Борис Алмазов
Я иду искать

Глава первая «ШУТКИ»

От хорошей жизни человек на чердак не полезет! Большое удовольствие сидеть тут скрючившись, спиною окованную дверь подпирать и слушать, как староста внизу по лестнице топает и орёт:

Макарону не видали? Белобрысого такого. Макарова! Нигде его нет! С контрольной сорвался! Макарона!

Надо же такое дурацкое прозвище придумать! Я на «макарону» и не похож. Макароной можно какого-нибудь дурачка обозвать, которому всё до лампочки!

Я, между прочим, таким людям завидую. Живут себе спокойно, получают свои троечки – и хоть бы что, никто их не теребит! Вон Васька Кудинов – он со мной за одной партой сидит: объявили, что контрольная будет, – посопел, посопел и давай тетрадку листать. Я не выдержал, посоветовал ему, дурачку.

– Ты, – говорю, – хоть формулы на парту выпиши, лопух!

Глаза на меня свои бессмысленные выпучил, поросячьими ресничками захлопал, никак сообразить не может.

– Давай, – говорю, – портфель мне после уроков занеси!

– А ты куда?

– На кудыкину гору!

Для меня контрольная – целая трагедия! До Нового года четыре дня осталось, и вот – на тебе! – подарочек. Вон куда из-за неё бежать пришлось – под самый чердак! Сижу тут теперь, как серенький зайчик!

Я бы, конечно, эту контрольную написал! Может, даже на пятёрку, но я рисковать не могу. Любая случайная тройка всю музыку испортит. У меня всё точно продумано: когда руку тянуть, а когда вообще лучше заболеть, чтобы в табеле одни пятёрки были. За первую четверть я принёс в табеле две тройки – мне дома такую промывку мозгов устроили, часа на два! Тут ещё, как назло, по телевидению всё время передачи для родителей – одна за другой… Вот мои взялись меня воспитывать.

– Константин! – Отец руки на груди скрестил, как Наполеон. – Соберись и ответь: что мешает тебе учиться на хорошо и отлично?

Не успел я придумать, что мне мешает, дед из-за газеты голову высунул да как рявкнет:

– Лень-матушка!

Всегда он лезет, когда его не спрашивают! По воскресеньям он обычно уматывается куда-нибудь или в своей комнате сидит, но тут – воскресенье, его пригласили, а то он и питается отдельно у себя на работе. Между прочим, если нас рядом поставить, никто не скажет, что он мой дед! Он вообще на деда не похож, со спины так он даже моложе отца выглядит: здоровенный такой, худющий и бородища как рыжее помело. Сидит – демонстративно газетой закрылся, а тут не выдержал – влез!

– Константин! – Папа на его слова – ноль внимания, словно деда тут и нет. – Ты – взрослый человек! Ты же понимаешь, что нынче без образования нечего делать!

Дед опять не выдержал:

=      Он и рад ничего не делать! Оболтус!

У папы желваки на скулах заиграли, а мама сразу говорит:

– Он исправится! Правда, Костенька?

– Конечно, – говорю. – Обязательно!

– Давай договоримся… – Папа меня за плечи взял и в глаза заглянул. – Ты заканчиваешь вторую четверть без троек, а мы со своей стороны в долгу не останемся!

– Джинсы! – говорю. – Вы – мне – джинсы!

– Идёт! – говорит папа. – Но тогда на одни пятёрки!

– Годится! – говорю. – Но только фирму, а то купите какое-нибудь барахло. Обязательно «Ли» или «Вранглер» на худой конец, и чтобы мой размер…

Тут дед как заорёт:

– Да вы что! – Красный весь стал, того гляди, лопнет. – Вы что!

Папина тётя (она с нами живёт) даже подпрыгнула и за сердце схватилась:

– О господи!

Дед орёт, газету порвал, кулачищами размахивает:

– Вы его покупаете! Учиться – его долг! Долг!

– Заладили, как дятлы: «Долг, долг!» –      говорит отец. – Надо любой поступок стимулировать…

– Торгаш вырастет! Тунеядец!

– Это мой сын! – сказал папа ледяным голосом. – И я воспитываю его так, как считаю нужным!

– А я ему никто? Я – квартирант! – совсем зашёлся дед. – Я – посторонний! Человек с улицы! Так нечего меня из милости к барскому столу допускать! Обойдусь! – В прихожую побежал и уже оттуда кричит:—Парня жалко! Тряпичники чёртовы!

– Вика! – Отец кулаком по столу застучал. – Не позволяй ему меня оскорблять!

Мама по комнате мечется, руки, как певица в филармонии, к груди прижимает:

– Ну, Володя! Ну, папочка! Успокойтесь!

Дед как тряхнёт входной дверью! Мама, как всегда, рыдать и приговаривать:

– Когда вы мне душу рвать перестанете! Это же мой отец! Вы не знаете его! Он замечательный! Он добрый!.. Вы просто не знаете его.

– Ничего себе добрый! Живёт с нами меньше года, а уже со всеми поругался. «Вы не так живёте! Вы не так мыслите!» Папа тогда правильно сказал: «Живём как умеем и другим не мешаем».

Дед раньше где-то в другом городе работал, на Севере где-то. Я до школы ему всякие письма посылал – картинки рисовал, а он мне – тапочки меховые, клыки моржовые. Один раз карманный фонарик прислал, только он перегорел быстро. А потом я в школу пошёл, да ещё меня стали на пианино играть обучать, – в общем, времени ни минуты. Ну, наша переписка и кончилась. Но я всё-таки к нему хорошо относился. А он приехал – сразу стал надо мной издеваться! Ещё в аэропорту говорит: «Что это за пудель Артемон?»

Я, может, специально три недели тётю Агу упрашивал, чтобы она мне во взрослой парикмахерской укладку сделала, я, может, спал сидя… Я думал, мы с дедом будем везде ходить и будем всё покупать, а он на работу сразу устроился. Даже телевизор со всеми не смотрит. И как меня увидит, так сразу:

– Ну что, двоечник, много двоек нахватал? – Это он так шутит, это шутки… Я, может, за всю жизнь только четыре двойки получил, да и то текущие, их, может, и в журнале не было! Самая большая моя мечта – уехать подальше, чтобы ни родителей, ни деда, ни тёти Аги, ни квартиры нашей здоровенной не видеть тыщу лет!

Интересное дело! Кудиновы – пять человек – в двух комнатушках живут, а у Васьки и канарейки, и волнистые попугайчики, и аквариум, и хомячки, и две (целых две!) черепахи! И поэтому всегда у него ребята толпятся! А я просил-умолял, чтобы мне собаку купили! Нет! Дед орёт: «От собаки грязь! Собака с человеком в одном помещении жить не должна! Здесь не собачник, а дом!» И это был единственный случай, когда родители с дедом были согласны. Да если бы у меня была собака, она бы в моей комнате жила! Я бы за ней всё убирал, и она бы меня любила и никому бы не мешала.

Я, когда про собаку думаю, очень расстраиваюсь. И вот теперь так расстроился, что, наверное, на дверь, у которой сидел, сильно навалился, она открылась, и я кувыркнулся через высокий чердачный порог.

Глава вторая

«НОВОЕ ЧУЧЕЛО В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ»

Головой я треснулся не сильно. От удивления сначала даже шишки не почувствовал. Всегда на этой двери здоровенный замочище висел, а сегодня – открыто! На чердаке было темновато. Горели какие-то странные лампочки – синие. И казалось, будто это трюм пиратского корабля: кругом балки, перекрытия, деревянные мостки к окошкам. Половина чердака всяким барахлом завалена: ящики, шкафы старые, парты поломанные, рваные флаги, лопаты для снега, красные облезлые огнетушители, как пушки, торчат, стулья без спинок и ножек, скамейки…

Я дверь на чердак прикрыл – теперь-то меня никто не найдёт – и стал по этой горе хлама лазать. Там шкаф стоял – громадный, с резными дверцами, в нём можно было запросто капитанскую каюту устроить. Я сначала к нему снизу пролезть хотел под партами. Протискивался- протискивался, даже рубашка у меня под курткой трещала, но снизу дверцы открыть не удалось. Тогда я наверх вылез и стал прыгать. Доски сразу проломились. Я в шкаф провалился. С верхних полок все бумаги вниз посыпались. Я успел схватить альбом в кожаном переплёте и грамоту. Какому-то Богданову выдана. За то, что он ворошиловский стрелок. На ней всякие старинные самолёты с пропеллерами нарисованы, тракторы, солдаты в глубоких касках с гребнем на макушке и написано: «1937 год».

Не успел я её рассмотреть – раздались голоса:

––      Как специально созданы условия для загорания.

В щёлку я увидел толстого пожарного в шинели. Он к нам в класс приходил, что «детям спички не игрушка», рассказывал. И с ним вместе завхоз Лукич.

– Тут ведь школа! Соберутся огольцы, закурят – и пожалуйста, район пылает! Безобразие!

– Да чердак день и ночь на замке! – отирая платком пот, говорил Лукич.

– Не знаете вы эту публику! – сказал пожарный. – Чтобы сегодня же…

Тут подо мною полка как провалится! Я как вниз полечу! И так грохнуло – будто бомба взорвалась! Я, наверное, даже сознание потерял. Опомнился в кабинете директора. Лукич меня приволок, а пожарный так запыхался, пока меня из шкафа вытаскивали, что там, на чердаке, остался.

– Ну, шахтёр! – охал Лукич. – Это тебе даром не пройдёт! Сиди, директора дожидайся.

Мне директора дожидаться совершенно незачем! Мне убегать надо! Лукич моей фамилии не знает, а завтра я от всего отопрусь, скажу: «Что вы? Какой чердак? Первый раз слышу!» А то начнут выяснять: что? да как? да почему? Но пока я сообразил, дверь открылась и ввалились человек двадцать ребят и сам директор Роберт Иванович. Хорошо, я за дверь успел спрятаться. Только тут я заметил, что у меня штанина до колена разорвана и кожаный альбом я в руках держу.

– Дорогие мои пятиклассники! – сказал Роберт Иванович, плюхаясь в кресло. – Дорогие мои красные следопыты! Почему Пржевальский? Почему именно он? По какому принципу?

Они все как загалдят:

– А в пятьсот двенадцатой школе! А в пятьсот двенадцатой школе про Миклухо-Маклая! К ним студент-папуас приедет из Новой Гвинеи… А нам чучело верблюда обещали! Почти что новое!

– Минутку! Минутку! – остановил их Роберт Иванович. – Насколько я помню, Миклухо-Маклай учился в гимназии, где теперь помещается пятьсот двенадцатая школа… Он присылал в свою гимназию материалы, письма, экспонаты, и теперь на основании кабинета географии там хотят создать мемориальный музей путешественника… Но какое отношение мы имеем к Пржевальскому?

– Но ведь он тоже великий путешественник! – одна малявка пищит. Я думал, она вообще из третьего класса, а она, оказывается, в пятом.

– А мы что, хуже? Подумаешь, пятьсот двенадцатая школа! А нам чучело обещали… – опять все как загалдят.

– Минутку! Минутку! – Роберт Иванович встал. – А почему не Козлов? Не Семёнов-Тян-Шанский? Или не Беринг, наконец?

– А чучело? – говорит малявка. – Почти что новое, в натуральную величину.

– В пятьсот двенадцатой школе думают, что они «ого- го», а мы «хе-хе-хе», – говорит один ушастый. – А мы возьмём и докажем! Подумаешь, у них Миклухо-Маклай учился!

– Нет, нет, нет! – сказал Роберт Иванович. – Это порочный путь, и мы на него не станем! Поиск – наука! А в науке не делаются открытия кому-то назло! Никакого открытия не будет. И я с грустью вижу, что ваш выбор случаен! И я с грустью отмечаю, что с таким же успехом вы могли бы вместо Пржевальского выбрать адмирала Нельсона или балетмейстера Фокина! И я с грустью констатирую: это неправильный поступок!

– Да мы уже столько всего набрали! – пищит малявка. – И книги, и фотографии!

– Да ведь это всё уже тыщу раз известно! Какой же это поиск! Какое же это открытие? И что же только Пржевальский и ничего другого в ваши головы не пришло? – Все замолчали и стали смотреть в пол. – Да ведь тема-то у вас под ногами! – Роберт Иванович даже вскочил и стал бегать по кабинету. – В вестибюле на полу надпись: «Училище основано в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году»! Что это за год?

– Через два года сто лет будет! – сказал кто-то.

– Это русско-турецкая война! У то освобождение Болгарии! В этих стенах был пункт записи добровольцев! В гражданскую войну тут в реальном училище были курсы по ликвидации неграмотности среди красноармейцев. Здесь был организован первый в нашем районе пионерский отряд! В Великую Отечественную войну тут был госпиталь и курсы радистов…

Директор разгорячился, стал руками махать, а я начал потихоньку из-за двери выходить, чтобы незаметно улизнуть, – по моим часам до звонка десять минут осталось…

И уж было совсем вылез в приёмную – Роберт Иванович на меня глянул и глаза вытаращил:

– Что с тобой?

– Где? – спрашиваю.

Тут все как начали хохотать. Я им язык показал – вообще истерика началась.

– Иди-ка сюда. – Роберт Иванович открыл в стене дверь. Я думал, это шкаф, а это туалет и умывальник. – Вот мыло, вот полотенце! Мойся! И альбом свой сюда давай! Никуда он не денется.

Я в зеркало глянул – батюшки! Запросто можно вместо папуаса в пятьсот двенадцатую школу идти: я не то что грязный, а чёрный весь! Не зря меня Лукич шахтёром окрестил: совершенно не моё лицо, только глаза и зубы сверкают.

Но я не из-за этого расстроился, а из-за того, что всё теперь откроется: и про чердак, и про контрольную. Поэтому я мылся не торопясь. Куда мне торопиться?

Глава третья «Я ОТ АЛГЕБРЫ УШЕЛ!..»

Я и шею вымыл, и лицо и вообще хотел весь до пояса вымыться и голову помыть, но потом подумал: «Чему быть – того не миновать!» – и пошёл в кабинет.

Там все ребята вокруг стола сгрудились, директора совсем не видно, только голос Слышится: –      Вон я! Вон тот, в панамке.

Мне бы в дверь и – бежать, но такое меня любопытство разобрало: ещё бы, наш директор в панамке! Я протолкался поближе. Мой альбом рассматривают. Там фотография приклеена.

– Мы встречаем победителей! Тысяча девятьсот сорок пятый год! – читает Роберт Иванович, фотографию разглаживает, точно она живая, и руки у него дрожат. А на фотографии солдаты в касках, с автоматами и один офицер маленького такого замухрышку несёт на руках.

– Вот это я! – гордо говорит Роберт Иванович. – Я всё прекрасно помню. Мы тогда только что из эвакуации приехали, и я в первый класс поступил.

Не верилось, что из такого шпингалета мог вырасти здоровенный директор школы. А Роберт Иванович так расчувствовался, платок носовой достал и долго в него сморкался.

– Ты представляешь, что ты нашёл? – мне говорит. – Это же фотолетопись школы с тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот пятидесятый год! Ты представляешь, какие тут материалы?! Этот альбом был вывезен вместе с ребятами из блокированного Ленинграда по зимней Ладоге, был на Урале, вернулся! Ты большущий молодец! Как твоя фамилия?

– Макаров! – отвечаю. – Шестой «а»!

Вот ведь как получается! Я думал, мне головомойка предстоит, а оказывается, я – большущий молодец! Хотя знал бы директор, как ко мне этот альбом попал!

– Где ты нашёл, – спрашивает он, – этот удивительный документ?

Ага! Как же! Так я и сказал, где нашёл!

– В макулатуре! – говорю. Не станет же он спрашивать, где я макулатуру нашёл.

– Вот что значит ко всему внимательно относиться! – говорит директор.

– А в Швеции… – один очкарик встрял. Ему, наверно, завидно стало, что меня директор хвалит. – А в Швеции есть целый музей из вещей, найденных на свалке. Там всякие рукописи, первая лампочка Эдисона, первые печатные машинки…

Тут ещё одному, дылде такому, из шестого «б», захотелось, чтобы его похвалили. Он говорит:

– Первую лампочку не Эдисон изобрёл, а Яблочков!

– Вот и нет! – ещё один умник нашёлся. – Не Яблочков, а Ладыгин. Сам ты Яблочков!

– Подождите, подождите! – говорит Роберт Иванович. – Как ни заманчиво открыть такой музей, но всё же давайте говорить о деле… Значит, так: нашей школе скоро сто лет. Что бы нам такое придумать к юбилею, тем более что у нас есть такая замечательная фотолетопись? Что бы нам придумать?

До чего я люблю эти наводящие вопросы – прямо обожаю! Главное директор сказал и вид делает, что усиленно думает, а все уже давно догадались, к чему он клонит, но тоже делают вид, что думают, – надо же человеку приятное сделать!

Вдруг малявка, которая про чучело талдычила, как бабахнет:

– Надо выпустить рукописный журнал!

Я даже удивился, но потом подумал, что она это нарочно сказала! Я тоже так люблю на эти наводящие вопросы бухнуть. Например, на новогодней ёлке затейник кричит: Кто подарки нам принёс? Наш любимый дед… А я изо всех сил как крикну: «Склероз!» Вот и она вроде этого. Но поглядел на неё – она глазёнками голубыми хлопает – дура дурой! Неужели, действительно, сообразить не может, чего от нас директор добивается?

– Нужно, – говорю, – организовать поиск людей, которые учились в нашей школе, по этим фотографиям!

– Да! – кричит Роберт Иванович. – Это замечательная мысль. Вот…

– Макаров, – говорю. – Шестой «а».

С первого раза, конечно, мою фамилию запомнить невозможно!

Тут дверь как распахнётся – и влетает завхоз. Красный, как огнетушитель, глаза безумные, по кабинету заметался, во все углы заглядывает.

– В чём дело, Андрей Лукич? – директор спрашивает.

– Убёг! Шахтёр убёг!

Я скорее к нему спиною стал и – как из пулемёта:

– Организуем поисковые группы, отыщем интересных людей… – И сам всё так поворачиваюсь, чтобы меня Лукичу видно не было, словно хочу директору в рот прыгнуть. – Рассказы интересных людей будем записывать на плёнку…

Роберт Иванович прямо заслушался.

– Верно! Верно! – поддакивает. – Андрей Лукич, вы не могли бы попозже, видите, у нас заседание кружка красных следопытов?

– Ага! – вздыхает Лукич. – Что за дети пошли! Ничего не боятся. Конечно! Разве его теперь найдёшь! – И выкатился из кабинета.

– Так! – хлопнул по столу рукой директор. – Вот…

– Макаров, – говорю, – шестой «а».

Вот Макаров предложил интереснейшее дело! Давайте посмотрим сейчас альбом и наметим пути поиска!

Тут все к альбому бросились. Только я собрался смыться под шумок – не стану же я какой-то ерундой заниматься,– тут директор всех остановил:

– Постойте! Председателем нашего кружка предлагаю избрать Макарова из шестого «а».

Надо же, запомнил! Лучше бы не запоминал!

– Не! – говорю. – Я не могу председателем! Я всю работу завалю!

– Это почему же? – говорит Роберт Иванович. – Учишься ты на одни пятёрки, а мы тебе помощников дадим! Правда, ребята?

– Пра-авда! – протянули следопыты, а один мне язык показал – сам, наверное, в председатели метил. Вот и выбрали бы его! На здоровье! А мне это нужно как лягушке галоши! Но я так растерялся, что ничего не мог сказать, – ну и Роберт Иванович! То он моей фамилии не может запомнить, а то вдруг знает, как я учусь! Прямо я от удивления чуть на пол не сел.

Так всё шло прекрасно: с контрольной сорвался! От Лукича сбежал! И как настоящий детектив, чистое алиби имею: скажут, почему на контрольной не был, а я в ответ – пожалуйста, на заседание кружка красных следопытов ходил, которым сам директор руководит! Но быть председателем мне не блестит!

Роберт Иванович за столом восседает, красные следопыты вокруг него толкутся, над альбомом лбами стукаются – картинка! Мне от неё плакать захотелось!

– Давай! – приглашает меня Роберт Иванович. – Давай, Макаров, выбирай первым – ты альбом отыскал!

– Да ладно, – говорю, – я потом.

Слабая у меня надежда была, что следопыты как накинутся – всё расхватают и мне ничего не достанется.

– Не скромничай! Давай прямо с первого листа.

Все в альбом носы уткнули! Малявка даже ахнула. Там жёлтая фотография: трое военных – у одного лицо всё бинтами завязано – и пионеры. А под снимком подпись: «На встречу к нашим пионерам пришли герои-орденоносцы, участники боёв за Халхин-Гол, бывшие выпускники нашей школы ».

– Не! – говорю. – Это Халхин-Гол! Это надо испанский язык учить!

Роберт Иванович глаза вытаращил:

– Зачем испанский?

– Придётся же в Испанию писать! Ветеранов разыскивать!

Тут все замолчали, а один дылда, который мне язык показывал, как захохочет:

– Умираю! Он думает, Халхин-Гол – в Испании! – У него прямо истерика началась, как у Анны Карениной в кино.

И все тоже: Ха-ха-ха! Испания! Хи-хи-хи! Серость! Не знает, где Халхин-Гол!

Все смеются, заливаются. Я сначала растерялся, потому что, действительно, не знал, где этот Халхин-Гол! И вообще что это! Город, гора или пустыня. Но то, что я этого не знал, ещё не означало, что я глупый! Я, может, поумнее их всех!

– Ах, так! – закричал я.

Как повернусь, как побегу из кабинета! Как будто я на них очень обиделся! Ну просто возмутился! Как будто я такой нервный, что не могу их смеха выдержать! И в раздевалку! Рванул, как спринтер! Никто ничего, наверное, и сообразить не успел, а я шапку в охапку и – домой!

Портфель мне Васька обещал занести, и я бежал налегке. Светило солнце, небо было голубым и морозным! Хорошо быть умным и хитрым! Эти следопыты думают, что если они чего-то там в книжках вычитали, хоть про этот Халхин-Гол, хоть про что, так и умные… Нет, это я умный! Их теперь, наверно, Роберт Иванович ругает за то, что они такие грубые и нечуткие! А мне их смех до лампочки!

Один раз я у Аги варенье съел – целую банку! Меня ругают. Ну, я, конечно, глаза в пол, Ага с холодным компрессом на диване лежит, а дед с работы пришёл, послушал, послушал, да и говорит:

– Ему ваши морали как слону дробинка! Ему плюнь в глаза: оботрётся и ещё пять банок варенья сожрёт! – Это дедова обычная шутка. Папа говорит, что от таких шуток не то что лошади краснеют, а кони с Аничкова моста могут в Фонтанку прыгнуть!

Я как про деда вспомнил, у меня сразу настроение хуже стало. Он бы меня из кабинета не выпустил. Он на меня всегда как кобра или как рентген смотрит – насквозь просвечивает! Ну да ничего! Вот когда я вырасту, я и деда запросто обдурить смогу! И тогда я запел:

Я от алгебры ушёл!

И от Лукича ушёл!

И от директора ушёл,

И от следопытов ушёл,

И хоть от кого уйду!

А до каникул четыре дня, —

Значит, джинсы мои!

Их все как увидят —

Сдохнут от зависти!

3 ИЮЛЯ 1939 ГОДА. 6 ЧАСОВ УТРА

– Слыхал? – закричал лейтенант, постучав гаечным ключом по броне танка Б Т-7.– Шофёр из штаба ребятам рассказывал: они с полковником вон там на японцев напоролись.

– Врёшь! – Из танка вылез другой лейтенант, с рассечённой бровью. – Там же монгольская кавалерия стоит.

– Елки-палки! – высунулся из-под танка механик-водитель . – Когда же они успели?

– А вот успели! – взволнованно говорил тот, что принёс известие. – Шестая кавалерийская монгольская дивизия отошла, самураев – как грязи! И артиллерия хоть какая, и тяжёлая, и…

– Погоди ты! – оборвал его лейтенант с рассечённой бровью. Он вытащил бинокль и, взобравшись на башню, стал смотреть в рассветную степь.

– Ну, чего там?

– Непонятно… – ответил лейтенант. – Только если это не трепотня… Механик, тяги в порядке1

– Ща! – Механик сунулся под танк. – Ща!

– Ваня! Давай по-шустрому готовь боекомплект/ Ну, лейтенант, если брехня…

– Какая брехня! – засуетился тот, что принёс новость. – Думаешь, в бой пойдём?

– Ты что, слепой? – спрыгивая с танка, сказал лейтенант с рассечённой бровью. – Не понимаешь? Если они сейчас там, то через сутки они у нас на фланге и в тылу.

– Не паникуй! – прошептал, бледнея, его товарищ.

– Я не паникую, а рассуждаю…

– Командиров машин к командиру полка! – раздалась команда.

– Эх! – торопливо поправляя ремни и стряхивая белобрысую чёлку на глаза, чтобы прикрыть рассечённую бровь, сказал лейтенант. – Стало быть, не брехня…

От укрытых в окопах короткоствольных, словно курносых, танков, выкрашенных под цвет пыльной выгоревшей степи, бежали люди в танковых шлемах и комбинезонах.

– Неужели сейчас в бой пойдём? – растерянно спросил тот, что первым узнал новость.

– Не сегодня, так завтра, – ответил белобрысый. – Плохо, что позиция не блестящая… А так всё лучше, чем на жаре этой торчать. У моего механика всё время кровь из носу идёт – в машине как в духовке…

– Равняйсь! Смирно. – По тому, как тревожно застыл строй, как внимательно смотрели на командира танкисты, словно старались угадать свою судьбу, чувствовалось, что известие о японцах распространилось среди танкистов.

– Товарищи! – сказал командир полка, машинально по правив новенький орден Боевого Красного Знамени, полученный за бои в Испании. – За последнюю ночь обстановка резко изменилась. Противник числом до десяти тысяч штыков и, по весьма приблизительным данным, около полутора сотен стволов артиллерии занял плацдарм у горы Баин- Цаган. Это очень серьёзная опасность для всего фронта… Наша надежда на скорость! Ясна моя мысль?

Мысль была ясна всем, и первое, о чём подумали танкисты,– это, что бой будет неравным и что первыми в огонь пойдут они – авангард 11-й бригады. И от них зависит, собьют они врага или японцы начнут развивать наступление. Командир полка не мог сказать этим ребятам, только что выпущенным из училищ, что у нашего командования в

резерве всего пятьдесят орудий. Ему, опытному военному, было ясно, что, как только танки выйдут из укрытий, их начнёт бомбить японская авиация, и кто знает, сколько машин не дойдёт до рубежа атаки…

– Так что, ребята, – сказал он, сняв фуражку и погладив седые виски, – весь расчёт на то, что они ещё не окопались… На скорость, в общем. – Он посмотрел на рассечённые брови некоторых командиров машин и подумал: «Ещё вчера я ругал их за излишнюю доброту, за то, что они, жалея механиков-водителей, сами садились за танковые рычаги… А вот теперь у этих мальчишек свежие экипажи, отдохнувшие и выспавшиеся… Бывает ли доброта излишней?»

От передового танка замахали флажками, и скоро сигнальные флажки поднялись над башнями всех бронемашин.

– Заводи!

Лязгая гусеницами, фырча моторами, выплёвывая струи голубого дыма, качнулись и тронулись танки…

* * *

«…В 10 часов 45 минут главные силы 11-й танковой бригады развернулись и с ходу атаковали японские войска…

Бой продолжался день и ночь 4 июля, и только к 3 часам утра 5 июля сопротивление противника было окончательно сломлено, и японские войска начали поспешно отступать к переправе. Но переправа была взорвана их же сапёрами, опасавшимися прорыва наших танков. Японские офицеры бросались в полном снаряжении прямо в воду и тут же тонули, буквально на глазах у наших танкистов».

Г. К. ЖУКОВ, МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА,

ЧЕТЫРЕЖДЫ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.

(Из книги «Воспоминания и размышления».)

Глава четвёртая «ПИФАГОРОВЫ ШТАНЫ»

Около нашей парадной я нос к носу столкнулся с дедом! Он стоял с каким-то дядькой, разговаривал. Конечно, он увидал разорванную штанину и тут же ко мне прицепился:

– Нy-ко, постой, постой! пифагоровы штаны! Во все стороны равны! – И как захохочет – все его металлические зубы заблестели. Мне на его смех начихать, но тут выходит из дома Скворцова. В такой момент!

У деда ручищи железные! Он меня и туда и сюда вертит, чтобы моя коленка голая видна была, и радуется:

– Ну, теперь тебе тётка даст!

Я сквозь землю готов был провалиться, а Скворцова остановилась и тоже смеётся. У меня лицо не то что горит, а ярким пламенем пылает. Дядьке незнакомому и то меня жалко стало.

– Ерунда, – говорит. – По шву распоролось. Зашить – плёвое дело!

– Кому как! – кричит дед. – По-моему, легче слона обучить на коньках кататься, чем этого фрукта что-нибудь руками делать. Белоручка! Его до семи лет тётка с ложечки кормила.

Не до семи, а до пяти! И что я, виноват? Мне же с тёткой не справиться было. Нашёл что вспомнить, да ещё при Скворцовой.

– Ничего не умеет! Ничего не может! Оболтус и кокетлив, как девица.

Вдруг Скворцова говорит:

– Пойдём со мной!

Все так растерялись, что дед моё плечо выпустил, а я за ней, загипнотизированный, пошёл. Она меня к себе в квартиру привела и говорит:

– Давай брюки!

Я чуть сознание не потерял.

– Ни за что! – только и смог прохрипеть.

– Ладно, ладно! – говорит она. – Иди в ванную, надень халат, а мне из двери штаны свои подашь. Я их на машинке прострочу.

Я сидел в ванной, и мне хотелось умереть. Скворцова – самая красивая во всей школе, не просто красивая, а лучше всех. Я на неё всегда смотрю, когда она по коридору в школе ходит. Мне даже иногда казалось, что и она на меня смотрит.

Теперь я понял, что я для неё просто малявка! До чего же я невезучий! Что я, первый раз штаны рву? Нет, обязательно нужно было на Скворцову напороться! Но это даже хорошо! Я думал, она на меня смотрела, а это я всё сам выдумал! Я для неё как кукла смешная, ну всё равно как для меня малявки первоклассники. И то, что я ростом почти с неё, ничего не значит, потому что я в шестом классе, а она в девятом! Потому что она секретарь комсомольской организации школы, а я – никто, хотя и отличник!

Я смотрю в щёлку: вот она склонилась над шитьём, красивая, как Снежная королева. Вот если бы что-нибудь случилось, я бы её сразу спас! Например, загорелся наш дом, а она замок дверной открыть не может или уже на лестнице пожар. Скворцова из окна кричит: «Спасите! Помогите!», а я бы моментально по стене залез (тут не высоко, второй этаж) и вытащил бы её. Я себе это всё так хорошо представил, что опомнился, когда она мне штаны в дверь протянула.

– Надевай! – А у самой глаза смеются.

У них там в ванной зеркало висело, я оглянулся – ужас. Тощий стою, ноги как свечечки. И трусы по колено! Вечно мне Ага такие покупает, и главное, я в куртке, из- под куртки рубаха торчит, но без штанов! Не попадая ногами в брючины, я стал их натягивать, а когда вышел, Скворцова спрашивает:

Ты в каком классе?

– В шестом.

– Ух ты!—говорит она. – Какой большой!—И по голове меня погладила.

Я чуть не заплакал. Это ж надо! Конечно, она меня и за человека не считает. Кто я, по сравнению с ней? Она вон какая красивая. Её дылды из десятого класса провожают, а таких, как я, в школе, может, сто штук!

Я об этом и раньше думал, а теперь своими глазами увидел, что для того, чтобы она меня заметила, мне нужно такое совершить, чтобы она ахнула… Что именно, я так и не смог придумать, хотя весь вечер на диване валялся и в потолок глядел. Единственно, что я точно понял, – джинсы мне совершенно необходимы! Я в них сразу взрослым буду, как отец, а может, даже и лучше буду выглядеть! Особенно если у меня ещё будет курточка «Сафари» и хорошие туфли на каблуках! Но я понимал, что этого тоже ещё не достаточно!

Васька, как я ему велел, притащил мой портфель. Смешно подумать, но завидую ему, хотя я отличник, и у меня всё есть, и квартира у нас такая большая, и у меня своя комната, и джинсы у меня будут такие, какие ему всю жизнь, может, носить не придётся… А вот завидую! С ним никогда ничего не случается. У меня за один только день всяких событий и приключений миллион: и чердак, и директор, и следопыты, и Скворцова, и дед… У меня тыщу раз сердце в пятки проваливалось, а он – на контрольной отсидел спакойненько! Портфель мне принёс и теперь пойдёт на тубе дудеть.

У него трубища здоровенная—«туба» называется, самая большая труба в духовом оркестре, – он её за спиной в мешке таскает. Правда, никто никогда не слышал, как он на ней играет, но Васька говорит, что туба – инструмент оркестровый, так просто на ней не играют… Но и оркестра, где Васька играет, никто не слышал… И вот удивительное дело: всё равно ему все верят. Он почти что ни с кем никогда ни о чём не разговаривает, а вокруг него всегда ребята толпятся! Всё время ходит под ноги глядит – клад, что ли, найти хочет? – и всё молчит, думает чего-то, и всегда такой спокойный – меня даже зло берёт.

Пришёл, посидел, помолчал, посопел и говорит:

– Ну, я пойду! У меня что-то хомячки ничего сегодня не едят.

– Заболели, что ли?

Я только было подумал, что вот и у Васьки волнения есть, даже обрадовался немножко, а он говорит:

– Нет. Просто у них настроения нету. Пойду им на тубе поиграю! Для аппетита.

– Так ведь туба – инструмент оркестровый, – попробовал я Ваську подковырнуть, но не тут-то было.

– Конечно, – согласился он. – Конечно, оркестровый, но хомячкам нравится, когда я один играю! Они носами под мою тубу быстрее шевелят!

Ну почему я не могу быть таким спокойным, как Васька?

5 ИЮЛЯ 1939 ГОДА. 12 ЧАСОВ ДНЯ

– Пятнадцатую машину не видали? – спрашивал у всех встречных лейтенант в разорванном вдоль всей спины комбинезоне, бережно неся укутанную бинтами от плеча до пальцев левую руку. Жара висела над степью, заваленной горевшими танками, раздутыми трупами лошадей и людей, пыль мешалась с дымом и не давала дышать, земля, перемешанная с какими-то рваными бумагами, тряпками, была залита мазутом, завалена тускло блестевшими гильзами, вдавленными в гусеничные борозды сапогами, винтовками, пушечными лафетами, касками и другим военным хламом…

Лейтенант спустился к машинам и раскинутым тентам, ему показалось, что в густой тени лежат какие-то узлы с бельём, белые тряпки торчали из-этих наспех завязанных узлов. Странный гул шёл от машин и от этих узлов… И вдруг лейтенант услышал, как пронзительный голос на одной высокой ноте закричал:

Ой ма-а-а-а-а-а-а-а… ой ма-ма-а-а… И-и-и-и-и-и ы-ы-ы-ы-ых-х-х.

Этот крик перешёл в рычание, а затем в хрип… И опять резанул как бритвой лейтенанта по нервам.

Ой ма-ма-ма-а-а-а-а-а-а…

У лейтенанта словно вывалились из ушей пробки, которые появились во время боя от гула и грохота… Словно он снял шлем и услышал стоны, вопли, лязг инструментов в палатках, рёв пламени,треск рвущихся патронов в догорающих танках… И через весь этот гул до него донеслось хриплое:

– Коля… Коля…

Один из узлов приподнялся и манил его рукой…

– Ты! – закричал, не веря себе и не узнавая. – Живой… А мне говорят: сгорел, сгорел…

– Пить.

– Сейчас, сейчас, – торопливо, одной рукой отстёгивая флягу, говорил лейтенант.

– Ты не смотри на меня… – сказал раненый. – Я— страшный. Не смотри. Но глаза целы! Это главное! Я теперь хоть что стерплю! Главное – глаза! Оно как полыхнуло,– стал он рассказывать, возвращая флягу, – а до воды метров сто… Ну, я и рванул с берега – шансов никаких! Закурить сверни, а то у меня руки забинтованы…

– Счас, счас… – рассыпая табак, приговаривал лейтенант, пытаясь одной рукой свернуть самокрутку. – Ну, теперь всё! Ты видел, как мы их погнали! Теперь конец/

– Дурачок ты, Колька, – сказал, затягиваясь махорочным дымом, раненый. – Как был в школе дурачок, так и остался…

– Это чем же? – радуясь, что друг жив и нашёлся, спросил не обижаясь лейтенант.

Это только начало. И называется это – фашизм! Его можно только уничтожать, никакого другого пути нет…

– Ты помолчи, не теряй силы… – посоветовал лейтенант.

– Не! – сказал раненый. – Мне так легче, когда говорю, а то лицо печёт очень… Не дадут они нам покоя. Так что главное – впереди

Глава пятая «…И МНОГО, МНОГО РАДОСТИ!..»

Через день я торжественно положил на стол табель. Его можно было на стенку под стекло спокойно повесить: не то что ни одной троечки, а и четвёрок всего две – по физкультуре и по труду.

– Ну! Я своё обещание выполнил, – намекнул я.

И сразу по лицам моих дорогих родственников понял, что они своё – нет!

– Ты знаешь, старик, – сказал папа, – оказывается, джинсы твоего размера – страшный дефицит!

– Так! – сказал я, повернулся и пошёл в свою комнату.

– Ты пойми! – закричал отец. – При первой возможности… Мы деньги уже отложили. Ну, не смогли к сегодняшнему дню достать! Ну извини, но они будут! Я обещаю!

– Костя! – бежала за мной следом мама. – Ты не обижайся. Папа, действительно, искал тебе джинсы, всех знакомых обошёл…

– А!—сказал я, заваливаясь на свой диван. – Ты ничего не понимаешь!

– Что я должна понимать?

– Ничего! – сказал я и отвернулся к стене. – Вы мне отравили праздник… В лесу родилась ёлочка! В лесу она росла!

– Костя, прекрати!

– И много, много радости детишкам принесла!

– Ну, Костя! – умоляющим голосом просила мама.

Но я её не слушал. У меня со злости слёзы текли! Она вышла в столовую, и я услышал, как они начали между собой все ругаться.

– Костенька! – В дверь вплыла Ага с целым блюдом апельсинов и яблок. – Кушай, родной! Кушай, детынька моя! Не расстраивайся!

– Не называй меня «детынька»! Какой я тебе «детынька»? – заорал я.

– Не буду, не буду! – И Ага попятилась в коридор.

– Не помню, как я задремал, а проснулся от того, что услышал, как отец говорил в столовой по телефону:

– Да? Вы так считаете? Я обязательно, обязательно… Конечно, я понимаю! Большое дело! Парень у нас он, действительно, очень ранимый! А девочка пусть приходит – будем рады! До свидания, Роберт Иванович.

Вот это да! Директор звонил!

И это меня так удивило, что я на секунду даже забыл, что отец не сдержал обещания.

Он сразу ко мне в комнату пришёл.

– Константин, не спишь? Ну хватит дуться! Хватит! – Он присел ко мне на диван и перевернул меня к себе. Если бы мне было не любопытно, о чём они с Робертом Ивановичем говорили, я бы ни за что не повернулся! Как бы вцепился в спинку дивана – меня бы клещами не оторвали. – Джинсы – это я тебе обещаю! Точно! – сказал отец.– И не будем об этом больше говорить. Ты их заработал честно и получишь, независимо ни от каких праздников. Как только достану – сразу можешь получить! Я хочу поговорить о вещах более важных! Роберт Иваныч мне всё рассказал. Ты что, действительно, на ребят сильно обиделся?

– Вот ещё! Да мне на этих следопытов начихать и забыть! Малявки пузатые!

– Я так и думал, – засмеялся отец. – Из-за глупости какой-то расстраиваться. Директор мне сказал, тебя председателем кружка избрали?

– Да уж, «избрали»! Никто и не избирал. Роберт Иваныч назначил, а они согласились!

– Даже так… – протянул отец. – Слушай, Константин, я хочу поговорить с тобой как со взрослым человеком. Мы ведь друзья? Многие твои товарищи недопонимают, что сейчас закладывается фундамент вашего будущего. Кто первый это поймёт, тот потом будет занимать более высокое положение! Будущее гарантируется не только хорошими отметками. Необходимо, так сказать, общественное положение! И твоё собственное стремление!

Я почему-то подумал, что вот будь я таким, как отец, Скворцовой никогда бы на ум не взбрело меня по голове погладить. Он, вообще-то, у меня красивый! У него такой подбородок волевой и стальные глаза.

– Кроме знаний, ты уж мне поверь, – говорил отец, – необходима идеальная характеристика! Там чёрным по белому должно быть написано: «замечательный общественник»! Ты меня понимаешь?

– Понимаю! – буркнул я. – «Если быть – то быть первым!»

– Прекрасно! Кто эти слова тебе сказал?

– Да кто? Ты! На прошлом дне рождения! Ты же сам мне пожелал.

– И ты запомнил?

– Ну!

– Ты у меня умный парень! – сказал папа. – Вот послушай моего совета. Председателем кружка красных следопытов нужно стать!

– Зачем это? – Я даже сел на диване.

– Ну кто ты сейчас такой, скажи на милость? Рядовой шестиклассник, таких, как ты, в школе ещё четыре класса – почти двести человек! Отличников человек двадцать наберётся. А вот когда ты станешь председателем, вся твоя жизнь сразу будет на виду! Спросят тогда: «Кто это – Костя Макаров?» И сам Роберт Иваныч ответит: «Это наша гордость! Отличник, председатель следопытов. Мы приложим все усилия, чтобы перед ним открылись в будущем самые лучшие перспективы!» Ты понимаешь?

«А что! – подумал я. – Может, тогда и Скворцова не будет смотреть на меня как на малыша. Она – секретарь комсомольской организации, а я – председатель кружка следопытов».

Между прочим, у нас папа – кандидат математических наук, а ещё кто-то – не то его, не то мамин дядя или дедушка, не помню – был профессором или академиком. Потому у нас и квартирища такая здоровенная – ночью страшно в туалет идти. Так что мне тоже надо не теряться…

– А что над тобой эти малявки смеялись – пусть себе смеются на здоровье. Ты – председатель, а они кто? Ясна моя мысль? Какое там у вас задание? Мы его с тобой на пару моментально выполним!

– Надо по фотографиям героев разыскать.

– И только-то! – сказал отец. – Это же элементарно. Выходим на человечка из редакции газеты, публикуем фотографии – и эти герои как миленькие к тебе сами прибегут! А кто их, спрашивается, нашёл? Макаров! Константин Владимирович! Так или не так?

– Да я и фотографию не взял! – сказал я.

– Элементарно! Завтра тебе эту фотографию на блюдечке с голубой каёмочкой домой принесут! Получите, пожалуйста, Константин Владимирович, только не отказывайтесь быть у нас председателем!

– Кто это принесёт?

– Там к тебе какую-то девчонку прикрепили – вот она и принесёт. Ты у неё фотографию возьми, а пока они там заседают да обсуждают, мы снимочек в газете тиснем!.. Ну, годится у тебя отец на что-нибудь?

– Годится, – сказал я.

А насчёт джинсов не волнуйся! Моё слово – железо! Вот смотри! – Он вытащил из кармана конверт, раскрыл его. – Вот сто пятьдесят рублей! Это на джинсы. Считай, что эти деньги твои! При первом случае – покупаем! А чтобы ты отцу верил, кладу эти деньги в твой письменный стол. Вот сюда, в верхний ящик! Понял?

Когда он ушёл, я сразу же посмотрел конверт. На нём было написано: «Косте на джинсы». И действительно, внутри лежали три бумажки по пятьдесят рублей. Длинные такие, зелёные. Я раньше таких денег и в руках-то не держал. А теперь ясно сказано: они мои! Так что джинсы мне обеспечены. Всё-таки хорошо иметь такого отца, как у меня!

Глава шестая «ЭМЛЕМБА»

Наутро я в школу не пошёл. Не захотел, и всё!

– Агочка! – говорю. – Миленькая! Что-то я себя плохо чувствую.

Она раскудахталась, градусник стала совать, а я говорю:

– Так у меня ничего не болит, просто что-то всё время плакать хочется и голова тяжёлая!

Она говорит:

– Не ходи! Никуда не ходи! Конечно! Это ж надо! Ребёнок старался. Одни пятёрки, а они! Для него такое потрясение устроили! Разве можно так расстраивать! Спи, моё золотко, спи, отдыхай! Всё равно до каникул один день остался! Спи, я тебе булочки с корицей сейчас печь буду!

Она ещё долго там про всякие школьные перегрузки сама с собой разговаривала. Скоро из кухни запахло такими сдобами, что у меня настроение сразу поднялось.

Целый день я играл в солдатики, магнитофон крутил! Пирожки и булочки ел. Вот только когда дед с работы пришёл, как всегда мне настроение испортил.

– Ну что, – говорит, – симулянт, сачкуешь? И что из тебя вырастет при таких задатках?

Навонял везде своей махоркой (он махорку курит. Из газеты самокрутки вертит. Ага всё удивляется: где он махорку достаёт?) и уехал в санаторий на целый месяц! Я этому очень обрадовался: не будет мне каникулы отравлять!

Под вечер Васька явился и писклю с фотографией – ну, ту самую, что про чучело в натуральную величину болтала, – приволок. Она пришла торжественная – банты больше головы, как кочаны капустные наверчены, – яблоко мне принесла – потому что я как бы больной! А у меня этих яблок полно. Я их уже видеть не могу! И на «вы» со мною разговаривает! Вот это мне понравилось. Это нормально, потому что я председатель.

– Здравствуйте, Костя! Как вы себя чувствуете?

– Нормально!

– Если нормально, – говорит она, – давайте работать!

Усаживается за мой письменный стол, вытаскивает толстенную тетрадку.

– Это будет дневник поиска. Но сначала, как советовал Роберт Иваныч, внимательно изучим фотографию. Я уже дома изучала, но теперь давайте ещё раз все вместе. Подлинник зря трогать не будем. Вот мой папа изготовил несколько копий. Вот, пожалуйста! И вот что мы с папой рассмотрели: во-первых, это – танкисты! У них на петлицах такие эмлембы…

Только тут я в себя пришёл, когда она вместо «эмблемы» – «эмлембы» сказала. Ишь ты! Явилась не запылилась! Сидит тут. Распоряжается. Исследовать она будет! Работать! Так бы ей между бантов щелбан и закатал – у меня даже палец зачесался! А что делать, не знаю! Мне же авторитет терять нельзя! Я же председатель!

Тут приплыла Ага с подносом пирожков.

– Кушайте, птички мои! Кушайте!

Эмлемба сначала поморщилась, – мол, вот мешают делом заниматься, – а потом как налегла на булочки – только банты трясутся, но всё своё ладит:

– Кофтя! Давайте пути поифка наметим!

– Ты ешь! – говорю. – Когда человек ест, думать вредно.

– Но ведь нам доверили, – пищит она. – Нам же самую старую фотографию доверили! Никому не доверили, а нам доверили!

– Вот! – говорю. – Ешь! В таком деле силы нужны! – Мне совершенно ни к чему, чтобы она этим поиском занималась. Мне самому этих героев разыскать надо. Одному! – –      Торопиться нечего! – говорю. – Сколько лет эта фотография лежала, и ничего, зачем сейчас горячку пороть. – Я хорошо сообразил, что вряд ли эти следопыты до каникул соберутся.

Эмлемба губы надула, но возражать не стала, – я же председатель и старше, а потом, я так авторитетно говорил. Она пошла помогать Are посуду мыть! Та её чуть не задушила от благодарности.

Убрались они на кухню – тут вдруг Васька голос подал. Он пирожки уминал, а с фотографии глаз не сводил.

– Это, – спрашивает, – кто? – И на пионерку показывает, что в забинтованного танкиста вцепилась. – Она ведь постарше других будет. Эти, наверное, из четвёртого класса, а она из седьмого, просто маленького роста.

С фотографии смотрели на нас два человека в гимнастёрках с кубиками на петлицах. Третий, с забинтованной головой, отвернулся и говорил что-то пионерке – его лица не было видно, только бинты и ухо.

– Они, наверно, все раненые, – сказал Васька.

– очему? Кто? – спрашиваю.

– Они стоят так. Осторожно. И вон у того воротник расстёгнут и беленькое торчит.

– Это, – говорю, – рубаха. Расстегнулся, душно наверное, пионеры надышали.

– He! – уверенно сказал Васька. – Военные ни в какую жару воротники не расстёгивают. Он вот именно что застегнуть гимнастёрку не может – бинты мешают. Э, – говорит он, – а у второго рука сломана. Во!

Я посмотрел – рука как рука!

– С чего, – говорю, – ты взял?

– А вон! – говорит Васька. – У него локоть остренько торчит. У него там под гимнастёркой на руку дощечки привязаны. Они по-автомобильному называются… Шины! У него там шина! Значит, они все трое раненые! Этот в лицо, этот в грудь, этот в руку!

– Может, ещё в живот и в ноги?

– В живот – они бы стоять не могли, – сказал Васька, – а в ноги – у них бы были костыли.

– Подумаешь, – говорю я, – они же участники боёв на Халхин-Голе, ясное дело – раненые. Зачем нам это?

Васька ещё три пирожка съел (и как в него столько помещается?) и говорит:

– Нужно в архив написать, узнать, какие полки участвовали в боях и кто особенно отличился.

Эмлемба с кухни явилась. Как услышала, что Васька говорит, у неё в глазах словно лампочки зажглись, как у такси – зелёным светом…

– Написать в архив и узнать: кто был ранен? Куда? И кто был награждён. У них же у всех троих ордена Красной Звезды. Во!

– Как это я забыть мог! Самое-то главное! У них ордена, по одной штучке! Я про этот орден в «Пионере» читал, его давали только за боевые заслуги!

– Вася! – говорит Эмлемба. – А почему вам бы не записаться в наш кружок? Вы же настоящий следопыт! У вас ум как у инспектора уголовного розыска или как у разведчика!

Только я хотел сказать, что Васька – троечник, поэтому его ни в один кружок принимать нельзя, но он меня опередил.

– Не, – говорит, – я следопытом не могу! Я на тубе в оркестре играю. И ещё у меня рыбки, хомячки, черепахи, пока всех накормишь, да воду сменишь, да клетки вычистишь – совершенно нет времени…

– Ну вы хоть помогать нам будете?

– Это – пожалуйста!—Васька, как блин на сковородке,

расплылся в улыбке. – А знаете, – говорит он, – вроде бы я эту пионерку знаю!

– Ха! – говорю я. – Этой пионерке сейчас сто лет.

– Конечно! – говорит Васька. – Она взрослая. Но я её вроде бы видел. Только не могу вспомнить где…

– Ну, – говорю, – дорогие товарищи! Время позднее. Задачи мы наметили! (Председатель я, в конце концов, шп не председатель?) Ты, Вася, вспоминай. А… – Чуть был< не сказал «Эмлемба», потому что, как её зовут, я забыл.– Нужно написать в военный архив, узнать адрес и написать…

– Я напишу! Мы с папой напишем! – Эмлемба готов) была сейчас бежать, искать, писать. – И фотографии приложим! И будем всё-всё читать, читать, читать про Халхин-Гол!

Она помчалась к себе домой, а за ней и Васька убрался

«Пишите, пишите, – подумал я, укладываясь н. ночь. – А мы с отцом выйдем на человека из редакции моментально всех героев найдём!» И всё-таки мне был немножко обидно оттого, что Васька, а не я догадался пр их ранения и вообще про всё!

Я внимательно рассмотрел фотографию. Танкисты длинных суконных гимнастёрках, туго перетянутых peмнями, улыбались пионерам.

А эта смешная, с косичками, смотрела на забинтованного, и он ей что-то говорил… Но сколько я эту фотографию в руках ни вертел, ничего нового не увидел.

Глава седьмая «ЖЕСТЯНАЯ КРУЖКА»

На человека из редакции отец две недели выходил. У него такая записная книжка есть (дед её называет «Нужник»), там телефоны всех нужных людей записаны: такие которые что-нибудь достать могут или сделать. Но вот оказывается, и они не всё могут – джинсы-то не достали нужного человечка так и нет.

День за днём идёт, а нужного звонка всё нет.

Только Эмлемба названивает:

– Костя! Алё! Это Лена Пантелеева! Костя, ну когда же мы будем поиск продолжать?

Я Are строго-настрого запретил меня к телефону звать. Велел, чтобы говорила, будто я на зимние каникулы в пионерский лагерь уехал. Между прочим, уехал Васька, вместе со своим оркестром, так что и он ко мне не приставал.

Я уж и сам на Фонтанку, 59 ходил, в Дом прессы, где все газеты выпускают, но там загородка и милиционер стоит. Я как его увидел – обратно повернул, ясное дело: не пустит. Я уж совсем разуверился, что отец человека найдёт. Скажет: «Извини – попозже», как с джинсами. Но вдруг за ужином однажды он говорит:

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Завтра в четырнадцать ноль-ноль тебя будет ждать в вестибюле Дома прессы Сан Саныч.

– А кто это?

– Какая нам разница, – сказал папа, намазывая на хлеб толстый слой масла. – Главное, он может публикацию устроить!

На следующий день я пошёл в Дом прессы и уселся в красное кожаное кресло. Сан Саныч опоздал на полчаса. Я сразу увидел журналиста: на нём было всё фирменное – и джинсы, и кожаный пиджак, и ботинки самые попсовые – с окованными узкими носами. Только он был очень молодой, не такой, как международники в передаче «Сегодня в мире».

Он повёл меня куда-то по лестницам и длинным коридорам. Я раньше думал, что в редакциях стоит страшный шум: машинки печатные стучат, корреспонденты в телефонные трубки орут, а чуть что, сразу – прыг в машину и на место происшествия… А тут во всём здании тихо-тихо, только где-то далеко типография гудит. И почти что никого нет. Кабинеты, кабинеты, и в каждом не больше двух человек. Сидят, в бумажки уставившись, какие-то тётеньки, как будто это не редакция, а бухгалтерия.

– Давай! – Сан Саныч взял у меня конверт с фотографией. – Разрешите?

– А это ты! -поднял от бумаг голову седой яеловек с очень интересными глазами. Вокруг них был черный ободок, как будто их специальнро траурной каймой обвели и потому они казались очень печальными. – С чем пожаловали?

– Вот пионер фотографию принёс! – сказал Сан Саныч небрежно. – Мне кажется, любопытно.

– К Васильковскому ездил? – спросил «траурный» человек. – Так я и думал! А в Тихвин когда собираешься?

– Я не сторукий Шива! 1 – сказал Сан Саныч, усаживаясь в кресло.

– Это точно! Чего нет, того нет… Ты и двумя-то руками норовишь ничего не делать, извини за откровенность!

– Вечно со мной так! – надулся Сан Саныч. – А я, между прочим…

– Ты – гений!—примирительно сказал «траурный» человек. – Ты ищешь себя. Только мой тебе совет: ты себя поскорее находи. Жизнь штука короткая… Где фотография? Так!—сказал он, взглянув на неё краем глаза.—Ну как тебя после этого называть? Я, конечно, могу предположить, что ты неграмотный, но, согласись, это сложно!

– В чём дело? – заволновался Сан Саныч.

– Ты, конечно, не стоглазый Аргус, но хоть свою родную газету, в которой ты служишь и жалованье получаешь, просматриваешь иногда? Так, для общего развития?

– В чём дело? – опять пробормотал Сан Саныч.

– Да опубликована эта фотография! Неделю назад опубликована! – И «траурный» человек, порывшись на столе, достал номер, в котором под заголовком «Отзовитесь» я увидел пионеров и танкистов.

– Саня! – В дверь просунулась кудлатая голова. – Вот ты где! Наконец-то! Давай к главному! Сейчас тебе фитиля вкрутят!

«Траурный» человек аккуратно закрыл за Сан Санычем дверь и подошёл ко мне.

– Отклики были? – спросил я. Но у меня получилось так тихо, что «траурный» человек переспросил:

– Что, что?

– Отклики… – Надо ж! Пока отец искал выход на нужного человечка, Эмлемба и компания опубликовали фото!

– Да нет! – сказал «траурный» человек. – И как подсказывает опыт, вряд ли будут. Ты лучше вот что мне скажи: как это получилось, что ты про публикацию не знал?

– Я болел, – прошептал я. – Задание нам дали до каникул, а я в каникулы болел…

– Так! – сказал он. – Ну, ты на ребят не сердись. Они сюда целой депутацией явились! Такой шум подняли! Вот вне всякой очереди их материал опубликовали! Наверное, на это весь порох у них и вышел… Ты не обижайся! Они не забыли тебе сказать – они отвлеклись!

Голова моя тяжело клонилась вниз.

– Как тебя зовут?

– Макаров. Шестой «а».

– Так. А меня – Георгий Алексеевич. Ну что ты! Они не специально! Или ты расстроился из-за того, что откликов нет? Да, брат, – сказал он, обнимая меня за плечи, – поиск—вещь тяжёлая… Ищешь, ищешь… И всё как в пустоту. Пишешь, пишешь… Но ты не расстраивайся! Ну-ка!..

Он достал из шкафа кастрюлю, вылил в неё из графина воду и сунул туда кипятильник.

– Чай будем пить!

У него всё так ловко получалось, что через пять минут я уже держал в руках жестяную самодельную кружку с чёрным от крутой заварки чаем.

– Эта кружка волшебная! – сказал Георгий Алексеевич. – Кто из неё чаю выпил, навсегда поисковиком станет «и будет пить чашу едину со други своя», как в старину говаривали. Не боишься? Это ведь, брат, ни днём, ни ночью покоя нет – волнения, беготня и работа, утомительная, неблагодарная… Нет, это я вру! Благодарная! Вот найдёшь сына матери и поймёшь, что годы мучений – ерунда!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.