цифровизации в общественной жизни можно отнести развитие в будущем обширных коммуникационных сетей, способных оперативно доносить до власти те проблемы, которые важно срочно решать. С одной стороны, общество сможет выстроить «цифровой народный контроль», постоянно выявляющий нарушения закона, прав гражданина, факты коррупции с соответствующей доказательной базой. Такие коммуникационные хайвеи будут включать не только уже получившие распространение социальные сети, блоги и видеохостинги, но и систему дополненной реальности (AR) из видеокамер, видеорегистраторов, навигаторов автомобилистов, водителей общественного транспорта, приложений, систему различных компьютеров, баз данных. Активные граждане получат дополнительные возможности дать политикам и профессиональным управленцам совет или всесторонне описать проблемную ситуацию. С другой стороны, власть обретает перспективы построить крупные нейронные обучающиеся сети, которые не только будут аккумулировать социально-экономические проблемы в стране, но также иметь информационные банки адекватных решений. Приближением к искусственному интеллекту здесь будет именно появление такого рода интеллектуальной системы, которая была бы подключена к большинству информационных баз страны и, сопоставляя прошлые и новые проблемы с накопленными кейсами, предлагала бы совершенно новые решения.

Угрозы цифровизации для общества также существуют. Есть определенные риски дегуманизации, когда в ходе новой технологической революции все рычаги контроля над цифровыми ритуалами, их алгоритмами, базами данных, сетевыми коммуникациями и искусственным интеллектом получит узкая группа специалистов. Нельзя забывать и о цифровом неравенстве, когда в будущем из-за роста диспропорции в доходах между группами населения могут возникнуть части граждан, которым блага цифровизации будут более доступны, чем другим, а кому-то и вовсе недоступны. Крупной проблемой остается и грамотное обеспечение информационной безопасности. Остальные риски цифровизации — это компьютерная зависимость, тотальная подмена традиций, ценностей социальной жизни цифровыми ритуалами, уход из реального мира в виртуальное пространство и разрыв социальных связей, формирование гражданина с потребительским сознанием, которому не нужны ценности, история государства, характерно безразличие к патриотизму и соучастию по отношению к судьбе страны²⁵⁶. Кроме этой группы безучастных потребителей реальной угрозой для разрушения общества становится и категория граждан, полностью отвергающая российские традиции, как отсталые, ориентируясь на абстрактные смыслы, модели и примеры Запада, но, в то же время, не намеренная брать на вооружение, к примеру, западноевропейский опыт политических реформ.

Перечисленные условия цифровизации гражданского общества и развитие однотипных цифровых аватаров привели к запуску масштабного процесса аватаризации — присвоению индивиду разнообразных идентификационных кодов, номеров, внедрению цифровых документов и подписей. Цифровой аватар — это, выражаясь языком М. Маклюэна, виртуальное расширение, воплощение индивида, которое отражает его специфический образ, основные черты характера, поведения, предпочитаемых цифровых ритуалов и разделяемых ценностей, в том числе и политических (достаточно вспомнить, что в ряде аккаунтов соцсетей функционал позволяет указать свои политические воззрения). В качестве примера цифрового аватара можно привести аккаунт пользователя в соцсетях, форумах или блогах. Как правило, цифровой аватар имеет свою «цифровую тень» (считываемую автоматически информацию человека, иногда без его согласия) и «цифровой след» (умышленно оставляемую человеком информацию — лайки, комментарии и т. п.)²⁵⁷. Сама идея аватара довольно древняя и восходит к функции маски, формирующей дистанцию между носителем и зрителем с архаичных церемоний²⁵⁸. По сути, такой аватар — виртуальное тело человека. И хотя в виртуальном поле есть проблема гендерной перверсии, смены пола, пользователи все же стараются не выходить за границы своих идентификационных матриц²⁵⁹. Это же доказывают и исследования по социализации Интернета²⁶⁰, когда пользователи не выходят за пределы своей идентичности, чтобы им доверяли другие участники коммуникации.

Проблема заключается в том, что появляются искусственные индивиды (на основе анализа психотипов реальных людей²⁶¹), также обладающие своими аватарами, что задает новые вызовы для объективной и безопасной политической коммуникации. В соответствующей главе будет показано, что в настоящее время возникло несколько видов цифровых аватаров — репрезентанты реальных людей, репрезентанты на базе искусственного интеллекта (виртуальные чиновники и виртуальные политики) и так называемые ложные цифровые аватары, притворяющиеся иными личностями в деструктивных целях. Пока же важно заметить, что цифровые аватары реальных и искусственных личностей заставляют пересмотреть само понятие субъектности в политической коммуникации, т. к. они способны передавать смыслы, символы и месседжи, весь комплекс социальной информации, незаметно воздействующей на образ мыслей людей²⁶².

Цифровизация, конечно, связана с феноменом сети, однако она полностью не отменяет факт иерархии. Аватар имеет не только потенциалы для широкой политической коммуникации гражданина, но и таит риски алгоритмического контроля (как со стороны цифровой корпорации, так и со стороны того режима, который заинтересован в тотальной слежке). П. Вирно предупреждал, что в настоящее время формируются измельченные, персонализованные, разрастающиеся иерархии. Современное множество является, по Вирно, «общественным индивидом», где объединяется противоположное — индивидуальное и коллективное²⁶³. И, действительно, цифровой аватар гражданина, с одной стороны, становится его индивидуальным биометрическим воплощением, а, с другой, — остается связанным с чем-то надиндивидуальным посредством алгоритмов (с каким именно надиндивидуальным — большой вопрос: либо корпоративным, навязываемым техногигантами, либо коллективно-идентичностным, устанавливаемым политическим режимом). Аватары пользователей могут, в конечном итоге, исходя из интересов создающих их цифровых корпораций, стать индивидуальными фильтрами-пузырями, обладающими тремя измерениями: идеологическим, географическим и кругом знакомств²⁶⁴. Три основные измерения изолируют гражданина и посредством цифровой сферы.

Аватаризация общества полностью соответствует принципу фрактальности — IT-корпорации, заинтересованные в формировании коммуникационных арен для своих потенциальных клиентов, постоянно расширяют практику однотипных цифровых ритуалов и сопутствующих им аватаров. Процесс аватаризации конструирует особую среду из потенциальных объектов власти — целевых аудиторий из групп цифровых аватаров. Такие цифровые аудитории обладают важным диалектическим свойством объекта политической власти — с одной стороны, они фрагментированы — разобщены с другими аудиториями из цифровых аватаров, с другой стороны, — без них современный субъект власти не сможет осуществить технологии политической легитимации. Таким образом, эти новые цифровые аудитории являются «носителем легитимности».

Ю. Хабермас угадал характер легитимации большинства режимов в совместной заинтересованности капитала и власти в деполитизации, создании формальных демократических процедур, не допускающих граждан к принятию решений, в переориентации власти на установление или прерывание коммуникационных потоков²⁶⁵. Дж. Дин пошла дальше, предложив понимать под коммуникативным капитализмом новый тип коммуникационной эксплуатации, развивающейся в формате цифровизации — возникшей сети производства, наблюдения и развлечения²⁶⁶. Концепция Дин хорошо объясняет возникновение цифровых аватаров. По ее мнению, коммуникативный капитализм провоцирует новое неравенство, когда проявляются докапиталистические признаки — «неофеодалы» (владельцы цифровых платформ, IT-компаний, связанные с режимом) и «неокрестьяне» (большинство пользователей цифровых платформ и других цифровых ресурсов). Эта сетевая система, по Дин, навязывает гражданам «погоню за индивидуальным стилем». Индивидуализация во многом была порождена западноевропейскими, североамериканскими политическими ценностями²⁶⁷ и поддержана «калифорнийской идеологией», рассматривающей информационные технологии как фактор освобождения индивида от диктата государства²⁶⁸. «Калифорнийская идеология» предлагала не просто косметические средства исправления политических проблем, она, по мнению П. Е. Родькина, переводила социальное неравенство в цифровую плоскость в виде информационного апартеида для неимущих²⁶⁹. Дин усматривает коммуникационную эксплуатацию в отчуждении информационной продукции от самих интернет-пользователей²⁷⁰.

Но фетишизация уникальности цифрового аватара в сетях подчинена контролю со стороны субъектов власти — пользователи, убеждаемые в необходимости биометризировать и дифференцировать свои виртуальные профили, дают возможность собственникам цифровых платформ использовать свои данные (через технологии меппинга, cookies, GPS) в коммерческих и государственно-контрольных целях. Более того, согласно Дж. Дин, собственники цифровых платформ (Uber, Amazon, Airbnb и др.), как субъекты власти, извлекают прибавочную стоимость из «больших данных» (переходов на сайты, лайков, просмотров, комментариев, постов, репостов), генерируемых в ходе коммуникации пользователей²⁷¹. И в самом деле — эволюция капитализма от промышленного через финансовый к коммуникативному накладывает отпечаток и на освоение субъектами власти новых технологий легитимации режима. Коммуникативный капитал создается навязываемыми и стандартизированными цифровыми ритуалами и их средствами производства — алгоритмами, гаджетами, компьютерами. Цифровизация поддерживает новые формы фрагментации объектов власти на аватары индивидов, ослабляются профсоюзы (не владеющие популярными цифровыми платформами и приложениями) и размывается понятие рабочего времени и отдыха (достаточно вспомнить WhatsApp).

Политические режимы, использующие тренд смещения субъекта власти в сегмент владения цифровыми платформами и медиа, способствуют дальнейшей приватизации публичных арен. Легитимация расценивается как деполитизация, публичное, о чем предупреждали Т. Адорно и Х. Арендт, переходит в разряд частного. Пользователь сменяет собой гражданина, но не является ему равным. Дело в том, что социотехническая реальность, как фундамент цифровизации, предполагает коммуникационную асимметрию — разработку готовых шаблонов пользователя, алгоритмично, рыночно определяющих возможности и ограничения его цифрового аватара²⁷². Если гражданин, по сути, является социализированной личностью, то при пресечении сетевого фронтира и авторизации в интернет-коммуникациях он становится пользователем — атомарным индивидом, потенциальным «новым варваром»²⁷³, подверженным всевозможным манипуляциям.

Конфигурация гражданина в пользователя означает, что последний получает от владельцев цифровых платформ не конституционно гарантированный, а лишь временный и оплаченный допуск к коммуникационным возможностям. Но теми же владельцами цифровых платформ поддерживается оптимистичный миф о возможностях цифровой демократии на основе закрытых алгоритмов, а также иллюзия о реконфигурации — освобождении, обретении субъектности гражданином с помощью его цифрового аватара²⁷⁴. На самом деле никакой реконфигурации нет, властные объекты фрагментируются на цифровые аудитории и конфигурируются в пользователей — зависимых аватаров от цифровых платформ. Тогда как властные субъекты, наоборот, обретают через эту бесконечную аватаризацию политическую мимикрию и невиданный раньше коммуникационный контроль над индивидом, подменяя реальные социальные отношения виртуальными социальными отношениями между аватарами²⁷⁵.

Результатом аватаризации, контролируемой IT-монополиями, связанными с субъектами власти, может стать отлаженный тоталитарный Паноптикум (Паноптикон), незаметный за ширмой цифровых услуг и насыщенной информацией жизни граждан. Есть серьезные риски при создании ложных цифровых аватаров (Digital Twin, «цифровых двойников») — социальных ботов, имитирующих поведение человека в рамках концепции Интернета вещей. Цифровой двойник появляется при эволюции от Big Data к Smart Big Data, и его создание позволяет моделировать политическое поведение гражданина при различных заданных компьютером параметрах. Гипотетически можно создать «цифровую электоральную группу», моделировать реакцию которой на ту или иную политическую пропаганду можно с помощью различного типа вводимых в программу переменных. «Цифровые тени» (Digital Shadow), которые являют собой системы зависимостей и связей, объясняющих политическое поведение реального, а не виртуального, как в случае цифрового двойника, объекта²⁷⁶, могут быть использованы в манипулятивных целях. Цифровая тень способна дать политический прогноз поведения реального гражданина, партии, целевой аудитории лишь во время сбора больших данных, но не позволяет предсказать их действия в тех ситуациях, в которых они пока не находились. С цифровыми двойниками эти операции можно осуществить. Однако, в случае цифрового неравенства среди населения технологии цифровых двойников и цифровых теней могут применяться только с манипулятивными, антиобщественными целями.

Политический режим, как порядок функционирования политической системы, конечно, не существует в некоем вакууме и реагирует на те прогрессивные и деструктивные изменения, которые уже успела породить цифровизация в обществе до конкретных инициативных проектов государства. Теперь обратимся к перспективам цифровизации для политического режима, также использовав методологическую матрицу SWOT-анализа.

Несомненной сильной стороной цифровизации для политического режима становится «сокращение политических издержек», т. е. реальная экономия средств и времени на организацию стратегических каналов политической коммуникации между обществом и государством. Однако цифровизация — это не просто модный, современный тренд. Такой подход формирует суррогатное, абстрактное понимание феномена, оторванное от реальности и тех политических акторов, которые несут всю полноту ответственности за политические эксперименты над обществом и государством. Большой ошибкой является рассмотрение цифровизации в отрыве от конкретной организованной и спланированной деятельности, инициируемой со стороны представителей политического режима — информационной политики. По мнению О. А. Судоргина, информационная политика имеет несколько стратегических функций²⁷⁷ — это: а) стимулирование гармоничного развития, формирования общества, личности и государства информационными методами; б) общая регуляция социальных отношений информационными технологиями; в) регуляция информационными приемами отношений между личностью, обществом и государством; г) облегчение и упрощение данных социальных отношений; д) обеспечение власти, личности и общества достоверной информацией; е) формирование условий для эффективной деятельности личности, социума, государства в информационной среде.

Отдельные авторы прямо пишут, что «всеобщая цифровизация» имеет легитимационную задачу, предлагая во многом строительство позитивного политического мифа, схожего с проекцией коммунистического будущего, когда со временем будут решены все основные проблемы и жизнь людей перейдет на новый совершенный уровень²⁷⁸. Другие авторы отмечают, что цифровизация решает более прикладные задачи для политического режима, означая перевод в онлайн-формат работы органов государственной власти и местного самоуправления. Происходящая цифровизация избирательного процесса, подразумевающая снижение транзакционных затрат на аренду помещений, функционирование комиссий, транспортировку бумажных материалов, организацию избирательных мероприятий в труднодоступных районах страны, учет голосов людей, находящихся за рубежом, автоматизацию голосования, подсчета голосов и упрощающая волеизъявление гражданина, на деле означает не только полезную технологическую модернизацию, но и дополнительную легитимацию результатов выборов для общества²⁷⁹.

Положительная практика внедрения автоматизированных информационных систем для нужд политического режима есть у США. В свое время американцами была создана SCORPIO, часть информационной системы Библиотеки Конгресса (LOCIS), состоящей из нескольких онлайн-каталогов, использующихся непосредственно населением и интегрированных с обычными справочными службами²⁸⁰. Опрос среди 123 пользователей библиотеки Конгресса, проведенный еще в 1979 г., уже тогда показал общую положительную реакцию на систему. Лишь шесть процентов пользователей пожаловались на трудность обучения с системой. С 2008 г. была запущена программа «Архив электронных документов», с 2011 г. появилось положение «Об управлении госдокументами в облачной среде», упрощающее работу с базами данных. Китайский политический режим с интересом относится к таким новациям, но проявляет известную осторожность, что особенно видно в Декрете № 17 аппарата его госсовета, где прописаны принципы создания электронного правительства²⁸¹. В документе отмечается значимость четкого распределения ответственности и функций между ведомствами, предоставления государственных услуг гражданам, а также сохранение стабильности общества. По мнению Е. Г. Дьяковой, в цифровизации китайский режим опирается на свои традиции, а именно — конфуцианскую этику, подчеркивающую небольшую дистанцию между властью и обществом²⁸².

Российский политический режим также делает конкретные шаги по цифровизации избирательной сферы, а также системы государственного управления, став использовать в свое время такие автоматизированные платформы, как «Гарант», «КонсультантПлюс», «Система», «Кодекс». Для нужд Государственной Думы был запущен Фонд электронных информационных ресурсов (ФЭИР), включающий базы данных, документы, внутренние ресурсы и ресурсы внешних организаций²⁸³. Заработали системы ГАС «Выборы», ГАС «Управление».

У цифровизации есть и слабые черты, препятствующие качественному развитию политического режима. Так В. М. Полтерович, академик РАН, в качестве такой черты называет ставку на модель догоняющего развития, не учитывающую фактор человеческого капитала, специфику гражданской культуры и связь последней с экономическим ростом, ожидаемым властями от тотальной цифровизации²⁸⁴. Л. Грэхэм предупреждает о слабости односторонней цифровизации и пишет, что любая эффективная инновация должна сопровождаться и политическими преобразованиями в сторону развития демократических институтов²⁸⁵. Хотя Грэхэм апеллирует к излишне абстрактной модели «нормального демократического государства», не обращая внимания на тот факт, что попасть в «клуб» технологических лидеров мира довольно сложно по причине ревностного отношения к этому США, стран ЕС, КНР и других экономически развитых государств.

Заметным недостатком неравномерной цифровизации является односторонняя ставка политического режима на развитие лишь специальной инфраструктуры косметическими средствами правовых новаций и отдельных государственных инвестиций. Кейс Германии показывает, что от этой модели желательно уходить к комплексной стратегии трансформации всего общества. Там с 2016 г. работает программа «DE.DIGITAL», предусмотренная до 2025 г. и предполагающая 10 шагов для перехода к цифровому обществу²⁸⁶. Меры включают налаживание связей между начинающими предпринимателями и состоявшимся бизнесом, развитие стартапов, инноваций и малого бизнеса. В итоге Digital Economy and Society Index (индекс цифровизации) Германии вырос с 0,49 в 2014 г. до 0,56 в 2017 г.

Правда, положительный кейс Германии вовсе не означает, что он будет идеальной схемой для цифровизации России. Ставка режима лишь на категорию предпринимателей актуализирует иной недостаток односторонней цифровизации — слабый охват других групп населения. Возникают избранные и отверженные части общества. Это, конечно, практично с точки зрения быстрых темпов модернизации, но не решает проблем в перспективе для страны такого формата как Российская Федерация (в плане возможного недовольства неохваченных слоев граждан, для которых блага цифровизации остаются в основном малодоступными). Крайне опрометчиво режиму будет игнорировать и подробно разобранные в предыдущем параграфе признаки легитимации в российском понимании, связанные с категориями справедливости и общих (коллективистских) интересов. Немецкий и американский режим в проектах цифровизации учитывают протестантскую этику своих обществ (хотя там есть и католические вкрапления), китайский режим — традиции конфуцианства. Односторонняя цифровизация, без оглядки на аксиологию социальных отношений, формирует опасности для легитимности режима. Недаром даже зарубежные авторы подчеркивают²⁸⁷, что такие стороны цифровизации как искусственный интеллект, Big Data, машинное обучение, облачные технологии и прочее должны быть доступными для всех категорий населения, а не стать инструментами удержания власти для избранных групп.

Не стоит делать ставку только на цифровизацию и при борьбе с коррупцией на государственном и любом другом уровне. Политические меры борьбы с коррупцией нельзя подменить чисто технологическими. Слабость такой подмены в том, что коррупционеры также стараются использовать преимущества цифры, как и правоохранительные органы. Достаточно привести в качестве примера манипуляции с тендерами в России²⁸⁸, когда махинаторы с целью недопущения конкурентов к поиску сообщений в тексте заявки заменяли ряд букв с кириллицы на латиницу.

Возможности — это то, что является основным драйвером для политического режима в его заинтересованности тотальной цифровизацией общества. В первую очередь элиту, как представителя политического режима, цифровизация привлекает новыми способами упрочить легитимность собственной власти. Политический режим ждет от этого процесса конкретных результатов: а) распространения управляемых властью каналов политической коммуникации; б) возможности регулярной и объективной аналитики процессов, дискурсов, происходящих на основных площадках этих коммуникаций; в) оперативной коммуникации с представителями общества и понимания их реальных проблем; г) организации новых политических технологий для формирования собственного положительного образа и предотвращения деструктивных социальных, политических движений, опасных протестных акций, приемов по раскрутке «цветных революций» и других маркеров государственных переворотов. Профессор И. Ю. Сундиев предполагает, что совсем скоро в социальных сетях «контекстная политинформация» станет обыкновенным явлением²⁸⁹. Через аналитику Big Data компьютерная программа будет анализировать «цифровые следы» пользователя, а потом на основании выявленных и отработанных закономерностей станет ему предлагать новостной контент именно близкого его политическим предпочтениям содержания.

При грамотно организованных инвестициях политический режим может рассчитывать на соответствующую отдачу от цифровизации для: а) совершенствования государственного управления; б) объективного и грамотного политического просвещения населения; в) организации артикуляции интересов группы населения через цифровизацию лояльных ему политических партий. По причине манипулятивных рисков и скепсиса граждан к двум последним возможностям большинство политических режимов делают ставку в цифровизации на преобразование государственного управления. В перечень открывающихся перспектив цифры для государства можно записать: а) внедрение парадигмы «управления по результатам»; б) экономическую эффективность, повышение качества государственного управления и государственных услуг; в) использование массивов «больших данных», нейронных сетей и искусственного интеллекта для государственного планирования, мониторинга политических процессов, самодиагностики, создания управленческих кейсов по принципу «вызов — решение»; г) концептуальный переход от управленческого принципа «выполнил — не выполнил» к гибкой предиктивной аналитике. Но опять же — возможности смогут быть полноценно реализованы, если они будут предоставлены всему обществу, а не только отдельным категориям бизнеса, граждан и государственным органам. Так, если кейс Германии (Индустрия 4.0) показывает очевидную нацеленность цифровизации на промышленность, то кейс Японии (Общество 5.0)²⁹⁰ более важен для России, так как местный план цифровизации страны предполагает снятие технологических, кадровых и правовых барьеров, межведомственных и ведомственных препон.

Определенные надежды возлагаются и на блокчейн — практику анонимной цепочки так называемых транзакций²⁹¹. Эти последовательные блоки информации остаются на пользовательских компьютерах тех граждан, которые участвовали в комплектовании единой базы. При этом новый блок информации обязательно связан с предыдущими, что делается для защиты от подделки и фальсификации контента. Действительно, блокчейн уже встречается в государственном управлении (США, ОАЭ), миграционной политике (Финляндия), а также выборном процессе (Швейцария, США, Сьерра-Леоне, Япония). В свое время глава ЦИК РФ Э. Памфилова также выразила интерес к данной технологии.

Искусственный интеллект — это особое и отдельное направление в цифровизации политического режима²⁹². В качестве некоторых инновационных направлений, где уже сделаны определенные шаги по внедрению искусственных интеллектуальных систем, следует назвать программы полиции по распознаванию лиц (например, в российском метро, а также применение технологии FindFace отечественной фирмы NtechLab для поиска преступников в Москве посредством сети видеокамер), беспилотные дроны и транспорт, способные следить за людьми и техникой, концепции персональных помощников, умных фабрик и Smart City²⁹³. Вполне вероятно, что приблизиться к полноценному искусственному интеллекту позволят разработки в области квантовых компьютеров (работающих на основе квантовых частиц — фотонов и атомов). Политические режимы (особенно Китая) интересуют здесь в первую очередь открытия в сфере цифровой безопасности передачи данных, квантового Интернета (соединение квантовых и традиционных устройств). Уже построен и первый квантовый канал связи между Синлуном (КНР) и Гацем (Австрией).

Помимо этого, политические режимы может заинтересовать развитие Интернета вещей, тесно совмещающего цифровую копию с реальным прототипом вещи. В этой сфере большие потенциалы есть у дополненной реальности, средств слежения, электронной идентификации гражданина, электронной документации и ее защиты, анализа цифровых следов интернет-пользователей. В качестве примера уместно назвать «умную колонку» Яндекс.Станция, которая с помощью Wi-Fi-, Bluetooth-подключения и голосового помощника Алисы может через голосовые команды, без прямого контакта отвечать на вопросы, помочь запланировать день, напоминать что-то, искать необходимую информацию, музыку, радиопрограмму, фильмы, управлять бытовыми приборами (освещением, холодильником, кондиционером, телевизором, т. е. в принципе всем, что технически совместимо).

Повсеместное внедрение цифровых приемов также создает для политического режима и некоторые угрозы. Односторонняя и неравномерная цифровизация может закончиться катастрофическим для общества перерождением политического режима в некую политическую симуляцию — цифровой тоталитаризм, повреждение реальности. Об этом красноречиво предупреждал Ж. Бодрийяр²⁹⁴. И, если его модель метаморфозы образа применить к нашей проблеме, то получится несколько этапов перерождения политического режима благодаря цифровизации: 1) объявленные программы модернизации государственного управления и глубокого преобразования общества адекватны тем проблемам, которые давно накопились и ждут своего решения; 2) элитные группы, как представители режима начинают искажать стратегию цифровизации страны, смещая ее нацеленность с общих интересов на свои собственные; 3) на следующем этапе цифровая трансформация начинает скрывать истинный политический процесс и маскировать тупиковость выбранной стратегии цифровизации страны; 4) в итоге создается политический режим, не имеющий никакого отношения к реальным политическим и социально-экономическим проблемам, а цифровые платформы и сетевые коммуникации превращают все отношения в симулякр чистого вида.

И. Ю. Сундиев обращает внимание на такой негативное явление как «джем-сейшн» — нарастание в ходе цифровизации целого потока надуманных, якобы важных организованных дел, мощного информационного шума, сотканного из активности людей, проникших в социальные сети. По мнению Сундиева, — это управляемый властями процесс, направленный на предотвращение деструкции со стороны граждан, которые, атакуемые со стороны мобильных, сетевых, телевизионных раздражителей, не могут и не имеют времени сосредоточиться на нужной информации, начиная искать готовые интерпретации политических событий²⁹⁵. Поэтому по Сундиеву, характерной чертой односторонней, поверхностной цифровизации является так называемый «техногенный аутизм» — управляемое зацикливание интернет-пользователей на потребностях зоопопуляционного плана (статусные роли, общение, гендерное поведение). Техноаутизм сопровождается снижением реальных, непосредственных социальных контактов между людьми. Его сменяет виртуальный формат с лайками, дизлайками, твиттер-ограниченным общением и эмодзи (смайликами).

Этот техноаутизм переплетается с феноменом «клипового сознания» (термин Ф. И. Гиренока), которое, в отличие от понятийного типа сознания, фрагментировано, не предполагает логических связей разных категорий и терминов²⁹⁶. «Клиповое сознание» ориентировано на усвоение информации посредством визуализированного контента, мемов, ярких образов, работая по принципу «зеркальной комнаты», где в данном случае отражается не изображение, а популярное мнение. Австралийский политолог Дж. Кин этот эффект «зеркальности» связывает с «эхо-камерой», описывая его в качестве деструктивной стороны так называемого «коммуникационного изобилия»²⁹⁷.

Ставка цифровой трансформации на одностороннюю автоматизацию не решает проблему трудоустройства специалистов и рабочих. Так называемый человеческий капитал как воплощение сосредоточения качественного знания в этом варианте перестает работать²⁹⁸. Автоматизация, как органичная черта цифровизации, приводит к минимизации человеческого фактора в избирательном и политическом процессе и не исключают риски делегитимации политического режима.

Активизируется и прием латерального таргетинга, когда контекстная политическая информация после соответствующей предстартовой аналитической диагностики через оптики Big Data находит через сетевые коммуникации именно свою целевую группу. В итоге либерал будет получать информацию критического содержания о простое в экономике страны, неэффективном государственном управлении, а патриот — о внешнеполитических победах национальной дипломатии. Тем самым происходит инкапсуляция политических сообществ. Это, конечно, важно для легитимации политического режима, позволяя субъекту власти контролировать дискурс, создавать, укреплять и расширять лояльные власти политические сообщества.

Но возможна и оборотная сторона этого явления. Такими же политическими технологиями могут воспользоваться и радикальные силы, в том числе и террористические. Дело в том, что цифровизация сопровождается так называемой уберизацией — устранением посредников с помощью цифровых приемов. Термин уберизация происходит от названия фирмы Uber, разработавшей мобильное приложение, помогающее частным водителям и пассажирам быстро находить друг друга. Обозреватель портала Российского совета по международным делам Т. Канунникова приводит пример С. Саипова, исполнителя террористического акта в Нью-Йорке в 2017 г.²⁹⁹ Канунникова предполагает, что группировка «Исламское государство» (запрещенная организация в России), возможно, даже не знала о самом Саипове, однако последний пользовался инструкциями, видеосюжетами и фотографиями группировки для совершения теракта. Уберизация — это разновидность «мягких» приемов по вербовке в радикальные политические организации. Естественно, техниками уберизации может пользоваться и сам политический режим.

Здесь важно подчеркнуть, что цифровизация политического режима кроме процесса аватаризации запускает второй процесс — интерфейсизации, подразумевающий включение цифровых аватаров в единое информационно-политическое поле. Политический интерфейс — это совокупность коллективных ограничений, общих цифровых ритуалов, которые должен учитывать индивид, если он не хочет быть исключенным из конкретного политического сообщества. Дефиницию политического интерфейса логично выдвинуть на базе рабочего понятия «культурного интерфейса»³⁰⁰, введенного Л. Мановичем в научный оборот благодаря адаптации теории культурной индустрии, разработанной Т. Адорно и М. Хоркхаймером — представителями Франкфуртской школы. Если цифровой аватар являет собой индивидуальное начало, описываемую К. Юнгом «социальную атомизацию», то политический интерфейс больше определяется коллективными смыслами массового сознания, о чем размышлял Х. Ортега-и-Гассет. Посредством политического интерфейса субъект власти способен контролировать легитимацию политического режима в условиях цифровизации. Механизм такого интерфейса основан на аффордансах — технологиях, которые напрямую не запрещают, а подсказывают, постоянно предлагают гражданину определенные варианты решения, его действий³⁰¹. Власть теперь у того, кто закладывает алгоритмами аффордансы в цифровые платформы и коммуникации.

Коренная особенность политического интерфейса видна в стандартизации пользовательского функционала, без которого ни индивид, ни его цифровой аватар не может принимать участие в политической коммуникации. К примеру, политический интерфейс может проявляться в правилах порталов, веб-приложений, их обновлений, элементарной цензуре политических высказываний, запрете обсуждения определенных тем, пропаганде необходимых субъекту власти политических смыслов и интерпретаций. Так как новым субъектом власти индивид может стать лишь при условии освоения групповых политических ценностей³⁰² и ресурсов, то задачей действующего субъекта власти становится предотвращение реконфигурации субъект-объектных отношений. Легитимация режима выстраивается субъектом власти на основе: а) трансформации гражданина в пользователя; б) создании объектов власти из разобщенных цифровых аватаров и их сообществ; в) включении цифровых аватаров в единый политический интерфейс, с контролируемыми процессами деполитизации и политизации дозволенных тем и проблем. Индивиду могут предлагаться готовые, но безопасные для существующего субъекта власти интерпретации политических режимов, идеологий, политических процессов, символов и событий, оценки деятельности политических лидеров и партий.

Популярным тезисом является утверждение, что, якобы, современный гражданин может легко стать соавтором разнообразных алгоритмов и компьютерных программ, однако исследования Г. Ловинка и Л. Мановича³⁰³ решительно разоблачают этот миф. В действительности гражданин, если он не обладает всеми шифрами и паролями IT-корпораций, способен лишь воспользоваться уже готовыми шаблонами для программирования цифровых платформ. Цифровым аватарам для освобождения от интерфейсов действующих политических режимов нужна открытая архитектура социальных сетей нового типа (однако это «освобождение», по сути, имеет условный характер, так как человек всегда так или иначе связан с обществом и государством).

Создание коммуникационной площадки в условиях существующих сетей ограничивает пользователей фактором вмешательства в их политическую активность представителей IT-корпораций, связанных с властными субъектами тех или иных политических режимов. Режим через корпорации использует технологии бриколажа: воспроизводимые шаблоны поведения, легитимирующие политические институты. Глубокое исследование М. Дуглас показало³⁰⁴, что несмотря на приход цифровизации, политические технологии бриколажа не изменили своего функционального значения — управления массовым сознанием через: а) политику памяти (решением, что забывать, а что помнить и в какой интерпретации); б) контроль базовых классификаций (производство базовых ярлыков для социальных групп, партий, политических лидеров, идеологий, оппозиции, других режимов и т. п.); в) определение сакрального/профанного; г) конструирование тождеств, социально обусловленных аналогий, наделяющихся политическим и моральным содержанием.

Цифровые условия, наоборот, активно способствуют встраиванию архаичных техник бриколажа в функционал политического интерфейса «гражданин — власть» и их адаптации к современным социальным условиям. Однако матрицы классификаций могут быть обусловлены цивилизационной спецификой, формируя сущность режима: например, автократическую с легитимацией через коллектив, корпоративно-дистрибутивное построение социальности, или либерально-демократическую с легитимацией через индивидно-дистрибутивное создание общества потребления³⁰⁵. Тем самым модель «нового варварства» А. А. Кара-Мурзы возможно применить не только для объяснения цивилизационной основы конфликтов автократий и демократий, но и для понимания возникновения их сложных сочетаний.

Политический интерфейс, как легитимационная матрица режима, стремится к универсализации политического поведения цифровых аватаров, что определяется не неким заговором, а стандартизированными принципами самих алгоритмов. Конечно, с одной стороны, такой интерфейс не может отбросить принципы гипертекста, соединяющего несколько источников политической информации деиерархизированным способом. Однако, с другой стороны, как и культурный интерфейс Мановича, политический интерфейс препятствует последовательному знакомству гражданина с элементами нарратива — аргументами, тезисами. Как и компьютерный, политический интерфейс навязывает индивиду условия иерархической оценки информации, структуры. Примером функционирования политического интерфейса может послужить аналитический центр корпорации Google Пазл (Jigsaw), применяющий технику «перенаправления». Так, когда потенциальный рекрут террористических организаций осуществляет поиск по некоторым ключевым словам, используемых экстремистами, то поисковая выдача предлагает ему видеосвидетельства очевидцев опасной стороны террористических сетей³⁰⁶. Такие приемы препятствуют делегитимации режима через подрывную активность. С целью предотвращения политизации недовольных граждан как делегитимации режима политический интерфейс работает по принципу цензуры, перенаправления, развлечения, отвлечения на деполитизированные темы.

Еще академик В. Г. Афанасьев предупреждал о рисках искажения политической информации. Если раньше через прежние традиционные медиа (газеты, радио, телевидение) усвоение политической информации шло постепенно, поэтапно (знакомство с политической проблемой, затем приобретение нового знания, потом формирование на их основе политических убеждений и мотивов, наконец, переход к политической деятельности³⁰⁷), то теперь в цифровом пространстве усвоение политической информации происходит импульсами, порождаемыми дискретным, сетевым характером коммуникаций. Это не отменяет сигнальной функции политической информации, о которой писал ученый. Сигнализация о политических проблемах — ключевой параметр мониторинга энтропийных процессов, дисфункциональности, служащий предотвращению режимной делегитимации.

Легитимация политического режима включает принципы работы субъекта власти с политической информацией. Афанасьев перечислял идеальные требования к политической информации прошлого века (конечно, это не означало, что режимами не использовались манипулятивные практики): научность, правдивость, конкретность и дифференцированность³⁰⁸. Условия цифровизации, наоборот, дали возможность усилиться компоненте псевдонаучной информации, постправды (смеси фактов и недостоверной информации), уменьшить ее нарративный характер и часто заменять конкретику эмоциональным фоном. Цифровизация предъявляет к политической информации новые требования: практическую применимость (возможность решать проблемы), коммуникативный потенциал (возможность устанавливать связи для решения проблем) и адаптируемость для каждого³⁰⁹. Это вполне соответствует аналитической схеме коммуникативного капитализма Дж. Дин. Но цифровизация не отменяет более фундаментального факта — управление обществом не может быть отделено от механизма создания и воспроизводства политической информации. Поэтому субъект власти, стремящийся легитимировать действующий режим, будет вынужден играть по новым правилам подачи политической информации, даже если это идет вразрез с прежними принципами комплексной, нарративной подачи контента.

Самым драматичным и нежелательным сценарием может стать такой результат односторонней, поверхностной цифровизации, когда растущее цифровое неравенство наложится на социальное неравенство. Эти явления, совпав во времени и пространстве, могут только усилить друг друга. Г. А. Малышева говорит о возможной причине такого сценария — разрыве между технологическими инновациями и сферой принятия политических решений, приводящего к недооценке режимом текущей социально-политической ситуации в стране и непониманию между учеными и политиками³¹⁰. Это нежелательное наложение цифрового и социального неравенства способно обернуться и таким процессом, который российский социолог Ж. Т. Тощенко описывает как прекаризация трудовых кадров (снижение или потеря социального статуса в условиях скачкообразного роста социальной диспропорции)³¹¹. По Тощенко прекаризация чревата снижением уровня легитимности у действующего политического режима.

Сильные, слабые стороны, возможности и угрозы процесса цифровизации для общества и политического режима не существуют отдельно друг от друга, а тесно переплетены. Данные тренды можно связать и с постдемократическими процессами, в качестве характерных особенностей которых профессор Л. В. Сморгунов выделяет: кризис политической публичности и тенденцию к закрытости власти, критику концепций власти и необходимости централизованной политики, переосмысление концепции свободы, нацеленность политики не на создание связей, а на консервацию различий³¹². Такому видению вторит тезис К. Крауча о постдемократии — возникновении политических режимов особого типа³¹³, при котором происходит сильное обособление политиков в своей профессиональной сфере, игнорирование ими гражданской активности, не связанной с коммерческим сегментом, а также применение ими большего объема разнообразных маркетинговых приемов манипуляции массовым сознанием.

П. Андерсон усматривает корни постмодерна в кризисе радикального поколения шестидесятников, у которых не оправдались революционные надежды. Также Андерсон в качестве признаков политического постмодерна определяет: деградацию приватной сферы гражданского общества, подмену демократизации плебеизацией политики (по причине широкого доступа к информации), возникновение социума спектакля (здесь он согласен с Г. Дебором). В итоге возникает парадоксальный тип легитимности³¹⁴, соединяющей учет потребительского поведения индивидов (мода) с существованием надличностных ценностей (мессианская борьба Соединенных Штатов за демократию в мире). Между тем потребительским и политическим поведением вполне возможно управлять. Это в сочетании с односторонней цифровизацией, предполагающей парадигму сервисного государства, зависимость от иностранных информационных технологий, разработок и отсутствие единой макрополитической идентичности, ценностно ориентированной стратегии развития страны, создает серьезные угрозы для легитимации политического режима в перспективе.

Сделаем выводы по наблюдениям. Итак, в основе цифровизации лежит фундаментальное явление — появление цифровых платформ, создающих общие сетевые эффекты, поэтому цифровизация общества и политического режима — два неразрывно связанных процесса. Другое дело, что от субъектов политического режима — властной элиты — во многом зависит курс поэтапной политической модернизации. Готовых рецептов по эффективному внедрению цифровизации в жизнь страны не существует. Вместе с тем даже краткий анализ зарубежных кейсов показывает, что каждый политический режим старается найти оптимальный и наименее рискованный вариант цифровой трансформации. Это хорошо показывает опыт Японии и Китая, чьи режимы учитывают, во-первых, местные традиции и, во-вторых, интересы большинства общества, а не какой-то группировки. Немецкий опыт не совсем подходит для России по причине односторонней ориентации цифровых проектов на интересы промышленности страны. Российский кейс цифровизации пока являет собой ставку на создание цифровой инфраструктуры. Хотя, как показал анализ, зарубежные специалисты предупреждают об опасности односторонней и неравномерной цифровизации.

Цифровые ритуалы связаны с аватаризацией и интерфейсизацией. Цифровой аватар дает определенные преимущества для оптимизации политических процессов и предоставляет дополнительные возможности гражданину в плане государственных и коммерческих услуг при авторизации на соответствующих ресурсах. В то же время цифровые аудитории из разрозненных аватаров представляют новый тип объекта власти. А феномен интерфейсизации поднимает важный вопрос сохранения политического творчества гражданина. Политический интерфейс основан на алгоритмах, а те — на ограничениях и запретах. Это связано с тем, что цифровизация благоприятствует алгоритмизации самой власти, когда принципы бинарности, гейткипинга, «доступа-запрета» к информации, функции формируют новую социотехническую реальность. Власть начинает походить на алгоритм — какие группы контролируют алгоритмы цифровых платформ, те и сосредотачивают в своих руках политическую власть, решая, кому предоставлять, а кому не предоставлять само право на коммуникацию. Тем самым дисциплинарная власть, «власть-знание» М. Фуко не исчезает, а приобретает алгоритмический характер, продолжая изучать, контролировать³¹⁵ пользователей в цифровых условиях. Алгоритмически ориентированная власть определяет человеку, что для него важно, а что не важно.

Паноптизм, описанный Фуко, становится еще менее заметным, но также продолжает контролировать поведение пользователей³¹⁶, наказывая их за нарушения коммуникационной этики, навязываемой цифровыми корпорациями и разделяемой частью активистов сетевых сообществ (что хорошо доказывает пример закрытия аккаунтов Д. Трампа в социальных сетях). Этот тренд создает большие риски новой асимметрии власти, описанной Фуко, — цифрового неравенства, возникновения цифровых классов, угрозу цифрового тоталитаризма³¹⁷, когда одна группа, имея доступ к алгоритмам, будет решать за остальные группы, на какую информацию, контент они имеют право. Б. В. Марков, напротив, не согласен с Фуко в том, что власть надо всегда жестко соотносить со знанием. Но и он обращает внимание на алгоритмические признаки современной власти — практику санкций и предписаний. Власть, как медиум, создает себя посредством удвоения возможности активности, действия или запретов³¹⁸. Сейчас этот алгоритмический характер властных санкций виден на примере условий цифровой коммуникации.

Особенно хорошо видна алгоритмизация власти на примере феномена Smart City³¹⁹. Авторские исследования показывают, что Smart City через рационализацию жизни вводит принципы «умного управления», «умных технологий» и подстраивающихся под них «умных граждан»³²⁰. Алгоритмизацию власти можно вполне соотнести с тем, что С. Фуллер называет «модальной властью» — способностью решать, что возможно, а что нет³²¹. Только границу возможного для гражданина теперь определяет не бюрократ, а алгоритм. Гражданин превратился в объект мониторинга и алгоритмической обработки со стороны цифровых корпораций из-за распространения разных приложений для смартфонов и компьютеров (теперь политическим режимам не обязательно заниматься мониторингом активности граждан, отныне они это могут делать посредством цифровых корпораций, что хорошо объясняет модель постдемократии К. Крауча).

Пользовательский функционал, навязываемый гражданину таким интерфейсом, не только служит новой легитимационной матрицей режима, но и скрывает за обезличенными аппаратно-техническими запретами субъектность самой власти³²². В условиях цифровизации с ее признаками дискретности сетевого универсума, алгоритмизации, автоматизации процессов коммуникации появляется социотехническая реальность (фиджитал-мир), функционирование которой осуществляют «машины власти» (или мегамашины)³²³ — сложные конструкты из сетей в виде реальных людей, компьютерных программ, их аватаров и объединяющего их политического интерфейса, размывающего различие между человеком и служащей ему машиной. Первостепенную важность получает функция чего-либо — коммуникации или управления. «Машины власти» отдают приоритет показателям, рейтингам — всему тому, что можно оцифровать, подсчитать и определить функциональность или дисфункциональность процессов системы. На этом основании внедряются технологии легитимации режима. Пользовательские интерфейсы лишь подчиняются инструкциям и алгоритмам «машин власти». Легитимация осуществляется посредством контролируемой политизации или деполитизации — замены политических тем развлечениями и эффектом постоянного шоу. При этом происходит конфигурация гражданина в пользователя.

И тем не менее политический интерфейс может служить не только манипулятивным целям субъекта власти. Зарождение «нововластной» этики с ценностями самоорганизации сетевых сообществ, широкого сотрудничества, прозрачности, культурой созидания, открытых программных кодов, открытой архитектуры сетей, дает шанс на прогрессивный, оптимистичный сценарий эволюции политических режимов в условиях цифровизации. Об этом свидетельствуют факты сетевой коллаборации на базе так называемых «нововластных» сообществ³²⁴ с треугольником из участников (обучающихся политическим навыкам или временно пассивных пользователей), суперучастников (активные политические участники и менторы) и распорядителей цифровой платформы (модераторов, администраторов, чья легитимность зависит от доверия первых двух категорий). Однако качественному освобождению цифрового аватара от политического интерфейса препятствует коммуникативный капитализм. Пока большинство граждан превращаются в пользователей цифровых платформ с закрытыми алгоритмами, полномасштабной демократии не состоится.

Цифровизация важна для политического режима по причине возможности сокращения затрат, улучшения каналов политической коммуникации между обществом и государством, создания эффективной системы безопасности, государственных услуг. С другой стороны, программа цифровизации должна предусматривать сокращение цифрового и социального неравенства в широких массах, устранение ведомственных и межведомственных барьеров, иначе она, наоборот, может привести к снижению уровня легитимности политического режима. Цифровые приемы и технологии (искусственный интеллект, Big Data, дополненная реальность, Интернет вещей и пр.) должны быть доступными самым широким слоям населения, а не только представителям бизнеса и государственного управления. Политика удешевления цифровых технологий, параллельное компьютерное и политическое просвещение помогут минимизировать риски установления тоталитарного Паноптикума, уходящего от ответственности и управляющим обществом только посредством политических манипуляций информационного плана.

1.3. Феномен сети в механизме легитимации политического режима

Цифровизацию, ее риски и потенциалы для политического режима и общества очень трудно понять без сути цифровой трансформации — процесса развития и эффектов социальных сетей. Ценности, политическая культура и традиции не могут играть существенную роль в легитимации политического режима без отлаженного политико-коммуникационного механизма. В современную эпоху в большинстве технически развитых государствах так называемые новые медиа становятся существенным фактором в формировании каналов политической коммуникации. Если традиционные медиа (газеты, радио, телефон, аналоговое телевидение) стали органичным элементом политических коммуникаций прошлого века, то новые медиа (социальные сети, видеохостинги, мессенджеры, форумы, блоги) превращаются в важный двигатель их эволюции в веке настоящем. Ряд исследователей (Д. В. Березняков, Н. Ф. Пономарев, А. И. Вертешин³²⁵) даже предложили специальный термин для описания этих трендов — «медиалегитимация», под которым определяли динамичную информационно-политическую систему, ориентированную на оппонирование либо поддержку политической власти ресурсами журналистики и средствами массовой коммуникации³²⁶.

Медиалегитимация закономерно возникает из-за процесса медиатизации политики, в формате которого политика и политическая жизнь как феномен перемещается в символическую область средств массовой информации³²⁷. В своей работе Дж. Стрембэк³²⁸ обозначил четыре этапа медиатизации политики: трансформация массмедиа в основной источник информации о политической и социальной сфере, создающий символическое пространство; постепенно массмедиа формируют специфические критерии отбора новостного контента — медиалогику; позже медиалогика начинает осознаваться политическими акторами как базовое условие попадания в медиасферу, хотя политическая логика еще предпочтительна; на итоговой фазе нацеленность на медиалогику становится основным определяющим условием конструирования стратегии управления. Медиатизация политики подразумевает кризис публичной сферы как арены свободных дискуссий, приобретение политическими лидерами признаков селебрити. Возникает эффект политейнмента — понимания политического как синтеза новостей, развлечений и рекламы³²⁹.

Несмотря на привлекательность рассмотренного концепта, медиалегитимация режима — лишь часть более всеобъемлющих и фундаментальных принципов сетевого управления обществом в условиях процесса цифровизации. И понять процесс цифровизации политики невозможно без осознания сути и принципов сети. Цифровизация политики в общем смысле определяется практикой сетевых политических технологий в среде сетевых политических коммуникаций.

Изучение легитимации политического режима через призму феномена сети преодолевает своеобразную узость медиалегитимации, сосредоточенной лишь на факторе современных массмедиа. В целом сложилось несколько политологических школ изучения сетей. Немецкая школа управления рассматривает их онтологически, как давно существующий механизм политической коммуникации (Т. Берцель); англосаксонская школа (Д. Марш и Р. Роудс) сосредоточена на методологии анализа посредничества интересов между разными политическими акторами. Среди отечественных ученых сети в политике изучают Л. В. Сморгунов, О. В. Михайлова, А. А. Курочкин и другие. По мнению О. В. Михайловой, политические сети являются устойчивыми объединениями государственных и негосударственных акторов, институционально независимых, вовлекающихся в коммуникацию для решения неких задач³³⁰. Хотя трактовка не заужена на интернет-коммуникации, однако это не отменяет ее фундаментального значения. Ведь особое значение в информационных потоках и связанных с ними политическими сетями занимает именно государство³³¹. Л. В. Сморгунов и А. С. Шерстобитов, к примеру, анализируя сетевую политическую коммуникацию, выделяют «провластные» и «протестные» сообщества в Интернете³³².

Сеть в политике появилась с архаичных времен, до эпохи расцвета таких массмедиа как газеты, радио, телевидение и Интернет, поэтому она изначально предполагает: во-первых, древнейшие оптики кланообразования политической элиты (сочетание непотизма и автономии разных патрон-клиентских цепочек); во-вторых, сетевые системы других социальных групп; в-третьих, приемы самой элиты по выстраиванию неформальных каналов воздействия на общество, действующих параллельно государственным способам управления. Такую сетевую взаимосвязь явно уловил Гераклит в своей метафоре о пауке в центре паутины³³³.

Все это в совокупности с современной виртуализацией и цифровизацией политики позволяет рассматривать более фундаментальное современное явление — «сетевую легитимность» политического режима — согласие общества и власти по поводу справедливости и эффективности политических институтов, достигаемое через традиционные сетевые приемы легитимации в реальном пространстве (offline) и технологии медиалегитимации в виртуальном пространстве (online). Такой подход основан на концепте фиджитал-мира — современного сетевого общества, совмещающего социально-технические коммуникации реального физического и виртуального пространства³³⁴. Сетевая легитимация — это определенная «система балансира» между конкретными сетевыми легитимационными практиками и технологиями сетевой делегитимации политического режима. Но это не простая статика, а достижение равновесия между противоположными процессами, о чем писал А. А. Богданов³³⁵. Если категория «сетевая легитимация» означает процесс по формированию легитимности политического режима посредством сетевых коммуникаций и сетевых технологий, то «сетевая делегитимация» — соответствующий процесс по разрушению легитимности политического режима сетевыми технологиями через сетевые коммуникации.

При этом под сетью в политике следует подразумевать гетерархичные, а не иерархичные управленческие системы, которые одновременно пересекаются и имеют автономию, будучи не жестко встроенными в иерархичную вертикаль. Здесь сетевые коммуникации могут включать каналы, дополнительные к государственным и составляющие контур обратной связи между обществом и властью, как в режиме реального (offline), так и виртуального, цифрового формата (online). Сетевые технологии же подразумевают конкретные неформальные приемы по созданию или изменению сетевых коммуникаций, методы управления потоками политической информации. Также важно не забывать, что политический режим, в отличие от стабильной политической системы, — ее динамичный и функциональный элемент, а значит, имеющий большее отношение к сети, чем к иерархии, как в случае с государством. Функция сетевого механизма легитимации — преодоление легитимационного кризиса (Ю. Хабермас) путем открытия и внедрения новых легитимационных технологий (в том числе и цифровых), способных ослаблять опасные противоречия между новым содержанием политического режима и устаревшей легитимирующей формулой. В идеале — отыскивается новая легитимирующая формула³³⁶. Но в новых цифровых условиях сетевая легитимация должна подразумевать не «сетевой элитный сговор», одобрение молчания, а культуру обсуждения, более активного политического участия. Конформизм и полное политическое безразличие масс чреваты рисками для власти³³⁷.

Сетевая легитимация и сетевая делегитимация — две стороны существования любого современного политического режима. Если это описывать языком Гераклита, то речь идет об энантиодромии — «беге в противоположные стороны»³³⁸. В свое время еще Цицерон, обращая внимание на цикличность в феномене политической власти, предупреждал, что важно обладать знаниями, государственной мудростью, позволяющими «…видеть пути и повороты в делах государства, дабы, зная, куда приведет то или иное из них, быть в состоянии задержать его ход и даже воспрепятствовать ему»³³⁹. В принципе, этот тезис Цицерона можно считать одним из первых описанием рисков политической делегитимации. Этот тезис был хорошо осмыслен в работах стоиков. Сенека в основе подобного явления усматривал круговорот вещей: «… Что избавлено от опасности перемены? Ни земля, ни небо, ни даже совокупность всех вещей, хотя и движимая и направляемая богом! Не всегда сохранится в ней нынешний порядок, и какой-нибудь день собьет ее с нынешнего пути»³⁴⁰. Марк Аврелий, развивал идею цикличности, отталкиваясь от понятия Целого, части которого периодически гибнут или изменяются. Такие изменения он признавал неизбежными³⁴¹.

Теоретическая рамка сетевой легитимации вполне перекликается с моделью плебисцитарно-демократической легитимации К. Шмитта, учитывающей, во-первых, доверие населения как параметр формирования авторитета власти, а, во-вторых, постановку вопросов как параметр воздействия на само население³⁴². От этого шмиттовского тезиса совсем недалеко до анализа управления политической повесткой дня через современные сетевые коммуникации. Но для начала необходимо разобраться в сущности феномена сети.

Несмотря на недавнюю актуализацию сетевого феномена в политологических работах, на самом деле сеть — чрезвычайно древнее социально-политическое изобретение, означающее гетерархичность, а не иерархичность и ведущее свое начало от практики синойкизма — объединения нескольких общин в одну крупную общину при пересечении их управленческих систем. То есть с ракурса политической антропологии сетевые и иерархические элементы в эпоху зарождения государства возникли практически одновременно. Например, города Шумера и древних майя делились на такого рода отдельные общины. В Древнем Египте фараоны опирались в своей власти на жреческие сети храмов, посвященные культам разных богов, для политического и культурного господства собственной страны в завоеванных областях (Сирии, Финикии, Нубии, Ливии и др.) и своей же легитимации. То, что эти структуры являлись именно сетями, доказывает древнеегипетский политеизм, который предполагал существование множества культов, без единой иерархии.

Сетевая легитимация в глазах древнеегипетского населения выглядела сакральной, а поэтому объективной. Доверие общества к власти учитывало согласие с богами, достигаемое храмовыми сетями, во многом сохраняющими независимость от фараона и его бюрократии. Но в сетевой легитимации, несмотря на ее эффективность для власти, уже изначально был заложен архаичный парадокс, сохраняющий свое значение и для современных политических режимов. Из того же древнеегипетского кейса видно, что различные сети из жрецов и номархов (правителей региональных образований — номов), могли серьезно сопротивляться иерархической власти от заговоров до организации восстаний, если фараон ограничивал их автономию. Классический пример такого конфликта между неформальной сетью и государственной иерархией был во время фараона Аменхотепа IV (Эхнатона)³⁴³, введшего для ослабления влияния жрецов бога Амона и поддерживающих их номархов новый культ Атона — бога солнечного диска. Результатом этой борьбы стало уничтожение исторической памяти об Эхнатоне, о реформаторской деятельности которого мы смогли узнать лишь после археологических открытий в Амарне — забытой столице этого фараона.

Архаичная природа сетей доказывается и тем фактом, что в античное время ключевыми акторами воздействия на государство были торговые эмпории и колонии. Изначально завися от метрополии, они пользовались самоуправлением и политической автономией (торговые сети Ассирии, Финикии, Минойской цивилизации, Афин, Рима и т. п.). Под категорию сети попадает двенадцатиградие Этрурии, а также пифагорейские организации³⁴⁴, разделявшие общие ценности, но не создавшие жесткую иерархическую систему. Торговые и жреческие сети были хорошим подспорьем для пропаганды политического и культурного влияния древнегреческих полисов, их апойкий, древнеримского государства и его колоний. Распространение древнегреческих верований способствовало возникновению амфиктионий — специфических религиозно-политических союзов (к примеру, на основе культа Аполлона, Посейдона и др.). Порой религиозно-политическая сеть амфиктионии возникала первой и в дальнейшем становилась основой централизованной страны, как в случае Боспорского царства³⁴⁵. При этом сама сеть не исключала механизм цикличности социально-политических отношений. Легитимация порядка, космоса могла смениться его делегитимацией, появлением хаоса из-за нарушения некой меры³⁴⁶. Эта мера, еще по мнению ряда античных мыслителей, была связана со справедливостью. Ее нарушение подрывало порядок, описываемый Цицероном как «достояние народа» — общиной, объединенной согласием и едиными интересами (причем, это «достояние» могло быть как при царе, так и при аристократах, демократии)³⁴⁷. Аппиан называл «злом» нарушение государственного порядка, происходившего из-за междоусобных распрей между римскими гражданами — сенатом и народом, их партиями, олигархическими группировками и полководцами³⁴⁸.

Парадокс сети проявлялся на протяжении всей политической истории человечества. До того, как стать общей ценностной основой в древнеримском государстве с эпохи Константина, раннехристианские сети были значительным элементом делегитимации Римской империи³⁴⁹, угрожая культу императора и пантеистической языческой религии. Признаками политизированных сетей обладали небезызвестные цирковые партии, действовавшие в Римской и Византийской империях (достаточно вспомнить восстание «Ника» при Юстиниане)³⁵⁰. По свидетельствам византийских авторов (Дука, Михаил Критовул), кварталы иностранных жителей — сети по своей сути — были дезорганизационной силой для империи³⁵¹. Не зря средневековые религиозные и светские власти были серьезно обеспокоены ростом неподконтрольных им сетей павликан, катаров и богомилов. Вполне возможно, что эти опасения в совокупности с приращением знания о политике привели к последующему запросу режимов на концептуализацию явления легитимации у философов в условиях теологического разграничения европейской светской и духовной власти³⁵². Тогда как в отечественной политико-философской литературе концептуальное осмысление легитимности было больше связано с мессианской, сакральной стороной режима. Вероятно, по этой причине, Иларион, первый русский митрополит, истинную, сакральную Благодать четко отделял от «тени» Закона³⁵³.

Религиозные еретические направления на Руси обладали сетевым характером, как и в Западной Европе. Стригольники критиковали церковную иерархию, настаивая на уничтожении вселенского собора. По их видению, религиозный культ — это личное дело каждого человека, когда любой мог быть учителем. Древнерусский мыслитель Феодосий Косой вообще отвергал светскую и религиозную формы власти, предпочитая простое религиозное общение в «жительственных домах»³⁵⁴. Мимикрия сетевых организаций существует и в настоящем времени (как правило, это секты, клубы фанатов, террористические и криминальные сети). Порой эта мимикрия становится своеобразной защитной реакцией от властей. В другом случае скудость информации, непонимание акторов режима и сети друг друга приводит к атмосфере отчуждения и недоверию, в итоге порождая многочисленные мифы о сетевых организациях³⁵⁵. С целью выживания политический режим с одними из них борется, а другими старается договориться.

До появления Интернета политический режим и другие политические акторы, в том числе оппозиционные, не могли масштабно использовать преимущества сетевых коммуникаций. Но с возникновением Всемирной паутины ситуация изменилась. Возможно, по этой причине в российский политологический тезаурус исследователем Г. Л. Акоповым была введена категория «сетевой политики»³⁵⁶, под которой он понимает приемы политической интернет-коммуникации, позволяющие не только максимально овладеть вниманием общества, организовать прямую демократию, государственное управление, связь с гражданским обществом, но и практиковать манипуляции. Акопов добавляет, что сетевая политика осуществляется партийными элитами в ходе борьбы за власть³⁵⁷. Профессор А. И. Соловьев берет более широкий разрез, рассматривая не партийные элиты, а целые сетевые ассоциации элит, объединяющиеся на основе неформальных договоренностей по поводу осуществления конкретного вида государственной политики³⁵⁸. Следуя этой логике, сетевые легитимационные практики политического режима определяются сетевой сущностью самой политической элиты, означая совокупность формулируемых для граждан представлений и их интерпретаций об общественном благе и политическом порядке.

К модели Соловьева органично подходит термин «политическая коннотация», также введенный в политологический оборот Акоповым и означающий как скрытые, дополнительные смыслы, так и явные особенности какого-либо явления (денотата)³⁵⁹. Элита посредством сетевых рычагов политического режима, технологиями политической коннотации назначает/снимает статус конфиденциальности различным новостным темам, информации, конструирует идейно-символическое поле, скрепляет ценности правящих групп, создает правила гражданского участия. Тезисам Соловьева вторит и теория американского исследователя коммуникаций М. Кастельса, которая пытается объяснить природу новых сетевых элит. По мнению Кастельса, по мере глобализации и развития интернет-коммуникаций происходящая демократизация социальных институтов сталкивается с ростом пропасти между гражданами и элитами, трансформирующихся в закрытые структуры по принятию политических решений и препятствующих вхождению в свой состав чужаков из других социальных групп. Элиты научились использовать сетевые коммуникации, превратившись в особые узлы, за которыми остается контроль над важнейшими информационными потоками³⁶⁰.

Делая промежуточный вывод, надо подчеркнуть, что элиты, государство, правящие партии, оппозиционные движения, а также владельцы цифровых платформ участвуют в конструировании особой сетевой среды, которая и составляет в итоге композицию политического режима с присущим ему контуром обратной связи между обществом и властью, механизмом принятия политических решений и практикой управления массовым сознанием. Если принять допущение М. Кастельса, что сеть — это совокупность взаимосвязанных узлов, а значимость узла кроется в его способности делать вклад в развитие сети³⁶¹, то очень важно разобраться в сущности именно тех узлов, которые могут использовать политические акторы для борьбы за власть — с целью легитимации или делегитимации политического режима. Но какие существуют концепты, объясняющие подобного рода явление?

Сложность концептуализации сети как совокупности властных/зависимых узлов заключается в том, что сетевая структура — гетерархична, а не строго иерархична по своей сути. Для определения влиятельного, политически значимого узла в сети (сайта, сетевого сообщества, форума, блога, тлога, видеохостинга), важно обнаружить его связь с конкретным субъектом власти — политическим актором (элитой, лидером, партией, государством, группой влияния). Иными словами, для многомерного анализа сетевой легитимации политического режима требуется учитывать взаимосвязь цифровых коммуникационных площадок с реальными субъектами власти. В 1980-е гг. авторы старались обнаружить такие влиятельные узлы через анализ характера их политического поведения, когда они борются за власть, либо через мониторинг общей картины конкретной сети³⁶². С 1990-х гг. появились работы, чей проблемный фокус был сосредоточен на выявлении нейтральных и положительных взаимосвязей между сетевыми акторами, обладающими доступом к инсайдерской — объективной и полезной информации, открывающей двери во власть. Доступ актора к уникальной в политическом смысле информации расценивался учеными в качестве маркера его значимости — контроля над магистралями информационных потоков, потенциала формирования политической коалиции³⁶³.

Природа акторов влиятельных сетевых узлов остается чрезвычайно дискуссионной. В социологии акторам часто даются абстрактные определения. Т. Парсонс под актором определял эмпирическую систему социального действия индивидов или коллектива, разделяя ситуации действия и ценностные ориентации акторов на эти ситуации³⁶⁴. Основой же легитимации Парсонс считал ценностные установки. Те, кто из ученых придерживаются акторно-сетевой теоретической модели, выступают за объективный анализ антропогенных и нечеловеческих факторов, сравнивая их как эквивалентные части в сетях, работающих для общих целей. Оспаривая социоцентрический, антропный подход, они делают ставку на приоритетность технологического детерминизма. В этом понимании технология влияет на общество, а социум, напротив, изменяет технологию. Общественная и технологические среды усматриваются в единой комбинированной системе, а не противопоставляются друг другу.

Один из основоположников акторно-сетевой теории французский социолог Б. Латур выделяет так называемые гетерогенные сети, вырастающие из разных сетей с равноценно важными для них техническими (несоциальными) и социальными элементами³⁶⁵. Исходя из принципа гетерогенности анализируется социетальный порядок, появляющийся в сети благодаря функционированию конкретного актора. Допускается, что социетальный порядок можно разрушить, когда в сети ликвидируются наиболее важные акторы. Так, сбой функционирования Интернета, мобильной сети, спутниковой связи, а значит, и работоспособности органов власти, ее электронного правительства и документооборота могут подточить легитимность политического режима. Акторно-сетевая теория сводит воедино проблематику политических, социальных и виртуальных сетей. Тем не менее акторно-сетевая теория не объясняет проблему соотношения сетевых центров (узлов) и всей остальной сети, не раскрывает механизм возникновения и воспроизводства феномена власти в сетевых сферах.

«Древовидный» подход определенным образом восполняет пробелы акторно-сетевого концепта в этом отношении, делая упор на обнаружение так называемых сетевых графов, состоящих из nodes — узлов и links — связей этих узлов. С помощью компьютерных программ, к примеру, анализируя блогосферу или социальные сети, можно визуализировать графы популярности глав государств, политических лидеров, партий, движений и политических блогеров³⁶⁶. Визуально узлы показываются вершинами, а их связи — ребрами. Узлы — это основные сетевые элементы, взаимодействующие со схожими единицами³⁶⁷. Актор, если его сравнивать с узлом, — более широкая категория. Он может и не быть составной частью сети, но, как правило, всячески старается оказывать на нее воздействие (возможно, по этой причине Латур описывает актор как элемент, побуждаемый к действию множеством других). Иногда для глубокого исследования и последующей оптимизации работы сетей используют так называемый алгоритм покрывающего дерева, предназначенный выявлять эффективные древовидные топологии в разветвленных сетевых системах. С помощью «древовидного» подхода рассматривают узловые связи графов в порядке снижения вероятности их эффективного функционирования. Результатом такого анализа становится центральный (или исходный) граф из итогового объема связей, визуализируемый в виде дерева и собирающий другие узлы, не включающие циклов³⁶⁸. Центральный граф также делится на периферийные и центральные узлы, причем последние стремятся больше воздействовать на части сетевой структуры.

Российский специалист в области социальных сетей М. Г. Бреслер именует центральным тот узел, который имеет большую информационную насыщенность, чем окружающие его периферийные узлы. На практике это группа либо индивид, обладающие той информацией, которая недоступна другим участникам сети. Вместе с тем центральный узел, как правило, не соотносим лишь с одним актором³⁶⁹. По причине того, что любой сетевой узел гипотетически может стать центральным при насыщении его уникальной информацией, политический актор старается не превращаться в такого рода узлы, а старается их держать под контролем, одновременно сокращая издержки и уходя от полноты ответственности за управление коммуникационными потоками.

Критики «древовидного» подхода французские ученые Ж. Делез и Ф. Гваттари отвергли его за принципы иерархии, централизации и наличие традиционных корней, предложив концепт «ризомы» (от фр. rhizome — корневище). По их мнению, ризома, отличаясь множественностью связей и гетерогенностью, означает, что ее любой сегмент может соединяться с каким угодно элементом сети. Авторы постарались раскрыть принцип множественности через пример марионетки, предположив, что не действия субъекта управляют объектом, не узлы как при «древовидном» подходе, а множественные соединения между объектом и субъектом, связующие линии между их действиями. Неозначающий разрыв является другим признаком ризомы, — когда она может быть повреждена в какой-то своей части или даже ликвидирована, но все равно возрождена с помощью оставшихся либо вновь появившихся линий связи. Другими признаками ризомы выступают декалькомания и картография. Согласно этому тезису, ризома не является простым механизмом копирования, а целая карта с разнообразными входами, которая предполагает модификацию³⁷⁰. Ризому можно порвать, изменить либо адаптировать к разнообразным приемам политической сборки с помощью групп влияния или индивидов.

В «корневищном» подходе Делеза и Гваттари, конечно, есть явная гиперболизация значения связей в ущерб роли графов и узлов. Но при этом не всегда замечается, что в своих исследованиях французские ученые все же допускают фактор графов и узлов, контролирующих циркулирование информационных массивов. К примеру, они признают в ризоме образование узлов с древовидными разветвлениями, что сообщает ей признаки имманентности, канализирования некоторых признаков деспотизма. Встречается в их работах и категория «плато», означающая временный сектор устойчивости ризомы из определенных связей линий при ее постоянной трансформирующейся конфигурации³⁷¹. Как уточняют авторы, ризома — это и есть совокупность многообразных плато, которые ее и распространяют.

Сравнивая дискурс «корневищного» и «древовидного» подходов, можно прийти к выводу, что сторонники этих подходов склонны признать существование в сетях особых узлов и графов, контролирующих информационные потоки. Такой компромисс позволяет преодолеть концептуально-терминологическую путаницу и отнести узлы и графы, связанные с властными отношениями, к центральным элементам сетевых политических коммуникаций. Таким образом, именно центральные графы и узлы связаны с легитимацией современных политических режимов. Вообще сетевые коммуникации — важнейший ресурс для существования политических режимов, что вполне согласуется с законом необходимого разнообразия У. Эшби: чем больше разнообразных сетевых приемов, тем более разнообразной должна быть выстраиваемая управленческая система³⁷². Тем самым одновременно накладывается два эффекта — маскировка центров принятия политических решений и создание иллюзии альтернативности, многообразия источников информационного контента.

Концепт ризомы сообщил сильный импульс для анализа природы связей сетевых коммуникаций в академической среде. Американский физик из университета Нотр Дам А.-Л. Барабаши со своей аспиранткой Р. Альберт как раз изучали закономерности распределения узлов сетей по объему их связей в конце 1990-х гг. Авторы выдвинули гипотезу, согласно которой небольшое количество узлов в сетях предполагает крупный объем связей (хабов — от англ. hub — концентратор), тогда как большое количество узлов имеет немного связей. Подобные сети стали называть безмасштабными (scale free networks) или сложными (complex networks)³⁷³. Условием возникновения безмасштабных сетей является рост присоединяющихся узлов и предпочтительное соединение, что напоминает социологический «эффект Матфея».

Дж. Дин интегрирует идеи книги «Linked: The New Science of Networks» А.-Л. Барабаши со своей моделью коммуникативного капитализма³⁷⁴. По ее оценке, в современных социальных сетях, где люди сами решают, с кем им коммуницировать, степенное распределение позволяет популярным центрам (сообществам с крупным числом подписчиков) формировать больше связей, а значит, воспроизводить иерархическую систему отношений, удобную для освоения современными политическими режимами.

Характерно, что безмасштабные сети устойчивы к повреждениям, будучи топологически негомогенными. Но повреждение центрального узла (узлов) с серьезным числом связей может привести к разрушению сети (например, если хакер повредит несколько сайтов с уникальным политическим контентом, сложившейся сети сообществ с соответствующим политическим дискурсом будет угрожать распад). Модель Альберта-Барабаши показывает графы со степенным распределением числа связей, а не экспоненциальным (как в пуасонновских сетях). Такая схема более работоспособна, чем недоказанная модель «шести рукопожатий» американских ученых Дж. Треверса и С. Милгрэма, по которой любые два индивида могут соединиться шестью уровнями связей и пятью уровнями знакомых.

Несколько иное понимание сетевой легитимации политического режима дает теория слабых связей М. Гранноветера, профессора социологии Стэндфордского университета. В ходе своих исследований, он заключил, что мостовые (слабые) сетевые связи, которые нередко обвиняют в росте отчуждения в системах, напротив, нужно анализировать как важнейшее условие для появления интегрированных сетевых сообществ³⁷⁵. Гранноветер уверен, что сильные связи в сетевых коммуникациях, наоборот, способствуют сплоченности только на локальном уровне, тогда как на макроуровне приводят к фрагментации сетевой структуры³⁷⁶ (как правило, не все элементы сети согласны на потерю своей автономии при возникновении сильных связей вокруг центрального узла). Такое наблюдение о макроуровневом эффекте имеет принципиальное значение для легитимации политического режима. Гранноветер сомневается, что сильные связи являются источником инсайдерской информации, предполагая более быструю циркуляцию такого рода уникальных сведений лишь с помощью слабых связей, играющих роль источников новостей. Очевидно, что концепт слабых связей не дает однозначного ответа на вопрос сетевого механизма легитимности политического режима, связанного с анализом закономерностей работы центральных узлов и графов сети, но он и не отвергает их роль, актуализируя аспект сплоченности сетевых сообществ.

Модели слабых сетей в определенном смысле противостоит Р. Берт со своим концептом структурных пустот социального капитала. Исследователь выдвинул тезис, согласно которому узел, обладающий связями с непересекающимися между собой альтернативными пулами информации, может в любое время приобретать более неизбыточную информацию, а, следовательно, способен лучше функционировать. Иной тип узла, имеющего контакты с тесно переплетенными и недостаточно разнообразными пулами информации, будет вынужден принимать схожую от них информацию, а значит, работать хуже первого типа узла³⁷⁷. Берт оспаривает мысль Гранноветера о мостовых слабых связях, полагая, что они чаще распадаются и не могут играть значимую роль в сети. Хотя их теоретические схемы в некоторых моментах сильно перекликаются, ведь узлы со множеством числом слабых мостовых связей никто не мешает соотносить с узлами с большим количеством структурных пустот. И Берт, и Гранноветер рассматривают центральные сетевые узлы, связанные с потоками неизбыточной и новой информации, которая недоступна периферийным элементам сети. Это чрезвычайно важное совпадение наблюдений совершенно разных ученых, ведь политический режим в условиях развития цифрового общества способен обеспечить свою легитимность, опираясь не на традиционные силовые институты, а именно на центральные узлы сетевых коммуникаций, влияющих на массовое сознание.

Итак, политическому режиму, как функциональному элементу политической системы, обеспечивающему ее текущую работоспособность, для легитимации необходимы так называемые точки опоры. Как видно из теоретического анализа, большинство авторов (М. Кастельс, Б. Латур, Ж. Делез, Ф. Гваттари, А.-Л. Барабаши, Р. Альберт, С. Г. Шарнин, М. Г. Бреслер, М. Гранноветер, Дж. Дин), в чем-то расходясь между собой и даже споря друг с другом, все же сходятся в одном, — выделяя феномен централизации сети и описывая центральные узлы. Сетевая централизация — малоисследованное явление в политической науке, в общем раскрываемое до всех этих авторов через категории эгрессии, эгрессивного центра и комплексов периферии А. А. Богданова³⁷⁸. И гораздо позже понятие центрирования встречается в работе Л. Фримена. По его видению, центрирование усиливается, если крупное количество узлов (контактов) связывается друг с другом посредством определенного узла³⁷⁹. Однако аналитическая схема Богданова более актуальна и удобна для анализа сетевой легитимации, чем модель Фримена, так как отечественный ученый вводит дефиницию дегрессии³⁸⁰ — организационной формы, обеспечивающей и закрепляющей пластичность, комбинации системы. Не случайно в настоящее время опубликованы работы (к примеру, М. В. Локтионова), где не только говорится о важности внедрения нелинейных, кибернитических, сетевых приемов в современных системах, но и пишется о малоизученных факторах, влияющих на функционирование самих систем (стейкхолдерах и т. п.)³⁸¹. Ведь представители власти, цифровых корпораций — это тоже, по сути, сложные взаимодействующие сетевые системы.

Можно предположить, что в условиях цифровизации основой целью политического режима становится контролирование процесса сетевой централизации, управление центральными сетевыми узлами или их конструирование. Богданов также замечал, что дегрессивные объединения укрепляют эгрессию с ее центром. Контролируя или/и конструируя центральные узлы сетевых коммуникаций (интернет-сообществ, новостных порталов, приложений и т. п.), субъект власти (элита) осуществляет легитимацию политического режима посредством обозначенных в первом параграфе функциональных уровней — технологического, институционального, персонального и ценностного. Охват всех функциональных уровней обеспечивает сетевую легитимацию режима, задачей которой в терминологии А. М. Салмина становится выстраивание политического синтеза³⁸² различных сетевых сообществ. Что, в свою очередь, завершается созданием политического интерфейса. Делегитимация режима происходит в отсутствии политического синтеза, когда любой незначительный социальный конфликт приводит к его дестабилизации. Отсюда, если не хватает техник политического синтеза первого порядка (традиционных), режим обращается к приемам такого синтеза второго порядка (цифровых).

С одной стороны, в условиях цифровизации, субъектам власти логично обращаться именно к сетевым технологиям легитимации, однако, с другой стороны, ввиду дискретности сетевого общества, данные легитимационные практики должны предполагать антиэнтропийный характер, будучи направленными на создание упорядоченных институтов политической системы, не отвергая, а, наоборот, используя разнообразие политической информации. Упорядоченность политической системы зависит от информационного разнообразия³⁸³, которое способен переработать и использовать политический режим. Энтропийность для политического режима равна делегитимации. Борьба же с энтропией — бесконечна, поэтому процесс политической легитимации не имеет завершения, в то время как системы недолговечны и нестабильны³⁸⁴, поэтому меняются лишь технологии. И самая большая сложность для режима как раз заключается в том, как гибко сочетать принцип центрирования сетевых коммуникаций с сетевой дискретностью и разнообразием политической информации. Как политическому интерфейсу грамотно совместить автономию цифровых аватаров и лояльность их сообществ.

Профилактика делегитимации режима как энтропийного процесса возможна только при учете нелинейного характера управления в виде ответа на вызов нелинейности сетевых процессов. Вариант глухой цензуры не поможет. Нелинейность процессов цифровой среды означает для режима неизбежный риск, так как она может вызвать непропорциональные отклики³⁸⁵ объектов власти на активность субъектов власти. Сильная, неуправляемая нелинейность чревата делегитимацией. Следовательно, каждый режим постоянно должен решать следующее противоречие — разнообразная политическая информация способна наделить полезным опытом и придать устойчивость системе, однако это же неуправляемое разнообразие может привести к стихийным энтропийным процессам, дисфункциональности и делегитимации режима. Как верно пишет В. Г. Афанасьев, технические системы не способны трансформировать свое разнообразие, как это умеют системы социальные³⁸⁶, однако появление социотехнической реальности (фиджитал-мира, дополненной реальности) и ее порождения — «машин власти», центрирующих сетевые коммуникации, а также противостоящих энтропийной делегитимации, может решить эту проблему.

Парадокс цифровизации в том, что лишь те системы, которые не находятся в постоянном равновесии, могут качественно развиваться, уходя от гомеостаза к освоению социальных аттракторов. А. А. Богданов до М. Кастельса описывал пространство как «неразрывную сетку из нитей», имеющую связанные между собой петли. Интересно, что Богданов, описывая однообразную повторяемость соотношений, фактически близко подошел к теории фрактальности сети³⁸⁷. Фрактальные структуры способны к качественной трансформации только при соблюдении модели «маятника» — чередования циклов стабилизации и развития политического режима, исходя из условий готовности общества к политическим и экономическим метаморфозам. Поэтому субъекты власти (элита) должны постоянно решать, какие технологии политической легитимации внедрять, а какие уже не соответствуют времени. Фрактальный характер власти усиливается сетевыми особенностями цифровизации и приводит к когерентности³⁸⁸ — взаимосогласованному поведению участников сетевых коммуникаций, от фрейма патриотизма до фрейма страха и ненависти к режиму. Следовательно, центрирование режимом коммуникаций должно учитывать когерентность их элементов — сообществ и цифровых аватаров.

Н. Луман в рамках теории аутопойезиса предлагал изучать центрирование взаимозависимостей через выявление ориентации участников коммуникации на привилегированных политических лидеров³⁸⁹ (сейчас они в блогах и социальных сетях). Под характеристику центрирования попадают независимость, контроль и ранг узла. Независимость конкретного узла — это отсутствие над ним контроля со стороны других графов и узлов. Контроль узла определяется его способностью контролировать информационные потоки, направленные через него. Ранг узла вычисляется по количеству связанных с ним иных узлов. Чем больше таких узлов (контактов), тем выше ранг. Э. Канетти описывал аналогичное явление как «массовые кристаллы» — небольшие группы с четкой границей и высокой устойчивостью, которые существуют во все времена и способны пробуждать массы³⁹⁰.

Из-за цифровизации архаичных по природе сетей, ранжирование узлов становится важным фактором популярности интернет-ресурсов (сайтов, форумов, социальных сетей, мессенджеров, блогов, видеохостингов и т. п.) и их контента среди пользовательской аудитории. Независимость и контроль — также стали значимыми показателями для сетевых коммуникаций. Контролирующий информационные потоки пользователь (например, фильтруя контент через сетевые сообщества) приобретает большее влияние, чем тот пользователь, который имеет лишь крупную френдленту (крупное число друзей и подписчиков его аккаунта в Facebook³⁹¹, ВКонтакте и т. п.). Участники, приносящие серьезную пользу для сетевого сообщества, на деле и оказываются его центром, поскольку обладают большим количеством связей и могут служить наиболее эффективными и оперативными источниками новой политической информации.

Проблема легитимации современных режимов видится и в том, что трендам централизации сети всегда противостоят тренды децентрализации сети. И эффективный режим должен быть всегда способен противостоять децентрализации. Американский дипломат и политолог С. Манн, посвятивший свои работы явлению «управляемого хаоса», выдвинул тезис, что в отсутствии внешних раздражителей любая сложная система допускает наличие факторов, приводящих ее к состоянию турбулентности и дестабилизации³⁹². Манн учитывает теорию фракталов, отмечая, что большинство элементов системы закономерным образом преображаются в критических условиях, когда за неким действием возникает цепная реакция, способная изменить число системных элементов. Среди критичных факторов автор перечисляет первоначальное состояние системы, базовую структуру системы, сплоченность акторов и конфликтный потенциал отдельных акторов³⁹³. Манн обращает внимание на то, что исчезновение традиционных ценностей и идеологий выступает кардинальным условием при потере государством собственного суверенитета (его современной разновидностью — прочным цифровым суверенитетом — пока обладают лишь Соединенные Штаты). Политический режим, не контролирующий процессы децентрализации, рискует попасть в ловушку «цветных революций» — нового типа переворотов, ориентированных на смену ценностей и переподчинение политической элиты, а также ресурсов страны интересам внешнеполитических акторов, в том числе и транснациональных. Такого рода акторы могут стремиться использовать сети или даже создавать новые сетевые структуры для смены политического режима в стране. Мишенью информационных войн может стать как западные индивидуалистические, так и традиционные общества.

Теория сетецентризма в некоторой мере учитывает оба тренда цифровизации общества и политики — централизацию и децентрализацию сети. Сетецентризм означает свойство организационной культуры, учитывающей параллельное существование иерархических и гетерархических структур в единой гибридной системе, адаптивной к изменяющейся внешней среде³⁹⁴. При сетецентризме в определенное время передается определенный объем информации конкретной целевой аудитории. В работе А. Себровски и Дж. Гарстка подчеркивается роль мощной распыленной сетевой архитектуры — информационных сеток, протоколов передачи данных и специальных панелей в информационном доминировании. Большое внимание они уделяют принципу самосинхронизации, позволяющий системе хорошо знать свою структуру, ресурсы, собственных противников, чтобы организовывать комплексные ответные действия³⁹⁵. В настоящее время данная теория активно используется в рамках модели так называемой сетецентрической войны, учитываемой при ведении информационных войн военными США, Великобритании, Швеции и НАТО³⁹⁶.

Для понимания сетевой легитимации политического режима чрезвычайно важна теория М. Кастельса, которая хорошо объясняет централизацию и децентрализацию в сети в терминах власти и контрвласти. Исследователь предположил, что властные отношения характеризуются динамикой борьбы власти и контрвласти (к примеру, сетевых движений) за умонастроения граждан в пространстве мультимодальных коммуникационных сетей. В этом понимании ученый не одинок: мультимодальные коммуникационные сети не только включают вертикальные и горизонтальные коммуникации, но и осмысливаются в рамках модели фиджитал-мира, где тесно переплетается виртуальные и реальные действия, технологии и коммуникации (Д. Стиллман, И. Стиллман)³⁹⁷. По Кастельсу, реляционность означает, что власть является отношением, а не атрибутом, при этом асимметричность властных отношений подразумевает большую степень влияния одного из акторов. Ученый объясняет имеющуюся активность в современных сетевых коммуникациях теорией аффективного действия, допускающей в качестве коммуникационного триггера эмоцию гнева (например, недовольство граждан конкретными действиями режима), репрессора-регулятора — эмоцию страха. Когда страх запускает тревогу, граждане его преодолевают через идентификацию и обмен информацией в процессе коммуникативного взаимодействия. В итоге сетевые индивидуалисты преодолевают свой страх, будучи охваченными общим энтузиазмом, превращаясь в коллективного актора³⁹⁸. Этот тезис прекрасно подтверждается работами Э. Фромма, обратившего внимание, что растущая изоляция, бессилие и страх одиночества современного индивида способствует к стремлению найти новые зависимости от авторитетов, коллективных акторов, партий, сообществ³⁹⁹.

В своей модели Кастельс опирается на идеи Ю. Хабермаса о формировании легитимности власти на основе коммуникационного процесса. Идея, конечно, не новая, но недостаточно концептуально осмысленная. Важно вспомнить, что еще Аристотель в своем труде «Политика» понимал под государством процесс общения⁴⁰⁰. Другими словами, легитимность режима обеспечивается путем достижения согласия воль разных социальных групп в ходе политического дискурса за счет разнообразных процедур (что доказывается законом необходимого разнообразия У. Эшби). Согласно Кастельсу, легитимация — это совокупность процесса принятия правил и ценностей, дисциплинарные дискурсы и насилие (известный тезис М. Фуко), происходящие в ходе производства и воспроизводства властных отношений в социальных практиках⁴⁰¹. Понимая под сетью совокупность взаимодействующих узлов, Кастельс усматривает значимость узла в его функции приносить сети значимый вклад, особенно путем переработки и эффективного анализа необходимой сети информации. Здесь он учитывает гипотезу сетевого гейткипинга⁴⁰², которая допускает функционирование сетевой формы власти по принципу бинарной логики — включения/исключения элемента, узла, актора из сети.

Гейткипинг проявляется во власти стандартов сети над ее элементами. Власть в сети находится в руках так называемых «программистов» (акторов, создающих и программирующих сети) и «переключателей» (акторов, способных налаживать коммуникацию важнейших сетей). В сетевом обществе традиционное время сменяется мгновенным, когда происходит компрессия — отмена последовательности событий, перемешивается прошлое, настоящее и будущее (этот тезис органично соотносится с идеей Х. Ортеги-и-Гассета о «высоте времени», когда между поколениями возникает разрыв в восприятии времени⁴⁰³). Отсюда огромное значение приобретают коммуникационные коды (в том числе и культурные, политические). Протоколы коммуникации (метафоры, медиаязык, реклама, брендинг, сетевой дигитальный гипертекст) обеспечивают коммуникационный процесс между разными культурами на базе общих смыслов, ценностей коммуникации и бинарной логики гейткипинга. Ведь для того, чтобы коммуникация состоялась, получатели и отправители информации должны обладать неким общим культурным кодом. Так как политическая легитимация связана с контролем массового сознания, то первостепенным вопросом для политического режима в условиях расширения сетевых коммуникаций становится управление ментальными образами (невизуальными и визуальными)⁴⁰⁴. Мозг индивида обрабатывает те же политические события с помощью особой когнитивной карты. Чтобы мозг индивида связал когнитивную карту с какими-либо политическими событиями, необходимо запустить коммуникационный процесс, который в свою очередь нуждается в таких важных протоколах коммуникации как метафоры.

Доводы Кастельса можно дополнительно подтвердить исследованиями У. Эко, рассмотревшего метафору как важнейший элемент познания. Неоднозначные смыслы метафоры нацелены на разные целевые аудитории — от простых граждан до политической элиты. Метафоры создают онтологии — категориальные организации информации⁴⁰⁵. В итоге конкретные политические метафоры через центральные узлы сетевых коммуникаций насыщают политический дискурс и конструируют специфические политические онтологии. Это и является современным механизмом сетевой легитимации политического режима. Примечательно, что Эко опирается в своем исследовании на теорию метафоры того же Аристотеля, который под ней в «Поэтике» определял перенесение слова с измененным смыслом из рода в вид либо из вида или по аналогии⁴⁰⁶. Кастельс замечает, что простые метафоры нейронной увязкой группируются в сложные метафоры. Благодаря метафорам возникают нарративы, состоящие из фреймов, которые в свою очередь соответствуют конкретным структурам в мозгу. Фреймы включают нейронные сети ассоциаций, понятные индивиду через язык путем связки с метафорами⁴⁰⁷. Фрейминг означает активацию конкретных нейронных сетей, а следовательно — определенных эмоций у людей, что используется в интернет-коммуникациях (мемы, хэштеги), видеохостингах, кинематографе, компьютерных играх. Политические акторы могут укрепить либо разрушить легитимность политического режима, запуская через сетевые коммуникации соответствующие фреймы — энтузиазма, неуверенности, гнева, сочувствия, удивления, тревоги, страха, надежды.

Фрейм энтузиазма может спровоцировать интерес, симпатию граждан к определенным политическим идеям, ценностям. Активация фрейма неуверенности вызывает рост внимания к политической информации. Провоцирование фрейма с высоким порогом тревоги приводит аудиторию к активному поиску политической информации и ее обработке. Но сильный фрейм опасности сводит качественное усвоение политической информации на нет. Гейткиперы сетей (от англ. gatekeepers — стражи ворот, т. е. сетевые «программисты» и «переключатели») это и есть политические акторы сетей (блогеры, журналисты, редакции, медиамагнаты). Как видно, данный концепт Кастельса уместно адаптировать под объяснение сетевой легитимности современного политического режима в виде механизма балансира, предполагающего, во-первых, разработку и внедрение властью технологий сетевой легитимации через сетевые коммуникации и, во-вторых, противостояние власти технологиям сетевой делегитимации посредством тех же сетевых коммуникаций. Подобная адаптация концепта Кастельса о сетевом обществе связана с изученными выше теориями, совпадающими в признании эффекта централизации сети и существовании центральных узлов сетевых коммуникаций.

Категориальный аппарат Кастельса довольно разнообразен⁴⁰⁸. Так, согласно его позиции, «власть сети» над сообщениями (месседжами) проявляется в протоколах коммуникации, задаваемых гейткиперами. «Сетевая власть» по Кастельсу это та власть, которая осуществляется центральными узлами сети над периферийными при контроле политической повестки. «Сетесозидающая власть» — это определенная возможность конструировать и программировать сетевые коммуникации. Модель сетевой власти М. Кастельса поразительно перекликается с тезисами об эгрессии и дегрессии А. А. Богданова.

Акторы контролируют центральные узлы сетей (блоги, форумы, сайты, мессенджеры, имиджборды, видеохостинги, онлайн-игры и т. п.). Они используют рычаги государства, цифрового корпоративного бизнеса, редакционную политику и медиалогику для контроля над потоками информации. Современные политические метафоры, сообщения, как правило, предполагают принцип инфотейнмента — приемов увлекательного развлечения в духе комедии или драмы. Происходящие диспропорции цифрового универсума воспроизводят субъект-объектные политические отношения доцифровой эпохи. Централизация сетевых коммуникаций граничит с сетевой рефеодализацией⁴⁰⁹. Во-первых, появляются «сетевые феодалы» — политические акторы, оригинальным и креативным способом на своих аккаунтах, цифровых площадках интерпретирующие политические события, становясь центральными узлами и производителями политической информации. Большинство пользователей становятся «крепостными» — периферийными узлами, потребителями готовых когнитивных схем, решений и политической информации через свои цифровые аватары.

Политический интерфейс режима может выстраиваться либо на закрытых (как в Facebook⁴¹⁰), либо на открытых — социально-ориентированных алгоритмах. Сетевые сообщества зависят от характера цифровых платформ. В случае, когда индивиды могут участвовать в коллективном программировании, можно говорить о демократичной сетесозидающей власти. Условия эффективности демократических сетевых коммуникаций — в открытых кодах, алгоритмах «нововластных» цифровых платформ, без чего любой политический режим не сможет создать разнообразные петли обратной связи⁴¹¹, а это в условиях дискретности цифрового пространства ограничит его потенциалы в изобретении новых технологий легитимации.

Подводя итоги параграфу, важно отметить основные наблюдения, сделанные в ходе исследования. В результате исследования сделан вывод, согласно которому различные российские и зарубежные ученые, в чем-то расходясь между собой и даже споря друг с другом, все же сходятся в одном, — выделяя феномен централизации сети и описывая центральные узлы сетевых коммуникаций (А. А. Богданов, Н. Луман, Л. Фримен, Б. Латур, Ж. Делез, Ф. Гваттари, А.-Л. Барабаши, Р. Альберт, М. Кастельс, С. Г. Шарнин, М. Г. Бреслер, М. Гранноветер). Это позволяет объяснить, как политические акторы (как провластные, так и оппозиционные), учитывающие тренды развития сетевого общества, ориентированы больше использовать не только силовые приемы для легитимации (укрепления) либо делегитимации (дестабилизации) политического режима, но и создавать особую сетевую коммуникационную среду, на которую можно будет оказывать воздействие через подконтрольные сетевые центральные узлы и графы (сайты, сообщества социальных сетей, блоги, форумы, тлоги, микроблоги, видеохостинги, имиджборды, мессенджеры) для управления массовым сознанием.

На основании проделанного теоретического анализа механизма взаимосвязи сети и политического режима уточнен рабочий категориальный аппарат исследования. Предложенная категория «сетевой легитимности» политического режима раскрыта как согласие между обществом и властью по поводу справедливости и эффективности политических институтов, достигаемое через традиционные сетевые приемы легитимации в реальном (offline) пространстве и технологии медиалегитимации в виртуальном пространстве (online). Трактовка дефиниции сетевой легитимности исходит из модели фиджитал-мира — современного сетевого общества, совмещающего коммуникации реального физического и виртуального пространства. Основная проблема легитимации современных режимов определена в ее «сетевом парадоксе», при котором трендам централизации сети всегда противостоят тренды децентрализации сети.

Тесно связанный с моделью фиджитал-мира концепт сетевого общества М. Кастельса был адаптирован под объяснение механизма сетевой легитимности современного политического режима в виде «системы балансира», предполагающего, во-первых, разработку и внедрение властью технологий сетевой легитимации через сетевые коммуникации и, во-вторых, противостояние власти технологиям сетевой делегитимации посредством тех же сетевых коммуникаций. Легитимация политического режима в современных условиях связана с цифровизацией общества, означающей также и более узкий процесс — цифровизацию политики, определяющейся практикой сетевых политических технологий в среде сетевых политических коммуникаций. При этом, определено, что «сетевые коммуникации» могут включать каналы, дополнительные к государственным и составляющие контур обратной связи между обществом и властью, как в режиме реального (offline), так и виртуального, цифрового формата (online). Тогда как «сетевые технологии» подразумевают конкретные неформальные приемы по созданию или изменению сетевых коммуникаций. Уточненный рабочий категориальный аппарат («сетевая легитимность», «сетевая легитимация», «сетевая делегитимация», «сетевые технологии», «сетевые коммуникации») позволит более глубоко и полноценно изучить особенности и элементы легитимации современных политических режимов в условиях цифрового пространства.

В выводах главы, прежде всего, необходимо отразить основные наблюдения, которые будут применяться в рамках настоящего исследования. Анализ сущности политического режима опирается на функциональный подход (А. А. Богданов, Г. Лассуэлл, Т. Парсонс, Н. А. Баранов), рассматривающего его как способ функционирования политической системы. Отсюда исследование сосредоточено на изучении легитимности специфических способов функционирования политической системы — сетевых. Функциональный подход к политическому режиму и многомерный принцип в анализе его сетевой легитимации позволил установить связь с феноменом политической коммуникации, означающей механизм конструирования, отправки, получения и обработки тех сообщений, которые оказывают сильное влияние на политику (М. Н. Грачев).

Анализ выявил, что в политологическом осмыслении категории легитимации между отечественными и зарубежными авторами есть как определенные точки пересечения, так и принципиальные различия. Сходство наблюдается в том, большинство политологов причисляют к признакам политической легитимации такие понятия как доверие, согласие и авторитет. Если же говорить о принципиальной специфике, то ряд западных политологов изучают такой признак легитимации как согласие в тесной привязке именно к эффективности власти (С. Липсет, Х. Кельзен, Х. Линц). Российские же политологи (Г. А. Белов, А.-Н.З. Дибиров и др.), исследующие согласие, как ключевой элемент легитимации, сохраняют определенную преемственность в отсылке к дореволюционной политической публицистике: во-первых, выделявшей сакральную природу власти, во-вторых, усматривавшей основу власти в общих интересах и коллективистских ценностях и традициях населения. Зарубежные политологи сосредоточены не на сакральной, а на коммуникационной природе политической легитимации. Отсюда оптимальным методологическим приемом в исследовании политической легитимации будет учет обеих сторон ее природы — сакрально-ценностной, аксиологической и коммуникационно-технологической, цифровой.

Предложена авторская классификация политической легитимации, выделяющая технологический, персональный, институциональный и ценностный уровни. Подчеркивается, что данные уровни — от наиболее утилитарного, профанного «технологического» до самого высшего, сакрального «ценностного» — наиболее оптимально работают в сетевой совокупности и двух измерениях — внутриполитическом и внешнеполитическом, однако в «чистом виде» не один уровень (или измерение) легитимации не способен обеспечить устойчивость и работоспособность политического режима.

В части, посвященной цифровизации, определено, что этот процесс не только означает перевод любой информации в оцифрованный вид, но и обретает принципиальное значение для политического режима по причине возможности сокращения затрат, улучшения каналов политической коммуникации между обществом и государством, создания эффективной системы безопасности, государственных услуг. В основе цифровизации обнаружена алгоритмизация социально-политической жизни, возрастание роли приложений и компьютерного софта, что связано с распространением нового тип фирм — цифровых платформ, дающих гражданам само право на коммуникацию и превращающихся из-за возникающих сетевых эффектов в монополии. Вместе с тем замечено, что программа цифровизации должна предусматривать сокращение цифрового и социального неравенства в широких массах, устранение ведомственных и межведомственных барьеров. Наибольшие риски и угрозы определены в поверхностной и неравномерной цифровизации догоняющего типа, которая, наоборот, может привести к снижению уровня легитимности политического режима. Поэтому подчеркивается, что цифровые приемы и технологии (искусственный интеллект, Big Data, Интернет вещей, дополненная реальность) должны быть доступными самым широким слоям населения, а не только представителям бизнеса и государственного управления.

Показано, что такие стратегические компоненты цифрового пространства как цифровые ритуалы связаны с процессами аватаризации и интерфейсизации. Цифровые аватары не только становятся обязательными воплощениями реального гражданина, предоставляя ему возможность коммуникации, государственных и коммерческих услуг за доступ к его биометрическим данным, но и являются репрезентантами «виртуальных политиков», «виртуальных чиновников», а также ложных идентичностей. Тотальная аватаризация с появлением нечеловеческих аватаров заставляет задуматься о проблеме сохранения субъектности в цифровых политических коммуникациях.

Параллельно установлено, что политический интерфейс, как легитимационная матрица режима, в отличие от цифрового аватара, стремится к стиранию особенностей коммуникации индивидов посредством алгоритмов, программ, приложений, платформ и т. п., стандартизируя функционал коммуникационного пространства, навязывая модели поведения и скрывая консолидированный субъект властных отношений. Через интерфейс, определяющий практику коммуникации между гражданами и властью, режим сохраняет дисциплинарный контроль над дискурсом и возрождает «миссию пастырства» в понимании М. Фуко⁴¹². Вместе с тем цифровые аватары, как объект фрагментированных властных отношений, превращаются в цифровые аудитории. Политический интерфейс, как инновационная «машина власти», становится возможен в условиях новой социотехнической реальности (фиджитал-мира). При этом такие «машины власти» ориентированы на цифровые показатели и рейтинги, чтобы своевременно оценивать функциональность или дисфункциональность процессов системы. Благодаря функционированию «машин власти» внедряются новые технологии легитимации режима.

Феномен сети в легитимации политического режима рассмотрен через выявление центральных сетевых узлов, связанных с властью (с учетом исследований по централизации сетей и концепта сетевого гейткипинга К. Левина, М. Кастельса). Механизм сетевой легитимности политического режима выявлен в виде «системы балансира» между конкретными технологиями сетевой легитимации и сетевой делегитимации. Сетевая легитимация раскрыта как система по формированию легитимности политического режима посредством сетевых коммуникаций и сетевых технологий. Сетевая делегитимация — как соответствующая «контрсистема» по разрушению легитимности политического режима сетевыми технологиями через сетевые коммуникации. Уточнено, что в этой модели сетевые коммуникации включают дополнительные к государственным каналы, образующие контур обратной связи между властью и обществом, как в режиме реального (offline), так и виртуального, цифрового формата (online). Сетевые технологии в этой схеме являются различными неформальными приемами по конструированию или изменению сетевых коммуникаций.

Обнаружено, что политические акторы (как провластные, так и оппозиционные), учитывающие тренды развития сетевого общества, ориентированы больше на использование не только силовых приемов для легитимации (укрепления) либо делегитимации (дестабилизации) политического режима, но и на создание особой сетевой коммуникационной среды, на которую можно будет оказывать воздействие через подконтрольные сетевые центральные узлы (сайты, сообщества социальных сетей, блоги, форумы, тлоги, микроблоги, видеохостинги, мессенджеры) для управления массовым сознанием и закрепления в обществе политических паттернов — устойчивых поведенческих реакций.

Глава 2.
ВОПРОСЫ СООТНОШЕНИЯ ЦЕННОСТНЫХ И ЦИФРОВЫХ КОМПОНЕНТОВ В ИЗУЧЕНИИ ЛЕГИТИМАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА

Выявленная специфика в политологическом осмыслении категории легитимации у отечественных и зарубежных авторов задает такую методологическую рамку исследования, которая бы непременно учитывала оба аспекта данного феномена — аксиологический (сакрально-ценностный) и цифровой (коммуникационно-технологический). Обе эти стороны легитимации вполне укладываются в общее целеполагание любого политического режима — достижения согласия между обществом и государством по поводу справедливости и эффективности существующих политических институтов, что, как было показано в предыдущей главе, сближает российские и зарубежные политологические исследования.

2.1. Аксиологический ракурс исследований в политической коммуникативистике: специфика и тенденции

Политическая аксиология (от. греч. axia — ценность) тесно привязана к ценностной интерпретации политических процессов и явлений. На первый взгляд кажется, что политологу достаточно изучить судьбу и специфику идеологий в коммуникациях, чтобы разобраться в подобного рода аспектах эмпирическим путем. Однако проблема заключается в том, что аксиологический (ценностный) подход до сих пор не получил свое теоретическое обоснование применительно к современным особенностям политической коммуникативистики⁴¹³, особенно к ее отдельному сегменту — исследованию сетей. Аксиология сетевых коммуникаций в механизме легитимации политического режима при этом практически не изучена. Хотя Э. Лич писал, что культура определяет коммуникацию, а связь культурных фактов сообщает нам информацию об участниках исторических событий⁴¹⁴. Увлечение лишь цифровой стороной исследования легитимации создает крайне одностороннее понимание современных политических режимов. Эмпирический уровень аксиологического анализа тех же социальных сетей, безусловно, важен, и он присутствует в настоящей работе. Но, тем не менее, он также нуждается в глубоком концептуальном осмыслении. Для того чтобы комплексно изучить механизм сетевой легитимации современного политического режима необходимо обратиться к важнейшим исследованиям в области политической коммуникативистики с позиции значения ценностей.

О вопросе ценностей в политической жизни стали задумываться уже мыслители древнейших эпох. Конечно, в период Античности не было нынешнего понимания политической коммуникации (хотя работы об античной коммуникации есть⁴¹⁵). Аналогом такого рода феномена были полисные традиции обсуждения политических проблем в Древней Греции и Риме, риторика, приемы ораторского искусства, а также архаичные формы пропаганды. Платон в диалоге «Софист» поразительно близко приблизился к осмыслению ценностного значения политического взаимодействия, по сути, анализируя деятельность предшественников всех политтехнологов — софистов, участвующих в политической коммуникации: «…софистика оказалась искусством приобретать, менять, продавать, торговать вообще, торговать духовными товарами, а именно рассуждениями и знаниями, касающимися добродетели»⁴¹⁶.

Уже Аристотель в сочинении «Политика» понимал под государством именно «процесс общения», что по смыслу очень близко к механизму политической коммуникации. Аристотель в своей книге «Риторика» подробно разбирает способы убеждения ораторов на народных собраниях, советуя обращаться к доказательствам нравственной природы. Хороший оратор, по его видению, обращается к добру и злу, справедливости и несправедливости, прекрасному и постыдному. Весьма важное замечание для нас Аристотель делает, когда говорит о внушении доверия к людям с помощью нравственности, разума и благорасположения⁴¹⁷ (выделяя феномен доверия, античный автор близко подходит к проблематике легитимации власти). Сенека отмечал, что правитель обязан защищать свою репутацию открыто, публично⁴¹⁸, что напрямую связано с аксиологической функцией политической коммуникации.

Примечательно, что античные мыслители задумывались и об изменении мнения (Цицерон учил, что оратор — это тот, кто умеет убеждать своей речью⁴¹⁹). К примеру, Марк Аврелий отмечал, что изменение мнения возможно, если этот процесс будет соотноситься с общей пользой, справедливостью⁴²⁰. Тогда как древнеримский автор Тацит в «Диалоге об ораторах» особое значение уделяет нравственной деградации ораторского искусства: «…оратор пользуется наименьшим почетом и наименьшею славой там, где царят добрые нравы…»⁴²¹. Если ораторов Аристотеля и Тацита заменить блогерами, а народные собрания сетевыми сообществами со своими ценностными предпочтениями, то возникает более близкая к нашему времени модель политической коммуникации. Аксиомахия же, согласно этой логике, — является ценностной войной, которая может вестись в цифровой среде посредством блогеров, влогеров, сетевых активистов с целью критики, разрушения, подавления мировоззрения определенной страны. Политический режим, проигрывающий аксиомахию, теряет легитимность.

Никколо Макиавелли часто обращается к античному теоретическому наследию, начав применять принципы сравнительного анализа, сценарного подхода и кейс-стади в своей политической аналитике. Коммуникационные мотивы у Макиавелли явно прослеживаются при описании роли слухов, приемов взаимодействия политика с разными группами поддержки. Девятнадцатая глава «Государя» даже намекает на то, что сейчас называется целевыми аудиториями (народ, знать, армия)⁴²². В «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» он обращается к важности создания властью для населения коммуникационных каналов с целью профилактики противоречий, недопонимания и конфликтов⁴²³. Но, с другой стороны, в этом же трактате итальянский политический публицист предупреждает, что грубые манипуляции религиозной, духовной сферой, наоборот, могут спровоцировать недоверие к власти. Это развенчивает расхожий миф о Макиавелли, что его рекомендации, якобы, содержали лишь безнравственное начало. На это, кстати, обращает внимание его современный комментатор В. В. Разуваев, считающий Макиавелли одним из основоположником теории политической культуры⁴²⁴. Подробно останавливаясь на кейсе древнеримского царя Нумы Помпилия в главе «О религии римлян» своих «Рассуждений», флорентиец постарался показать значение сакрального в упрочнении власти и проводимых ею политических реформ в случае недостатка авторитета⁴²⁵. К тому же Макиавелли прямо пишет о необходимости сохранения части прежних традиций при проходящих политических преобразованиях. Но, к сожалению, попытка сравнительного анализа светских и сакральных приемов убеждения населения не была им завершена и оформлена в некую общую теоретическую модель. Вполне вероятно, что Макиавелли и не ставил такой задачи.

Другой итальянский политический мыслитель Джованни Ботеро в своем сочинении «Государственное благо» (ит. «Della ragione di stato»), сохранив преемственность с Платоном и Аристотелем, также обращался к аксиологии ораторского красноречия в укреплении власти политика. Одновременно он отмечал, что правители, обладая этим искусством элоквенции, совсем не расположены к распространению подобных практик среди населения⁴²⁶. Интересно, что Ботеро развивает тезисы Аристотеля о сохранении репутации политиком. При этом репутация правителя им тесно связывается с двумя явлениями: ценностями и способами распространения ценностей. В такой модели можно усмотреть раннее обращение к аксиологическому подходу изучения политических коммуникаций. Ученый не только рассматривает внутренние и внешние причины разрушения государств, но и, сравнивая падение нравов с «ржавчиной железа» (по смыслу схожей с политической делегитимацией), подробно останавливается на периоде могущества страны, когда как раз и появляются первые признаки ее морального разложения, кризиса репутации правителя и авторитета власти: «Больше почитается не добродетель, а богатство… Простота уступает обману, а доброта — злобе»⁴²⁷. Ботеро сравнивает процесс падения нравов с эпидемией чумы (намек на сетевую природу делегитимации), когда государство распадается на части и становится неспособным противостоять врагам.

На основании глубокого анализа рисков ценностной деградации государства Ботеро предлагает политикам практические рекомендации по укреплению (в современной терминологии — легитимации) своей власти. В первую очередь мыслитель советует основывать власть на общепризнанных добродетелях, справедливости. Но Ботеро тут же оговаривается, что здесь важно умение сочетать искусство красноречия, основанного на хорошей эрудиции с секретностью, умением скрывать свое бессилие (контроль информации)⁴²⁸. Ботеро предупреждает, что это умение дано не всем политикам, поэтому в части своей книги — Modi di propagar la religione — при отсутствии соответствующих навыков по общению и ведению переговоров он предлагает «довериться знающим», а именно — проповедникам, которые используют свои знания и осмотрительность⁴²⁹. Также Ботеро настаивает на создании благоприятных условий для проповедей — ресурсов для священников и великолепия убранства церквей. На этом примере мы видим типичный ценностный подход к политической коммуникации, когда государство использует сеть проповедников, а также практикует несиловые техники механизма режимной легитимации. Помимо этого, Ботеро, принимая ненадежность людей и их стремление к новизне за максиму, советует правителю наблюдать за поведением трех социальных групп (богатых, бедных и средних), а также управлять ими с помощью системы образования и различных запретов на роскошь, одежду и т. п. Этот итальянский автор не только ввел категорию «государственного интереса», но и критиковал подход Макиавелли, делая больше упор на учете ценностной, моральной стороне политики.

Следующий важный шаг в применении аксиологического подхода к политике и политическим коммуникациям совершил французский социолог, антрополог и психолог Г. Лебон, введший в своих книгах «Психология масс» и «Психология народов» термин «душа народа» (иногда — «душа толпы», «душа масс»), — довольно близкий к современным категориям «политическая культура» и «массовое сознание». Согласно Лебону, «душа народа» — это ценностная сеть близких традиций, верований, идей, мнений, языка, привычек, интеллектуальных и моральных установок людей, которая, с одной стороны, влияет на политические учреждения (институты в современном смысле), но, с другой стороны, не способна без трансформаций полностью перейти к другому народу⁴³⁰. Примечательно, что социолог наметил сочетание сетевого и ценностного подходов, хотя до появления фундаментальных работ в области политической коммуникативистики было еще далеко. Значительно позже Э. Фромм глубоко развил идею тесной связи социальной организации и традиций⁴³¹, показав, как от разрушения «первичных уз» традиционного средневекового общества через Возрождение, протестантизм, индустриализацию человек пришел не к свободной коммуникации, а к изоляции, атомизации и неуверенности, а в итоге — к погоне за авторитетами и строительству тоталитарных режимов.

З. Фрейд, довольно подробно анализировавший работы Лебона, считает, что он не смог объяснить механизм соединения индивидов в массы и связать «душу массы» с обаянием вождя⁴³². При этом Фрейд поддерживает важный для нас тезис Лебона о том, что в поведении масс могут сочетаться взаимоисключающие компоненты — нравственные ценности и разрушительные инстинкты. Х. Ортега-и-Гассет акцентировал больше другой аспект этой проблемы: появляющиеся большие массы уже не успевают пропитаться традиционными ценностями⁴³³. Если категорию масс перевести в формат сетевого общества, то этот тезис можно развить и подкрепить исследованиями в области информационных лавин, политизированных сетевых сообществ, формирующих политические идентичности (антиправительственные, проправительственные и др.)⁴³⁴. Вдобавок Лебон связал категории «образа», «мнения» и «обаяния» с техниками убеждения толпы⁴³⁵.

Лебон создал собственный концепт политического управления, пользуясь довольно специфическими понятиями — «утверждения», «повторения» (в лебоновском понимании — пропаганды) и «заражения». Принципиально важно заметить, что Лебон пишет именно о манипулятивных приемах распространения идей, ценностей, в итоге воздействующих на «душу народа». Политический прием утверждения он описывает следующим образом — чем более бездоказательно и проще утверждение политика, тем эффективнее воздействует его идея на «душу народа». Лебоновский смысл технологии утверждения на самом деле не устарел и вполне применим к таким инструментам управления массовым сознанием через интернет-коммуникации как описанные выше цифровые ритуалы (политическая повестка через месседжи, паблики, хэштеги, репосты, лайки, дизлайки, символы и мемы). Вторая описанная Лебоном технология — повторение — напоминает распространенные методы интернет-пропаганды. Третий лебоновский прием — это заражение, означающее распространение идей после многократного повторения через эмоциональное подражание кому-либо или чему-либо⁴³⁶.

Обозначенная техника «заражения» схожа с «вирусным» распространением ценностей через социальные сети. И, хотя работы Лебона были написаны в конце XIX в., его модель в самом общем виде вполне укладывается в современную политико-технологическую последовательность ценностного воздействия на целевые аудитории. Скорее всего, техника «заражения» фундаментальна, так как задолго до Лебона нечто подобное описал Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию», рассматривая приемы римских ораторов⁴³⁷, которых сейчас в некотором смысле заменили блогеры и влогеры.

Античную традицию изучения феномена «идейного заражения» коммуникационных каналов Лебон сохранил от «мимесиса» Демокрита, Платона, Аристотеля, Гиппократа и Лукреция. Дальше эта традиция получила свою преемственность в тезисах о мимесисе в рамках концепта А. Тойнби «вызов-и-ответ»⁴³⁸, гипотезы Р. Жирара о «миметическом соперничестве»⁴³⁹ и идеи «фасцизма» В. В. Корнева⁴⁴⁰. Моделирование меметических процессов способно помочь интерпретировать роль в легитимации современных режимов таких цифровых ритуалов как политические интернет-мемы.

Итак, до XX в. политическая мысль допускала рассмотрение ценностного аспекта в коммуникации через аристотелевские и ботеровские категории «репутации», «добродетелей», «красноречия», «доверия», лебоновские категории «души массы», «мнения», «обаяния», «утверждения», «повторения», «заражения», «образа». Все эти связанные понятия можно емко объединить в сохраняемой учеными традиции рассмотрения «презентации политического образа в коммуникациях». Что, по сути, является ценностной легитимацией. С XX в. в западной политической науке эта традиция сохраняется, но аксиологический срез коммуникационных исследований обычно затрагивает проблему сохранения и воспроизводства именно демократических ценностей. Что отчетливо видно на примере исследований Г. Алмонда и С. Вербы, увязывающих ценности демократии со спецификой политической коммуникации и моделями политической культуры⁴⁴¹. Между тем, эта традиция представляется универсальным феноменом, подразумевающим ценностно-цивилизационную специфику (православия, протестантизма, конфуцианства и т. п.), но сохраняющим принцип изоморфизма между кодовой (символической) и естественной (исходной) информацией⁴⁴², формирующего стратегически важные для легитимации режима смыслы доверия, справедливости и эффективности в обществе.

Крупный вклад в изучении ценностной проблематики коммуникации сделал К. Г. Юнг. Его теория архетипов оказала большое влияние на развитие политологических, психологических, коммуникационных работ и междисциплинарных исследований. Архетипы — это особые прообразы, связанные с коллективным бессознательным человека и повторяющиеся в его опыте⁴⁴³. Большой труд в изучении проблемы сохранения архетипов у современного человека проделал М. Элиаде, анализирующий мифологию и мифологическое сознание. Он выделял повествовательную, сакральную, познавательную архетипические функции мифов, которые в виде сконструированных образов сохраняются и в современных массмедиа⁴⁴⁴. Его анализ архетипа Обновления имеет хорошую перспективу при изучении современных приемов легитимации политического режима — особенно в области внедрения электронного голосования.

Отдельно стоит упомянуть повышение интереса современных ученых к исследованиям архетипов в политических коммуникациях. Например, в современной сетевой политической коммуникации встречаются следующие архетипы: Герой, Правитель, Трикстер, Тень, Анимус, Анима, Мудрец, Обновление, Осажденный город (Троя), Персона (Маска), Мать (Великая мать), Дитя (Божественный ребенок), Простодушный, Карнавал, Дар, Зверь, Повелитель тотема и другие. М. Марк и К. Пирсон пытаясь изучать архетипы исходя из конкретной ситуации, где они актуальны (трехстадиальность архетипов, сближающаяся с тезисом М. Элиаде о повторяемых сюжетах, мифе о возвращении: подготовка героя, его путешествие и возвращение), относят их типы Героя, Славного малого, Заботливого, Простодушного к начальной стадии какого-то действия, в том числе политического, Искателя, Творца, Бунтаря, Любовника к переходной, «поисковой» стадии, а Правителя, Мага и Мудреца к зрелой стадии возвращения⁴⁴⁵. В некотором смысле образ В. В. Путина прошел эту трехстадиальность: сначала была стадия формирования имиджа — героика борьбы с многоголовой гидрой терроризма, затем поиск нового пути для страны через институт преемничества, наконец, стадия возвращения к традиционным ценностям страны. Архетипы менялись и подстраивались под задачи текущей политической конъюнктуры для прочной легитимации режима.

Архетипы крайне разнообразны, но основные перечисленные характеризуются сочетанием противоречивых элементов, которое переносится на внешние явления и субъекты, в том числе политические по принципу «свой/чужой», «свое хорошее/вражеское плохое»⁴⁴⁶. Также могут встречаться несколько ипостасей использования архетипов субъектами политической коммуникации. Так, в зависимости от политических целей архетип Героя может применяться в ипостасях путешественника, спасителя или созидателя.

Российский политолог С. А. Шомова предложила довольно серьезную модель анализа политических коммуникаций с помощью деконструкции повторяющихся (блуждающих) архетипических сюжетов, во многом развив тезисы Элиаде, но уже в рамках политической науки⁴⁴⁷. Весьма интересны с точки зрения анализа современной легитимации политического режима идеи Шомовой о применении властью блуждающих архетипов, политических метафор, тотемов и табу. Профессор Софийского университета Х. Кафтанджиев изучает архетипы в коммуникациях на основе выявления так называемых бинарных, то есть взаимоисключающих оппозиций. Он выявляет архетипы власти и могущества, апелляции к власти, архетипичную природу мифа. Разработки Кафтанджиева не просто тесно связаны с теорией Юнга, он развивает тезис о героическом инварианте (повторяющемся образе), дихотомической структуре архетипов, континуумных и бинарных оппозициях. Кафтанджиев признает ценностное разнообразие прообразов, но при этом на примерах хорошо аргументирует бинарность архетипов в современных политических коммуникациях⁴⁴⁸ («свет/тьма», «свой/чужой», «право/лево», «центр/периферия», «высокое/низкое», «сильный/слабый», «внутренний/внешний», «красиво/некрасиво», «свобода/рабство», «порядок/хаос» и т. п.).

Тезисы Кафтанджиева вплотную соприкасаются с ключевой идеей гейткипинга (термин К. Левина) — бинарной сетевой логикой включения (исключения) ценности или участника с определенными ценностями в сеть, изученной в работах Н. Лумана, Ю. Хабермаса, М. Кастельса и С. Лэша. Идеи об этих архетипах в коммуникационном пространстве качественно дополняют сочинения А. Ф. Лосева⁴⁴⁹, связывавшего миф именно с «субъектно-объектным взаимообщением». Немецкий ученый Н. Луман рассматривает коммуникацию как самовоспроизводящуюся (аутопойетическую) систему смыслов через конкретные темы (в том числе политические) и бинарные коды позитивного либо негативного значения⁴⁵⁰. Безусловно, это видение во многом совпадает с теорией сетевой власти М. Кастельса. Сама традиция осмысления проблематики бинарности происходит от древнего учения Гераклита о противоположностях: «Почти все существующие в мире вещи по природе своей — противоположности… Един предмет, состоящий из двух противоположных, но если разделить его, противоположности обнаруживаются»⁴⁵¹.

Бинарные коды по Луману означают ценностное отношение массмедиа к информации — новой, старой, ценной или нет для их потребителей, которые участвуют в селективном управлении контентом и через развлекательные приемы формируют «новую мифологию». Е. М. Мелетинский также актуализировал этот аспект, подчеркивая, что мифологическая логика широко пользуется бинарными оппозициями противоположных значений, которые все более идеологизируются⁴⁵². Другими словами, такой символической процедурой воспроизводится мифологическое сознание, объединяющее личное и социальное поведение человека, объясняющее и санкционирующее существующий порядок. Луман, хотя и относился скептически к аксиологическому подходу в коммуникации, все же был убежден, что массмедиа формируют культуру: развлечения, создаваемые массмедиа, участвуют в идентификации индивида⁴⁵³. Архетипы как раз и связаны с политическими коммуникациями через данные коды. Не случайно М. К. Петров писал о социокодах, которые участвуют в конструировании целостной картины мира, в том числе и интерпретации политической реальности⁴⁵⁴. В. Ю. Даренский полемизирует с этой точкой зрения, считая, что прочной связи между социокодами и разновидностями политической власти нет, однако признает функциональное соответствие архаичного личностно-именного социокода с монархией, а универсально-понятийного социокода с демократией, отсылая к тезису коммуникативного сообщества Ю. Хабермаса⁴⁵⁵. К политическим кодам, помогающим интерпретировать политический универсум современному гражданину⁴⁵⁶, можно отнести политические месседжи, метафоры, образы, символы, имиджи, бренды, хэштеги, рингтоны, мемы, мифы, стереотипы, симулякры — в совокупности, формирующие политическую повестку дня.

Возможно, подмеченная еще со времени Гераклита и Аристотеля древняя традиция архетипичных бинарных оппозиций («добро»/«зло», «справедливость»/«несправедливость» и др.) является важным механизмом по формированию палитры коммуникационных политических кодов, до сих пор используемых субъектами власти для легитимации режимов. Выбор кодов определяется их пригодностью для решения задач режима и его противников. Сигнальная функция этой бинарной политико-кодовой информации важна для легитимации режима своим антиэнтропийным характером⁴⁵⁷. Сигнальность данных кодов привлекает целевые аудитории к нужным режиму политическим вопросам. Бинарность политических кодов не означает некую примитивность, наоборот, именно она позволила возникнуть современной социотехнической реальности (фиджитал-миру). Основой социотехнической реальности является так называемый интерактивный интерфейс между человеком и машиной в повседневных практиках⁴⁵⁸. Но цель формирования такого рода интерфейсов та же самая — социальное упорядочивание, достижение легитимации того или иного режима социотехническими практиками. Архетипические бинарные оппозиции дают возможность политическому интерфейсу режима удержать в своей власти разрозненные цифровые аватары граждан.

Ю. Хабермас продолжает традицию аксиологического объяснения процессов коммуникации Аристотеля, Ботеро и Лебона через категории согласия и взаимопонимания, уделяя важное значение явлению легитимации. Не случайно социальный мир он понимает, как сумму легитимно управляемых межличностных взаимоотношений⁴⁵⁹. Легитимность по Хабермасу — это лояльность граждан, признающих определенные нормы, оправданные традициями и символическим контекстом. Ученый пишет о равном значении рациональных и моральных, силовых (санкционных) и несиловых (символических) приемов легитимации. Важное значение имеет разделение им инструментальной активности (ориентированной на достижение участниками собственных интересов) и коммуникативной активности⁴⁶⁰ (где важен и сам процесс коммуникации, в ходе которого достигается согласие участников). Одновременно он отмечал процесс распада прежней легитимности институтов современного капитализма и возникновение угрозы для человеческих ценностей, подменяющихся функциональным оправданием политического процесса.

Если у Хабермаса и наблюдается определенный теоретический паритет, то Н. Луман отдает предпочтение не аксиологическому, а социологическому осмыслению легитимности⁴⁶¹. Между учеными даже развернулись научные дебаты по этому поводу. Отвергая подход Хабермаса, Луман писал, что легитимность не может опираться на моральное или рациональное основание, а соотносится с реальным политическим участием граждан. Луман, интересуясь вопросом стабильности власти, рассматривал «легитимацию через процедуры», происходящую в отрыве от каких-либо ценностей: когда граждане принимают участие в политической жизни страны, они утрачивают возможность отвергать функционирующие политические механизмы⁴⁶². Применительно к коммуникациям ученый говорит не о ценностях, а о предпочтениях, интересах.

Правда, важно оговориться, что интересы и предпочтения граждан все же формируются в условиях ценностного поля. Г. Лассуэлл уже в своей ранней работе важнейшим условием успешности политической пропаганды определял деморализацию оппонента через апелляцию к ценностям (представление его как нарушающего идеалы и нравы граждан)⁴⁶³. Конечно, в то время пропаганда была в основном однонаправленной, однако в настоящих сетевых условиях информационных войн, когда встречаются своеобразные пропагандистские дуэли между государствами, а также между политиками, этот тезис Лассуэлла обретает новую актуальность. Функциональный подход Лумана — важное достижение, но при этом требует корректировки, так как появились альтернативные исследования. Например, американский политолог Дж. Стаут пишет, что абсолютно любая демократическая практика, сохранившая значение у нескольких поколений, становится устойчивой традицией⁴⁶⁴. Получается, что любые политические процедуры, о которых пишет Луман в отрыве от аксиологического подхода, распространившись и закрепившись в обществе, все равно трансформируются в политическую традицию.

В некотором смысле аксиологический подход в политической коммуникативистике поддержал разработчик кибернетической модели политической системы К. Дойч. Он рассмотрел политическую интеграцию (амальгамную и плюралистическую) в категориях коммуникационных сетей, не только обменивающихся информацией, но накапливающих опыт отношений⁴⁶⁵. Амальгамная политическая интеграция по Дойчу означает сближение ранее независимых акторов в систему с единым управлением, тогда как плюралистический вариант допускает сохранение автономии коммуницирующих акторов. При более тесной, амальгамной политической интеграции важно совпадение социокультурных условий, а именно — общность ценностей⁴⁶⁶. Одновременно процесс политической интеграции должен предусматривать высокую легитимность новых создаваемых политических институтов. Народом Дойч вообще считал сообщество людей с близкими коммуникационными традициями. Выделением Дойчем амальгамной и плюралистической моделей коммуникации отсылает нас к бинарной архетипической логике ценностного механизма политических коммуникаций.

Р. Даль идет несколько дальше, предлагая концепт полиархии, базирующийся на допущении, что полиархия как политический режим с демократическими ценностями возникает только в условиях взаимной и двухсторонней коммуникации между гражданами, которые друг другу доверяют⁴⁶⁷. Такой тезис Даля выводится на основании проведенного им анализа легитимности политического режима Аргентины, где местная элита исключила из выборного процесса большую часть населения. Американский политолог изучил отсутствие культуры взаимного доверия политиков в Эфиопии, традиции соперничества в Италии, культуру сотрудничества в Индии, а также традиции компромисса в Соединенных Штатах, Великобритании и Швейцарии. Наблюдения Даля вполне доказывают предположения Хабермаса о коммуникативной власти, для которой важно достижение согласия участников в условиях процесса коммуникации. Противопоставление ценностей сотрудничества соперничеству, а полиархии менее демократичным режимам также выдает бинарную роль архетипов в коммуникациях.

Интересно обратиться к исследованиям итальянского политолога Д. Дзоло, определяющего роль современной политической системы в селективном регулировании распределения общественных рисков, а значит, в снижении уровня страха граждан благодаря конкурентному распределению важнейших ценностей безопасности⁴⁶⁸. В модели Дзоло политические коммуникации становятся мощным фактором контролирования массового сознания и когнитивного формирования политических предпочтений населения, при этом возникающая сеть политических институтов может, наоборот, уменьшить роль демократии. Важно заметить, что итальянский ученый оспаривает тезис Дж. Клаппера об «ограниченном воздействии» на граждан медийных коммуникаций.

По мнению Клаппера, массмедиа не могут сильно воздействовать на идеологические убеждения и ценности граждан⁴⁶⁹. На основании этой гипотезы в свое время в западной политической науке возник популярный концепт, согласно которому независимые и критически настроенные граждане, наоборот, способны использовать массовые коммуникации в собственных интересах и целях, не позволяя собой манипулировать в демократических режимах. Манипуляция же гражданами больше рассматривалась на примере тоталитарных режимов. Такая тенденция в академической политической науке особенно наметилась после выхода исследований П. Лазарсфельда, Б. Берельсона и Х. Годе о проблеме воздействия радио, кино и журналистов на электоральные предпочтения⁴⁷⁰, организованных на базе Колумбийского университета. Отдельные российские авторы разделяют тезис о «нейтральности» социальных медиа (В. Д. Соловей)⁴⁷¹. Правда куда более справедливой видится позиция Д. Дзоло, резонно замечающего, что современные коммуникации стали выполнять важную функцию конструирования и социального распространения знания, а также сохраняют роль механизма политической социализации⁴⁷².

Из работы Дзоло видно, что помимо оптимистического видения роли коммуникаций, как некого эффективного транслятора традиций демократии, существует скептическая оценка процессов «коммуникационного изобилия». Эта тенденция в академической политической науке стала проявляться после переосмысления трудов К. Шмитта. Для настоящей работы важно то, что Шмитт также, как и сторонники оптимистической роли коммуникаций в развитии демократии, в «Понятии политического» писал в стиле архетипической бинарной оппозиции «друг/враг»⁴⁷³. Немецкий исследователь рассуждал о легитимности монархии⁴⁷⁴, снижении репрезентативной роли института парламентаризма и исчезновении из политической жизни публичной дискуссии. Кстати, Шмитт фактически предвидел появление сетевой политической коммуникации и электронной демократии, когда скептически высказался по поводу будущих хитроумных устройств, благодаря которым гражданину можно будет голосовать по разным политическим вопросам, не покидая свою квартиру.

Канадский политолог К. Макферсон соглашается, что установить прямую демократию с вовлечением миллионов участников в активную политическую дискуссию с помощью компьютерных пультов у каждой кровати и коммуникаций гипотетически возможно. Между тем он считает неизбежным, что органы государственной власти будут предлагать политическую повестку и решать, какие вопросы достойны для обсуждения в обществе⁴⁷⁵ (здесь также видна архетипическая бинарная оппозиция «власть/общество»). Макферсон задается вопросом создания системы примирения несовместимых требований граждан с разными ценностями через коммуникации нового типа и приходит к неутешительному выводу о том, что электронные технологии неспособны сделать демократию прямой.

Австралийский политолог Дж. Кин, как и Макферсон, занимает промежуточную позицию. В своей книге «Демократия и декаданс медиа» он отмечает, что развитие сетевых коммуникаций привело к возникновению постэлекторального феномена «мониторной демократии» — наступления целой эпохи, когда гипотетически все сферы социальной и политической жизни способны подвергнуться общественному мониторингу (контролю) через сетевые и мобильные системы, особенно со стороны непартийных, внепарламентских организаций и «неизбранных представителей» граждан — популярных блогеров, сетевых активистов⁴⁷⁶. Кин свой тезис выводит на основании ранних наработок американского автора М. Шадсона, предложившего схожий термин⁴⁷⁷. Мониторные институты (социальные сети и блоги) противостоят закрытым цепочкам надзора власти над гражданами, постоянно ставят под вопрос авторитет политиков и партий, держа их в напряжении. Те проблемы, которые до появления интернет-коммуникаций раньше считались неполитическими, постепенно попадают в общественный критический дискурс. Кстати, у Кина, как и у Макферсона, отчетливо проявляется архетипическая бинарная оппозиция «власть/общество».

Дж. Кин оспаривает тезис Е. Морозова, критикующего «киберутопизм» и отмечающего в своей работе, что интернет-коммуникации не могут быть проводником укрепления демократии, не являются ни авторитарными, ни демократическими, по своей сути, а скорее — неким нейтральным медиумом, которым в качестве средства может воспользоваться любой актор для собственных целей⁴⁷⁸. Кин усматривает уязвимость подхода Морозова в том, что современные коммуникации и медийные техники все же способны структурировать и оформлять идентичности интернет-пользователей⁴⁷⁹. К примеру, сами технологические возможности сетевых коммуникаций приучают граждан постоянно следить за действиями властей (как правило, в этом случае исследователи пишут о «зоне Уэйта» — индивидам свойственно подозревать политиков в скрытых смыслах, им интересно то, о чем умалчивают политики⁴⁸⁰). Аргументы Морозова противоречат и работам современных российских политологов. Так, С. В. Володенков отмечает, что в нашем сетевом обществе происходит переход от индивидуального к коллективному потреблению информации, когда в результате дискуссий в группах социальных сетей формируются коллективные смыслы⁴⁸¹. Также интерес вызывает другой, базовый тезис книги Кина, согласно которому возникает эффект «декаданса медиа», когда сетевые коммуникации, наоборот, оказывают пагубное воздействие на демократические ценности во многих странах.

Нидерландский исследователь Ф. Анкерсмит усматривает в применении сетевых принципов для политический жизни еще большие угрозы, полемизируя с французским автором Ж.-М. Гуэнно на страницах своей книги «Политическая репрезентация». Гуэнно в своей работе «Конец демократии» идеализирует приход сетей в политику, считая, что в современном мире критерием власти становится не контроль над какой-либо территорией, а включенность актора в сеть (что отчасти схоже с гипотезой М. Кастельса). По Гуэнно, сеть способна лучше выполнять функции представительной демократии из-за того, что в ней идет фрагментация политической проблемы на множество микрорешений, глубже осознающих вопросы, чем традиционная государственная бюрократия⁴⁸². Анкерсмит находит слабость позиции Гуэнно в его игнорировании макроуровня общественных процессов. Он предупреждает о крайней солиптичности любой сети — сосредоточенности на собственных проблемах и слепоте к собственному окружению⁴⁸³. Такая замкнутость приводит к режиму экспертократии и противоречит демократическим ценностям (выборности и политической репрезентации через партии). Эстетический подход Анкерсмита к коммуникации удачно подкрепляется доводами А. Сламы, показавшего, что политический режим, сформированный на основе власти экспертов, отходит от публичности в сторону решения частных вопросов, связанных с деятельностью специалистов⁴⁸⁴.

Может сложиться впечатление, что Анкерсмит на основании работ Ф. Шиллера и Б. Ланга ввел в категориальный аппарат политической науки понятие «политического стиля»⁴⁸⁵: демократического (реалистического) — комического, трагического и недемократического (маньеристского, манипулятивного), задача которого помочь гражданину оценить политическую реальность наподобие того, как эксперт исследует произведение искусства. Однако в наследии Н. А. Бердяева мы также встречаем размышления о стиле применительно к политическим традициям, анализу революции и войны, международным отношениям⁴⁸⁶. Стиль в политике — это понимание того, каким должны быть государство, бюрократия, партии для гражданина⁴⁸⁷.

Для настоящей работы важна сущность эстетического подхода Анкерсмита к политике и коммуникации. Согласно его ключевой идее, государство и общество должны соблюдать так называемый «эстетический разрыв»⁴⁸⁸, особенно в электронных коммуникациях, чтобы сохранялось «узнавание друг друга», ответственность власти и демократические ценности партийности и парламентаризма. Именно на эстетическом зазоре между государством и социумом происходит легитимация власти по мнению Анкерсмита (видна все та же архетипическая бинарная оппозиция «власть/общество», как у Шмитта, Лумана, Кастельса, Кина и Макферсона). Схема Анкерсмита во многом объясняет модель политического интерфейса, за которым скрывается субъект власти, одновременно переносящий ответственность за политические решения и деятельность перед гражданами на безличную цифровую среду с электронным правительством, искусственным интеллектом и прочими IT-технологиями. Предположения Анкерсмита подтверждаются исследованиями Я. Дейка, пишущего о том, что сетевые коммуникации сокращают дистанцию общения между членами социума, но не отменяют полномочия и контроль⁴⁸⁹. Наоборот, компьютерные сети с интеграцией биометрических данных ставят под вопрос конфиденциальность пользователей, а значит, несут угрозу демократическим ценностям.

Перейдем к другой тенденции анализа ценностей в политической коммуникативистике — работам в области Media Studies и Network Studies. Медиаведение (Media Studies) выступает довольно развитой междисциплинарной исследовательской областью, предметом которой является взаимосвязь общества, в том числе его ценностей, политики с современными коммуникациями. Мощнейшим импульсом для медиаведения стали работы Н. Лумана, рассмотревшего бинарные коды политической коммуникации.

Дж. Хатчинсон из Университета Сиднея изучает феномен ремикса — творческой практики онлайн-активности граждан по созданию и изменению существующих смыслов с помощью технологических средств⁴⁹⁰. По мнению автора, ремикс бросает вызов власти и массмедиа, предлагая альтернативные смыслы для конструирования социального дискурса. Вместе с тем Хатчинсон ссылается на авторов, пишущих об особой техно-элите, которая обладает лучшими знаниями и доступом к коммуникационным инструментам, участвующим в культурной деятельности (М. Кастельс пишет о сетевой элите, и здесь мы видим ту же архетипическую бинарную оппозицию «власть/общество»). Дж. Беслей из Мичиганского государственного университета также придерживается мнения, что воздействие массмедиа на индивидов тесно связано с ценностными ориентациями⁴⁹¹ (ученый проверил свою гипотезу через опрос, найдя связь между ценностями индивидов и ценностями телевизионных новостей, радионовостей, газетных публикаций и интернет-контента). Подобный тезис во многом исходит из концепта медиатизации политики, разрабатываемого с 1990-х гг. Г. Мацолени и В. Шульцем и опирающегося на следующий посыл — средства массовой информации, производя определенный политический контент, все больше влияют на политический процесс⁴⁹².

Сейчас все больше обособляются так называемые Network Studies, тесно пересекающиеся с предметными областями медиаведения, но больше сосредоточенными именно на исследовании не традиционных, а новых, сетевых массмедиа. В сетевых исследованиях также продолжается традиция изучения медиатизации политики. Российский политолог из Санкт-Петербургского государственного университета И. А. Быков, анализируя избирательные кампании Э. Макрона и Д. Трампа⁴⁹³, рассматривает их в формате медиатизации политики, но уже в сфере сетевых коммуникаций, приходя к выводу, что успех этих кампаний основан на приемах медиа-логики и на деле приводит к попыткам переформатирования демократических режимов.

Преемственность ценностного подхода к анализу коммуникаций между Media и Network Studies можно усмотреть в сохранении актуальности работ А. Лангера о персонализации политики⁴⁹⁴. Принципы политизации частной жизни граждан, лидерской культуры, фокусирования внимания массмедиа на деятельности политических лидеров хорошо соотносятся с переходом от модели Web 1.0 (где контент создавался профессионалами) к модели Web 2.0 — сдвига интернет-коммуникаций в сторону преобладания непрофессионального, пользовательского контента. Но есть и своя специфика — исследователи феномена Web 2.0 обращают внимание не только на ценности индивидуализма, но и на так называемый «коллективный разум», проявления массовых политических акций, порожденных именно коллективными ценностями, разделяемыми пользователями.

Особенный интерес у современных авторов представляет анализ парадоксального сочетания ценностей индивидуализма и коллективизма в сетевых коммуникациях. С одной стороны, конечно, ценности индивидуализма видны в феномене индивидуального аккаунта, блогеров, как лидеров мнений, но, с другой стороны, наметилось и коллективное потребление смыслов и ценностей индивидуальными пользователями, соединяющимися в группах социальных сетей.

Британский социолог С. Лэш предложил концепт постгегемонистской власти в сети. Описывая «новую медиа-онтологию» как социальный сдвиг в сторону активного воздействия информации на образ жизни индивидов, автор отмечает переход от традиционной видимой гегемонистской власти (возвышающейся над обществом) к скрытой постгегемонистской власти (формирующейся в самом обществе). Если гегемонистский режим работает через логику воспроизводства культуры, то постгегемонистский режим работает через логику создания культуры и политических отношений⁴⁹⁵. Тем самым властные структуры включаются в повседневную коммуникацию людей. Это явление связано с феноменом алгоритмизации власти, проникновением алгоритмов в повседневную и политическую жизнь Smart City.

В условиях сетевого виртуального пространства и динамических интерфейсов пользователи участвуют в изобретении онлайн-контента в виде ведения блогов, создания постов, обзоров, тегов, френдинга, рейтингов (лайков) и прочих информационных следов. Бинарная власть (о чем также пишут Луман и Кастельс) зарождается в этих нелинейных социотехнических системах, блокируя или соединяя потоки коммуникации, в итоге проникая в повседневную жизнь людей через интернет-дискурс. По Лэшу, большое значение имеют так называемые «алгоритмы власти», формирующие ценности пользователей, а также социальные и культурные структуры. С этим видением согласен ученый из Йоркского университета Д. Биар⁴⁹⁶. Алгоритмы, во-первых, собирают информацию о ценностях, предпочтениях, любимых темах пользователей, генерирующуюся в их интернет-аккаунтах (например, через платформы Last.fm, YouTube, Amazon, Google Scholar). Во-вторых, они начинают участвовать в формировании повседневного опыта пользователя, усиливая/ослабляя его ценностные предпочтения. Результатом этого процесса по Биару становится закрепление властью ценностных алгоритмов в социальных сетях и появление сетевых культур, влияющих на модели поведения граждан. Иными словами, у Лэша и Биара сохраняется традиция исследования в коммуникациях архетипической бинарной оппозиции «власть/общество».

Итальянская исследовательница Т. Терранова анализирует современные культурные процессы через призму их информационной динамики, опираясь на труды по кибернетике К. Шеннона. По ее мнению, если мы не хотим смириться с тем, что современная культура превращается в нематериальную сущность благодаря информационным процессам, важно пересмотреть подходы, через которые понимается связь между культурой, властью и коммуникацией. Терранова пишет о сетевых культурах, в которых воплощаются традиционные массы, а также о культурной политике в информационной сфере — интенсивной борьбе акторов вокруг определения альтернатив и пределов развития общества⁴⁹⁷. Проблема заключается в том, что современный интернет-пользователь по-прежнему далек от идеала просвещенного гражданина — наоборот, он становится объектом манипуляций, так как медиакультуры воспроизводят мнения владельцев коммуникаций.

Беркмановский центр изучения Интернета и общества при Гарвардском университете проводит регулярные исследования блогосферы и социальных сетей на предмет их политических ценностей (Тунис, Египет, Россия, Иран, Йемен). В 2010 г. ученых этого центра привлекла русскоязычная блогосфера. Авторы проекта пришли к следующим выводам: блогосфера Рунета сильно сегментирована и отличается политизацией; российские блогеры освещают разнообразные политические темы и могут иметь независимую точку зрения; российская политическая блогосфера более склонна к обмену гиперссылками между идеологически разными сообществами, чем иранская и американская блогосферы; ценностно дискуссии разделяются на сетевые идентичности, архетипические оппозиции — «демократически-оппозиционные» и «националистические» кластеры — и связаны с оффлайновыми политическими движениями, «проправительственные»⁴⁹⁸ блогеры не обладают широкой популярностью, но имеются в инструментальном кластере, где в основном находятся те, кто зарабатывает с помощью своих блогов и те, кто связан с молодежными проправительственными движениями. Здесь также видна бинарность архетипов «власти/невласти».

В другом своем исследовании гиперссылок ученые Беркмановского центра также приходят к выводу, что проправительственные блоги редко встречаются на карте Рунета⁴⁹⁹. Правда, более современное исследование эффекта «розового шума» и информационных лавин Центра фрактального моделирования социальных и политических процессов при ТГУ им. Г. Р. Державина доказывает, что «проправительственные» ценности все же имеют большое значение в Рунете. На примере анализа сообщества Конт российские ученые изучили, как патриотический контент с этого ресурса проникает в коллективные сообщества и персональные аккаунты социальных сетей, ленты новостных порталов⁵⁰⁰. В 2016 г., во время парламентских выборов в Иране, гарвардские ученые кластеризировали политические ценности местных интернет-коммуникаций, выделив в них архетипические оппозиции «активистов», «консерваторов», «реформистов и диаспору»⁵⁰¹. Также Центр в 2018 г. выявил разные политические ценности в социальных медиа современного Йемена⁵⁰².

Важный вклад сделали результаты проекта Всемирного университета исламских наук и образования, согласно которым роль социальных сетей в формировании социальных и религиозных ценностей не отличается в зависимости от часов использования интернет-переменной⁵⁰³.

Существенные отличия имеет исследование американского аналитического центра RAND Corporation, сосредоточенного на ценностях интернет-активистов с пророссийскими и проукраинскими взглядами, а также аспектах интернет-пропаганды, сетевых ботов и троллей⁵⁰⁴. Аналитический отчет Atlantic Council Eurasia Center начинается с того, что российское правительство нацелено дискредитировать демократические и либеральные ценности, чтобы создать мир постправды для своей защиты от либерального влияния. Авторы пишут о средствах дезинформации, «русской ферме троллей», пророссийской политической рекламе, организованных ботах и киборгах (комбинации человек-бот), однако, выделяя архетипические оппозиции «мы/они», конкретных доказательств по этому поводу не приводят⁵⁰⁵.

Основоположник отечественной научной школы политической психологии Е. Б. Шестопал интересуется политическими образами в Интернете⁵⁰⁶. На примере анализа восприятия россиянами образа Евросоюза она приходит к выводу, что интернет-коммуникации хотя и имеют важное значение, но не доминируют в конструировании политического образа. Профессор ВШЭ С. А. Шомова выстраивает логическую смысловую ось «политическое — коммуникационное — социальное — культурное» и рассматривает «точки пульсации» культурных архетипов в разнообразных моделях политической коммуникации, осмысливая проблему эффективности коммуникативных актов через феномен политической риторики, табу, перформанса, политического мема, (к примеру, она приводит кейс вирусных интернет-роликов С. Собянина⁵⁰⁷ во время предвыборной кампании за пост мэра Москвы, которые позволили политику дистанцироваться от образа Врага/Чужого). К слову, Шомова определяет мем «строительным кирпичиком коммуникации и культуры»⁵⁰⁸. Такого рода исследования политических коммуникаций также связаны с архетипическими бинарными оппозициями «мы/они».

Своеобразная интеграция концепта социальных движений, модели полей и социокультурных факторов (П. Бурдье), неоинституционализма (рациональный и исторический выбор, П. Халл, Р. Тэйлор), символического интеракционизма произошла в мезоуровневой концептуальной схеме — теории стратегических полей взаимодействия Н. Флигстина и Д. Макадама⁵⁰⁹. Американские авторы под политическими полями понимают разнообразные сферы, где существуют автономные социальные процессы со своими моделями властвования. В среде политических полей происходит борьба за легитимность — инкумбенты (бенефициары, политическая элита), нацеленные на легитимацию власти, сталкиваются с контрэлитой, заинтересованной в делегитимации власти (здесь также видны архетипические бинарные оппозиции). И. Шапиро придерживается несколько иной оценки и замечает, что притесняемые пытаются политизировать свое положение и перевести его в нелегитимное, тогда как элиты, наоборот, нацелены на мимикрию — деполитизацию своего статуса и легитимацию собственной власти⁵¹⁰. Отечественные авторы также анализируют политические поля, но больше связывают их с аспектами ценностей — явлениями политического дискурса, идентичности⁵¹¹. Через терминологию коммуникативных технологий и символической политики, внушающих смыслы, пишет С. П. Поцелуев⁵¹². Виртуальную реальность как политико-коммуникационное пространство симулякров (имиджей, брендов, «виртуальных политических тел») в условиях мифологизации политики изучает Н. Г. Щербинина⁵¹³.

В последнее время в российской политологии стало развиваться направление по изучению «коммуникативной агрессии» в политическом дискурсе⁵¹⁴ и тесно связанного с ней феномена «цифровой стигматизации» — технологии наклеивания ярлыков политическим оппонентам в среде интернет-коммуникаций через ценностно-символьную и смысловую систему «свой — чужой»⁵¹⁵. Теоретическая рамка концепта цифровой стигматизации (сам термин впервые предложил С. В. Володенков) опирается на гипотезу Дж. Г. Мида о символической обусловленности социальной коммуникации⁵¹⁶, социологические разработки И. Гофмана (тезис о стигматизировании девиантов⁵¹⁷) и политологические исследования Г. Беккера (идея о целенаправленном создании влиятельными группами условий для девиации оппонентов⁵¹⁸). Концепт цифровой стигматизации тесно связан с архетипическими бинарными оппозициями.

Зарубежные исследователи в формате аксиологического подхода к коммуникациям анализируют не только демократические, но и так называемые потребительские ценности, что происходит в том числе и под влиянием маркетинговых разработок в европейской и американской политической науке. Хотя данные работы также предполагают учет архетипических бинарных оппозиций. К примеру, рассматривается значение ценностей бизнеса (кооперативных и конкурентных отношений, общих стандартов) в рамках изучения корпоративных сетей⁵¹⁹. Группа исследователей из финского Университета Оулу (М. Херрала, П. Паккала и Х. Хаапсало), опираясь на труды С. Паролини, Н. Хеландера, Дж. Пеппарда и А. Риландера в области ценностей бизнес-коммуникаций, задаются вопросом — каким образом создаются потребительские ценности через сетевые коммуникации? Они исходят из того предположения, что именно клиенты сами формируют потребительские ценности⁵²⁰. С данным утверждением можно поспорить — ведь в современные сетевые коммуникации проник как крупный капитал, так и связанные с ним политические акторы, пытающиеся воздействовать на массовое сознание и стереотипы интернет-пользователей. И все же авторы понимают, что важно выяснять, какие действия конструируют ценности в сетевых коммуникациях, кто и какие для этого использует ресурсы, каким образом акторы воздействуют друг на друга в процессе коммуникации. В следующем параграфе как раз будет развит тезис, каким образом исследования потребительских ценностей в сетевых коммуникациях повлияли на изменение политических технологий.

Весьма интересные идеи выдвигают шведские ученые из Университета в Гетеборге. По их наблюдениям, с распространением интернет-коммуникаций сохраняется отношение к гражданам как к клиентам, а к информации как к товару, которую можно продать. В итоге доступ к социально важной информации ограничивается коммерческим сегментом⁵²¹. Это, в свою очередь, приводит к ослаблению демократических ценностей (что видно на примере распространения фейковых новостей в США при президенте Д. Трампе). Некоторые авторы заметили, что с распространением практики paywalls (предварительной оплаты для доступа к информации) сокращается количество посещений интернет-ресурсов (среди молодежи — снижение посещаемости до 51%)⁵²². Получается, что коммерциализация сетевых коммуникаций приводит и к деградации демократических ценностей — ведь ограничение свободного доступа к различного рода информации является недемократичной тенденцией. Что вполне соотносится с концептом Дж. Кина о декадансе медиа и противоречивости «коммуникационного изобилия» для распространения ценностей демократии.

Маркетинговый подход в политике и коммуникации во многом опирается на формулу, согласно которой демократия — продукт капитализма (Й. Шумпетер), а избиратель лишь руководствуется рациональными мотивами (Э. Даунс, М. Фьерина)⁵²³. С догматизацией экономикоцентричного подхода в политологических исследованиях категорически не согласен профессор И. Шапиро. Он пишет, что в политической науке куда важнее реалистичный подход, нацеленный на политическую проблему и ее каузальные стороны. Шапиро отмечает, что гораздо перспективнее развивать не спорную теорию рационального выбора, а изучать воздействие ценностей этносов на электоральное поведение, ценности коллективных благ в ходе гражданской коммуникации⁵²⁴.

Очень близко с Network Studies связаны исследования в области электронного правительства и электронной (цифровой) демократии. Л. В. Сморгунов четко разделяет электронное правление, электронную администрацию и электронное правительство. По мнению Сморгунова, электронное правление подразумевает практику демократической коммуникации между правительственными учреждениями, гражданами, их выборными представителями⁵²⁵. При этом электронному правительству остается функция политической координации, создание пакета услуг для граждан, соответствующие международные контакты, а электронной администрации — внутрисистемные процессы, направления государственной политики, менеджмент знания и текущая организационная работа. В исследованиях данной сферы также актуализируется аксиологический аспект. Ряд авторов убеждены, что на специфику трех основных моделей электронного правительства большое влияние оказывают именно нормативные традиции, переплетающиеся с ценностями, распространенными в определенных странах. Континентально-европейская модель электронного правительства основана на жестком законодательстве в области информационной среды и учитывает фактор наднациональных институтов, англо-американская модель больше ориентирована на оперативность, коммерциализацию, отношение к государству как к оператору сервисных услуг, снижение правительственного функционала в решении различных вопросов, тогда как азиатская модель сочетает элементы интеграции интернет-порталов в единую систему, информатизации социального сегмента и корпоративной культуры⁵²⁶.

Самими новейшими тенденциями, связанными с практикой аксиологического подхода в анализе политических коммуникаций, можно назвать Data Studies, Game Studies и Holographic Studies. О них будет подробно рассказано в соответствующих параграфах. Пока же важно отметить, что «большим данным» в политике посвящен интересный аналитический доклад⁵²⁷, в котором обозначены противоречивые результаты: с одной стороны, технологии Big Data имеют хорошие возможности в области оптимизации государственных услуг, улучшения здравоохранения и образования, борьбы с мошенничеством, торговлей людьми, но, с другой стороны, такие оптики при обнародовании некоторых исследований и из-за проблем конфиденциальности данных могут привести к дискриминационным результатам на основе расы, пола, социально-экономического статуса или других признаков. Важным выводом этого обзора является то, что анализ больших данных может привести к неравноправному обращению с обездоленными группами либо создать угрозу для американских ценностей — такую непрозрачную среду принятия решений, что индивидуальная инициатива потеряется в непроницаемом наборе алгоритмов. Обозначено, что угрозе подвергаются и такие американские ценности как справедливость, толерантность, свобода и конфиденциальность.

Направление Game Studies также затрагивает аксиологическую проблематику, рассматривая популярные многопользовательские компьютерные (сетевые) игры через аспекты архетипической природы коммуникаций. М. Шульске из Йоркского университета, опираясь на работы А. Винсента и Т. Иглтона, предполагает, что в современных компьютерных играх существенным компонентом становятся ценности. В своих работах он анализирует так называемые «идеологические карты», коллективно производящиеся и потребляющиеся, а также переводящие идеологические абстракции в более доступные эмоциональные переживания, принимающимися геймерами⁵²⁸. Политические акторы, вмешивающиеся в процесс создания игры, как правило, заинтересованы в ценностном воздействии на целевые аудитории геймеров.

Но наиболее инновационным и перспективным трендом являются разработки в области Holographic Studies, связанные с дополненной реальностью и голограммой. Так, Т. Казулис из Университета штата Огайо выделяет политическую голографию и рассматривает ее в культурном контексте⁵²⁹. Проблема заключается в недостаточной исследованности следующего феномена: каким образом ценности конкретной страны препятствуют (США, арабские государства) либо способствуют (Индия, Франция) распространению практики политической голограммы.

Делая выводы по параграфу, следует конкретизировать, что до XX в. политическая мысль допускала рассмотрение ценностного аспекта в коммуникации через аристотелевские, тацитовские и ботеровские категории «репутации», «добродетелей», «красноречия», «доверия», а также лебоновские категории «души массы», «мнения», «обаяния», «утверждения», «повторения», «заражения», «образа». Все перечисленные понятия можно емко объединить в сохраняемой учеными традиции рассмотрения «презентации политического образа в коммуникациях». В XX в. в западной политической науке эта традиция сохраняется (Г. Алмонд, С. Верба).

С начала прошлого столетия большое влияние на развитие политологических, психологических, коммуникационных работ и междисциплинарных исследований, связанных с ценностным аспектом, оказали теории архетипов К. Г. Юнга и М. Элиаде. Архетипы разнообразны (Герой, Правитель, Обновление, Тень, Трикстер, Карнавал и т. п.), но схожи сочетанием противоречивых элементов, которое переносится на внешние явления и субъекты, в том числе политические по принципу «свой/чужой», «свое хорошее/вражеское плохое». Болгарский ученый Х. Кафтанджиев развил теорию Юнга, предложив изучать функции архетипов в коммуникациях на основе выявления их так называемых бинарных, взаимоисключающих оппозиций. С. А. Шомова же предлагает выявлять в анализе политических коммуникаций повторяющиеся архетипические сюжеты, тотемы и табу. Идеи Юнга, Элиаде, Кафтанджиева и Шомовой, скорее, не противоречат, а дополняют друг друга.

Аксиологический подход в изучении политических коммуникаций имеет несколько тенденций концептуального осмысления. Во-первых, это оптимистический подход к политическим коммуникациям как к эффективным трансляторам демократических ценностей (Ю. Хабермас, К. Дойч, Ж.-М. Гуэнно, Р. Даль, М. Кастельс, М. К. Петров). Во-вторых, это нейтральный подход, согласно которому политические коммуникации — это лишь нейтральный медиум, который не способствует и не препятствует распространению каких-либо ценностей (П. Лазарсфельд, Б. Берельсон, Х. Годе, Дж. Клаппер, Н. Луман, Е. Морозов, В. Д. Соловей). В-третьих, это критический подход, появившийся после переосмысления трудов К. Шмитта. Согласно ему — политические коммуникации, наоборот, могут создать условия для манипуляций и разрушения ценностей, например демократических (А. Слама, Ф. Анкерсмит, Я. Дейк, Д. Дзоло, Г. Беккер, С. Лэш, Д. Биар). К этой позиции также наиболее близки К. Макферсон и Дж. Кин. В-четвертых, есть отдельная «консьюмеристсткая» тенденция изучения именно потребительских ценностей в коммуникациях (С. Стебелл, М. Херрала, П. Паккала и Х. Хаапсало), причем вовсе не обязательно с привязкой к бизнес-сегменту, а с применением теории рационального выбора и политического маркетинга (Э. Даунс, М. Фьерина), когда избиратель является покупателем, бренд, имидж политика и партии — товаром, а политконсультант — продавцом. Кроме Media Studies и близких к ним Network Studies, аксиологический аспект в политических коммуникациях начинают рассматривать и в совершенно