В. Л. Вольфсон

Право и злоупотребление правом:
противостояние

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347

ББК 67.404

В72

Автор:
Вольфсон В. Л., 1965 г. р., закончил юридический факультет Ленинградского государственного университета в 1987 г., кандидат юридических наук. Доцент кафедры правоведения Северо-Западного института управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ.

Рецензенты:
Сергеев А. П., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры гражданского права и процесса НИУ ВШЭ (г. Санкт-Петербург);
Емельянова Е. А., кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права и процесса НИУ ВШЭ (г. Санкт-Петербург), эксперт практики правовой поддержки использования и коммерциализации интеллектуальной собственности Центра интеллектуальной собственности ООО «Газпромнефть Экспертные решения».

Новая монография В. Л. Вольфсона представляет собой один из главных итогов исследования, которое спустя 13 лет после своего начала привело к появлению докторской диссертации. Оно проводилось в то время, когда мирное сосуществование права и злоупотребления правом уже выглядело меньшим злом, чем борьба «доброй совести» и «духа права» против гражданского оборота.

Идеал гражданского права — равновесие конфликтующих частных интересов. Единственная цель гражданского законодательства — их гармонизация на пути к недостижимому идеалу. Этот путь предполагает максимально полный учет интересов и точное их выражение посредством вмененных значений в нормах права. Незаблокированные нормативным противодействием отклонения интересов от допустимых уровней пресекаются судебным противодействием злоупотреблению правом на основании общей нормы. Оба метода, а также стратегия и тактика их применения, в частности абсолютный и относительный стандарты при тестировании осуществления права на признаки злоупотребления, подробно раскрыты в этой монографии.

Законодательство приведено по состоянию на 26 декабря 2022 г.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 347

ББК 67.404

© Вольфсон В. Л., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта монография представляет собой один из итогов исследования, которое было завершено спустя почти тринадцать лет после его начала — я приступил к нему в январе 2010 г. Часть его вошла в мою докторскую диссертацию.

Были опубликованы и три монографии. Первая, изданная в 2012 г., «Противодействие злоупотреблению правом в российском гражданском законодательстве»¹, отражала уже сложившиеся, но общие воззрения. Вторая монография, «Недобросовестность как диагноз злоупотребления субъективным гражданским правом»², вышла в свет в 2018 г., а ее текст затем стал одноименной (второй) главой диссертации.

По сравнению со временем написания первой монографии мои взгляды на осуществление гражданских прав и злоупотребление правом по существу своему не претерпели изменений, но получили естественное развитие. Пора представить итоги.

В третьей монографии, «Теория злоупотребления правом», которая непосредственно предшествует той, которую открыл читатель, последовательно излагается теория злоупотребления правом.

В четвертой монографии раскрываются мои воззрения на методы противодействия злоупотреблению правом. Основной текст монографии составила, без каких-либо изменений, помимо редакционных, третья глава докторской диссертации, в которой эти воззрения представлены. В издание, кроме того, включено исследование способов адаптации римского частного права к ранее неучтенным им интересам — в своей совокупности они образуют беспримерный метод противодействия злоупотреблению правом. Завершает работу заключение с тезисами о противодействии злоупотреблению.

Между частями единого целого должно осознаваться преемство. Все сделанные в ходе тринадцатилетнего исследования выводы опираются на теорию злоупотребления правом. Противодействие чему-либо может быть только логически вторичным по отношению к объекту противодействия. Недобросовестность — наиболее устойчивый показатель злоупотребления, основание для отмены презумпции о надлежащем осуществлении права. Автору хотелось бы надеяться, что читатель уже ознакомился либо ознакомится с предыдущими монографиями.

Однако это не значит, что «Право и злоупотребление правом: противостояние» нельзя изучать без знакомства с другими книгами автора, в частности — «Теории злоупотребления правом». Открывает монографию введение, в котором представлены основные тезисы теории злоупотребления правом и которое в существенной части повторяет заключение к предыдущей монографии. В тексте работы, во всех случаях, когда в других трудах имеется расширение или углубление соответствующей темы, используются отсылки к этим трудам с указанием точного раздела; наконец, имеются многочисленные пояснения.

Восприятие методов противодействия злоупотреблению правом как неотъемлемой части исследования, о котором говорится во вступлении, только поможет осознанию самостоятельной научной ценности монографии.

Введение.
ТЕОРИЯ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ПРАВОМ. ТЕЗИСЫ

1. Субъективное гражданское право, основанное на нормах позитивного законодательства, представляет собой юридическое, т. е. снабженное возможностями принудительного осуществления, выражение вмененного (предполагаемого) интереса участника урегулированного этим законодательством отношения в получении или сохранении какого-либо блага. Юридические факты, образующие в совокупности основание возникновения субъективного права, выступают вмененными значениями минимальной квоты интереса в том благе, на получение (сохранение) которого направлено данное право.

2. Субъективное гражданское право, основанное на условии договора, ином, нежели то, что предусмотрено императивной нормой, представляет собой выражение реального интереса обеих сторон договора.

3. Осуществление субъективного гражданского права всегда направлено на удовлетворение этого частного интереса. Оно никогда не выражает какие бы то ни было интересы общего блага, и поэтому его осуществление, в пространстве частного права, никогда не может оцениваться соображениями такого блага, в том числе — морали, справедливости, тем более метафизической категорией «доброй совести».

4. Феномен злоупотребления субъективным гражданским правом обусловлен объективной дихотомией вмененного и реального интересов. Злоупотребление возникает при осуществлении этого права в отсутствии или при недостаточности реального интереса в том благе, на достижение которого направлен выраженный в данном субъективном праве вмененный интерес.

5. Злоупотребление субъективным гражданским правом, основанном на условии договора, которое предусмотрено диспозитивной нормой либо пребывает в поле общей дозволительности, невозможно.

6. Злоупотребление правом не возникало бы, если бы легальный текст позитивного законодательства понимался иначе, чем самоозначиваемая реальность. Каждое легальное правило обладает строго верифицируемым, распознаваемым, единственным и всегда проходящим проверку на истинность суждения о нем содержанием (означаемым). При таком понимании легального текста исключается вменение обладателям субъективного гражданского права иного интереса, чем тот, и только тот, что выражен в предусмотренным позитивном законодательстве субъективном праве. Недопустимо телеологическое толкование текста позитивного права, тем более вменение ему «духа закона», «цели закона» и тому подобных метафизических, т. е. неверифицируемых, значений.

7. Недобросовестность — это неустранимая конфликтность намерений обладателя интереса относительно обстоятельства, которое используется им как основание правопритязания. Недобросовестность является категорией, указывающей на один из параметров состояния интереса. Как таковая, недобросовестность является симптомом, «диагнозом» злоупотребления права, позволяющим суду отказаться от предположения о соответствии реального и вмененного интересов. Принцип добросовестности, являясь ментальной категорией, не может быть выражен в норме права иначе, чем в виде презумпции добросовестности.

8. Диалектика вмененного и реального интересов в системе позитивного законодательства обуславливает применение двух методов противодействия злоупотреблению правом — нормативного, когда законодатель, получая свидетельства устойчивого и распространенного осуществления права субъектами, не обладающими достаточным интересом в праве, вводит в действие легальные минимумы вмененных значений интереса, и судебного — на основании общей нормы, запрещающей злоупотребление правом. Оба метода, стратегия, тактика, эффективность их применения, в частности, абсолютный и относительный стандарты при тестировании осуществления права на признаки злоупотребления при рассмотрения судом возможности противодействия на основании общей нормы, составляют предмет этого исследования.

9. Идеал гражданского права — равновесие конфликтующих частных интересов. Единственная цель гражданского законодательства — их гармонизация на пути к недостижимому идеалу. Этот путь предполагает максимально полный учет интересов и точное их выражение посредством вмененных значений в нормах права. Незаблокированные нормативным противодействием отклонения интересов от допустимых уровней пресекаются судебным противодействием злоупотреблению правом на основании общей нормы.

Глава 1.
МЕТОДЫ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЮ ПРАВОМ В РОССИЙСКОМ ГРАЖДАНСКОМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ

Один из важнейших тезисов предлагаемой мною теории, и один из первых в ней сформулированных, заключается в том, что позитивное законодательство, в той мере, в какой оно регулирует общественное отношение, всегда либо презюмирует наличие интереса в субъективном праве у неограниченного круга лиц, на которых соответствующая норма рассчитана, либо, при недостижении им пороговых вмененных значений, выраженных в основаниях возникновения этого права, напротив, отрицает его, имплицитно констатирует его отсутствие или, по крайней мере, недостаточность для защищающего его права, — причем также для всех субъектов, подпадающих под действие нормы. Противодействовать злоупотреблению такое законодательство может лишь через общую норму о воспрепятствовании злоупотреблению (в случае российского частного права — ст. 10 ГК), наделяя суды правомочием отказа в судебной защите при отрицательном результате проверки достаточности интереса в правовом благе, защита которого испрашивалась, или же через объективное вменение в своих нормах упадка или девиации интереса в стандартных ситуациях, что выражается в ограничении объема изначально признаваемого за стороной правоотношения права через дополнительные пороговые значения вмененной квоты — как правило, в регулировании отношений с относительно сложной динамикой. И тот, и другой метод противодействия будут подробно рассматриваться в этой монографии.

Итак, вопрос о том, что считать надлежащим осуществлением субъективного права, т. е., собственно, вопрос о квалификации злоупотребления правом, существует в странах позитивного законодательства и на регулятивном уровне, и в правоприменении. В этом обнаруживается трагикомизм позитивного права; оно неизбежно выстраивает школу правопонимания, которая в первую очередь предполагает раскрытие (анализ) содержания субъективного права исходя из текстологических и системных принципов толкования, именно в таком его понимании сознает его конечную действительность, как подлежащее применению правило, и в подавляющем числе случаев — а лучше сказать, во всех случаях с единичными изъятиями, каковые нас, впрочем, интересуют, — такое правило применяет; и лишь в качестве особого исключения такое правопонимание оговаривает недопустимость осуществления права во вред другому лицу, как и вообще злоупотребления правом. Однако генезис субъективного гражданского права как раз противоположен описанной схеме: границы этого права очерчиваются именно и только социально устойчивым интересом, собственно породившим это право к жизни, так что существование права (или какой-либо его части) вне интереса не то чтобы недопустимо, а исключается самой природой субъективного права. Собственно говоря, самая возможность возникновения такого положения — правомерного prima facie действия, каковое при этом преследует не выраженный в праве интерес, — есть по определению изъян законодательства, впрочем, неизбежный, имманентный всякой системе позитивного права.

Выбор между двумя методами (способами) противодействия злоупотреблению правом, доступными позитивному законодательству — либо на основании общей нормы, применимой судом к ситуациям, в которых отсутствие злоупотребления предполагается, или же путем нормативного определения положений в динамике правоотношения, на которых субъектам вменяется утрата или такое ослабление вмененного интереса, что это исключает сохранение права, изначально призванного этот интерес защищать, — применительно к каждой отдельной группе правоотношений, очевидно, должен отражать различную вероятность девиативного, вразрез с объективно оцененным (соответственно, установленным судом или вмененным) интересом, служащим основанием права, поведения. Поэтому следует считать, что эта вероятность рассматривается законодателем как объективно более низкая для правоотношений, применительно к которым специально не оговорены варианты недопустимого девиативного — по отношению к заложенному в праве интересу — поведения и прекращение права в силу критической утраты интереса. Такие нормы в значительном большинстве. Девиации интереса, воплощенного в этих нормах, контролируются «генеральной» противозлоупотребительной нормой, представленной в п. 1 ст. 10 ГК («Пределы осуществления гражданских прав»). Применяя эту норму к конкретному правоотношению, суды должны исходить из понимания природы злоупотребления правом как осуществления права или правомочия, не выражающего интерес, вмененный этому праву, и при обнаружении признаков описанного явления не допускать юридических последствий такого правоосуществления — т. е. отказывать в защите субъективного права или прекращать его существование, если оно приобреталось осуществлением правомочия, признанного злоупотреблением правом (см. подробнее в п. 3.2.2 монографии).

Однако в российском законодательстве немало норм, содержащих специальные оговорки на предмет противодействия злоупотреблению правом, цель которых как раз и состоит в том, чтобы отсечь девиативные возможности осуществления соответствующего права. Это противодействие, однако, является скрытым, не эксплицитным: в этих нормах не используется термин «злоупотребление правом». В них определяются обстоятельства, и чаще всего — сроки, при наступлении которых субъективное право признается исчерпанным, но причина этого заключена именно в том, что дальнейшее сохранение права как раз бы и открывало возможность для злоупотребления. Само собой разумеется, эти обстоятельства связаны с объективно вмененным субъектам критическим ослаблением интереса. Иными словами, законодатель квалифицирует (не презюмирует!) для определенных положений, в которых оказываются субъекты правоотношений со сложной динамикой, интерес как утраченный или как настолько ослабший, что субъективное право, призванное этот интерес защищать, признается прекращенным.

Противодействие злоупотреблению в том и другом случае состоит с ним в противоположных последовательностях. Судебное противодействие на основании общей нормы имеет место тогда, когда злоупотребление уже состоялось; именно этот факт и констатирует суд в своем решении. До вступления этого решения в законную силу нельзя говорить о том, что злоупотребление является свершившимся (свершающимся) фактом, поскольку, повторимся, все субъективные права основываются в российской системе частного права на вмененном интересе, — презумпции, обеспечивающей неуязвимость субъективному праву и правомерность любым действиям по его осуществлению до тех пор, пока не вступит в силу судебное решение, эту презумпцию опровергающую для индивидуального случая стороны в рассмотренном споре. Ценность же нормативного противодействия заключается в предвосхищении эксцессов в правоосуществлении.

Глава 2.
ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЮ ПРАВОМ ЧЕРЕЗ НОРМОТВОРЧЕСТВО

§ 2.1. Общие положения

Характер этих норм, отражая специфику заключенного в них интереса, весьма разнообразен. Объединяет их то, что все они описывают ситуации, когда уже признанный и соответственно уже выраженный в праве или правомочии определенный интерес в силу наступления предусмотренных законом обстоятельств считается в такой степени утраченным, исчерпанным, ослабшим или сам по себе, или в сопоставлении с интересом противоположной стороны, что осуществление правомочия или существование права, на нем основанных, становится теперь недопустимым.

Следует подчеркнуть, что погашение правомочия или права у его обладателя в данном случае возникает не в силу удовлетворения интереса, лежащего в их основании, что происходит при исполнении обязанности, корреспондирующей данному праву, и не в силу отказа от этого интереса, как имеет место при любом распоряжении правом, с передачей или без передачи его третьему лицу, а при возникновении юридических фактов, расцениваемых законом как свидетельства или причины такого абсолютного или относительного ослабления интереса управомоченного, что это исключает дальнейшее существование права (правомочия). Если не разграничить обе эти ситуации, невозможно будет увидеть признаки той конструкции нормативного противодействия злоупотреблению, о которой мы ведем здесь речь. Хотя прекращение права и там, и здесь наступает вследствие юридического непризнания интереса, защищаемого этим правом, данный эффект имеет принципиально несхожую родословную.

Непризнание интереса в первом случае должно основываться на следующем рассуждении. Выполнение обязанным лицом действий, составляющих предмет субъективного права, означает не просто прекращение права — последнее прекращается потому, что предполагается, благодаря таким действиям обязанной стороны, полностью исчерпанным (реализованным) интерес, юридическим выражением которого это право служило. Данная презумпция есть не что иное, как логическое продолжение, по существу часть, другой, ранее уже зафиксированной, принципиальной для системы позитивного права презумпции воплощения в любом субъективном праве интереса субъекта — обладателя интереса и права. Удовлетворение тождественной субъективному праву обязанности должно автоматически полагаться погашением интереса, проекцией которого право призвано служить; ведь если субъекту предоставлено то благо, предположение об интересе в котором воплотилось в ныне отпавшем юридическом основании такого предоставления, то есть в субъективном праве, то отпавшим следует считать и такое предположение, а поскольку это предположение выражалось в том числе и во вмененных значениях минимальной квоты интереса, т. е. некоторых юридических фактах, то правовых оснований для признания такого интереса уже не существует. Итак, непризнание интереса возникает здесь вследствие его полного исчерпания (прекращения), причем, важно заметить, это исчерпание вытекает из достаточно очевидных, как правило, легко верифицируемых действий. Та же самая логика, безусловно, применима и к случаю погашения интереса путем распоряжения правом: интерес здесь также будет предполагаться утраченным, причем вновь по причинам, которые весьма трудно оспорить в виду легкости их верификации. И в самом деле: установить юридические факты выполнения обязанности и отказа от права, как правило, легко — и ввиду наличия у заинтересованных лиц доказательств совершения таких действий, и потому, что они по определению влекут изменения в правоотношениях³.

В ситуации же, которой предстоит стать предметом нашего изучения, непризнание интереса в субъективном праве происходит в результате ослабления этого интереса в состоянии, когда он ранее превысил вмененные значения минимальной квоты (то есть наличия), однако затем снижается против вмененной законом критической точки максимума такого снижения. Таким образом, в описанной ситуации интерес в праве признается недостаточным не ввиду недостижения минимальной квоты, но, напротив, выпадения из нее, причем это выпадение описывается в предикатах достижения интересом некоторой предельной величины снижения — в виде названных в законе юридических фактов, связанных с определенными этапами динамики длящегося правоотношения. Иногда это ослабление определяется в абсолютном значении (как правило, задаваемым хронометрическими параметрами), но в договорных отношениях — чаще в сопоставлении со значением интереса контрагента.

Итак, идет речь о такого рода снижении интереса, которое, не будь законодательного вмешательства в виде описанных в предыдущем абзаце заградительных квот, установленных в легальном тексте, оборачивалось бы злоупотреблением правом, установление и противодействие которому нужно было бы возложить на судебную власть.

У нас нет никаких сомнений в том, что вмененные максимумы снижения интереса для целей прекращения субъективного права выполняют ту же миссию, что и вмененные значения минимальной квоты для целей признания права. Сущность позитивного законодательства как способа правового регулирования частых отношений в том, что оно снимает проблему верификации состояния интереса. Именно задача преодоления верификационных сложностей порождает парадигму модельного (нормативного) регулирования, в которой права и обязанности сторон возникают на основе вменения интересов, причем неизбежно — посредством вменения их предустановленных значений (т. е. указаний на юридические факты, служащие основаниями прав). Верификация, оговорим это, о которой здесь идет речь — это тест на истинность суждения не о наличии фактов (которые могли бы свидетельствовать о состоянии интереса), а об интерпретации уже установленных фактов для верного представления о конфигурации интересов и определения на его основе прав и обязанностей сторон. Вменение значений как минимальной квоты интереса, так и максимума его падения, подразумевает, что для целей эффективности регулирования игнорируются значения интересов, не достигающие пороговых минимумов наличия или превышающие пороговые максимумы снижения, — какими бы их величины ни были существенными в индивидуальных случаях. Но решение верификационной задачи, то есть освобождение правоприменителя от необходимости устанавливать значения состояния интересов для определения их баланса для сторон спора, в ценностном поле позитивного законотворчества эти потери оправдывает. Вменение в обмен на верификацию, таким образом, можно считать ценой, которую позитивное законодательство принимает на себя для гармонизации частных правоотношений.

В случае удовлетворения требования, составляющего содержание субъективного права, или же отказа от права, лишение интереса силы, обосновывающей сохранение права, носит формальный характер: интерес признается утратившим такую силу (и по существу, всякую силу) не вследствие какой-либо оценки его фактического состояния, а по причине наступления предусмотренного законом обстоятельства — именно, удовлетворения соответствующего требования (или отказа от права). Напротив, когда интерес признается отпавшим в силу нормативного вменения его критического ослабления при наступлении определенных законом положений в сложной динамике правоотношения, это признание основывается на оценке, пусть и абстрактной, внеиндивидуальной, состояния интереса. Данное различие объясняет то, почему нельзя считать мерой по противодействию злоупотреблению правом исчерпание его силы вследствие удовлетворения составляющего его требования. Злоупотребление правом — это его осуществление в отсутствии необходимой для поддержания этого права или определенного способа его осуществления меры интереса, соответственно противодействие злоупотреблению предполагает учет этой меры, тогда как в случае удовлетворения требования интерес считается погашенным вовсе не ввиду ослабления его против указанной меры, а по формальным признакам: удовлетворение требования уже само по себе должно пониматься как юридический факт, погашающий всякий интерес в этом праве.

Причины законодательного вмешательства в некоторые отношения со сложной динамикой с целью воспрепятствовать осуществлению прав (правомочий) при критическом (с позиций законодателя) снижении интереса, — явление, которое в теории автора именуется «нормативным методом противодействия злоупотреблению правом», — мы обсудим и оценим в главах 2 и 4 монографии. В данном же разделе целесообразно обратиться к причинам, порождающим поводы для нормативного противодействия, то есть собственно к обстоятельствам, которые, будучи некоторым образом связаны с определенным этапом развития правоотношения, и особенно с динамикой длящегося договорного правоотношения, приводят к столь значительному снижению интереса обладателя субъективного права, а в договорном отношении — как правило, к сообразному повышению интереса контрагента, что его дальнейшее осуществление обернулось бы злоупотреблением этим правом. Причины, по которым законодатель может связывать с тем или иным обстоятельством в этой динамике значение пороговых максимумов снижения интереса, могут быть многообразны, и вряд ли в нашей работе целесообразно ставить задачу по классификации причин для нормативной интервенции с целью противодействия злоупотреблению. Вместо этого мы считаем нужным привести наглядные примеры, способные создать сравнительно полную картину обсуждаемого явления.

Итак, обстоятельства, приводящие к такому критическому снижению интереса, не могут быть однородны. Они создаются и собственными действиями управомоченного, и его бездействием (как правило, в течение определенного законом срока), и действиями обязанной стороны, удовлетворяющими иной, но связанный с обсуждаемым интерес управомоченного. И, конечно, для договорного права органичны нормы, устанавливающие вмененные максимумы понижения интереса одной из сторон посредством нормативного вменения, в названных законом случаях развития договорной связи, столь преобладающего состояния интереса ее контрагента, что интерес первой стороны в сохранении ранее действующего права в неизменном состоянии или даже в целом считается исчерпанным.

Этот ряд, казалось бы, можно продолжить указанием на то, что девиации, о которых мы говорим, могут быть следствием и изменившихся внешних сторонам обстоятельств, то есть не зависеть от их действий. Однако в области договорного права гражданское законодательство предпочитает не видеть в такого рода переменах повод для законодательной коррекции. Причина, конечно, заключается в том, что риски изменения обстоятельств, по общему правилу, должны приниматься сторонами договора, поскольку они предположительно охватываются той возможностью распознавания и выражения своих интересов в условиях договора, которая, как убежден автор, и образует явление, достойное именоваться свободой договора. И только тогда, когда изменение обстоятельства, имеющего существенное значение для исполнения, имело место в области, до которой разумная способность к распознаванию и выражению субъектом своих интересов не простиралась, заинтересованная сторона может прибегнуть к clausula rebus sic stantibus, к специальному режиму, позволяющему на основании судебного акта исправить или расторгнуть договор, если то или другое необходимо для восстановления баланса интересов сторон⁴. Таким образом, изменившиеся обстоятельства могут дать повод для судебного, а не законодательного противодействия возможному злоупотреблению правом; судебное вмешательство в договорное правоотношение на основании clausula rebus sic stantibus является, возможно, самым значительным случаем легитимации интереса, пребывающего в поле общей дозволительности⁵. Нет сомнений, что предпочтение судебного метода нормативному здесь оправдано: ведь речь пойдет об изучении, а затем и об исправлении (вплоть до лишения силы) поврежденного договорного равновесия ввиду предположительной неспособности, в изменившихся обстоятельствах, согласованных сторонами условий рассматриваться как выражения их подлинных интересов; очевидно, что вменение абстрактной схемы для такого рода операций здесь было бы совершенно неприемлемо. В очень редких случаях в законе могут быть квалифицированы как существенно изменившиеся обстоятельства, для переоценки которых с точки зрения соответствия равновесия интересов действительно имеется повод в виде указанных в законе событий. Так, в соответствии с установленным в абз. 2 п. 6 ст. 709 ГК правилом, подрядчик вправе требовать увеличения даже так наз. «твердой» цены при наступлении указанных в этой норме внешних для договора обстоятельств, а при отказе заказчика выполнить это требование — расторжения договора в соответствии со ст. 451 настоящего Кодекса. Очевидно, что в данном случае законодатель осуществляет частичное вменение сторонам интересов, по общему правилу подлежащих учету при рассмотрении судебного спора об адаптации или расторжении договора ввиду существенной перемены обстоятельств наряду с другими интересами, закрепленными в ст. 451 ГК в виде правовых порогов для удовлетворения такого требования: во-первых, описанная в норме гипотеза уже квалифицирована как существенно изменившееся обстоятельство, во-вторых, в изъятие из правила подп. 1 п. 2 ст. 451 ГК о том, что изменения должны быть непредвидимыми для обеих сторон, признается достаточным, что предусмотреть такое положение не могла бы заинтересованная сторона (т. е. подрядчик).

Из выдвинутого и раскрытого в предыдущем абзаце тезиса — существенное изменение внешних обстоятельств образует основание для судебного, а не нормативного противодействия злоупотреблению правом, — не является исключением то, что прекращение обязательства по невозможности исполнения основывается на установленном в законе правиле, не нуждающемся в применении судом для осуществления должником интереса в освобождении от исполнения. Прекращение обязательства в случаях, указанных в ст. 416 и 417 ГК, не является итогом исследования причин пошатнувшегося договорного равновесия, а именно, вывода о «неоперабельности» обнаруженного искажения; невозможность исполнения является объективным фактом, делающим ненужным какое-либо изучение интересов сторон обязательства, в том числе и уровень их осмотрительности с учетом распределения рисков, несмотря на явно неточную формулировку ст. 416 ГК⁶.

Приведем, наконец, некоторые примеры применения законодателем обсуждаемого здесь метода противодействия злоупотреблению правом — законодательного вмешательства в отношения со сложной динамикой, осуществляемого путем вменения максимумов падения интереса в нормативно определенных обстоятельствах.

Можно начать с относительно простой ситуации. Статья 612 ГК в п. 2 закрепляет основания освобождения от ответственности арендодателя за недостатки сданного в аренду имущества, но для нас важно только одно из них: отсутствие со стороны арендатора должной — для целей обнаружения этих недостатков — осмотрительности («недостатки […] должны были быть обнаружены арендатором во время осмотра имущества или проверки его исправности при заключении договора или передаче имущества в аренду»). Отпадение субъективного права (корректнее говоря, правомочия) арендатора на средство защиты только в этом случае (из трех, указанных в норме) является следствием снижения вмененного арендатору интереса в получении имущества без недостатков ниже вмененного максимального порога такого снижения; два других закрепленных в п. 2 ст. 612 ГК основания освобождения от ответственности увязаны с условиями сделки и с бесконфликтностью намерений арендатора в отношении недостатков имущества как основания правопритязания, т. е. с его добросовестностью⁷ еще до исполнения обязательства арендодателем. И лишь несоответствие проверки имущества на предмет обнаружения недостатков цензу осмотрительности представляет собой оценку соотношения интересов в состоянии, которого они достигли после того, как имело место исполнение, имеющее для сторон существенное значение. Примененный законодателем здесь способ противодействия злоупотреблению правом может быть описан следующим образом: при достижении интереса арендатора в средствах защиты против сдавшего в аренду имущество ненадлежащего качества арендодателя вмененного максимума снижения в виде отсутствия должной осмотрительности при проведении проверки качества имущества этот интерес принимается снизившимся до уровня, на котором он уже не подлежит выражению в субъективном праве. Для соответствия примененному в этой конструкции стандарту долженствования⁸, достаточно совершения таких усилий по преодолению незнания о юридически значимом обстоятельстве, которые вытекают из действующего правового режима, включая обычаи оборота. Содержание этого стандарта, конечно, имеет имплицитное уточнение: для профессиональных и обычных участников оборота должны использоваться разные величины вменения осмотрительности.

Расположение критического максимума понижения интереса в применении средств защиты в отношении ненадлежащего качества сданного в аренду имущества на этапе проверки этого качества, как сказано выше, позволяет отнести эту технику регулирования к способам противодействия злоупотреблению ввиду того, что речь идет о явной девиации от изначального предположения. Вместе с тем это этап качественно более ранний, чем предусматривается для договора купли-продажи. Обнаружение недостатков для каузы купли-продажи становится предикатом формулы предъявления санкций в связи с ненадлежащим качеством по прошествии разумного, но, по общему правилу, не более чем двухлетнего срока после передачи товара (ст. 477 ГК и ст. 39 Венской Конвенции⁹). Более поздняя в динамике правоотношения по сравнению с арендой координата для определения критичности падения интереса выражает, конечно, различие кауз этих двух сделок. Арендатор рассматривается как «экономический собственник», с ударением на первое слово: если он вступает во владение арендованным имуществом, то следует считать, что делает он это исключительно в интересах создания условий по его использованию в соответствии с оговоренным или обычным для этого рода вещей назначением. Поэтому арендатор, не сумевший соответствовать стандарту долженствования (более низкому, чем стандарт осуществимости) по обнаружению в переданном ему имуществе недостатков, которые не позволят ему осуществить эти интересы, не может считаться и заинтересованным в применении средств защиты против арендодателя, передавшего имущество с такими недостатками. Покупатель, напротив, как лицо, приобретающее имущество в собственность, не может предполагаться заинтересованным в скорейшем и наиболее полном извлечении полезных свойств до той степени, что это оправдывало бы вменение ему ценза осмотрительности при проверке имущества при его передаче как условия сохранения права на средства защиты против ненадлежащего качества. Покупателю, поэтому, предоставляется достаточно длительный период для обнаружения недостатков — а правильнее было бы сказать, срок для обнаружения интереса в таком использовании приобретенного товара, которое бы позволило ему обнаружить отклонения от предусмотренных договором требований к качеству. Эту конструкцию можно было бы назвать цензом рачительности. Необнаружение покупателем недостатков товара в рамках этого периода принимается вмененным максимумом падения интереса покупателя в средствах защиты против ненадлежащего качества. Снова отметим, что преклюзивные сроки являются широко применяемым гражданским законодательством орудием по нормативному противодействию злоупотреблению правом.

В соответствии с другим правилом ст. 612 ГК, прекратившимися будут требования (в используемом значении «субъективное право») к арендодателю арендатора, принадлежащие ему в связи с невыполнением арендодателем обязанности по передаче имущества без недостатков, препятствующих его использованию, в том случае, если арендодатель без промедления произведет замену предоставленного арендатору имущества другим аналогичным имуществом, находящимся в надлежащем состоянии, либо безвозмездно устранит недостатки. Очевидно, что речь в данном случае идет об удовлетворении разных, пусть и взаимосвязанных интересов арендатора. В связи с передачей ему имущества ненадлежащего качества у него появляется правомочие искать различные выходы из создавшегося затруднительного положения, и как всегда в позитивном праве, эти правомочия отражают объективно возникшие у него интересы. Совсем необязательно в эти интересы входят замена имущества или устранение недостатков, пусть бы и осуществленные арендодателем в кратчайшие после извещения о недостатках сроки, а если и входят, совсем необязательно такие действия должны им рассматриваться в качестве оптимальных вариантов разрешения возникшей проблемы. Например, разочарованный недобросовестностью выбранного им контрагента, арендатор будет настроен на расторжение договора и срочный поиск другого арендодателя, способного предоставить ему для использования нужное имущество в надлежащем состоянии, причем в случае совершения замещающей сделки арендатор будет иметь возможность возместить свои убытки за счет первого арендодателя¹⁰. И тем не менее, совершение одного из этих двух действий арендодателем прекратит права требования арендатора в отношении всех прочих мер защиты, предусмотренных ст. 612 ГК. Очевидно, что совершение арендодателем указанных действий прекратит и правомочие арендатора на заявление требований о возмещении убытков, образовавшихся в связи с совершением замещающей сделки, или в виде разницы между ценой предоставления арендованного имущества по договору и текущей ценой на такое же имущество (п. 2 ст. 393.1 ГК) — поскольку в обсуждаемом случае отпадут основания для прекращения договора по причине ненадлежащего исполнения. Это произойдет потому, что заинтересованность арендатора в любых других вариантах выхода из создавшейся ситуации в условиях, когда арендодатель сумел выполнить свое обязательство в части предоставлении имущества в надлежащем состоянии с крайне несущественной задержкой против оговоренных сроков, будет рассматриваться как несообразно малая по отношению к тем выгодам, которые подразумевает для арендатора применение предусмотренных ст. 612 ГК санкций (и, что тавтологично, по отношению к вызванным их применением имущественным лишениям арендодателя). Для целей же нашего анализа особенно важно здесь подчеркнуть, что прекращение права происходит не через удовлетворение лежащего в его основе интереса, а путем его критического ослабления из-за удовлетворения другого, хотя и связанного с ним интереса (именно, в получение во владение или в пользование имущества в надлежащем состоянии).

Аналогичное правило содержится в п. 1 ст. 518 ГК. Продавец по договору поставки, незамедлительно заменивший ранее поставленный товар, который не соответствовал требованиям по качеству, избегает предусмотренных ст. 475 ГК санкций. Обоснование погашения права покупателя на санкции, безусловно, точно такое же, как и в приведенном примере с договором аренды: например, требование уменьшения цены или расторжения договора совершенно не отражают объективного состояния интереса покупателя по договору поставки, получившего нужное имущество с минимальной задержкой против установленных сроков¹¹. В данном случае законодатель учитывает специфику договора поставки как правовой связи между субъектами, осуществляющими планомерную и активную хозяйственную деятельность. Для судьбы обсуждаемого здесь интереса этот подход оказывается принципиален: покупатель, осуществляющий такого рода деятельность и получивший реальное исполнение, необходимое ему для сугубо деловых целей, с несущественным промедлением, не может считаться настолько заинтересованным в применении жестких санкций по отношению к поставщику, что это оправдало бы сохранение права их требовать.

Особого упоминания заслуживает диспозиция правила, закрепленного в абз. 2 п. 4 ст. 252 ГК. Это правило предусматривает возможность выплаты участнику общей долевой собственности компенсации, устраняющей несоразмерность выделяемой доли, в изъятие из общего правила, без его согласия, если доля его незначительна, не может быть реально выделена, а интерес в ее использовании суд признает несущественным. Данная норма уникальна для нашего законодательства тем, что состояние интереса в сохранении права определяется не только через указание на обстоятельства, расцениваемые как вмененные максимумы его падения, как это имело место в выше рассмотренных случаях, но и на сам этот интерес, через предписание произвести его непосредственную, а не косвенную (путем рассмотрения свидетельствующих о нем обстоятельств) оценку. Правотворческая мысль, породившая эту норму, ввиду наглядности, с которой она обнаруживает непонимание существа отношений между вмененным интересам и нормой позитивного права, обсуждалась нами в п. 2.3.2 главы второй предыдущей монографии¹², когда мы доказывали невозможность альтернативного вменения интереса в юрисдикции позитивного законодательства. Здесь же, в контексте обсуждения техники нормативного противодействия злоупотреблению правом, мы подчеркнем, что такая конструкция, органичная в странах общего права, несовместима с существом позитивного законодательства, в котором вмененный интерес приобретает выражение в правиле поведения, рассчитанном на неоднократное применение, и формализуется в нормативно-определенных основаниях субъективного права. В отличие от стран общего права, где юриспруденция отталкивается от констатации интереса, в странах континентальной семьи она начинается именно с нормы, которая априорно предполагается полным и адекватным выражением объективно существующих интересов сторон и их баланса. Это нисколько не мешает суду, основываясь на ст. 10 ГК, при исследовании конкретного правоотношения определять уровень подлинного интереса в правовом благе при опровержении презумпции о его достаточности и в случае вывода о несоответствии объема права (правомочия) и того интереса, которое оно призвано защитить, отказывать в иске ввиду непризнания права, не обеспеченного должным интересом. Однако в случае, который мы разбираем на примере абз. 2 п. 4 ст. 252 ГК, речь идет не об интересе, определяющим объем нормы, в которой он выражен, а об интересе, непосредственно включенном в диспозицию нормы, составляющим один из ее предикатов. Поэтому такое правотворчество не только выпадает за парадигму позитивного права, но и представляет собой системную ошибку как способ противодействия злоупотреблению правом: если степень имеющей правовое значение незначительности интереса не могла быть учтена (характерным для норм с противозлоупотребительной оговоркой образом) указанием на обстоятельства, об этой степени свидетельствующих, т. е. служащих вмененными максимумами падения, суды должны применять ст. 10 ГК в качестве общего правила всякий раз, когда возникает сомнение в адекватности отражения в субъективном праве лежащего в его основании интереса.

Однако, по нашему убеждению, наиболее интересными примерами нормативного противодействия злоупотреблению правом — то есть закрепления в норме права обстоятельств, с которыми связывается критическое ослабление интереса управомоченной стороны и соответственно погашение выражающего его права, — являются все нормы, ставящие хронометрические пределы существованию субъективного права и правомочий в зависимости от их осуществления, и в частности и в первую очередь, права на исковую судебную защиту. Именно исследованием таких сроков мы продолжим в этой главе исследование гражданско-правовых норм, содержащих в самих себе указания на пределы злоупотребления правом, в них предполагаемого, но так или иначе ограниченного установленных в них же сроком.

§ 2.2. Исковая давность и другие хронометрические пределы осуществления правомочий как способ противодействия злоупотреблению правом

2.2.1. Сущность хронометрических пределов осуществления правомочия

Прежде, чем перейти к обсуждению правомочий, задаваемых отдельными видами хронометрических пределов (сроками), и соответственно сущности интереса, в этих правовых благах выраженного, выскажем несколько общих соображений о природе сроков как нормативных препятствий злоупотреблению правом.

Такой срок выступает в качестве хронометрического параметра допустимости или недопустимости существования права, в зависимости от признания или непризнания выраженного в нем интереса. Чаще всего такое признание зависит от допустимых значений прочности интереса правообладателя, измерением которой и служит время. На известной отметке этого хронометража выбирается значение, соответствующее предельно допустимой величине падения интереса правообладателя; существование же права (правомочия) или возможности защиты права за этим пределом уже не обеспечивается интересом и, следовательно, не может быть терпимо. Этот предел, и в том числе (и чаще всего) хронометрический, в этой главе монографии именуются вмененными максимумами интереса. Так, не вызывает сомнений, что именно такова природа сроков, установленных в ст. 477 ГК: именно мерой суждения об отсутствии какого-либо рачительного интереса покупателя в приобретенной вещи, по существу — цензом рачительности, служат установленные в этой норме сроки обнаружения недостатков купленной вещи, за пределами которых покупатель не вправе предъявлять требования продавцу. Нельзя сказать, что в данной конструкции интерес контрагента не принимается во внимание, нельзя этого сказать и о динамике его интереса; иного быть не могло, когда мы говорим о противодействии злоупотреблению в относительном правоотношении. Но эти величины присутствуют в формуле нормы бессловесно, выражены молчанием, тогда как изменение объективной оценки интереса правообладателя, носителем каковой оценкой принимается время, выражено в заданных в легальной формуле вмененных значениях.

Возможно, однако, и поставление судьбы права (или права на его защиту) в зависимость, наряду с достижением определенных значений временной функции, выражающей снижение интереса управомоченной стороны, также и от возрастания ценности интереса обязанной стороны в неисполнении вытекающего из этого права требования ввиду наступления, за пределами этой хронометрической координаты, оговоренных в норме права обстоятельств. Совокупность этих двух условий образует вмененный максимум снижения интереса правообладателя и приводит к прекращению субъективного права. Здесь можно говорить о том, что по истечении установленного срока неосуществления права (правомочия) на управомоченную сторону переходят, ввиду снижения объективной оценки ее интереса в праве, риски такого изменения положения обязанной стороны, которые создают крайнюю затруднительность в исполнении обязанности. Пример мы видим снова в основаниях предъявления требований покупателем продавцу в связи с ненадлежащим исполнением последним своих обязательств по договору, хотя речь пойдет о другом правомочии. В соответствии со ст. 483 ГК, недопустимо (т. е. за пределами, установленными этой нормой) длительное уклонение покупателя от извещения продавца о ненадлежащем исполнении им договора лишает покупателя обычно предъявляемых в таких случаях требований, если продавцом доказано, что несвоевременность извещения привела к невозможности удовлетворить эти требования без расходов, несопоставимых с теми, какие он понес бы, если бы извещен был в разумные сроки. Как всегда при нормативном противодействии, в том числе в виде хронометрических параметров неосуществления правомочий, право прекращается потому, что интерес правообладателя мыслится как менее ценный, чем интерес обязанного лица. Особенность обсуждаемой конструкции только в том, что для возникновения такого эффекта необходимо не только достижение вмененных (в данном случае — хронометрических) значений падения интереса правообладателя, которые одновременно могут рассматриваться и как точка критического возрастания интереса обязанной стороны, но и наступления события, выступающего квалификационным цензом такого возрастания — по существу, вмененного значения минимума интереса обязанной стороны. Хронометрическая координата, в которой наступает этот перелом в сравнительной ценности интересов, может быть описана как точка предельно допустимого временного значения пренебрежения покупателем рисками продавца в наступлении положения, когда удовлетворение требований покупателя будет для него крайне затруднено, или же как предельный срок претерпевания продавцом рисков затруднительности удовлетворения требований покупателя¹³. По достижении разнонаправленными интересами сторон этого вмененного (в данном случае — хронометрического) значения интерес продавца в снятии с себя рисков признается уже настолько существенным, что они переходят на покупателя, и в случае, когда затруднительность выполнения требований покупателя действительно наступает, субъективное гражданское право покупателя прекращается, ибо не опирается на такой интерес, чья ценность была бы весомее противостоящего интереса продавца. Таким образом, хронометрическая координата здесь выражает вмененный максимум падения интереса не в праве, а в изначальном распределении рисков наступления затруднительности исполнения продавцом обращенных к нему требований¹⁴. Формула же злоупотребления правом остается, разумеется, той же: право требования покупателя в связи ненадлежащим исполнением продавцом договора будет исчерпано в связи с тем, что уровень удовлетворения его интереса в осуществлении истребуемых им санкций, независимо от соотношения с мерой удовлетворения его собственных интересов, оказывается, на избранном законодателем хронометрическом значении, выше меры удовлетворения интереса продавца, фактически — меры сохранения выгоды, соответствующей его интересам, причем, подчеркнем, правомерным интересам. Применяя другую версию той же формулы, можно сказать, что правило ст. 483 ГК пресекает злоупотребление, которое выразилось бы в том, что интерес покупателя в удовлетворении указанных требований может быть и не опускался бы ниже его минимальной для данного правоотношения квоты, но тем не менее не достигал бы вмененного значения минимальной квоты, определенной для интереса продавца.

Отметим, что в данном рассуждении не затрагивается второе из предусмотренных ст. 483 ГК последствий несвоевременности извещения покупателем продавца о нарушений условий договора — а именно невозможность исполнения. Как уже подчеркивалось выше, невозможность исполнения, которая должна пониматься как объективное и неустранимое положение, лишает смысла обсуждение состояния интереса сторон, поскольку прекращает обязательство именно в силу этого факта, а не в связи с выражением интереса в каком-либо вмененном значении. Вместе с тем, ввиду того, что в данном случае невозможность исполнения наступила по обстоятельствам, риски которых лежат на должнике (по отношению к обязанности своевременного извещения контрагента), последний должен будет принять на себя последствия невозможности исполнения¹⁵.

Однако конструкция ст. 483 ГК, хотя и виртуозна с точки зрения настройки конфигурации вмененных максимумов и минимумов значений интересов сторон, для гражданского права пока еще маргинальна. Чаще хронометрическое исчерпание ценности интереса в правомочии не обуславливается наступлением дополнительного условия в виде квалифицированного возрастания интереса контрагента, но возникает из сопоставления ценности интересов сторон в момент достижения их вмененного временного значения. Именно так обстоит дело в случае исковой давности, — срока, исчерпание которого, как вскоре будет показано, принимается как нетерпимая несущественность, в сопоставлении с интересом ответчика в определенности своего положения, интереса истца в судебной защите своего права посредством правовосстановительного требования. В конвенциональном случае хронометрическая координата выражает достижение равного умозрительного значения снижающимся интересом первой стороны и повышающимся интересом контрагента: эта точка достижения паритета является пределом существования права первой стороны.

Во всех случаях использования (и понимания) сроков как хронометрических пределов осуществления правомочия и, соответственно, противодействия злоупотреблению правом, мы видим извлечение пользы из важнейшего свойства времени — оно, в силу объективности его течения, превращает сущее в преходящее и всегда найдет себе применение как мерило устойчивости любого пребывающего в нем феномена. В том числе, конечно, ценностей. Для целей противодействия злоупотреблению правом время, поэтому, принимается как идеальный аргумент умозрительной функции объективной оценки интереса — идеальный и в смысле своей объективности, а значит и обоснованности суждения об объективности такой оценки, то есть значения этой функции, и в смысле своей простоты, а точнее линейности.

2.2.1.1. Классификация гражданско-правовых сроков

Далее, следует описать различные способы выражения хронологического исчерпания интереса (или его понижение, нетерпимое относительно возрастания противоположно направленного интереса другой стороны) в фиксирующих этот эффект нормах права. Мы, конечно, говорим о системе гражданско-правовых сроков. В классической доктрине различают, в зависимости от назначения, сроки осуществления прав — родовую категорию, обнимающую сроки существования права, пресекательные сроки и некоторые другие¹⁶, сроки исполнения обязанностей¹⁷ и сроки защиты права, каковые могут отождествляться со сроками исковой давности¹⁸. Однако наш подход к этой системе, отражая и методологию, и терминологию этой работы, отличается от принятого и нуждается в изложении.

Поскольку назначение любых сроков в гражданском праве состоит в мере допустимого использования правового блага, любая их классификация представляет собой таксономию, выражающую тот или другой критерий исчерпания правового блага. Естественным образом, в этой работе рубрикация сроков будет произведена в зависимости от того, как их истечение, которое мы понимаем как критическое снижение вмененного в хронометрические величины интереса, влияет на судьбу правовых благ, в которых этот интерес выражен.

В первой главе предыдущей монографии¹⁹ уже была проведена дифференциация понятий «субъективное право» и «правомочие», а также «осуществление права» и «осуществление правомочия». Мы также выделяли иные правовые блага — средства защиты права и отсутствующую (в условиях нелегитимированного интереса) обязанность. Вкратце, для целей ясности нашей хронометрической теории, еще раз зафиксируем различия между этими правовыми благами.

Субъективное право понимается в теории автора как юридическое выражение вмененного, если право основано на норме позитивного законодательства, и признанного контрагентом, в случае договорного основания, интереса. При этом термин «субъективное право» является условным, тождественным по значению термину «субъективная обязанность». Оба термина описывают единую юридическую реальность — с точки наблюдения управомоченной и обязанной стороны соответственно. Эта реальность представляет собой юридически действующее требование по предоставлению первой стороне какого-либо материального блага (как отличного от блага правового) второй стороной.

Конструкция правомочия (в нормах обязательственного права обычно фиксируемая оборотом «вправе», или словосочетанием «вправе предъявить требование») представляет собой правовое благо, сущность которого заключается в приобретении субъективного права путем этого блага осуществления. В отличие от других юридических фактов, составляющих совместно с правомочием основание возникновения права, осуществленное правомочие является не только необходимым, но и достаточным условием возникновения права: правомочие существует лишь постольку, поскольку его осуществление создаст право. В отличие же от субъективного права, правомочию никогда не корреспондирует какая-либо обязанность. Последнее появляется только в том случае, когда лицо, наделенное правомочием, совершает юридически значимое действие, создающее субъективное право; именно такие действия мы и называем «осуществлением правомочия». В качестве иллюстрации правомочия приводилась конструкция п. 2 ст. 562 ГК. Кредитор приобретет право требования к продавцу или покупателю предприятия — и соответственно создаст обязанность его выполнения — только осуществив указанное в этой норме правомочие, то есть обратившись с одним из требований к указанным лицам.

Средствами (мерами) защиты права являются любые действия, прямо или косвенно направленные на осуществление нарушенного права, то есть на получение управомоченной стороной того блага, юридическим выражением вмененного интереса в котором служит данное право. Средства защиты права, по нашему мнению, являются самостоятельными правовыми благами, и не только гносеологически. Но они не присутствуют в юридической реальности иначе, чем в виде прав и правомочий, осуществление которых и позволяет защитить субъективное право.

Отсутствующая (или недостаточная) обязанность возникает в условиях нелегитимированного и пребывающего в дозволительном поле интереса. Отсутствие такой легитимации само по себе образует злоупотребление правом. Легитимация интереса приводит к возникновению субъективного права.

Ниже будут высказаны наши суждения о сроках, применимых к правовым благам. С нашей точки зрения, целесообразно выделять сроки существования правовых благ и сроки давностные. Уточним, что мыслим гражданско-правовую категорию сроков в согласии с устоявшейся доктриной: это объективно существующий период времени, который неизбежно истечет, поэтому его окончание всегда определяется через указания на события, наступление которых непредотвратимо (календарная дата, истечение отрезка времени определимой длительности²⁰, иное объективно неизбежное событие).

Сроки существования правовых благ, в нашем понимании, — это периоды времени, истечение которых полностью и необратимо приведет к исчерпанию правового блага.

Примером срока существования права, установленного законодательством, может послужить срок существования исключительного права на произведение (ст. 1281 ГК): право это безоговорочно прекратится по прошествии 70 лет после смерти автора (по общему правилу). Но срок существования права может быть установлен и договором. Так, по договору аренды, заключаемому с определенным сроком, устанавливается срок права аренды, и по прошествии такового право владения и пользования (или только пользования) переданным в аренду имуществом у арендатора прекратится, без какой-либо возможности восстановления²¹; по договору аренды с неопределенным сроком право аренды прекратится через установленный в законе срок после предупреждения, направленного контрагенту заинтересованной стороной. Во всех случаях предел длительности права, конечно, является выражением интереса — или его вмененным хронометрическим значением, выражающим максимум его снижения (при законодательном основании) или признанным контрагентом (при договорном).

Сроки существования правомочия, как и сроки существования другого блага, субъективного права, представляют период, за рубежом которого правомочие уже не существует и существовать ни при какой возможности не будет. Поскольку правомочие всегда заключается в совершении необходимого и достаточного действия по приобретению права, истечение срока его существования означает невозможность осуществления действий по приобретению права. Естественно, невозможность приобретения права равнозначна невозможности обладания им. Так, правомочие, предусмотренное в п. 2 ст. 562 ГК, длится три месяца; только в течение этого срока у его обладателя — кредитора по обязательству, включенного в состав предприятия, если он не сообщит о своем согласии на перевод долга продавцу или покупателю, — имеется возможность совершения действий для приобретения указанных в этой норме прав. Правомочие преимущественного приобретения отчуждаемой доли в праве собственности на недвижимость или в обществе с ограниченной ответственностью, предусмотренное абз. 2 п. 2 ст. 250, абз. 2 п. 5 ст. 21 Закона об ООО, необратимо иссякнет через месяц и 30 дней соответственно²². Правомочие требования к поручителю прекратится по истечении сроков, указанных в п. 6 ст. 367 ГК, в т. ч. и тогда, когда обязательство поручителя по исполнению обязательства должника не исполнено²³.

Поскольку сущность правомочия как правового блага заключается в том, что его осуществление представляет собой необходимое и достаточное условие приобретения права, то осуществление правомочия его прекращает — невозможно приобретать субъективное право более чем однократно. Ввиду указанного тождества можно было бы пожертвовать категориальной точностью и согласиться с тем, что срок существования правомочия является сроком его осуществления. Однако нужно принимать во внимание, что имеются еще сроки, которые лишь технически не подпадают под первую категорию и однозначно — под вторую. Так, условия о сроке, которые содержат положения ст. 477, п. 1 ст. 483, второго и третьего предложений п. 6 ст. 467, п. 3 ст. 562 ГК, относятся не к осуществлению правомочий, а к одному из юридических фактов (обнаружение недостатков, извещение продавца, предъявление иска), создающих, в совокупности с другими обстоятельствами, соответствующие правомочия²⁴. При несоблюдении этих условий о сроке, правомочия, предусмотренные в названных нормах, просто не существует, — ибо нет правомочий там, где не имеется полного состава всех необходимых юридических фактов, составляющих основание субъективного права, в каковом составе отсутствует лишь само правомочие, осуществление которого всегда есть достаточное условие возникновения права. По сути дела, в этих нормах речь идет о сроке приобретения правомочия. Однако вряд ли разумно было бы вводить в научный оборот эту категорию. Сущность правомочия как правового блага заключается в действиях по приобретению права; сроки совершения этих действий вошли в предмет нашего изучения постольку, поскольку они понимаются нами как хронометрическое выражение объективной оценки утраты интересом в приобретении права своего значения. Следовательно, для нас не должно быть важным, несовершение каких именно действий в обсуждаемые сроки влечет неосуществимость правомочия — собственно ли действий по его осуществлению или же действий по его приобретению. Использование термина «срок существования правомочий», при этой оговорке, представляется достаточным для обозначения исследуемого явления.

Нетрудно видеть, что наше описание «сроков существования правомочий» в целом соответствует тому, что в цивилистической традиции называется пресекательными (или преклюзивными) сроками. В самом деле, семантика этого термина выражает идею прекращения правового блага (в классической доктрине, собственно, права) ввиду его неосуществления в течение определенного срока. Мы снова не видим принципиальной необходимости устраивать революцию в привычном для правоведения понятийном аппарате и готовы принять этот термин, со следующими оговорками: во-первых, его следует относить именно к правомочиям, а не к правам, во-вторых, поясняя его смысл, правильнее (по изложенным в предыдущем абзаце причинам) говорить о том, что это срок существования, а не осуществления правового блага.

Срок существования правомочия отмеряет предельно терпимую продолжительность его неосуществления (совершения действий по приобретению права) и соответствует вмененному хронометрическому максимуму снижения выраженного в нем интереса. Возвращаясь, простоты изложения ради, к использованию уже знакомой модели продажи предприятия, мы видим, что этот срок принимается как объективная оценка допустимой степени безразличия к возможности воспрепятствовать продаже, в составе которого имеются обязательства в пользу данного кредитора. Одновременно это и срок, отмеряющий предельно терпимую длительность обременения, налагаемого на продавца и покупателя предприятия, в виде необходимости смириться с возможностью предъявления кредитором соответствующих требований. Как обычно при хронометрических пределах осуществления правомочия, обсуждаемая конструкция закрепляет не абсолютные и не разрозненные, а относительные значения допустимостей. Конструкция же ст. 483 ГК закрепляет более сложную конфигурацию интересов: по существу, речь идет о вмененном в хронометрические значения максимуме интереса покупателя не в праве, а в сохранении риска затруднительности его удовлетворения на продавце.

Давностные же сроки представляют ускользающую от выделения устойчивых признаков реальность; известно, что ряд видных ученых не склонны были вовсе признавать различие давностных и пресекательных сроков²⁵. Причины тому, вероятно, и доктринальные, и легально-технические: они и в неоднородности правовых благ, в отношении которых действуют сроки, предположительно заслуживающие называться давностными, и в отсутствии в тексте ГК общепринятых способов указаний на то, что срок является давностным. Мы, тем не менее, видим появившееся в ГК в пореформенном тексте правило, которое можно прочитать как имплицитное признание легального существования таких сроков: в соответствии с п. 2 ст. 197 ГК, некоторые типичные правила определения течения исковой давности распространяются и на «специальные сроки давности» — именно давности, а не исковой давности, несмотря на то, что в названии самой статьи использовано словосочетание «исковая давность». Даже если считать, что это не имплицитное признание несводимости давностных сроков к исковым, а изъян техники, в соответствии с принципом верификационой автономии²⁶ непогрешимость юридической техники является обязательным к применению способом толкования; кроме того, даже в единстве правового режима сроков одной лишь исковой давности также можно усмотреть повод для предположения о имманентности для гражданского права давностного предела.

И в самом деле, представляется целесообразным выделить категорию сроков, выражающих идею задавнивания правового блага — то есть утрату им способности к осуществимости ввиду «устаревания», угасания из-за неактивности, длительность которой уместно было бы назвать хронической. Неосуществление правового блага может вести к дереликции²⁷ самого правового блага, положению, при котором это благо рискует полностью прекратиться, но с сохранением ресурсов его реабилитации.