Юрий Корытин
Остров Безымянный

Глава 1

– Вот придурок! И в пробке норовит подрезать. Да я же раздавлю тебя, как комара! Ты что, не видишь, кто едет?

Мой водитель Толик кипел от праведного гнева. Я слегка наклонился вправо и посмотрел через его плечо: впереди нашего внедорожника ехала машина, которую не часто встретишь в Москве – «Ока». Она попыхивала в утреннем прохладном воздухе дымком выхлопных газов и этим напоминала дворняжку, весело помахивающую закрученным в колечко хвостиком. То ли за небольшие размеры, допускающие рискованные манёвры, а может, за бесшабашный стиль вождения его владельцев, этот юркий автомобильчик наградили прозвищем «Бешеная табуретка». Так что угроза Толика раздавить обидчика «как комара» нашим «Кукурузером» – Тойотой Land Cruiser’ом – не была лишь фигурой речи.

Подчиняясь общему «рваному» ритму движения, мы уже не менее получаса ехали со скоростью, которая даже для велосипедиста считалась бы прогулочной. Под капотом, не в силах вырваться, томились без малого три сотни «лошадей». Время от времени, когда ситуация впереди позволяла чуть-чуть ускориться, их негромкое «ржание» переходило в гул готового взорваться вулкана.

Да, развитие городского автомобильного транспорта явно зашло в тупик. Нивелируется главное преимущество автомобиля – выигрыш времени. Даже самые заядлые апологеты «железного друга» уже не оспаривают тот факт, что автомобиль как средство передвижения в условиях мегаполиса из двигателя прогресса превратился в его тормоз.

До тех пор, пока умные головы не найдут какого-нибудь выхода из этого тупика, будем мучиться. А суть проблемы в том, что автомобиль используют не по назначению! Современным городским средним классом он воспринимается как престижное благо, показатель социального статуса, символ личного благополучия и успеха. И, лишь в последнюю очередь, в качестве транспортного средства. Философы называют это явление «товарным фетишизмом». Суть, насколько я помню, в абсолютно иррациональном, полурелигиозном чувстве мистического преклонения перед некой вещью. Ведь что такое автомобиль? Железная коробка на колёсах, призванная удовлетворить одну, не самую насущную, потребность человека – в быстром передвижении. А его зачастую желают так, как не желают женщину, обладание им становится навязчивой идеей, о нём мечтают, как конкистадоры мечтали об Эльдорадо, «крутой тачкой» гордятся и похваляются. А в результате днём в центре Москвы кажется, что город существует не для людей, а для машин. Главное препятствие движению создают дома, поэтому логичным шагом было бы снести их, а освободившуюся площадь заасфальтировать.

Пока автомобиль не перестанет быть фетишем, вожделённой мечтой обывателя, строительство новых дорог не решит проблему – при малейшем улучшении дорожной ситуации личный транспорт приобретут те, кто до того от покупки воздерживался, и всё вернётся «на круги своя».

Я считаю себя человеком рациональным. То есть, любую информацию воспринимаю критически и пропускаю её через фильтр здравого смысла. (Во всяком случае, хочется думать, что это на самом деле так). А потому пора от критики перейти к самокритике. К своему «Кукурузеру» я испытываю не более нежные чувства, чем к холодильнику или стиральной машине. Но если я так здорово всё понимаю, то чего тогда разъезжаю по городу на авто, а не на метро? Ведь на метро зачастую быстрее и – самое главное! – надёжнее. Актуальность последнего фактора воспринимается особенно остро в тот момент, когда попадаешь в многокилометровую и многочасовую пробку, а банки с широким горлышком для решения возникшей насущной проблемы под рукой вдруг не оказывается. Так что же, выходит, и я – жертва всеобщего умопомешательства на автомобилях?

А чему тут удивляться? Так оно и есть. Ну не может совладелец крупной фирмы, босс для сотен сотрудников позволить себе приезжать на работу на метро! Офисный планктон перестанет уважать и бояться. Главное – бояться! Я не волен даже перенести офис из центра города на окраину – клиенты и деловые партнёры не поймут-с! Поэтому я при всей кажущейся свободе своих решений такой же невольник сложившихся стереотипов, чужого мнения и предрассудков, как и последняя уборщица в офисе.

Вообще-то, проблемы автомобильного транспорта меня в данный момент занимают меньше всего. Меня мучает альтернатива: заехать попрощаться к маме и позвонить Вике или, наоборот, встретиться с Викой и ограничиться звонком маме? Дело в том, что сегодня в ночь мы с моим деловым партнёром Вадимом улетаем на Дальний Восток. До вылета остаётся не так уж много времени, и приходится выбирать.

– Так куда едем, Сергей Николаевич? – Толик заставляет меня принять решение:

– По обычному маршруту.

По обычному – значит, к Вике. В таком случае, надо ей позвонить – не хочу, чтобы она встретила меня в халате и непричёсанной.

Можно, конечно, и не заезжать к Вике, но с какой стати устраивать ей выходной? Она мне дорого обходится, а любому инвестору известно, что вложенные средства должны приносить отдачу.

Мы познакомились с ней в ночном клубе. Я сразу понял, что Вика из тех барышень, жизненная стратегия которых ограничивается поиском богатого спонсора. Я дал ей всё, о чём она мечтала, и стараюсь оправдывать её ожидания, иначе мне её не удержать.

Вика на редкость красивая женщина, яркая блондинка. Однако не каждая блондинка способна произвести на меня впечатление. Не знаю, подтвердят ли учёные, что в генах каждого мужчины забито представление об образцовой красоте, но Вика идеально вписывается в мой шаблон совершенной женской внешности. У неё тонкое лицо с правильными чертами лица. Чёрные (что редко бывает у светловолосых женщин) брови начинаются прямо от переносицы и крутой дугой охватывают глазницы, про такие говорят: «брови вразлёт». Глаза из-под пушистых ресниц сияют перламутровым блеском, как у негритянки (особенно, когда она их слегка подрисует). Стройная фигура позволяет ей эффектно выглядеть и в облегающих джинсах, и в вечернем платье. Но что меня особенно привлекает, так это то, что она выше меня чуть ли не на голову – невысокие мужчины меня поймут. Если описать внешний облик Вики двумя словами, то это благородная красота – несколько поколений её дворянских предков по материнской линии изрядно потрудились над улучшением породы. Конечно, я не устоял перед этой женщиной, – а что вы хотите от «слабого мужчины»?

Когда мы с ней появляемся в обществе, мужчины смотрят на Вику с нескрываемым восхищением, на меня же с завистью и удивлением – как может такой невзрачный (чего там, признаю!) тип выгуливать этакую королеву?! Напротив, их жёны меня самым обидным образом просто не замечают, я для них человек-невидимка, серое пятно на чёрном фоне. Впрочем, я тоже никогда не обращаю внимания на женщин, которые никогда не обратят внимания на меня. Однако моя спутница производит на чужих жён сильное впечатление: они, не скрываясь, одаривают её полными ненависти взглядами и прижимаются к своим мужьям, судорожно хватая их пóд руку.

При этом Вика никогда не станет моей женой. Хорошо, что она об этом не знает. Друг моего отца, носивший редкое имя Аскольд и заурядное отчество Иванович, всю жизнь имел дело с железками, но по складу ума был философом. Время от времени, чаще всего при распитии спиртных напитков, Аскольд Иванович выдавал афоризмы, закусывая их селёдкой и занюхивая чёрным хлебом. Так вот, он, много поживший на свете, поучал меня: если женщина не жадная и не злая, это уже хорошо. Вика, к моему глубокому и искреннему сожалению, не только обладает обоими этими недостатками, но может служить образцом для желающих изучить эти стороны человеческой натуры. Ей в полной мере присуще непременное свойство характера высокомерных красавиц, уверенных в своей исключительности и превосходстве над окружающими, – стервозность. Капризы для неё не редкое проявление женской слабости и хитрости, а обычный стиль поведения, способ, которым она добивается желаемого. Она постоянно требует подтверждений своей исключительности, и, если не получает их, у неё портится настроение и она устраивает скандалы. Спорить с ней бесполезно – как и большинство наших «сестёр по разуму», в состоянии эмоционального возбуждения она не воспринимает логические аргументы, а соревноваться с Викой в силе голосовых связок и искусстве придумывания оскорбительных эпитетов мне не под силу.

Мне кажется, люди, подобные Вике, глубоко несчастны, поскольку постоянно испытывают то чувство, которое всегда считалось одной из самых страшных пыток – жажду. Имеется в виду, конечно, не физиологическое чувство, а неуёмное желание денег и материальных благ. И драматизм ситуации в том, что жажда эта ненасытная, её невозможно утолить полностью, окончательно, раз и навсегда. Я для Вики – родник, из которого поступает живительная для неё «влага». Её «голубая мечта» – забеременеть. Но я очень хорошо понимаю, чем это для меня обернётся. Как только она получит надо мной власть, рычаг влияния в лице ребёнка, она перестанет во мне нуждаться. Закончится всё это неизбежным разводом и дележом имущества, я враз из миллионера сделаюсь полумиллионером. Но главное даже не в материальных потерях, а в том, что я потеряю право воспитывать собственного ребёнка, ежедневно общаться с ним, наблюдать за его взрослением, влиять на его характер, формировать его жизненные принципы. Возникает вопрос: я этого хочу? Его можно и не задавать – ответ очевиден.

Ну вот, и приехали, наконец. На въезде в огороженную придомовую территорию мается в будке знакомый долговязый охранник. Он уверил, что в интересующую меня квартиру никакие мужчины не заходили. Дал ему на пиво – пусть и дальше смотрит за моим «имуществом». То ли она мне действительно пока верна, то ли хорошо скрывает. Вика, конечно не дура, чтобы водить мужиков к себе, но «любовь зла», ещё и не такие рано или поздно «прокалывались». А на этот случай полезно иметь информатора.

Хозяйка квартиры встретила меня у двери, сияя лучезарной улыбкой. В прихожей она ластилась, порывалась помочь снять куртку, с самого начала стараясь мне угодить. Значит, чего-то будет просить.

На кухне на столе нас ждала бутылка вина и закуска. Моя подруга говорила, не умолкая, как-то незаметно переходя от одной темы к другой. Она принадлежит к довольно распространённой категории людей с гиперразвитой «говорильной функцией». Среди них, кстати, встречаются не только женщины, но и мужчины. Главное удовольствие для них – говорить. Причём, большей частью, о себе.

Львиную долю своего свободного времени, которого у неё предостаточно, Вика разговаривает по телефону с подругами, знакомыми, парикмахершами и массажистками. Она может говорить обо всём и бесконечно долго, не озабочиваясь вопросом, насколько собеседнику интересен её рассказ. Ей вообще не нужен собеседник, ей достаточно слушателя. Мнения, суждения, проблемы других людей Вике абсолютно не интересны, мелочи собственной жизни волнуют её неизмеримо больше событий жизни чужой. Я по опыту знаю, что бесполезно пытаться рассказать что-то самому, – воспользовавшись секундной паузой, Вика перебьёт, не дослушав, и продолжит свой бесконечный монолог о себе. Поэтому я обычно слушаю её молча, зная, что подтверждать своё внимание, периодически поддакивая или кивая, вовсе не обязательно.

Наконец, она добралась до сути. На днях она побывала в новом доме своей «заклятой подруги» Маргариты и с тех пор душа её была уязвлена и не находила покоя:

– У Ритки плинтуса золотистого цвета! Ты бы их только видел, такая прелесть! Милый, хочу золотые плинтуса!

Вот оно! На этот раз, однако, я дёшево отделаюсь.

– Ладно, успокойся, будут у тебя золотые плинтуса.

Вика обвила мне шею руками и вытянула губы трубочкой. Довольная собой – ну как же, одержала очередную «викторию» над недалёким любовником! – она готова была меня зацеловать.

– Зая, я так тебя люблю!

А что, пожалуй, и не врёт. Она любит деньги, а единственный источник денег у неё – это я, следовательно, она любит и меня. Причём любовь эта страстная и безграничная, до самозабвения и не признающая преград. Нет ничего, что бы она не сделала для меня из любви… к деньгам!

Мне иногда очень хочется «дать ей пинка» – порвать с ней отношения. В эти моменты я с особым сладостным чувством мечтаю, как скажу всё, что о ней думаю, как докажу, что вижу её насквозь. Вика совсем уже уверилась, будто может вертеть мной, как своим хвостом, ей кажется, она ловко использует меня. Однако мои слова заставят её осознать печальную для неё реальность. Я в мельчайших подробностях представляю, как после моих разоблачительных слов Вика сбросит свою привычную маску, с её лица сползёт неизменная улыбка в стиле «keep smile», глаза станут злыми и пронзающими, как два стилета, а губы стянутся в тонкую ниточку. Только тут она поймёт, что не она меня дурачила всё время, а, наоборот, это я с самого начала понимал её сущность и намерения, терпел её и использовал в своих интересах.

При всём при том я отдаю себе отчёт, что мечты о моём триумфе так и останутся мечтами. Я не могу с ней порвать, по крайней мере, сейчас, по одной, но очень веской причине – это дорого! Если заводить новую любовницу, то ей придётся опять дарить новую квартиру, машину, не считая всяких цацок и побрякушек. А в итоге с большой вероятностью получу вторую Вику. Так что, здраво рассуждая, лучше оставить пока всё, как есть. Правда, в сохранении статус-кво есть определённый риск: боюсь, как бы продолжительное общение с Викой не сделало меня женоненавистником.

…Мы с Толиком снова толчёмся в автотабуне, на этот раз по дороге в аэропорт. Самое время позвонить маме. Вот ведь что странно: мама мне неизмеримо ближе и дороже любого другого человека на свете. Почему же тогда, выбирая между ней и любовницей, я поехал к Вике, а не к маме? А дело в том, что встреча с Викой связана с удовольствиями, а визит к маме – простая сыновья обязанность. Я плохой сын? Нет, хороший, я это знаю. Но любой человек в обычных обстоятельствах исполнению обязанностей всегда предпочитает удовольствие. Однако, рано или поздно, справедливость всё равно восторжествует: когда-нибудь мои дети будут так же поступать со мной!

Глава 2

Мы приехали в аэропорт во второй половине дня. В огромном, сплошь остеклённом здании, подходя к условленному месту у табло с информацией, я ещё издали увидел полноватую фигуру Вадима. Он сосредоточенно смотрел куда-то вдоль зала, и даже наше с Толиком приветствие не заставило его повернуть голову в нашу сторону.

– Куда ты смотришь?

– Ты бы видел, какие ноги только что прошли!

Восхищение, которое я почувствовал в голосе Вадима, было настолько искренним, что я даже слегка присел, чтобы получше рассмотреть ноги, но было поздно: они уже ушли.

Мы с Вадимом партнёры, на паритетных началах владеем фирмой, снабжающей полстраны красной рыбой. Вадим, как и я, «сделал себя» сам – богатая тётушка не дарила нам стартовый капитал на день рождения. Фирма для нас – как ребёнок для родителей. Мы «родили» её, преодолевали её «детские болезни», вместе с ней осваивали новые возможности, время от времени сдавали нелёгкие «экзамены». И вот теперь, как результат всех «родительских» трудов, фирма сделала нас, как выражается мой компаньон, миллионерами средней руки.

Оценивая пройденный путь, я понимаю, что и мы с Вадимом теперь не такие, как раньше. Чтобы выжить и преуспеть в бизнесе, нам пришлось изменить самих себя. Первой жертвой стали те принципы, которым нас учили в советской школе. Очень быстро выяснилось, что в бизнесе они неприменимы. Жизнь нередко вынуждала шагать по головам и ломать судьбы людей. Мы заставляли наших офисных сотрудников работать столько, что они наживали трудовую мозоль на своём «рабочем месте». Дополнительный персонал нанимался только тогда, когда работники начинали падать от усталости и в результате совершать ошибки. Сложнее всего было научиться кричать на подчинённых – если ты не можешь заставить себя унижать людей, значит, ты плохой руководитель и непременно загубишь дело. Зато теперь в искусстве дрессировки «офисных хомячков» мы настолько поднаторели, что готовы составить конкуренцию братьям Запашным.

Но в отношениях между собой мы строго придерживаемся принципа Канта – всегда соблюдаем правила, исполнения которых каждый ожидает от другого по отношению к себе. Обман или простая неискренность между нами полностью исключены, поскольку они могут подорвать взаимное доверие, а без него рухнет вся система деловых отношений. В самые ответственные моменты я всегда ощущаю твёрдое плечо своего партнёра и отвечаю ему взаимностью. Мы понимаем друг друга с полуслова и у нас нет разногласий по поводу принципов ведения бизнеса.

Мы с Вадимом уважаем мнение друг друга. И, что крайне важно для партнёрских отношений, их не отравляет зависть. Вообще, если разобраться, именно она является причиной львиной доли межличностных конфликтов. Видимых причин может быть бесчисленное множество – кто-то не то сказал, не то сделал, не туда послал. Но если начать копать глубже, ещё глубже, до основания! – то в самом низу мы обнаруживаем одну-единственную, но истинную причину. И это – зависть.

Природа побуждает мужчин конкурировать за женщин. (Безусловно, и женщины конкурируют за мужчин, но это уже не моя тема). В конечном счёте, мужчины стремятся прославиться умом, делами, храбростью, силой и удачей ради единственной цели – завоевания женщины (ну или женщин, кому как). Поэтому зависть, как порождение мужской конкуренции, это нормальное, естественное, природное чувство. Однако оно естественно для человека как биологического существа, как социальному субъекту она ему противопоказана. Зависть разрушает не только отношения, но и личность человека. Это очень хорошо видно на примере завистников – какие же они несчастные люди! Трусы люто завидуют храбрецам, глупые умным, некрасивые красивым, и все они глубоко страдают, съедаемые изнутри своей завистью, которая уничтожает, убивает их лучшие человеческие качества.

Для обуздания зависти, для подчинения её своей воле необходимо достичь определённой стадии интеллектуального и, что гораздо важнее, нравственного развития. Этот процесс требует не столько ума, сколько мудрости, излечения от присущего всем нам с рождения эгоцентризма, развития эмпатии, способности радоваться успехам других, умения видеть в другом человеке не конкурента, а товарища. Полностью победить завистливость невозможно, поскольку человек не может преодолеть свою биологическую природу. Но степень этого преодоления можно считать показателем нравственного развития и достижения того, отличного от простого ума, качества, которое называют мудростью.

Слава богу, я не завидую Вадиму. А если иногда и завидую, то не желая ему зла. Уверен, и он смог усмирить ту напасть, от которой мучается, изнывает и страдает самая презренная часть человеческого рода – мелкие завистники.

В общем, наши отношения лучше всего описывает поговорка: «Два сапога – пара». После долгого периода притирки мы с Вадимом представляем собой сыгранный тандем: я выдвигаю идеи и определяю стратегию развития фирмы, а он осуществляет оперативное руководство. Вадим отличный организатор, наша бюрократия работает без сбоев и авралов, мой партнёр любит повторять: «Порядок в бумагах – порядок в голове!». Он искусный переговорщик, легко устанавливает нужные контакты – Вадим способен достичь компромисса даже с нильским крокодилом. Из двух альтернатив он каким-то образом всякий раз умудряется реализовать обе. С конкурентами, которые пытаются переиграть его в крестики-нолики, он разыгрывает шахматную партию, и это предопределяет результат. Сотрудники за глаза (а подхалимы и в глаза) называют его не генеральный директор, а гениальный директор. Фирма процветает!

Процветает и Вадим. В отличие от меня, он умеет тратить деньги. У него очень привлекательная жена, женщина неглупая и со вкусом. Вика всегда старается взять её в компанию, когда отправляется по магазинам за покупками (сейчас это называется иностранным словом «шопинг»). Старшего сына Вадим отправил учиться в частную английскую школу. Я, впрочем, не понимаю, чему могут научить эти извращенцы? Представьте, они обожают тёмное пиво и разбавляют чай молоком! Не удивительно, что сын поначалу слал домой слезливые письма. Потом, правда, привык. А для спокойного и цивилизованного отдыха подальше от отечественных проблем у Вадима есть домик в австрийской деревне, он показывал фотографию – картинка, надо признать, красивая.

…Обстановка в аэропорту служила лучшей иллюстрацией избитому выражению «людской муравейник». К стойкам регистрации стояли длинные очереди, по мере продвижения люди в очередях передвигали свой багаж. Вдоль стеклянных стен аэровокзала в обе стороны ходили пассажиры, тягающие за собой чемоданы на колёсиках. Пройдя некоторое расстояние, они останавливались и начинали читать указатели, а затем продолжали свой путь. Большинство пассажиров стояло, некоторые старались примоститься на любых пригодных для сидения предметах, дети были усажены на багаж. Счастливчики, сумевшие занять места на пластиковых скамейках, дремали, но чаще просто тупо смотрели неподвижным взглядом прямо перед собой. Действительно, нет ничего тягостнее многочасового статичного ожидания, когда из всех доступных развлечений – только возможность выпить банку пива или стакан сока в кафе, а потом – извините! – сходить в туалет. Полное отсутствие какой-либо деятельности сказывается не только на всех членах тела, но и на мозге. Невозможность занять голову какой-нибудь мыслительной работой переживается не менее болезненно, чем вынужденная неподвижность тела. В запущенных случаях может даже грозить запор головного мозга – это куда хуже, чем словесный понос. По этой причине я никогда не понимал патологических лодырей, устающих даже от безделья. В нашей фирме от таких мы беспощадно освобождаемся, Вадим жёстко следует принципу: «Даже семеро бездельников не заменят одного трудоголика».

Наиболее естественно вели себя дети – суматоха и несмолкающий шум толпы куда ближе детскому мироощущению, чем чинная атмосфера школьных уроков и постоянный домашний родительский контроль. Дети откровенно радовались смене обстановки и ожидавшим их впереди приключениям.

Регистрация пассажиров на наш рейс ещё не началась, и мы решили скоротать время в ресторанчике. Он призывно, но, впрочем, без особого успеха, манил полумраком и тихой музыкой маявшихся от скучного ожидания пассажиров.

Я солидарен с народной мудростью: ничто так не согревает душу, как холодное пиво. За ужином, если это не гречневая каша с молоком, я в обязательном порядке выпиваю банку. Не для кайфа, больше одной банки я пью в исключительных случаях, а потому, что пиво очень хорошо «ложится» в мой организм – с ним я могу съесть всё что угодно и без последствий. Поэтому для меня ужин с пивом и ужин без пива – это «две большие разницы». А теперь спросите меня: почему я не ем сладкого? Да потому, что сладкое не сочетается с пивом.

Однако в ресторане было только безалкогольное пиво. Нет уж, безалкогольное пусть пьют трезвенники и алкоголики в завязке. Пришлось заказать себе рюмку коньяка, Вадим выбрал «Кока-колу», Толик минералку – ему ещё ехать назад, в город. Коньяк оказался просто «упоительный», свою цену он стоил.

– Так что мы будем делать с заводом?

Вопрос Вадима был мне понятен. Некоторое время назад мы завладели родственной фирмой на Дальнем Востоке, а вместе с ней прихватили и рыбоперерабатывающий завод на одном из островов. (В разговорах в офисе говорили просто Остров, опуская название, тем более, что и звался он Безымянным). Очень быстро выяснилось, что завод приносит одни убытки. Встал вопрос: что с ним делать? Мы решили съездить на место, оценить ситуацию, а потом принять решение. Можно было, конечно, послать какого-нибудь менеджера по продажам, но довод Вадима: «Давай поедем сами! Когда ещё увидим Дальний Восток?» меня убедил. Тем более, что наше отсутствие не могло повлиять на состояние дел в фирме, поскольку Вадим приучил сотрудников к тому, что «оркестр должен играть, даже если дирижер ушёл в запой».

И вот теперь мы ожидали начала регистрации на рейс.

– Вкладывать деньги в модернизацию, в любом случае, бесперспективно. Надо попытаться продать, пусть и по дешёвке, а если всё окажется настолько плохо, что никто не купит, просто закроем завод.

Ответ мой был очевиден, Вадим знал его и без меня, но, должно быть, хотел проверить всё ещё раз.

И тут неожиданно подал голос Толик:

– А Остров тоже закроете?

Мы, как по команде, уставились на Толика круглыми от удивления глазами: надо же, неслучаемое случается! Было такое ощущение, что заговорила рыба в аквариуме, – до сих пор Толик никогда не задавал вопросов, выходящих за пределы его водительских обязанностей. Да и по природе он из молчунов.

– Мы не обязаны об этом думать. – Вадим произносил слова с явной неохотой, пересиливая себя. Так отвечают докучливому и некомпетентному собеседнику. – Мы бизнесмены, а не политики. Пусть государство решает, нужен ему Остров, или его лучше продать вместе с рыбозаводом иностранцам.

– Лучше для кого?

Я первый раз за время нашего знакомства посмотрел на Толика изучающе. Ничего особенного – сумрачная, как ноябрьский день, физиономия и такие же глаза, не выражающие ничего, кроме угрюмого упорства.

– Как для кого? Для всех! – Вадим начал повышать голос. – Если актив не приносит прибыль, от него следует избавиться, желательно, с выгодой для себя.

– С выгодой для себя всё понятно. А как быть с общественной выгодой?

Вопросы, которые продолжала задавать «рыба», стали меня раздражать. Что он понимает в бизнесе?! Придётся объяснить ему азы экономической теории. Я решил вмешаться, тем более, что Вадим уже был готов потерять контроль над собой.

– Повышая экономическую эффективность производства товаров, предприниматель не только преследует свой собственный интерес, но и действует на благо общества. – Фраза прозвучала так, словно я зачитал цитату из учебника. – Завод на Острове работает неэффективно, тем самым он отвлекает на себя ресурсы, которые в другом месте обеспечили бы бóльшую отдачу. Закрывая убыточное производство, мы не уменьшаем, а увеличиваем богатство общества.

– А люди?

– Люди – это те же самые общественные ресурсы. На Острове они используются неэффективно. Поэтому их надо переобучить и направить туда, где от них будет больше пользы. Это, между прочим, в их же собственных интересах! Для жителей их забытый властями остров на краю света, спрятанный где-то далеко за горизонтом, не намного лучше тюрьмы. При царях в тех местах была каторга, а теперь там люди должны жить?! Они будут только рады освободиться, наконец, от своей кабалы и переехать на материк, поближе к благам цивилизации.

На этот раз Толик промолчал, только отпил из стакана свою минералку. Я побоялся, что он опять попытается ввязать нас в дискуссию, и послал его посмотреть, что изменилось на информационном табло.

Едва дождавшись его ухода, Вадим воскликнул:

– Да кто он такой, этот Толик?!

Было заметно, что внутри он весь «кипит».

– Кажется, из бывших военных.

– Как он смеет лезть не в своё дело? Он же просто человек-функция. От него требуется крутить баранку, получать за это зарплату, а не рассуждать о проблемах, в которых он ничего не смыслит. Решать что выгодно, а что нет должны люди поумнее его. Меня бесит, когда такие начинают умничать.

Я попытался успокоить Вадима:

– У нас же демократия, он имеет право высказывать свои мысли.

Но Вадим явно не хотел успокаиваться, мой примирительный тон на него не подействовал. По его реакции я видел, что Толик своими вопросами задел его за живое, затронул очень важную, принципиальную для него тему, исключающую компромиссное решение.

– Не путай демократию и свободу. Я уж не говорю про субординацию. Когда вернёмся, если он не перестанет так себя вести, тебе придётся от него избавиться – нам ни к чему революционер за рулём.

– Ты хочешь заставить его держать рот на замке. А если он этого не захочет?

– Инохотец нам в фирме тоже не нужен.

Мы с Толиком до сих пор прекрасно ладили, однако конфликтовать с Вадимом по такому незначительному поводу было глупо, поэтому я ответил:

– Хорошо, я подумаю. Но не понимаю, что тебя так возмутило, почему ты так завёлся?

– Я завёлся, потому что заурядный водила не имеет права судить о том, чего он не может понимать в силу ограниченности своего интеллекта! Нравится это кому-то или нет, но история доказала непреложный факт: человечество делится на две неравные части – интеллектуальную элиту и серую массу. Это общеизвестно, просто в современном политкорректном обществе не принято об этом говорить. В прошлые эпохи элита называлась по-разному – рабовладельцы, феодалы, капиталисты, но это всегда были аристократы, люди, возвысившиеся над средним уровнем благодаря своему уму, способностям, силе духа, наконец. Эти качества накапливались в генах многих поколений их элитарных предков, и они получали их по наследству, по праву рождения. А противостоящая им тёмная сила называлась смердами, чернью, пролетариатом, рабочим классом. Названия разные, а суть одна – быдлообразная серая масса. Ты знаешь, откуда произошло слово «смердить»? От смердов!

У Вадима в этот момент был странный взгляд, направленный не вовне, а вовнутрь, в себя. Я понял, что и адресована его речь не мне, он спорил с кем-то, незримо здесь присутствующим.

– А теперь настало наше время. Современной эпохой востребованы люди образованные, творчески мыслящие, способные на прорывные решения. Мы такие по той же самой причине, что и аристократы прошлого – мы от рождения обладаем высокоразвитым интеллектом. Поэтому мы, креативный класс – аристократы постиндустриальной эпохи. Это мы – двигатель прогресса мировой цивилизации. Мы знаем, как заработать деньги и умеем это делать. И зарабатывая для себя, мы обеспечиваем работой других, не способных на креативное мышление.

Громкий голос Вадима стал привлекать внимание сидящих за соседними столиками. Люди стали недовольно посматривать на нас. Признаться, меня раздражает ставшая модной с некоторых пор манера говорить нарочито громко в общественных местах. С моей точки зрения поступающие подобным образом хотят продемонстрировать этим своё превосходство над окружающими, а может быть, и презрение к ним. Но к Вадиму это не относилось. Он просто настолько погрузился в свои размышления, до такой степени «ушёл в себя», что не замечал никого вокруг.

– Мы рвёмся вперёд, в будущее, но инертная серая масса упирается и тянет нас назад, мешает нам строить цивилизованное общество. Эти люди по природе своей рабы, быдло, они не могут жить без хозяина, который за них думает и решает. Они не способны принимать самостоятельные решения и не хотят нести за них ответственность, поэтому всю тяжесть ответственности принимает на себя хозяин, босс. Разве у нас в фирме не так?

– Так.

– Вот именно. К глубочайшему сожалению, противостоящая креативному классу серая масса потомственных плебеев подавляет нас своей численностью. И это трагический факт. Именно он служит постоянным источником драматизма исторического процесса. Как там сказал классик: «История – это борьба классов»? Если не управлять поведением толпы, в своём стихийном движении она может разнести всё, что мы с таким трудом создали в этой стране. Толпой и управляют – с помощью демократических процедур. Если хочешь знать, демократия – это искусство манипулирования массовым сознанием, сознанием серой аморфной массы. Быдло не способно понять свой собственный интерес, ему его надо объяснить. Пусть твой Толик думает, что обладает свободой воли. На самом деле он не достоин свободы, и она ему не нужна. Согласись, зачем ему свобода, если он не способен думать самостоятельно? Ему только кажется, что он имеет собственное мнение, на самом деле он просто повторяет то, что ему внушили телевидение, газеты и в целом вся махина государственной пропаганды. Если он не привык думать своей головой, то от него можно услышать только то, что ему сказали по телевизору, и ничего другого. Подлинной свободы достойна только креативная элита, только она в силу своей интеллектуальной одарённости способна сформулировать цели и определить пути развития общества.

Вадим, наконец, немного остыл и перевёл дыхание.

– А быдло, поскольку у нас, как ты правильно заметил, демократия, имеет право голосовать за те решения, которые приняла элита.

Я до такой степени был изумлён этим «манифестом», что не нашёл, что ответить. Вадим, конечно, эмоциональный человек, но меня поразила явная несоразмерность реакции на столь незначительное событие. Я пребывал в растерянности, но тут, к моему облегчению, объявили начало регистрации на наш рейс.

Глава 3

Если бы я с самого начала знал, насколько долгой и трудной окажется дорога до Острова, я, скорее всего, отказался от поездки. Чтобы понять смысл расхожей фразы: «необъятные просторы нашей Родины», надо пропустить эти просторы через собственный организм.

Сначала был изнурительный, почти девятичасовой, перелёт на Дальний Восток. После приземления чудовищно болела поясница. Если уж боль в спине была неизбежна, то, будь моя воля, я предпочёл бы заработать её разгрузкой вагонов, а не в тщетных попытках напрячь мускулы, извиваясь в самолётном кресле. Затем целые сутки пришлось промаяться, пока утрясали пограничные формальности. Дальневосточные представители нашей фирмы заранее договорились с военными, и следующий «авиапрыжок», до ближайшего к Безымянному острова, мы с Вадимом совершили на военном борту, стуча зубами во время «болтанки» и геракловым усилием воли заставляя себя проглотить слюну, когда самолёт проваливался в очередную воздушную «яму». Последним нашим «извозчиком» стал вертолёт, любезно (то есть, за не столь уж большую плату) предоставленный пограничниками. После всех этих воздушных приключений мы вылезли из вертолёта не в силах поверить, что достигли, наконец, конечной точки нашего путешествия. Но полноценно радоваться жизни немного мешала мысль о предстоящем обратном пути.

Когда мы вылетали на Безымянный, было солнечно и ясно, но в местных краях погода в течение суток может измениться несколько раз, и Остров встретил нас хмурой гримасой, чрезмерной для самого начала осени. Небо было почти сплошь затянуто облаками, причём тот оттенок серого цвета, который они имели, позволял называть их тучами. Дул неприятный ветер, противный моросящий дождь уже мало что добавлял к непролазной грязи под ногами. Это была не «благородная» московская грязь, тонким слоем растекающаяся по асфальту, а настоящая, качественная, липнущая к подошве и удовлетворённо чавкающая при каждом шаге. Поиск сухой тропинки в силу очевидной своей бесперспективности мог только усилить уныние, охватывающее при виде бескрайнего океана грязи.

Было утро, но серое небо, напрочь закрывшее солнце, превратило день в подобие сумерек. Даже трава на окрестных холмах, казалось, приобрела пепельный оттенок. Морось и низкие облака скрадывали перспективу; вершина покатой горы, возвышающейся над островом, еле-еле угадывалась за туманной дымкой.

Море добавляло свинцовости к общей картине. Здесь оно не было синим и ласковым, каким мы привыкли его видеть в южных странах в период летнего отпуска. Напротив, на него даже смотреть было холодно. Всё оно до горизонта было покрыто тёмно-серыми валами, которые наперегонки мчались к острову и обрушивались на берег. Энергия волн была настолько зримой, что возникало ощущение: это не ветер гонит волны, а они своим движением создают ветер, пронизывающий весь остров. На фоне холодного, враждебного моря грохот прибоя угнетающе действовал на психику. А тревожные крики чаек вообще создавали атмосферу какого-то фильма ужасов. Они лишь усиливали то подавленное состояние, которое овладело нами, едва мы покинули вертолёт и немного осмотрелись.

– Да, мрак и туман, – Вадим, как всегда, был точен в оценке. Он выразил не только своё, но и моё мнение относительно того, что нас окружало.

В советский период на Острове процветал рыболовецкий колхоз, но он не пережил пертурбаций девяностых годов. На берегу возле пирса стояло несколько нежилых строений, по их виду нельзя было понять, используются они или давно заброшены. Ржавеющий остов рыболовного судна и пара грузовиков без кузовов, со спущенными шинами свидетельствовали о том, что когда-то Остров знавал и лучшие времена. В те времена грузовики, конечно, завозили с кузовами, но техника постепенно вырабатывала свой ресурс, а стоимость вывоза на материк не окупалась стоимостью металлолома.

На пригорке притулились к подножию горы дома посёлка. Из-за высокой влажности деревянные части домов стали почти чёрными, а бетонные блоки были покрыты разводьями тёмно-бурой плесени. Чуть в стороне от домов торчала труба рыбозавода. Оттуда к вертолёту ехал автомобиль-уазик. Несколько поколений этого вездехода носили переходящее прозвище «козёл». Трудно сказать, как оно возникло, но можно поручиться, что никто не хотел обидеть трудягу на четырёх колёсах.

Из «козла» вышел коренастый мужчина, явно давно «разменявший полтинник». Он представился Иваном Тимофеевичем Найдёновым, директором завода. Брови, нависшие карнизом над глубоко посаженными маленькими глазами, резкая горизонтальная складка, пересекающая переносицу, глубокие морщины над ней и, в дополнение ко всему, неласковый взгляд придавали ему вид хмурый, под стать его Острову. Он даже не пытался, хотя бы из вежливости, придать приветливость своему лицу: директор явно не ожидал ничего хорошего от нашего визита.

Мы подъехали к рыбозаводу. Из посёлка к воротам длинного заводского здания тянулся народ на утреннюю смену. Люди шли молча, поодиночке и парами. Было слышно только чавканье резиновых сапог в хлюпающей грязи. И на мужчинах, и на женщинах сверху были одеты брезентовые плащи с капюшонами, перешитыми, видимо, из армейских плащ-палаток – когда-то на острове стояла воинская часть. Все люди выглядели одинаково. Они даже передвигались схожим образом, медленным и тяжёлым шагом, поочерёдно вытаскивая сапоги из жидкого месива. Пелена мороси размывала очертания фигур в бесформенных плащах. На лица под капюшонами падал отсвет серого дня, и поэтому они также казались серыми. Вид у всех был насупленный, невесёлый, такой бывает по утрам у людей, вынужденных рано вставать и потому страдающих хроническим недосыпом. Казалось, что все были на одно лицо – угрюмое и унылое.

Понурые фигуры людей в обрамлении гнетущего пейзажа выглядели как нечто серое на ещё более сером фоне. Вадим чутко уловил этот мотив:

– Воплощённый образ безликой серой массы, – шепнул он мне.

Мы прошли в кабинет директора. Над столом щурился с портрета Ленин, рядом стояло знамя из тяжёлой тёмно-красной ткани с золотым шитьём, по краям знамени свисала бахрома. На стенах в простеньких рамках висели грамоты, с которых смотрели рабочие с волевыми лицами в комбинезонах и строгие работницы в красных косынках. Такие знамёна и грамоты раньше вручали победителям социалистического соревнования. Вся обстановка кабинета, включая неказистую мебель, которую теперь не встретишь даже в офисах самых захудалых фирм, отражала дух прошедшей эпохи. Да и сам директор меньше всего походил на менеджера. Казалось, перелетев через всю страну, мы переместились не на семь часовых поясов вперёд, а на добрых три-четыре десятка лет назад.

Из угощений мы согласились только на чай, не желая слишком затягивать наше пребывание на Острове. Чай принесла немолодая женщина, Найдёнов представил её как Веру Афиногеновну. На ней была тёплая вязаная кофта, такие не носят уже лет сорок – как она у неё сохранилась?

Ситуация на заводе, прежде всего, финансовая, нам была известна. Найдёнов перед нами не заискивал – по всему было видно, что этого он делать не умеет. Основной его аргумент сводился к тому, что, купив завод, мы тем самым приняли на себя определённые социальные обязательства перед работниками. Если завод окончательно встанет, на хозяйственном освоении Безымянного можно будет ставить крест, а в этом случае люди здесь жить не смогут. Закрытие завода станет тяжёлым ударом по местным жителям, поломает многие судьбы. Найдёнов уверял, что при относительно небольших инвестициях можно выйти на положительную рентабельность, но подтвердить свою уверенность расчётами не смог – на заводе не было грамотного экономиста. Мы с Вадимом терпеливо дослушали директора и попросили показать нам цеха.

В цехах мы не увидели ничего такого, что могло бы изменить тот настрой, с которым мы сюда ехали. Технологии были устаревшими, вопрос о системе контроля качества удивил директора: «Гарантия качества – наша совесть!». Оборудование находилось в состоянии, про которое говорят: «Дешевле выбросить, чем отремонтировать». Латаные-перелатаные котлы, трубы, покрытые рваной тепловой изоляцией, подкапывающие задвижки, допотопная механизация производили гнетущее впечатление. Было очевидно, что на протяжении последних десятилетий оборудование нещадно эксплуатировали, выжимая из него последнее, не вкладывая при этом ни рубля.

На заводе господствовал ручной труд. Пол был мокрым и блестел от рыбьей чешуи, при желании по нему можно было скользить, как по льду. Мужчины в резиновых фартуках чистили рыбу на разделочных столах, вспарывали ей брюхо, зачищали и промывали внутреннюю полость. Женщины в разноцветных халатах и фартуках резали рыбу на куски и упаковывали продукцию. Нижняя часть лица у всех рабочих была закрыта марлевой повязкой, словно на острове свирепствовала эпидемия гриппа, а волосы были убраны под прозрачную полиэтиленовую шапочку, такие надевают женщины, когда не хотят мочить волосы, принимая душ. И повязки, и шапочки сияли чистотой. Из этого подозрительного – на общем фоне – обстоятельства Вадим сделал самый логичный вывод:

– Готов на что угодно поспорить, что эти повязки и шапочки рабочим только к нашему приезду выдали.

Конечно, он был прав: традиция переодевать рабочих в новую спецодежду перед приездом начальства переживёт ещё не одну смену власти в нашей стране.

Люди работали молча, ловко орудуя ножами, раз за разом совершая отработанные движения. Я уже замечал раньше, что многочасовое выполнение однообразных операций, не предполагающих принятия решений, но требующих внимания и сосредоточенности, подавляет эмоции и затормаживает мыслительные процессы. Вот и теперь поверх марлевых повязок я встречал только пустые, ничего не выражающие взгляды. В глазах работников не отражалось никаких эмоций, переживаний, раздумий – в общем, ни одной мысли. Люди машинально делали свою привычную работу, которая не требовала умственных усилий, но и не позволяла им отвлекаться от их деятельности. Они никак не отреагировали на появление в цехе незнакомых людей, только несколько пар глаз равнодушно скользнули по нашим лицам.

Неожиданно одна работница обратилась ко мне:

– Закрывать нас будете?

Взгляды ближайших работниц вдруг стали осмысленными, они с явным интересом ожидали моего ответа. Глаза женщин над марлевыми повязками внимательно смотрели на меня, в глубине их таилось напряжённое ожидание. Я не смог заставить себя сказать правду:

– Почему закрывать? Мы хотим вас модернизировать.

– Нас до этого уже приватизировали, реформировали, оптимизировали, сливали, а потом снова разливали. А теперь, значит, вы нас модернизировать будете?

Женщина казалась столь бесхитростной, что мне стало неловко за свою ложь. Я промычал в ответ что-то, чего и сам не понял, кисло улыбнулся и поспешил отойти в сторону.

– Не переживай, после модернизации ещё инновация будет, – послышалось за спиной, и работницы засмеялись.

Делать на заводе нам больше было нечего. Собственно говоря, мы достигли цели поездки – увидели и оценили то, для чего сюда ехали. Другое дело, стоило ли ради этого проделывать столь мучительный путь…

Найдёнов порывался проводить нас до вертолёта, но мы отказались. Я мог бы сказать, что, прощаясь, он выглядел ещё более хмурым, чем при встрече, но больше было просто некуда.

– Зоопарк! Кунсткамера! Совок во всей своей красе, – по пути к вертолёту Вадим не мог сдержать эмоций. – Ты видел, у директора в кабинете до сих пор висит портрет Ленина? Готов поспорить, что эти туземцы седьмого ноября продолжают выходить на демонстрации. Представь себе: «Здравствуйте, товарищи безымянцы! – Здрав-жел-тов-ди-рек-тор! – Поздравляю вас с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции! Ура, товарищи!». Ну, не сумасшедший ли дом?

Я засмеялся: изображено было всё очень похоже.

– Они застряли в двадцатом веке и никак из него не выберутся. – Вадим даже не обратил внимания на мою реакцию. – А весь мир уже давно живёт в двадцать первом! Ты директорскую секретаршу видел? Как там её, Офигеновна? Офанареловна?

– Вера Афиногеновна.

Вряд ли Вадим расслышал мой ответ, до такой степени он был сосредоточен на своих мыслях. Он говорил с видом человека, абсолютно убеждённого в своей правоте и не допускающего, что могут существовать другие точки зрения.

– Экономическая эффективность – вот главный критерий. А она и не ночевала на этом заводе. То, что неэффективно с экономической точки зрения, само подписывает себе приговор. Оно обречено на уничтожение. Это не мы им вынесли приговор – они сами его себе вынесли.

– Но рабочие не виноваты в том, что они стали неэффективными. Даже директор здесь не при чём. Виновных надо искать среди тех, кто довёл завод до ручки.

– Какая разница, кто виноват! В любом случае местная популяция совков обречена. Обречена на вымирание. И по той же причине, по которой вымерли динозавры, – в силу своей неспособности к переменам. Экономическая реальность изменилась, страна стала совсем другой, весь мир ушёл далеко вперёд, а они всё твердят о каких-то социальных обязательствах. Они ещё бы про социальную справедливость вспомнили! Социальная справедливость заключается в том, что слабые должны уступить дорогу сильным.

– Ты слишком категоричен. Может, следует дать им шанс?

– Дать шанс им, значит, лишить шанса себя! Эти люди тянут нас назад, они тормозят прогресс. Страна не может двигаться вперёд, пока в ней живут подобные… – Вадим запнулся, подбирая точное слово, – аборигены.

Это «аборигены» прозвучало у него так, словно он, белый человек в пробковом шлеме, рассуждал о нравах племени каннибалов мумбо-юмбо.

– Нет, я, конечно, не призываю к их насильственному устранению, – продолжил Вадим. – Но пока эти динозавры не вымрут, пока им на смену не придёт поколение рациональных прагматиков, мы так и будем прозябать на задворках цивилизованного мира.

Не знаю, что еще хотел сказать Вадим, но он был вынужден прерваться, так как из здания заводской котельной выбежала здоровенная лохматая дворняга, чёрная с рыжими подпалинами, и принялась нас облаивать. «От такой, пожалуй, не отмахаешься», – оценил я ситуацию.

Вслед за псом показался и хозяин, мужик в телогрейке. Он был явно «в хорошем настроении». «Местный алик», – догадался я. На его лице сквозь многодневную щетину проступала сеть мелких кровеносных сосудиков, из-за чего всё оно было красного цвета. Даже, если бы от него не исходило густого сивушного аромата, только по лицу можно было безошибочно отнести его к весьма распространённому, к сожалению, в нашем народе племени «аликов» – так Аскольд Иванович, сам уважавший это дело, называл алкоголиков. На семейных застольях он всякий раз считал своим долгом предостеречь меня: «Смотри, Серёнька, никогда не пей эту гадость», после чего, морщась, как мне тогда казалось, от отвращения, опрокидывал в себя очередную рюмку.

Мужик скомандовал собаке повелительно, но почти не повышая голоса:

– Тузик, свои.

– Свои, свои, – поспешно повторил за ним Вадим, а для меня тихонько добавил: – Нет, ты только посмотри, как он на меня облизывается…

– Несолидная кличка для такого красавца. Это не Тузик, а, скорее, Туз! –Я с удовольствием любовался мощным и красивым псом.

Представитель страждущего племени пару раз качнулся с пяток на носки и обратно, но в конце концов зафиксировал своё положение в пространстве, после чего ответил густым баритоном:

– Так он кличку получил в детсадовском возрасте. Кто же знал, что из маленького щеночка, – мужик медленно нагнулся, стараясь не потерять равновесия, и потрепал собаку по морде, – вымахает такой телёнок? Я бы на его месте обижался за Тузика, но он добрый. Ты добрый, Тузик, добрый?

Собака щурилась от удовольствия и тянулась головой, прижав уши, под руку хозяина. При этом она не переставала вилять лохматым хвостом с частотой пароходного винта, всем своим видом выражая безграничную преданность.

Когда мы отошли от котельной, Вадим процедил презрительно сквозь зубы:

– Яркий представитель местной фауны.

– Тузик?

– Мужик!

На единственной улице посёлка почти не было взрослых, за исключением нескольких старушек у магазина. Из школы выбегали стайки малолеток, должно быть, в самых младших классах закончились занятия. Каждый из них здоровался с нами, при этом с детской непосредственностью заглядывая прямо в глаза. Вадим игнорировал их приветствия, я же здоровался в ответ: надо поощрять хорошее в детях.

Мы уже почти дошли до вертолёта, как увидели, что от завода опять мчится машина с неблагозвучным прозвищем. Директор вылез из машины, направился к нам размашистым шагом и начал говорить, не дойдя до нас ещё с добрый десяток шагов:

– Сергей Николаевич, Вадим Дмитриевич, у меня сердце болит, что мы вас так плохо встретили. И Вера Афиногеновна меня отругала. – На этот раз в глазах Найдёнова читалось что-то ещё, кроме мрачной безысходности, – решимость, энергия, надежда. – Давайте, я вам рыбалку организую. Гарантирую, впечатления будут незабываемые.

– Да мы не рассчитывали у вас заночевать.

– Речь не идёт о ночёвке! Ещё до вечера улетите. Зато потом внукам своим будете рассказывать про эту рыбалку.

Моя душа заядлого рыболова была не в силах сопротивляться. Я полюбил это занятие ещё с детства, с тех пор, как ловил в Тимирязевском пруду сикилявок на хлебный шарик, пропитанный растительным маслом. Но дело заключалось не только в этом. Честно говоря, мне захотелось дать директору шанс, было просто любопытно узнать, что могло вызвать проблеск надежды в его глазах? Что он рассчитывает изменить в ближайшие несколько часов?

Вадим, в отличие от меня, к рыбалке был равнодушен, но он согласился, что действительно глупо пересечь чуть ли не всю Евразию и тут же уехать с Острова, ничего толком не увидев. Вертолётчики тоже не возражали: «Почему же не подождать за ваши деньги?».

Директор опять поехал в посёлок и вскорости вернулся вместе с пожилым мужчиной, которого он называл исключительно по отчеству – Акимыч, и рыболовными снастями. Найдёнов явно спешил. Интересно, куда можно спешить на острове посреди океана?

Мы поехали в южную, равнинную часть острова. Через пару километров дорога закончилась. Впрочем, её и до этого не было, но дальше почва была усеяна такими большими камнями, что через них не мог перепрыгнуть даже наш «козлик».

Акимыч вывел нас к быстрой, неглубокой и каменистой речке. Вода бурлила между камнями, прокладывая себе путь. Чуть ниже по течению ландшафт стал более пологим. Здесь речка разлилась пошире, течение её замедлилось, по берегам появились заводи. По словам Акимыча, в излучинах в русле реки встречаются глубокие ямы, в которых скрывается рыба. Вот в таких местах мы и старались ловить.

Ловили нàхлыстом. Делаешь заброс, приманка мягко опускается в воду, затем смещается вниз по течению. Она имитирует попавшее в воду насекомое. Имитация выглядит столь реалистично, что, будь я рыбой, не задумываясь, обманулся бы. Следует резкая поклёвка, шнур звенит и режет воду, удилище в дугу – попалось что-то увесистое! Кровь кипит от адреналина, сердце стучит, как мотор у трактора, ощущение просто непередаваемое. Начинается упорная борьба: стараешься подвести рыбу к берегу, она, находясь в своей стихии, отчаянно сопротивляется. Возле берега в прозрачной воде рыбу становится видно целиком. На мелководье она начинает судорожно дёргаться, стараясь сорваться в последний момент. Задача упрощается, если исхитришься поднять ей голову и дать глотнуть воздуха: должно быть, при этом она испытывает то же самое, что и человек с опущенной в воду головой. Когда всё заканчивается, тебя охватывает «чувство глубокого удовлетворения», несколько минут ходишь гоголем, гордый и счастливый.

То ли на шум, то ли на запах прибежала лиса. Она внаглую стала подкрадываться к рыбе, не выказывая ни малейшего почтения к нашему титулу царей природы. Была она маленькая, худенькая и казалась одетой в слегка побитую молью шубу. Я сжалился и ради сохранения биологического разнообразия кинул ей здоровенную рыбину.

Вадим сначала не проявил особого энтузиазма. Ловля нахлыстом довольно сложна технически, она требует навыка и сноровки. Найдёнов с Акимычем организовали для Вадима «ликбез», помогали забрасывать приманку в воду и обучили некоторым хитростям ловли. В конце концов и у него радостно заблестели глаза, черты лица разгладились, и сквозь солидный облик важного босса внезапно проступила физиономия мальчишки.

Однако в азарте и упоении рыбалкой мы не заметили, что погода изменилась к худшему. Если раньше между облаками и тучами встречались просветы, то теперь они исчезли. Цвет туч из свинцового стал почти чёрным. Ветер усилился, и при его порывах приходилось отворачивать лицо.

Первым это заметил Вадим и чуть не силой оторвал меня от удочки. Я с неохотой ему подчинился. Мы быстро собрали снасти, дошли до машины и поехали назад, в посёлок.

По мере приближения к посёлку нехорошие предчувствия превратились в уверенность, что нам придётся, помимо нашей воли, задержаться на Острове. И точно: подъехав к посёлку, мы не обнаружили вертолёта. Вездесущие мальчишки рассказали, что как только «козлик» отъехал, вертолётчики получили штормовое предупреждение. Они ждали, сколько могли, но полчаса назад вынуждены были улететь.

Только тут до нас с Вадимом дошло то, о чём мы могли бы догадаться и пораньше: директор тоже получил штормовое предупреждение, но раньше вертолётчиков, и затеял авантюру с рыбалкой, чтобы задержать нас на Острове. Да Найдёнов, не умевший хитрить, и не пытался этого скрывать. Зачем только это ему понадобилось? Впрочем, виноват в случившемся не он, а метеорологи: вчера их прогноз не предвещал никакого шторма. Если эти профессиональные предсказатели не смогли угадать погоду даже на один день, спросили бы тогда у ясновидящих, что ли. И то было бы надёжнее.

Верный себе, Вадим не удержался от сарказма:

– В чём Найдёнов не обманул, так это в том, что действительно обеспечил нам незабываемое впечатление.

Надо отдать должное Вадиму, он не упал духом.

Директор принялся убеждать нас, что ничего трагического не произошло. Через несколько дней должна приплыть грузовая «лошадка» и доставить на Безымянный зимний запас топлива и всего необходимого. Она заберёт нас, а пока мы могли бы осмотреть остров. Проблема была в том, что «несколько дней» – очень неопределённое понятие на островах.

В глазах Вадима читалось явное раздражение, но я не слишком огорчился случившемуся: в Москве меня ждала рутина, поэтому возможность набраться новых впечатлений скорее радовала. В голове ни с того, ни с сего даже всплыла фраза из детских книг: «Вперёд, к приключениям!». Интересно, до приезда на Остров я не замечал у себя авантюрных наклонностей.

Глава 4

Остановившись в начале единственной улицы посёлка, Найдёнов с Акимычем стали обсуждать, куда нас поселить. Директор извинился, что не может нас принять у себя: он живёт вместе с дочерью и её семьёй, и у него просто нет места.

– Может, к Клавдии? – Предложил Акимыч. – Валерка пьёт вторую неделю, ночует в котельной, поэтому одна комната свободна.

– Да, это лучше всего, – после некоторого раздумья согласился Найдёнов. – Тем более, что у Клавдии трое детей и лишние деньги ей не помешают. Вы не откажетесь заплатить немного за постой?

Мы, конечно, пообещали не обидеть.

Подъехали к одному из домов. Директор на минуту зашёл внутрь, потом позвал нас. В хозяйке по глазам и голосу я узнал ту женщину, которая задавала вопросы на заводе. У неё оказалось круглое простое лицо (если нанести полкило косметики, из Клавдии получится вылитая Клаудия Шиффер), русые волосы, в глазах сквозило озорство – сразу было видно, что у неё лёгкий характер. Такие люди располагают к себе, и мы быстро освоились.

Найдёнов и Акимыч ушли, но обещали вернуться к ужину.

На кухне закипела работа. Клавдия разожгла сразу две керосинки. Скоро в кастрюле, водружённой на одну из них, что-то забулькало, а на огромной чугунной сковороде зашипело масло. Клавдия просто летала по кухне и, казалось, делала одновременно несколько дел – чистила рыбу, шинковала овощи, мимоходом переворачивая что-то на сковородке и успевая заглянуть под крышку кастрюли. Кухонные обязанности не были ей в тягость, она выполняла их с удовольствием, с улыбкой на лице. Должно быть, так же легко, на подъёме, без надрыва и муки она делала любую работу.

– Вы можете занять комнату мужа, – приветливо обратилась она ко мне.

– Мы его сегодня видели возле котельной. Его Валерий зовут?

Клавдия сразу как-то посуровела, поджалась и опустила глаза. Она отвернулась, сделав вид, что занялась кухонными делами. После некоторого молчания, не глядя на меня, ответила:

– Да.

По её реакции стало понятно, что спрашивать о муже не стоило – для неё это больная тема. Клавдия, в свою очередь, почувствовала, что скрывать уже нечего, и принялась горячо оправдывать мужа:

– Он не всегда такой был. Выпивал, конечно, и раньше, но запои не устраивал. Да и когда было устраивать, если всё время работал? При колхозе Валера был на хорошем счету, ходил в передовиках, получал премии и грамоты. Мы с ним, когда молодые были, каждый год отдыхали по профсоюзным путёвкам, один раз даже до Карпат доехали. – Тут она на несколько секунд замолчала, справляясь с подступившими воспоминаниями. – Он очень работящий, руки у него золотые, все сварные швы на Острове – его. Весь посёлок моего Валеру уважал. – И совсем уж неожиданно закончила: – Собаки его очень любят.

После этих слов Клавдия смутилась и слегка покраснела. Чтобы снять напряжение, я спросил:

– А что с ним случилось?

– Вы не знаете, что случилось? Мы хоть и на острове живём, а проблемы общие со всей страной. Колхоз развалился, или его развалили, я не знаю. Своей рыбы не стало, а чужую дают на кабальных условиях, по принципу: не хочешь – не бери. Завод то работает, то стоит. Да и когда работает, деньги неизвестно, куда уходят, а нам платят гроши. Сейчас немного получше стало, а раньше совсем было не на что жить. Валерка здоровый мужик, и то семью обеспечить не мог. А он не такой человек, чтобы легко к этому относиться, переживал по-страшному. Вот и пристрастился… Ну ладно, вы пока отдыхайте, я скоро приготовлю ужин.

В доме главной достопримечательностью интерьера высился огромный зеркальный шкаф тёмно-рыжего цвета, трёхстворчатый, с большими выдвижными ящиками внизу. Когда-то у нас был такой же, и я знал, что за одной из створок находятся другие выдвижные ящики, помельче. Такие «многоуважаемые шкафы» были в моде после войны. Остальная мебель была помоложе – стенка, диваны, книжные полки, кресла, письменный стол. За стеклом серванта блестела хрустальная посуда всех видов, одну из его полок занимал расписанный весёлыми цветочками чайный сервиз. Стены всех комнат, даже кухни, были завешаны коврами, пол застелен «дорожками», а в самой большой комнате – паласом. Вся обстановка в доме представляла собой «следы былой роскоши» – когда-то зажиточной, но теперь бедноватой жизни семьи.

Но больше всего меня поразило то, что дом освещался керосиновыми лампами. Сейчас такие не сразу сыщешь в самой глухой деревне. Оказалось, у местной власти нет денег, чтобы закупить топливо для дизельной электростанции. Завод сам в долгах и не может за свой счёт освещать посёлок, поэтому в дома Острова уже много лет электричество не подаётся. Старый ламповый телевизор «Горизонт», занимавший угол самой большой комнаты, включался не чаще нескольких раз в год, по праздникам. Было трудно поверить, что островитяне столько лет обходятся без телевидения, Интернета и даже холодильника. Правильно их назвал Вадим – аборигены.

Две девочки-близняшки лет двенадцати делали уроки. По их любопытным взглядам было заметно, что учебники занимали их гораздо меньше, чем два незнакомых дяденьки – им не часто приходилось видеть незнакомцев. Мальчик, старше на несколько лет, представился Колей.

Подбор книг на книжных полках оказался необычным. Добрая их часть была посвящена физике, некоторые знакомые названия вызвали приятные воспоминания. Дело в том, что своим истинным призванием я считаю именно физику, а не бизнес. Эта наука увлекла меня с детства, она захватила моё сознание, книги по теории относительности я читал с не меньшим интересом, чем «Три мушкетёра». Проблемы, куда пойти учиться, передо мной не стояло, я видел себя только физиком-теоретиком.

Но к середине девяностых стало ясно, что жизнь переиначила старое стихотворение, и физики «нынче в загоне», а «в почёте» оказались экономисты. Престиж этой профессии вознёсся до небес, к тому времени средний обыватель окончательно уверовал, что именно экономисты, а не учёные, инженеры и рабочие являются главными создателями материальных благ. Образовался целый клан «выдающихся» экономистов. Они, переполняемые чувством собственного интеллектуального превосходства, вещали по всем каналам телевидения. И вот тут я встал перед необходимостью сделать выбор. Моя душа рвалась в мир физических абстракций, тонких экспериментов, фундаментальных уравнений. А жизнь упорно приземляла порывы, предлагая массу соблазнов, доступ к которым открывали деньги. И я не устоял, пошёл в «почётную» профессию.

Мне теперь кажется, что вследствие сделанного тогда выбора общество потеряло если не выдающегося, то хотя бы просто хорошего, увлечённого профессией учёного-физика, а приобрело заурядного бизнесмена, каких пруд пруди. Скорей всего, моё место в науке осталось вакантным – хорошие физики штучный продукт! – а вот на моё место в бизнесе легко можно подобрать целую толпу таких же, как и я, «экономистов», с образованием и без оного.

Книги оказались Колины. Было необычно встретить здесь, на «краю Ойкумены», мальчишку, столь увлечённого наукой. Больше всего его, как и меня когда-то, интересовала теория относительности. Я захотел его проверить и предложил ему изложить эту теорию за пять минут. Дело в том, что любую, самую сложную и заумную идею можно изложить за пять минут, не выходя при этом за пределы знаний, даваемых школьным учебником. Но для этого надо очень глубоко понимать суть теории или идеи.

Коля принял вызов и с азартом юности, захлёбываясь словами, но при этом не теряя логической нити, представил мне свою интерпретацию специальной теории относительности. Он почти уложился в пять минут. Я был поражён: такого оригинального объяснения мне ещё не встречалось.

– Куда ты хочешь поступать учиться после школы? – Задал я вопрос.

– В рыбопромышленный колледж.

– Почему же не на физфак?

Лицо у мальчика сразу стало кислым, но всё-таки он ответил.

– Конечно, я хотел бы учиться на физфаке, но родителям его не потянуть. В колледже есть общежитие, там выплачивают хорошую стипендию, а в период практики платят зарплату. Да и учиться меньше трёх лет, а потом сам начну зарабатывать.

Вот, и ему приходится делать выбор между мечтой и материальными благами, подумал я. Впрочем нет, в отличие от меня у него выбор отсутствует, его судьба предрешена. А в результате общество не досчитается ещё одного толкового учёного.

Наш разговор с Колей был прерван вернувшимися Найдёновым и Акимычем. Они принесли с собой две сумки провизии. Клавдия закончила свои кухонные труды и накрыла на стол, но отказалась к нам присоединиться, сказав, что она и дети уже поужинали.

Стол ломился от местных деликатесов – рыбы во всех видах (в том числе, и из нашего улова), грибов, овощей с огорода. «Никакой дряни на букву «Е», уверила нас Клавдия. В общем, «инстоляция» была такая, что я сел за стол самым первым, не желая демонстрировать ложную скромность.

Бутылку привезённого нами из Москвы коньяка мы «уговорили» быстро – надолго ли её может хватить четырём мужикам, да если ещё учесть местную традицию разливать по гранёным стаканам? Пришёл черёд пить принесённый Найдёновым здешний напиток. Это оказался спирт, слегка разбавленный водой и настоянный на пахучей травке. Трава звалась «Божья роса», от неё получил название и сам напиток. Вот он оказался на букву «Ё»! Спирт был не самого лучшего качества и шибанул в нос резкой сивушной вонью, лишь слегка смягчённой ароматом травки. Пришлось не просто пить эту «термоядерную» жидкость, а проталкивать её внутрь неимоверным усилием воли. В дополнение ко всему «Божья роса» жгла гортань, словно я глотал наждачную бумагу. Мне показалось, весь мой организм скрючился внутри от отвращения и обиды на меня за такое к нему неуважение. Горло сжал спазм, так что я несколько секунд не мог сделать очередной вдох. Глаза увлажнились, из них чуть было не выкатилась «скупая мужская слеза».

– Ну, как наша «Божья роса»? – Найдёнов смотрел на меня с ироническим прищуром. Оказывается, его лицо может выражать и другие эмоции, кроме мрачной озабоченности.

– Противозачаточная, – только и смог я вымолвить, заодно выдыхая остатки сивушного «амбре».

На бедного Вадима было жалко смотреть: он раскраснелся, его полное лицо сморщилось, как от зубной боли, из-под прикрытых век по щекам текли слёзы. Он не такой тренированный, как я, даже кофе Вадим пьёт «безалкогольное» – без кофеина. Отдышавшись, он произнёс осипшим голосом:

– Эту спиртосодержащую жидкость следует запивать пеной из огнетушителя.

Как уверил Найдёнов, его «Божья роса» – лучшая на острове. Каковы же тогда заурядные версии этого неблагородного напитка?!

Теперь, за столом, я, наконец, смог внимательно рассмотреть обоих мужчин. Акимыч работал механиком на заводе и по совместительству исполнял обязанности главы той самой местной администрации, у которой не было денег даже на освещение посёлка. Он имел совершенно невыразительную внешность, описать которую затруднился бы даже самый опытный сыщик. Если бы не очки, одна дужка которых для прочности была обмотана изоляционной лентой, на его лице вообще взгляду было бы не за что зацепиться. Акимыч предпочитал в основном помалкивать, а когда ему приходилось что-то сказать, он виновато улыбался, как бы заранее соглашаясь с малой важностью своего мнения. Он не делал попыток вмешаться в разговор, только изредка бросал на говорящего быстрый взгляд, но никак не проявлял при этом своего отношения к сказанному.

В отличие от Акимыча, внешность Найдёнова при ближайшем рассмотрении оказалась куда более интересной. В умных глазах, смотревших откуда-то из глубины, из-под нависших мощных надбровий, яркими точками, светящимися в чёрных зрачках, отражался свет лампы. Это оказывало на собеседника поначалу такое же парализующее действие, как глаза неведомого существа, горящие в темноте пещеры. Директор пронзал своим немигающим взглядом, как пулей. Попав под этот «выстрел», в первый момент, на какую-то микроскопическую долю секунды, испытываешь ступор. Возникает ощущение, что этот человек сейчас узнает про тебя такое, что тщательно скрываешь даже от себя самого. Потребовалось время, чтобы я приспособился и смог выдерживать прямой взгляд Найдёнова.

… Захмелевший Вадим вдохновенно врал. Он обещал установить новую автоматическую линию, закупить американское оборудование… Мне стало неудобно. Конечно, сказать островитянам правду, что мы решили их закрыть, нельзя, но зачем обманывать людей надеждой?

Меня удержало от вмешательства только то, что директор, умный мужик и тёртый калач, не слишком-то верил Вадиму. Найдёнов вроде как не замечал его уверений превратить Остров в Нью-Васюки. Он просил немногого – новую дизель-электростанцию, насосы для котельной, простейшую конвейерную линию и, главное, рыбу: будет рыба – будет работать завод, будет жить Остров.

Вадим понял, наконец, тщетность своих усилий провести директора и решил просветить туземцев относительно тех возможностей, которые им предоставляет рынок.

– Вы тут на острове, наверное, ещё не поняли, что произошла революция! Восставший народ сверг коммунистический режим и восстановил историческую справедливость. В своё время большевики воспользовались заварухой, которую сами же и устроили, и навязали несчастной стране неэффективную плановую централизованную экономику. Эта страна семьдесят лет шла по тупиковому пути и выстрадала – выстрадала! – Вадим сделал многозначительную паузу, – возможность развиваться нормально, как все цивилизованные страны. Нам неимоверно повезло, что нашлись смелые и решительные люди, которые не побоялись провести жизненно необходимые этой стране реформы.

– Оно, может, и так, – спокойно, чуть ли не лениво произнёс Найдёнов. – Но только в результате этих самых реформ наша страна оказалась в дыре, название которой все мы знаем. Сравните убогую нынешнюю десятку и гордый советский червонец – вот вам наглядная иллюстрация степени деградации нашей экономики. А ваши реформаторы, может, и внесли большой вклад в экономику, да только ещё больше вынесли из неё.

Э, да Найдёнов не такой уж поселковый «валенок»! Блистать остроумием могут только те, кому есть что сказать. Он, оказывается, не боится вступить в полемику с «продвинутым» москвичом. Впрочем, я ещё на заводе понял, что он мужик далеко, далеко не глупый. Дело в том, что чем меньше у начальника мозгов, тем больше высокомерного величия, презрительной надменности и барской спеси по отношению к подчинённым – а как ещё самоутверждаться высокопоставленному дураку, если не напускать на себя важность? Так вот, Найдёнов разговаривал с рабочими на равных – без панибратства, но и без заносчивости. Как там его, кстати? Кажется, Иван Тимофеевич.

– Вы даже не понимаете, чтó получили в результате нелюбимых вами реформ. Экономическую свободу! – Вадим тоже сообразил, что встретил достойного противника, и говорил с большим напором. – Да, многие действия правительства были не совсем удачны. Но мы получили бесценный дар – именно так: бесценный дар! – свободу, которую даёт рынок. Этот фактор перевешивает все издержки перехода к рынку, которые, я согласен, оказались немаленькие. Но вы должны научиться использовать полученную свободу. Рынок предоставляет огромные возможности, надо только проявить предприимчивость! Вы, как умный человек, должны это понимать.

– Я не умный, я опытный: был бы поумнее, не нажил бы опыт! – И Найдёнов похлопал себя по загривку, показывая тем самым, какой ценой ему достались уроки жизни.

Вадим едва его дослушал: было видно, как ему не терпится продолжить излагать свои аргументы.

– Раньше вас давила и угнетала административно-командная система, лишала инициативы, не позволяла заработать лишнего. Она для предприятий, как водолазный скафандр: с одной стороны, подаёт в достатке необходимый для дыхания воздух, но попробуйте в скафандре обогнать тех, кто без него! Сейчас вы, должно быть, жалеете о прошлой системе, и в этом похожи на осенних мух, которые всеми силами стремятся проникнуть в тёплую квартиру, но потом понимают, чего они лишились и начинают с неимоверной силой колотиться головой об оконное стекло в тщетной попытке выбраться наружу, на свободу. Нелюбимый вами рынок не просто предоставляет свободу, он принуждает её использовать, иначе прогорите. Конечно, вы зависите от наших с Сергеем Николаевичем решений, но вы и сами должны «крутиться», а не сидеть сиднями, как Емеля на печке.

– А что мы можем сделать без поддержки государства? Поверьте, мы умеем хорошо работать. Если Родина прикажет, пятилетку выполним за три года. Да только она не прикажет… – Директор горестно махнул рукой. – Народ на Острове много работает и готов работать ещё больше, да только не дают. Ведь мы не сами стали такими неэффективными, нас такими сделали. Государство создало такие условия, что работать стало невыгодно.

Иван Тимофеевич говорил неторопливо и не повышая голоса, тогда как Вадим пытался его перекричать, что, впрочем, было проблематично: голос у него после спирта-горлодёра осип и стал похож на голос Вицина в кинофильме «Джентльмены удачи».

– С вами можно частично согласиться. – Надо было видеть, с каким трудом Вадим выдавил из себя это признание. Но это не означало, что он был готов хоть в чём-то уступить. – Но и вы признайте, что в последние годы государство пытается исправить ситуацию и много для этого делает.

Найдёнов, между тем, тоже не думал поддаваться московскому хозяину завода, хотя бы из политических соображений.

– «Делать» и «наделать» это разные вещи. Зачастую власть идёт по второму пути, а нам потом приходится разгребать кучу того, что она наделала. А когда с грехом пополам приспособимся, нас в очередной раз… это… с особым цинизмом и извращённым способом… И вообще, нам тут, на Острове, кажется, что у вас в Москве начальники в кабинетах думают не теми двумя полушариями, которые в голове, а теми, что гораздо ниже! Им головой надо думать, а не «задним умом».

– Поверьте, в правительстве работают серьёзные профессионалы, я знаю.

– Может, и профессионалы, – всё также неторопливо продолжил Найдёнов. – Но професссионалы ведь бывают разные. Это как в музыке: один пилит виолончель, а другой бацает на балалайке. Похоже, у вас в Москве собрались сплошь балалаечники.

– Может быть, пока не всё получается. Но отдельные ошибки не должны заслонять того факта, что власть ведёт страну по правильному, единственно верному пути, по которому идут все развитые государства. – Вадим явно горячился. Ему пришлось оставить снисходительный тон, уровень оппонента подобного не допускал. – Подождите, результат рано или поздно будет.

– Дождешься его, как премиальных к пенсии.

– Альтернативы нынешнему пути нет! – Было заметно, что Вадима раздражали реплики директора.

– Путь наш во мраке… Куда идёт страна, не знают даже те, кто её ведёт.

– Хватит с нас экспериментов, семьдесят лет экспериментировали, и что? Пора жить в соответствии со здравым смыслом, а не следовать идеологическим догмам. – Наконец-то Вадим смог заставить Найдёнова слушать, не перебивая. – Какой-то путаник полтора века назад написал скучнейшую книгу, и с какой стати мы должны считать её, как Библию, источником непогрешимой истины? Вы знаете, что большинство современных экономистов считают трудовую теорию стоимости ошибочной? Она основана на постулате, а постулат – ахиллесова пята любой теории. И вот, наконец, пусть через десятилетия, но стрела попала в пятку! А ведь именно на трудовой теории стоимости основана вся марксистская политэкономия, бредовые положения которой народ во главе с «руководящей и направляющей» партией с таким рвением воплощал на практике. Пусть нам сейчас трудно, но страна движется в правильном направлении, и в результате неизбежно должна родиться экономика здравого смысла.

– Да что может родиться, если кастрированный кобель начнёт приставать к стерилизованной шавке? Что у них кроме дружбы может получиться?! Вот так и наша импотентная власть: как она ни старается, как ни заходит с разных сторон, а получается у неё… только дружба!

При этом Иван Тимофеевич звонко ударил тыльной стороной кисти правой руки по левой ладони.

Я не удержался и засмеялся. Вадим недовольно покосился в мою сторону. Он считал, что я на его стороне и не должен оказывать поддержку его оппоненту.

– Пора перестать надеяться на государство! Во-первых, оно не всесильно, а во-вторых, при рыночной экономике оно и не обязано решать за вас ваши проблемы. Вы на Острове сами должны себе помочь.

– Конечно, государство может отнюдь не всё, – неторопливо продолжал Найдёнов. – Однако оно может многое, очень многое. Но для этого государство должно быть не такое, как сейчас. Нынешняя власть получила то, о чём другие правительства могут только мечтать – вторую экономику мира, огромные ресурсы, передовую науку, промышленность, которая могла сделать всё – сформулируйте только грамотно задачу! Уж не говоря о квалифицированных кадрах, способных всё это использовать с наивысшей отдачей. И как же она распорядилась этим огромным потенциалом?

Хотя Иван Тимофеевич говорил, не повышая голоса и почти не окрашивая свою речь эмоциями, от него исходила такая внутренняя сила, что Вадим, несмотря на кипевшие в нём страсти, был вынужден слушать Найдёнова, не перебивая.

– Наш отечественный капитализм, – продолжал директор, – страдает неизлечимым пороком – он не способен созидать, может только проедать. Оставляя после себя руины и при этом чавкая от удовольствия. Можно не сомневаться, что при сохранении нынешней системы никакого возрождения экономики не будет. При этой политике Россия ежегодно теряет впустую очередной год. И если бы мы теряли только время! С каждым годом мы сползаем всё ближе к той пропасти, в которой может сгинуть наша страна. Просто в девяностые годы сползали быстрее, а сейчас медленнее. И в конце этого «тренда» нас неизбежно поджидает… трендец! Поэтому тот факт, что сползаем мы, если верить вам, в правильном направлении, нисколько не утешает…

За разговором мы забыли и про выпивку, и про закуску. Акимыч упорно хранил молчание и только пару раз одобрительно хмыкнул после слов Найдёнова. Я тоже не хотел открыто присоединяться к какой-либо точке зрения, хотя бы потому, что каждая из них заключала в себе рациональное зерно.

Чтобы сменить тему разговора, я решил проверить, насколько был прав Вадим в своём предположении:

– Скажите, Иван Тимофеевич, а вы здесь, на Острове в день Октябрьской революции, седьмого ноября, демонстрации не проводите?

– Нет, где их тут проводить? Но праздник отмечаем.

Слово «праздник» Найдёнов выделил голосом, и оно прозвучало у него вызывающе. Он был явно лишён дипломатической гибкости: вместо того, чтобы льстить хозяевам завода и всячески ублажать их, он, не взирая на последствия, говорил то, что думал. Да, менеджер он никудышный.

– А четвёртое ноября отмечаете?

– А что отмечать? Объясните, чтó мы должны праздновать четвёртого, может, мы за это и выпьем.

– И голосуете все за коммунистов?

Вот тут директор первый раз задумался, ещё больше нахмурил лоб. Должно быть он решил, что терять всё равно уже нечего, и после некоторой паузы ответил:

– Нет, трое голосуют против. Двоих мы знаем, это Наталья с мужем, наши «мелкие бизнесмены», они держат на Острове магазин, а вот кто третий – загадка. Всех перебрали, но так и не додумались, кто бы это мог быть.

– Вы полагаете, что коммунисты могут исправить ситуацию?

– Главная их проблема в том, что они сами не знают, чего хотят. Они не хуже других понимают невозможность возврата к прошлому, но и замены обветшавшим догмам не нашли. Поэтому, в чём сейчас заключается коммунистическая идея, по-моему, и сами коммунисты вам не объяснят. Или объяснят, но все по-разному. Но дело в том, что они представляют собой единственную альтернативу нынешнему курсу, другой-то ведь нет. Все остальные – никакие не альтернативы, – с некоторой обречённостью в голосе закончил директор.

Вадим молча, в упор и почти с ненавистью смотрел на Найдёнова. Поймав его взгляд, тот окончательно стал похож на неласковую островную погоду, которая бушевала за окном. Они с Акимычем стали прощаться. Уже у порога я задал последний интересующий меня вопрос:

– А если завод по какой-либо причине перестанет работать, что будете делать?

Мужики задумались.

– Будем держаться до последнего.

– Ну ладно, продержались до последнего, а дальше-то что?

Они переглянулись и невесело засмеялись.

– Будем отстреливаться!

Почему-то мне показалось, что эти слова не простой оборот речи. Похоже, они тут не так просты, как кажутся!

На кухне Клавдия мыла посуду в большом тазу. Она встретила меня весёлым взглядом, судя по всему, оптимистичный настрой был её обычным состоянием. Мне захотелось сказать ей что-то приятное.

– Коля у вас очень толковый мальчик, любознательный. Любознательность – это, как говорят, дар Божий, не всем она даётся. С ней жизнь гораздо интереснее. Любознательному человеку никогда не будет скучно, он всегда найдёт работу для ума. Вашему Коле надо поступать в университет.

– Его и директор школы, Илья Сергеевич, тоже хвалит. Но наука это дело ненадёжное. Вон, посмотрите, учёные только и делают, что жалуются на жизнь. А своими руками он себе всегда на кусок хлеба заработает, хоть на судах, хоть на заводе.

Я понял, что вряд ли отыщу аргументы, способные «пробить» этот здоровый прагматизм. Что я могу ей сказать? Что её сын мечтает стать учёным? Клавдия это и без меня знает. Но жизнь научила её тому, что мечты у таких людей, как она и её сын, как правило, не сбываются. Разве можно обвинять её в том, что она хочет обеспечить сыну синицу в руках, вместо того, чтобы поощрять его гоняться за журавлём в небе?

В комнате Коля постелил Вадиму на диване, а мне поставил раскладушку. За окном была сплошная темень, ни одного огонька. Шторм был в самом разгаре. На улице что-то хлопало и скрипело. Между порывами ветра было слышно, как низкими тонами шумел прибой. Под эту «музыку» я и заснул.

Глава 5

Разбудили меня пронзительные детские голоса за окном. До определённого возраста дети не столько говорят, сколько кричат, давая выход переполняющим их эмоциям – радости бытия и ожиданию чего-то очень-очень хорошего, что непременно вскоре должно случиться. Бороться с детским криком бесполезно, единственное лекарство – взросление и понимание, что праздник детства закончился и ничего хорошего от жизни ожидать уже не приходится.

Я заглянул за шторы. Картина по сравнению со вчерашним днём разительно изменилась. Шторм закончился. Ветер сменил вчерашний свой гнев на милость, он порвал облака, и они белыми клочьями летели по небу. Ослепительно яркий свет заливал пейзаж за окном, даже глазам было больно. Оказалось, холмы вокруг посёлка были покрыты ещё зелёной травой, а вчера через пелену дождя она выглядела пожухшей. Море успокоилось, шум прибоя стал тише и ласковее. Даже крик чаек перестал наводить тоску. Природа повеселела, и это рождало совсем другое настроение – приподнятое, оптимистическое, не то, что вчера.

На своей лежанке заворочался Вадим. Он приподнял всколоченную голову, посмотрел на меня туманным взглядом. Немного погодя произнёс хриплым спросонья голосом:

– Слушай, Сергей, я с ужасом вспоминаю вчерашнюю пьянку!

– Разве это пьянка, если наутро всё помнишь?

– А что же тогда это было, если не пьянка?

Вадим задал свой вопрос на полном серьёзе. Случившееся вчера вечером было для него экстраординарным событием: перед сном он признался, что выпил свою годовую норму. Ну что ж, мужчина должен периодически «раздвигать границы возможного».

– Да просто посидели в хорошей компании.

– Насчёт хорошей компании… – Начал было Вадим, но, видно, передумал и не закончил фразу.

На кухне хозяйничала Клавдия, ей помогала какая-то молодая девушка.

– Я выгнала детей гулять на улицу, чтобы они вас не разбудили, – Наша хозяйка с утра была под стать погоде, такая же весёлая.

«Благими намерениями…», – подумал я, но ничего не сказал: Клавдия ведь хотела сделать, как лучше.

Я не стал мешать женщинам. За завтраком выяснилось, что девушка в доме оказалась неспроста. Её звали Полина, она работала учительницей в поселковой школе. Сегодня, в субботу, дети не учились, и Найдёнов попросил её показать нам окрестности. «Вы обязательно должны осмотреть остров, – уверяла нас Полина. – У нас уникальная природа, такого, как здесь, вы нигде больше не увидите».

– А что это за гора над посёлком?

– Это не гора, а вулкан, называется Шептун.

– Действующий?

– Он считается действующим, но на памяти человечества не извергался ни разу.

– Наверное, поэтому ему и дали такое ласковое название – Шептун?

– Нет, это потому, что на его склонах много фумарол. Через них из земли вырываются пар и газы, при этом звук, который они издают, издалека в самом деле напоминает шёпот великана.

– А что такое фумарола?

– Пойдёмте со мной, сами увидите! И фумаролы, и кальдеру, и много ещё чего интересного.

Зря она меня уговаривала: я с самого начала был согласен. Тем более, что и экскурсовод был очень милый, про таких говорят: «приятная женщина»…

А вот Вадим отказался. Он высокий и полный, вся его фигура свидетельствует о том, что он не привык ограничивать свой аппетит, но пренебрегает движением. Дома на видном месте у него стоит пудовая гиря. Заниматься с ней ему лень, но он её не убирает: «Пусть стоит… как немой укор!».

Однажды я подбил его на велопоход по ближайшему Подмосковью, сам-то я «велосипедная душа». Ради такого случая Вадим приобрёл крутой велосипед – на хорошем асфальте шины у него шуршали, как у «Мерседеса». С ним Вадим стал, как говорится, вооружён и очень опасен… в первую очередь, для самого себя. Я затратил уйму времени, пока приучил его к правильным реакциям, в частности, перед препятствием давить на тормоз, а не нажимать на звонок. В его оправдание могу сказать, что мне велосипедная наука тоже далась не сразу: автомобилистам пришлось пару раз объяснять мне, кто я такой на самом деле.

Мои труды всё-таки оказались напрасными, Вадим так и остался вялосипедистом. Он не смог бы обогнать даже конькобежца из Центральноафриканской республики. Через полдня езды по потрясной (первый слог в этом слове опущен) дороге он до такой степени вспотел и устал, что решил прекратить свои мучения и прямо посреди длиннющего тягуна уехал с попуткой в Москву.

Вадим гораздо легче меня перенёс многочасовое сидение в кресле самолёта, но даже небольшие вчерашние пешие передвижения по Острову вызывали у него гримасу недовольства. Поэтому, как я его ни уговаривал, перспектива лезть в гору его совершенно не вдохновила, и он наотрез от этого отказался.

Полина посоветовала мне сменить обувь, поскольку, хотя ветер подсушил почву, местами она оставалась влажной. Кроме того, предстояло преодолеть вброд несколько ручьёв. Клавдия предложила мне старые мужнины резиновые сапоги. Они оказались на несколько размеров больше, чем надо, но с помощью шерстяных носков проблема обуви была решена.

Вадим отправился досыпать, а мы с Полиной двинулись в поход. В резиновых сапогах я почувствовал себя увереннее: если раньше, в ботинках, я был вынужден перепрыгивать лужи или робко пробираться мимо них по относительно сухим островкам, то теперь я гордо рассекал водные пространства прямо по середине, как эскадренный миноносец, мстительно расплёскивая воду по берегам.

Полина повела меня вдоль моря, заходя на вулкан с левой стороны. Она объяснила, что эта дорога длиннее, зато интереснее. Ближайшая к посёлку бухта, действительно, оказалась очень живописной, в таких случаях говорят: «как на картинке». Зелёные холмы, местами заросшие кустарником, круто спускались к морю, только узкая полоска пляжа отделяла их от воды. Следующая бухта, за мысом, выглядела суровее. Вдоль кромки прибоя пройти было уже проблематично, так как обрывистые скалы подступали вплотную к морю. И весь залив был усеян голыми камнями, которые выступали из воды. Интересно, что скалы не были обкатаны морем, они представляли собой скорее выветренную породу, с острыми гранями и чёткой вертикальной структурой.

– Эта бухта называется «Три внука», – моя спутница не забывала о своих обязанностях экскурсовода.

– Странное название для бухты.

– Это по названию песни – песня такая была, «Три внука». Её Утёсов исполнял. – И она напела: – А ну-ка, а ну-ка, у бабушки было три внука!

Я признался, что песни такой не слышал. Но посмотрев, куда указывала Полина, действительно увидел в море, довольно далеко от берега, скалу, похожую на сгорбленную старушку, а рядом трёх «молодцов» – торчащие из воды узкие вертикальные столбы, нацеленные в небо.

Третья бухта была самая красивая. Море подковой вдавалось в сушу, за серой полосой галечного пляжа сразу начинались изумрудные луга, постепенно поднимающиеся на пологие холмы. На холмах росли деревья, оттуда стекала речка с настолько чистой водой, что были видны песчинки на дне.

– Я назвал бы эту бухту Эдем.

– Погодите, Эдем ещё впереди, – возразила Полина.

Мы круто повернули от берега в гору, и вскоре на склоне я заметил какие-то бетонные плиты, которые здесь, высоко над морем, среди деревьев и травы, показались мне совершенно неуместными. Полина перехватила мой взгляд и пояснила:

– Это береговая батарея. Вся береговая линия нашего острова усеяна скалами. Поэтому пристать можно только в одном месте, там, где посёлок. Батарея защищала пристань и всю прилегающую акваторию на несколько километров вокруг.

– Теперь перестала защищать?

– Да, в девяностых годах военные ушли с нашего острова.

– А можно попасть на батарею?

– Я договорюсь, и завтра нас туда пустят.

Насчёт уникальной природы Полина была права. Путь к вершине Шептуна напоминал прогулку по ботаническому саду. Мы пересекли берёзовую рощу, один вид которой, где её ни встретишь, согревает русское сердце. Затем пошли заросли тиса вперемежку с дубом, а в одном месте повстречались даже лианы дикого винограда, ползущие вверх по скалам. Всё это росло по соседству с суровой таёжной флорой – пихтами, елями, лиственницами. Нам пришлось обходить совершенно непроходимые заросли бамбука. Глядя на них, я подумал, что утверждения ботаников, считающих бамбук травой – это из серии анекдотов «Учёные шутят». Вообще на Острове из-за влажного климата травы достигают прямо-таки гигантских размеров. Зонтичное растение с мелкими белыми соцветиями, произрастающее и в Центральной России, здесь вымахало намного выше моего роста. Наша родная крапива тоже стала акселераткой, а под листьями лопуха диаметром метра полтора вполне можно прятаться от дождя. По словам моего экскурсовода, местные мальчишки пекут рыбу, заворачивая её в лопушиные листья. Полина показала мне, как выглядят лимонник и элеутерококк. Однако «Божья роса» не произвела на меня впечатления – так себе, неказистая травка. Изобретатель «божественного» напитка был человек с фантазией, если догадался настаивать на ней спирт. В болотистых низинках мы мимоходом «попаслись» на ягодных полях – брусничных, голубичных. Вокруг летали утки, бакланы, чайки, среди деревьев мелькали снегири и синицы, стуком обозначил своё присутствие дятел. Глядя на всё это биологическое богатство, стало понятнее, чего в этот Эдем так рвётся сопредельная держава.

Мы перешли вброд несколько речек, скорее даже ручьёв. Они питались от ключей, бьющих на склонах. Вода в одной из речек имела чуть уловимый запах сероводорода. Тропа шла вверх вдоль её русла. Чтобы завязать разговор, я решился на довольно провокационный вопрос:

– Мне показалось, что вы здесь, на острове, не рады наступлению современной цивилизации? – В последний момент я постарался придать своему высказыванию не утвердительную, а вопросительную интонацию.

Полина ответила сразу, без раздумья. Должно быть, взрослое население Острова обсуждало эту тему.

– Смотря что считать цивилизацией. Нельзя это понятие сводить только к прогрессу техники. Если развитие современных технологий – телевидения, компьютеров, Интернета ведёт не к улучшению, а ухудшению нравственного здоровья нашего общества, если последующие поколения оказываются в интеллектуальном отношении более слабыми, чем предыдущие, разве это можно считать цивилизационным прогрессом? Поэтому мы даже рады, что живём без электричества. Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Наши дети читают книжки, а не играют в компьютерные «стрелялки». В школе мы их учим размышлять, а не искать готовые ответы в Интернете.

– Но вы же, надеюсь, не против свободы распространения информации?

– Конечно, нет. Дело не в технических достижениях, а в том, в чьих руках находятся информационные ресурсы и и в чьих интересах они используются. В том, какую политику проводит государство.

«Надо же, какая умная девушка! Хотя высказывает спорные мысли. Надо к ней получше приглядеться», – подумал я.

Действительно, не часто услышишь подобное от столь юной барышни. В жизни часто путают умную женщину с высокомерной дурой, но их легко различить: умная женщина не стремится казаться умной. Впрочем, это относится и к мужчинам.

Внешность Полины, кстати, самая заурядная, не удивительно, что я на неё поначалу не обратил особого внимания. Крепенькая такая конституция. «Тонкий стан», «лебединая шея» – это не про неё. Правда, полной её тоже никак нельзя назвать, вид у неё очень даже спортивный. Лицо тоже самое обычное. Волосы тёмно-русые, над причёской она явно долго не размышляла – обычный «конский хвостик». В общем, ничего особо выдающегося, женщина умеренно привлекательной внешности.

Полина ничем – ни внешностью, ни манерой поведения не выделялась бы в толпе, снующей по московским улицам. Однако, стоит только на несколько секунд задержать на ней взгляд, и его уже трудно отвести. Есть в ней что-то притягательное, вызывающее тёплое чувство в груди. Глядя на неё, я непроизвольно расплываюсь в улыбке. Даже неудобно становится: если я буду всякий раз глупо улыбаться, Полина, чего доброго, засомневается в моих умственных способностях. Надо обязательно при случае сказать что-нибудь шибко умное.

И всё-таки, почему мне приятно с ней общаться и хочется смотреть на неё снова и снова? Ведь красавица Вика не вызывает у меня подобного чувства. Что же в ней так привлекает? Наверное, глаза, что же ещё? Не нос же с ушами. Надо проверить. Вот сейчас окликну её, она обернётся, и я рассмотрю её получше.

– Полина, а почему вода в речке воняет тухлыми яйцами?

Ну и ляпнул! Нельзя было, что ли, задать девушке вопрос в более приличной форме? Впрочем, надо отдать должное женщинам: они нам, мужикам, легко прощают глупость.

Я намеренно остановился, моя спутница также была вынуждена остановиться и повернуться ко мне.

– Дело в том, что вулкан работает как постоянный генератор пара и газов, – начала она объяснять с чуть заметной профессиональной учительской интонацией. – Через пористую породу вглубь просачиваются грунтовые воды, обратно, уже в виде пара, они выходят через трещины и отверстия – те самые фумаролы, про которые я вам говорила. Вместе с паром на поверхность прорываются и вулканические газы. Они содержат сероводород, который, растворяясь в речной воде, придаёт ей тот специфический запах, что привлёк Ваше внимание.

Точно, глаза! Удивительные – огромные, широко распахнутые, светло-серые. У многих женщин большие и выразительные глаза, но у Полины они как бы светятся. И если верно, что глаза – зеркало души, то душа её чиста. У неё доверчивый и бесхитростный взгляд – так смотрят маленькие дети, которые ещё не успели столкнуться с мерзостями мира взрослых. Смотришь в такие глаза, и начинаешь оттаивать, внутреннее напряжение спадает. Я понял, чем меня завораживает её лицо – глядя на него, осветляешь и собственную душу.

…«Сероводородная» речка вывела нас к великолепному водопаду метров пятнадцати высотой. У его подножия, в тихом месте, куда не заглядывает солнце, я с удивлением обнаружил снежник – скопление снега, который и не подумал растаять за лето.

Выше водопада деревьев почти не стало, вся местность, вплоть до самой вершины покрывал кедровый стланик. Это удивительное хвойное растение, частично стелющееся по земле. Так себя вести его заставляет неласковый климат и постоянные ветра. Полина сказала, что заросли стланика трудно проходимы. Мне на первый взгляд так не показалось, я попытался проверить её утверждение и быстро понял, что она права. Теперь буду всегда её слушаться. Тем более, что я большой мастер вляпываться в ситуации под названием «не дай бог!».

– Скажите, Полина, а не скучно жить на острове? Что вы делаете по вечерам без телевидения?

– Поначалу, как отключили электричество, без телевизора действительно было тяжело, но мы быстро приспособились. Мы дома не сидим, дома действительно скучно. По вечерам весь посёлок собирается в клубе. Дети занимаются в секциях – спортивных, танцевальной. Есть кружок моделирования. Вы бы видели, какие великолепные модели кораблей и самолётов делают ребята! – Говоря это, Полина сбоку старалась заглянуть мне в лицо, чтобы придать большую убедительность своему рассказу. – А наши футболисты на юношеских соревнованиях на материке четыре раза занимали второе место, то есть, почти побеждали.

– Почти победили четыре раза?

Полина уловила насмешку в моей реплике, однако не стала из желания понравиться мужчине подхихикивать, как поступили бы многие женщины на её месте.

– Для кого-то это «почти» неудача, а для нас – большой успех. Жителей на Безымянном ведь совсем немного, и условия для тренировок здесь не такие, как на материке. Поэтому и второе место для нас – огромное достижение. Но наши ребята не думают на этом останавливаться. Они обязательно когда-нибудь станут первыми!

– А как живёт без телесериалов взрослое население?

– Взрослые тоже группируются по интересам. Женщины вяжут, мужчины играют в шахматы, волейбол. Летом устраиваем спартакиаду посёлка, зимой – лыжные соревнования. Участвуют целыми семьями.

Мой природный скептицизм не позволял мне поверить в столь благостную картину:

– А чем занимаются в тёмные зимние вечера те, кто не вяжет и не играет в шахматы?

– У нас в клубе почти каждый вечер читают новую книгу, а потом её обсуждают. Заодно мы и детей приобщаем к литературе.

– Так не лучше ли прочитать самому, дома?

– Нет, вместе гораздо лучше, поверьте! Вы знаете, какие порой разгораются бурные обсуждения! Ведь сколько людей, столько и мнений. Люди начинают приводить примеры из жизни, узнаёшь много интересного.

Моя спутница замолчала, так как тропа пошла круто вверх, но потом продолжила:

– У нас очень любят петь. Дело в том, что наши родители приехали на Безымянный из всех областей и республик бывшего Союза, причём в основном из сельской местности. И у нас до сих пор сохранилась сельская, деревенская культура, не только русская, но и других народов. Мы поём, а под настроение многие и пляшут, причём просто в своё удовольствие, под баян. Кто-то один запоёт, все подхватывают. Если вы у нас пробудете хотя бы несколько дней, сами всё увидите.

Чем выше мы поднимались, тем всё больше мне нравилась моя спутница. Я даже подумал, со спортивным интересом: «А что будет, если гора окажется достаточно высокой?».

Постепенно, по мере подъёма, мы погружались в тишину, нарушаемую только свистом ветра. Звуки птичьего базара стали глуше и теперь не раздражали своей пронзительностью. Они раздавались откуда-то снизу, смешиваясь с чуть слышным шумом прибоя. Вскоре стихли и они. А вот небо с облаками теперь было не только вверху, но и сбоку, а на удалении, на горизонте, так даже и внизу.

Долгожданные фумаролы повстречались перед самой вершиной на покрытом сероватой породой плато. Из отверстий и трещин в почве выходили пар и дым. Большинсво из них, действительно, «шептали», но некоторые ревели, как олень на случке. Вокруг фумарол было много отложений ярко жёлтого цвета.

– Это самородная сера, продукт жизнедеятельности бактерий. Они выделяют её из серосодержащих вулканических газов, – пояснила Полина. И, как перед учениками в классе, назидательно добавила:

– В природе ничего не пропадает, она устроена рационально.

Однако она не учла, что в школе учителя недолюбливали меня за то, что я им возражал.

– Не скажите, вот эволюция, как часть природы, далеко не всегда рациональна.

– Почему вы так считаете?

– А представьте, как было бы здорово, если бы эволюция сохранила нам не две ноги, а шесть, как у насекомых! Предположим, отстрелили одну ногу – плевать, осталось ещё пять. На двух ногах заболели суставы? Да ладно, будем бегать на четырёх!

Полина шла впереди, я не видел её лица, но мне показалось, она улыбнулась. Ну что же, для начала неплохо. И я закончил:

– Так что, эволюция не так уж и рациональна. Она по ходу дела лишила нас массы преимуществ и полезных качеств.

Край фумарольного поля занимало довольно обширное озеро, из которого вытекала одна из речек, шустро бегущая между камнями вниз, к морю. Вдоль её русла росла высокая трава.

Солнечные лучи отражались от поверхности озера и преломлялись в прозрачной воде, придавая ей насыщенный голубой цвет. В одном месте фумаролы дымили прямо на берегу, от воды их отделяла лишь жёлтая кайма отложений серы. Фумаролы нагревали озёрную воду, которая в том месте имела мутноватый цвет крутого кипятка. Горячая волна распространялась по озеру, и оно парило, поскольку осенний день был прохладным. Полина сказала, что островитяне купаются здесь в любую погоду, кислотность воды это позволяет. Считается, что при этом излечиваются многие хвори. Надо только выбрать такое расстояние от «кипятка», на котором уже нельзя свариться, но ещё не замёрзнешь. Она могла и не спрашивать, хочется ли мне искупаться. Естественно, я хотел, да ещё как! Разве можно пропустить такую чудесную возможность?!

Я быстренько разделся. Чтобы не смущать Полину своими любимыми безразмерными трусами с подсолнухами, решил их тоже снять. Девушка сделала вид, что внимательно рассматривает конус вулкана, и я осторожно вошёл в воду.

На вкус вода оказалась похожей на минералку. Со стороны «кипятка» шли тёплые волны, плавая туда-сюда можно было выбрать оптимальную температуру. С учётом наличия течения и неожиданного чередования слоёв тёплой и холодной воды, озеро становилось похожим на джакузи, только больше, лучше и гораздо интереснее.

Я вволю поплавал, то приближаясь к фумаролам, то заплывая в «арктические» воды вдали от берега. Ужасно не хотелось вылезать из воды, но надо было двигаться дальше. Осенний воздух приятно холодил прогретое тело. Я вытерся майкой и быстро оделся.

После водной процедуры я готов был бегом взбираться на вершину вулкана, тем более, что до неё оставалось совсем немного. Вскоре мы вышли на гребень кальдеры – круглой впадины диаметром около километра, образовавшейся вследствие провала вершины вулкана. Внизу, на плоском дне кальдеры, как капля в блюдце, блестело подковообразное озеро исключительной синевы. Столбы пара вокруг озера выдавали наличие многочисленных фумарол. Полина была права – ради такого зрелища стоило лезть на вулкан.

На самой высокой точке гребня был установлен флаг – металлический лист, приваренный к штоку. Лист был выкрашен в красный цвет, а в углу были изображены жёлтые серп и молот. Под порывами ветра флаг вращался в опорах. Мы поднялись к нему. Выше идти было некуда.

– Вы решили оставить советский флаг?

– В начале девяностых ни у кого рука не поднялась. А теперь все уверены, что этот флаг защищает нас, и мы бережём его.

Она помолчала и добавила:

– Весь посёлок поднимается сюда в День Победы, обязательно с детьми.

Мы замолчали. Не то, чтобы не хотелось говорить, – не ощущалось потребности в этом. Наверное, по этой причине горцы такие немногословные.

Я посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли, и меня охватило странное чувство – смесь потрясения и восторга. С вершины вулкана мир выглядел совершенно по-другому. Обыденность с её мелкими проблемами осталась где-то далеко внизу. Взобравшись на гору, мы стали ближе к Солнцу. Теперь оно било своими лучами не сверху, а вроде как сбоку. Под ослепительными лучами, пронзающими пространство, даже воздух светился, поэтому он был виден, как на картинах импрессионистов. Мне казалось, что я стоял на макушке Земли, весь остальной мир лежал внизу, под ногами, а вокруг были только воздух и свет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.