Энджел Ди Чжан
Свет Вечной Весны

© Copyright © 2023 Angel Di Zhang

© Иван Александров, пер., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Один

Моя мать умерла от разбитого сердца – по крайней мере, так было сказано в письме.

Я стояла перед прилавком с овощами в манхэттенском Чайнатауне, у чеснока «восемь головок за доллар» и фунтовых кочанов капусты. Английский у старой маньчжурки, которая переводила мне вслух, был ломаный, а акцент – сильный. Она глянула на меня со своего пластикового стула, и под этим взглядом я застыла. Честно говоря, я не понимала, что чувствовать. Смерть для меня оставалась абстракцией: я и на похоронах-то никогда не была.

Я кое-как выдавила:

– Что ещё там сказано?

– Только что твоя мать умерла.

Старуха сунула мне письмо обратно и двумя пальцами прочертила в воздухе круг, чтобы охранить себя от зла. И повернулась к покупателю, который выбирал перцы.

Я взглянула на солнце, стоявшее прямо над головой, на небо, до боли голубое, не испачканное облаками, затем уставилась на тротуар у ног моей переводчицы, потрескавшийся, как и её пятки в драных вышитых сандалиях. В смятении я потянула за ремешок висящую у меня на бедре камеру и сфотографировала эти ноги на покрытом шрамами асфальте.

Пошарив в сумочке, я достала бумажник, чуть не уронив его на землю. За перевод письма я предлагала десять долларов, хотя старуха вызвалась сделать это бесплатно, в порядке одолжения, поскольку по овалу лица узнала во мне сестру-маньчжурку.

– Нет! – Её рука перехватила моё запястье. – Я отдала плохие новости. Уходи. Твои деньги не хорошо.

Сквозь рёв в ушах я пыталась думать. Мне были понятны её предрассудки, но также понятно и то, что, продавая овощи на улице, много не заработаешь.

– Мне нужны два кочана.

Она прищурилась:

– Китайская капуста. О’кей.

– И вот это. – Я ткнула пальцем в чеснок. – На три доллара. И это. – Я снова ткнула пальцем, на этот раз в связку шипастых фруктов цвета фуксии.

В итоге я приобрела китайскую капусту, которую не умела готовить, двадцать четыре головки чеснока и фунт фруктов, названия которых не знала. Всё вместе потянуло на двенадцать долларов, и мне ещё пришлось волочь с рынка два тяжёлых пакета. Пока я их тащила, белый полиэтилен растянулся до прозрачности.

Абсурд происходящего вызывал желание бросить всё – овощи, сумочку, фотоаппарат – и побежать по улицам прочь.

Вместо этого я доковыляла до угла и вызвала такси, сгорбленная от горя, которое не могла осознать, и еды, которую не могла съесть.

Я сходила на обед, потом на автопилоте направилась в студию. Снаружи, за стеклянными стенами офиса, по небу скользило единственное облачко, повторяющее профиль моей матери: сперва оно появилось в одном окне, затем переползло к другим. Веки у меня отяжелели, но слёз так и не было.

Сумочка грохнулась со стола и раскрылась. На фоне красной подкладки выделялись письмо и конверт «ФедЭкса». Я расправила линии, по которым бумагу согнули руки моей сестры, и коснулась пальцами прекрасных каллиграфических строчек на маньчжурском. Смогла прочесть всего несколько слов, а поняла и того меньше.

Я набрала номер сестры в Китае, но там было занято. Попробовала ещё несколько раз – с тем же результатом. В итоге я подумала о своём муже. Прослушала четыре гудка, а потом меня переключили на голосовую почту: «Привет, это Дэвид Хилтон из „Прометей Солар“…»

Я повесила трубку.

– Идём, мы уже опаздываем. – В дверях стояла Марта, арт-директор. – Чем бы ты там ни занималась, завязывай.

Подразумевалось, что это шутка, но Марта при этом провела пальцем по горлу, подводя черту своим словам. За её спиной стоял мой ассистент Джо.

Я запихнула письмо в сумочку и закрыла её. Схватила со стола резинку для волос и по дороге в студию заплела волосы в косу. Цоканье каблуков Марты эхом пронеслось по коридору, а её парфюм – сирень и лаванда – окутал меня шлейфом.

Остальная команда ждала нас в «Студии Один». Здешнее атмосферное освещение сегодня казалось тусклее обычного. Модель для рекламы зубной пасты, шестилетняя девочка в пижаме в цветочек, терпеливо сидела, пока стилист возился с её непослушными волосами, а визажист в поисках идеала то дорисовывал, то стирал кончик одной брови. Тут же болталась ещё одна женщина, – предположительно, мать – и нервно улыбалась.

Я кивнула, прошла к своему месту оператора и взяла в руки фотоаппарат, готовясь снимать. Увесистый металлический «Хассельблад» среднего формата внушал уверенность – словно я держалась за мужнину руку. Наклонив голову, я уставилась на видоискатель, а затем прикрыла глаза и с мгновение просто дышала.

Нужно сказать кому-то, что моя мама умерла.

Марта постучала меня по плечу:

– Наслаждайся последними деньками общения с этим старьём. Вот-вот его место заступят цифровые камеры.

Когда в ответ на это я нахмурилась, она рассмеялась. Единственное, за что я могла уцепиться в этот момент – моя камера, – было готово уступить дорогу грядущему. Счастливый 1999-й.

Я приблизилась к модели, которая стояла перед белой раковиной на фоне окна. С другой стороны окно подсвечивали, изображая идеальный солнечный денёк.

Я наклонилась к девочке:

– Привет, меня зовут Эми. Я собираюсь тебя пофотографировать. Как тебя зовут?

Она встряхнула мою руку. Рукопожатие было твёрдым – хватка юного дарования.

– Аннабель. Приятно с вами познакомиться.

– Хорошо, Аннабель, представь, что это просто такая игра с подружкой. И если в какой-то момент тебе понадобится прерваться, скажи мне, ладно?

Она кивнула.

Джо заправил в камеру плёнку «Полароид». Он измерил освещённость рядом с лицом Аннабель, и я чуть поменяла углы студийных софитов. Сделала несколько полароидных кадров, а затем разложила снимки на столе, чтобы рассмотреть.

Через минуту Джо поскрёб в затылке:

– Фото размытые.

– Хм-м… – Мычание Марты тянулось так долго, что обрело чёткие грани и форму.

Подойдя, я встала рядом. Шесть полароидных карточек – и на всех изображение нечёткое. Ни раковина на фоне окна, ни подсвеченное лицо Аннабель не в фокусе.

– С контрастом вроде порядок, и освещение хорошее, – произнесла Марта. – Щёки у неё яркие, зубы выглядят белыми. Проверь фокус. – Она бросила взгляд на свои часы. – Боже, уже половина второго! Просто продолжай. Снимай на плёнку.

Я уставилась в видоискатель. Мне показалось, что с фокусом всё в порядке.

Я вручила камеру Джо, который заправил в неё обычную плёнку с негативной эмульсией. Потом они с Мартой отошли в тень, присоединившись к стилисту и визажисту.

Затаив дыхание, я сфокусировала линзы на девочке.

– Ты прекрасно выглядишь!

Аннабель просияла, и её губы растянулись в широкой улыбке, демонстрируя зубы.

– Поверни голову к свету, о’кей? И ещё чуточку. Идеально! Ещё немного. Прекрасно!

После первых нескольких снимков весь остальной мир растаял, как и всегда во время работы. Моё прошлое, будущее, мучительные воспоминания, от которых я просыпаюсь по ночам. Моя мать.

Марта сопровождала инструкции жестами:

– О’кей, теперь открой тюбик с пастой, Аннабель. Открывай медленно, чтобы Эми смогла это заснять. Теперь выдавливай на щётку. Ты умеешь это делать? Ты сама дома зубы чистишь?

Я закатила глаза. Девочке шесть лет, и она уже строит карьеру. Уж наверняка она знает, как чистить зубы.

Две катушки плёнки спустя Аннабель подняла руку:

– Пожалуйста, давайте сделаем перерыв! У меня рот заболел столько улыбаться.

Я кивнула, и мама, крепко обняв дочку, утащила её со съёмочной площадки.

– Время для истории? – спросила Аннабель.

Мать кивнула и повела её к скамейке в гримёрной зоне, где они уселись рядышком.

– Однажды, давным-давно, жила богиня по имени Персефона, – начала мать, и внезапно Аннабель превратилась в обычную маленькую девочку.

Моя мама тоже рассказывала мне истории, когда я была маленькой, но они никогда не начинались с «однажды, давным-давно». В них дело всегда происходило в конкретном месте в определённое время. Как в истории о Бо Лэ из царства Гао: он в 650 году до нашей эры распознал лучшего в Поднебесной коня по признакам, которых никто больше не мог увидеть. [1]

– Персефона была принцессой? – спросила Аннабель.

Её мать улыбнулась:

– Нет, богиней. Это лучше, чем быть принцессой. Бог подземного мира похитил Персефону и увёл её к себе домой, под землю. Её мать, Деметра, которая была богиней плодородия и сельского хозяйства, везде искала дочь и позабыла обо всём, так что листья поменяли цвет и осыпались с деревьев, а сами деревья уснули на зиму.

У меня перед глазами всё поплыло. Я прижала основания ладоней к зажмуренным глазам, пытаясь справиться с давлением внутри головы. Я не могла позволить себе разреветься посреди фотосессии.

В конце перерыва мама Аннабель спросила ее:

– А у кого тут красивая улыбка?

– У меня!

– Верно! И ты поделишься ею с целым миром. А кто тут тебя любит, детка?

– Ты!

Я подумала: как же легко маме Аннабель сказать: «Я люблю тебя», и как же трудно это было моей! Предполагается, что китайские девочки просто знают, что родители их любят. Начав жить по-американски, я захотела услышать об этом. Но моя мать сказала, что любит меня, лишь раз, шесть лет назад. В тот день мы разговаривали с ней в последний раз.

* * *

В квартире было пусто. Я бросила сумку на обеденный стол, уже и так заваленный и заставленный книгами, и чашками, и вазами, и счетами за коммунальные услуги, а рядом опустила камеру.

На холодильнике красовался клейкий листочек для заметок – с надписью убористым почерком Дэвида: «Нормально ли работает компрессор?» Внутри холодильника прятались кувшин воды, половина картонной упаковки яиц и множество разовых пакетиков с соусами от еды навынос. Я запихала туда же пакеты с продуктами из Чайнатауна.

Огонёк автоответчика мигал красным. Я нажала «плэй», и комнату заполнил голос Дэвида: «Привет, дорогая. Алексу нужен прототип для завтрашней презентации. Видно, придётся просидеть тут всю ночь. Люблю тебя». Я пробежала пальцами по холодному гладкому ребру автоответчика. Целью компании Дэвида было производство наиболее эффективных солнечных панелей. То есть мы занимались одним делом – ловили свет, только я творила искусство сама для себя, а он выпускал продукцию, которая поможет всему миру.

Подняв трубку, я позвонила мужу в офис. Снова попала на голосовую почту. На этот раз я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, но нужные слова на ум не пришли. И я повесила трубку.

Попыталась позвонить сестре в Китай. С кодом страны, кодом провинции, кодом города и самим номером получилось шестнадцать цифр. Раздался один гудок, потом тишина. Я перезвонила. Наверное, пропустила какую-нибудь цифру.

Спустя целую вечность гудков ответил мой отец:

– Алло.

От отсутствия практики я чрезмерно подчёркивала слова на мандаринском китайском.

– Привет, папа. Это я. Эми. В смысле Айми…

Задумчивая пауза. И щелчок обрыва связи.

Я снова набрала номер. Слабые далёкие щелчки, будто насекомые ползают ночью по стенам. В трубке послышались гудки – один, два, три, потом четыре, пять, шесть гудков. Я звонила и звонила, но никто не ответил.

Я повесила трубку. Он меня слышал. Не мог не слышать. Он намеренно положил трубку и больше не поднял. Он не хотел со мной говорить.

Я вцепилась в телефон так крепко, что стыки на пластике вонзились в ладонь. Почему я назвалась Эми? Айми – это имя дала мне мать.

Позвонив ещё раз и не получив ответа, я вернула трубку на рычажок. Такая простая и сложная штука – вот это пластиковое устройство, которое может связать меня с моей семьёй на другом конце Земли. Должно было связать. Через миг я схватила трубку и швырнула в стену. Она отскочила и врезалась в стопку книг, а база-подставка запрыгала по древесине пола.

Мама умерла, а меня не было рядом. Я так и не получила возможности исправить всё, что пошло наперекосяк.

Отшвырнув туфли, я ухватилась за лацканы пиджака и блузки и дёрнула так, что пуговицы, отлетев, зарикошетили от книг, ножек стульев, динамиков и пола. Я выскользнула из брюк, скинула бельё и, подтянув колени к груди, легла голышом на пол.

Два

Шли часы, и освещение за окном менялось. От голубизны раннего вечера к пурпуру ночи, на который наслаивался оранжевый отсвет уличных фонарей. Я пыталась призвать воспоминания о матери. Из всех картинок и звуков, вкусов и ощущений, проплывавших в памяти, мой мозг вычленил лишь одну мысль: я не знала её достаточно хорошо, недостаточно любила и теперь уже никогда не узнаю и не полюблю.

Я ни разу в жизни не сфотографировала мать.

В нашей гостиной на стеллажах выстроились в два ряда книги в мягких переплётах, к полкам прислонилась картина, газеты громоздились на кофейном столике, декоративные подушки валялись на диване, креслах и полу… Столько вещей. Столько всего.

Когда я была ребёнком, у меня были две смены одежды на лето и две зимние. Быть успешным означало иметь достаточно еды, а не дюжину шляп, которые подходили бы к дюжине сумок.

Мне всегда казалось, что моё барахло делает жизнь комфортнее. Но не сейчас.

Моя мать умерла, а меня не было рядом. Я всё пыталась уложить эти факты в голове.

В Нью-Йорк я приехала ради искусства, но осталась здесь ради любви. И как-то по ходу дела, фотографируя девочек с зубной пастой, суп в консервных банках и шоколадные батончики, с пути искусства я сбилась.

В хорошие дни я утешала себя тем, что всё-таки работаю фотографом, в отличие от друзей по колледжу, которые изучали английскую литературу, а потом пошли в банковское дело и инвестиции. В плохие дни гадала, не стоит ли заняться ради пропитания чем-то иным – чем-то таким, что не побудит меня идти на компромиссы в искусстве. Когда делаешь то, что любишь, но делаешь неправильно, это тебя уничтожает.

К людям это тоже относится. Моя несовершенная любовь к матери уничтожила наши отношения.

Я почувствовала, что мои книги, одежда и мебель пригвоздили меня к земле. Озябшая и продрогшая, наконец я кое-как уселась и завернулась в покрывало с дивана.

Пошарив в стопках фото на кофейном столике, я нашла снимок – не из тех панорам Нью-Йорка, которые привели меня в эту страну, а портрет Дэвида. На фото он был на шесть лет моложе и стоял рядом с качелями у себя во дворе, в пригороде Чикаго. Руки у него были сложены чашечкой и подняты: он выпускал молодого голубя, и хлопающие крылья слились на фотографии в размытое облако. Дэвид нашёл раненую птицу и выходил. Его лицо излучало доброту, и это всегда успокаивало меня.

Я прижала фото к груди, но плоская карточка не давала утешения. Проведя кончиками пальцев по её краям, я попыталась внутренне слиться с изображением. Бумага оставалась твёрдой и острой.

Ноги и руки ныли. Ощущение было такое, словно где-то между сердцем и лёгкими разверзлась заполненная пустотой дыра.

* * *

На мой восьмой день рождения мама повела меня фотографироваться. В нашу деревню Вечная Весна прибыл странствующий фотограф и устроился на центральной площади, где собирались со своими повозками, запряжёнными ослами, фермеры, продающие урожай.

Готовя меня к встрече с фотографом, мама рассказывала историю:

– Шаманка Нишань, жившая во времена империи Мин…

– С тысяча триста шестьдесят восьмого по тысяча шестьсот сорок четвёртый год, после чего маньчжурцы победили хана и основали империю Цин, – перебила я, сидя на деревянной скамеечке и пиная носками праздничных туфель земляной пол нашей гостиной.

Мать продолжала заплетать мне волосы в две длинные косы.

– На пятнадцатом году жизни у неё родился сын. – Она подмигнула, и я захихикала. – Она назвала его Сергудай…

– А её как звали? Шаманка Нишань – это же титул, а не имя.

Мама улыбнулась и стукнула меня пальцем по носу:

– Шаманку Нишань звали Айми.

Как меня: «ай» произносится как английское местоимение «я», а «ми» – как английское «меня».

От удовольствия я засмеялась.

– Когда Сергудаю было пятнадцать, он захотел отправиться поохотиться на горе Ледяного дракона. Его мать сказала, что это опасно, но Сергудай в ответ спросил: «До`лжно ли человеку сидеть дома, так и не повидав мир?»

– А можно мне отправиться на охоту на гору Ледяного дракона, когда мне будет пятнадцать?

– Нет, тебе нельзя, и больше не спрашивай меня об этом. Айми отпустила Сергудая, но в пути он заболел. И, вернувшись домой, умер. – Мама развернула меня на скамье и осмотрела косички. – Шаманка Нишань была опечалена смертью сына.

– Ясное дело!

Мама перевязала получше ленточки на моём платье. До того их завязывала я сама, но такие идеальные бантики, как у матери, у меня не получались.

– Айми решила, что сможет справиться с его болезнью.

Я потянула маму за локоть:

– Но её сын же умер.

– Да, умер.

– Если он умер, то как она могла его вылечить?

– Какая ты обычно?

Я хихикнула:

– Непослушная?

– Нет, физически.

– Здоровая!

– Правильно. А если ты умрёшь, ты по-прежнему будешь здоровая?

Было очевидно, что от меня что-то ускользает, но я не понимала что.

– Нет?..

– Смерть – это своего рода болезнь. Если простуда чуть-чуть мешает тебе дышать, а грипп не даёт дышать нормально, то смерть не даёт тебе дышать вообще.

Я задумалась изо всех сил:

– То есть раз смерть – это болезнь… её можно вылечить?

– Ты собираешься слушать мою историю или нет?

– Собираюсь!

Она протёрла носки моих туфель тряпкой.

– Шаманка Нишань велела своему помощнику приготовить в качестве подношений сотню листов бумаги. И надела на голову корону из девяти птиц.

– Я думала, корону только императрицы носят.

– Шаманы тоже. И сверху у неё девять птиц.

– Почему девять? Что они означают?

– Я не знаю.

Я мигнула. Не было на свете того, чего моя мать не знала бы. Потому-то она и стала два года назад Учителем года. Не всем она интересовалась, но знала всё.

– Правда?

– Восемь – хорошее число. Значит, девять – ещё лучше.

– Восемь – хорошее число только для китайцев, потому что слово «восемь» – «ба» – звучит как слово «удача» – «фа». А твоя история – про маньчжуров. Для них восемь – ни хорошо, ни плохо.

Мама помолчала, обдумывая моё возражение.

– Ну тогда я и правда не знаю, – заявила она и продолжила рассказ: – Шаманка Нишань дрожала как плакучая ива. Она воззвала к духам, и они вошли в неё. Она погрузилась в транс и упала на землю, а её помощник сел рядом и бил в барабан, распевая, чтобы защитить её.

Я слушала с величайшим вниманием. Когда мать рассказывала волшебные истории, она сама становилась волшебницей.

Мама показала жестами, как именно помощник шаманки бил в барабан.

– Айми прошла через подземный мир, неся с собой сотню листков бумаги. Рядом с ней скакали духи коней, летели духи ворон и скользили духи змей. – Мама проверила мои ногти, выискивая под ними грязь. – Шаманка Нишань дошла до берега реки и увидела паромщика, у которого были половина весла и половина лодки. И ещё он был слеп на один глаз. – Иллюстрируя рассказ, мама потянулась пальцем к моему глазу, и я, хихикнув, отбила её руку. – Нос у него был кривой. – Мама ухватила меня за нос большим и указательным пальцами и осторожно свернула его на сторону. – А уши порваны. – Тут она подёргала меня за уши. – Он был лысый, с искалеченными ногами и перекрученными руками. – Она хотела было потрепать меня за свежезаплетённые косички, но я увернулась. – Айми написала своё имя на сотне листков бумаги и предложила паромщику. И, поскольку имя – это история, паромщик принял бумагу и переправил шаманку через реку. И это он сообщил ей, что Повелитель смерти решил оставить её сына себе.

Айми отправилась в Город мёртвых. Врата были закрыты. Стены – высоки и неприступны. Она призвала ястреба, и орла, и стервятника, чтобы те нашли Сергудая и принесли ей его в когтях. Сергудай играл на улице, когда три гигантские птицы схватили его и, взмыв над стенами города, поставили перед его матерью. Айми взяла сына за руку, и они отправились в обратный путь в Край живых.

Мать взяла за руку меня, и мы вышли из дома. Река историй, которая текла мимо нашего двора, поблескивала золотом в свете раннего утра. Мы шагали к деревенской площади. По пути мама заканчивала свою историю:

– Повелитель смерти вышел из врат своего города и прокричал: «Стой, шаманка! Ты не заберёшь так запросто моего сына!» Айми написала на трёх полосках бумаги слова и предложила ему, но он потребовал большего. «Напиши слова на всех листках, которые принесла с собой, – заявил Повелитель смерти, – и отдай мне. Взамен я отпущу Сергудая».

«Я подумаю об этом, – сказала шаманка Нишань, – если ты отмеришь Сергудаю больше лет в Краю живых. Для тебя это не такая уж потеря, ведь после смерти он вернётся к тебе навечно».

Повелитель смерти кивнул: «Я накину Сергудаю ещё двадцать лет в Краю живых».

Айми рассмеялась: «И какой смысл мне вести его обратно, если он умрёт прежде, чем научится сам себе нос вытирать?»

«Ладно, дам ему тридцать лет».

«Зачем тебе забирать его, когда его ум и сердце ещё не развились?»

«Я дам сорок лет».

И так они торговались до тех пор, пока Повелитель смерти не пообещал сыну шаманки девяносто лет жизни. Нишань записала слова на всех оставшихся у неё листках бумаги и вручила ему. Вместе эти слова складывались в историю о том, как Айми спасла Сергудая.

На обратном пути у неё не было больше бумаги, чтобы расплатиться с паромщиком. Так что вместо этого она вернула зрение его слепому глазу, и паромщик переправил их через реку. Они миновали гору Ледяного дракона, где Сергудай заболел. Миновали Реку историй, на берегах которой он играл ребёнком. И наконец прибыли домой.

Ученик шаманки, колотя по барабану, помог ей вернуться в собственную плоть, а затем разбудил Нишань курениями. Она встала над Сергудаем и вдула его душу назад в тело. Сергудай сел и сказал: «Мне снились такие фантастические сны!»

Так что видишь: отношения между матерью и её ребёнком способны перекинуть мост через любую пропасть.

История закончилась, и я захлопала в ладоши, а потом сообщила:

– Сегодня ночью мне снился сон длиной в целый год.

– О чём же он был?

– Мы с Айнарой и Йеном отправились в мир, где кролики умели летать, а драконы охраняли блюда с конфетами. У меня там были друзья-обезьяны и много приключений.

Моя сестра Айнара и наш лучший друг Йен часто фигурировали в моих сновидениях, и я свято верила, будто им снятся те же приключения, что и мне, – будто именно так всё в мире и устроено.

– А с чего ты взяла, что твой сон продолжался целый год?

– Я запомнила все времена года. И ещё люди успевали подружиться, и поругаться, и простить друг друга, и снова стать друзьями. Во сне дедушка Фэн посоветовал мне нарисовать, когда проснусь, картинку, чтобы доказать тебе, что я и вправду там побывала, – как папа всё рисует. Но, когда я проснулась, рисунок исчез. – Я со смехом потрясла мамину руку. – Может, если бы я сделала во сне фотографию, то смогла бы забрать её с собой.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю, но в фотографии есть что-то особенное.

Подойдя к студии странствующего фотографа, мы поднялись по лестнице в крытый деревянный вагончик. Мама потянула дверь на себя, и оттуда вырвался порыв воздуха, пахнущего уксусом и увядшими хризантемами.

Студия представляла собой единственную комнату, которая казалась просторнее, чем можно было вообразить себе снаружи. В центре стояла на штативе камера размером с обувную коробку. Её объектив был нацелен на стену из ткани, колыхавшейся на ветру, который задул в дверь при нашем появлении. По студии были расставлены тканевые экраны на подвижных рамах и металлические софиты на ногах-шестах, круглый столик, классическое китайское кресло в форме подковы, груда игрушек и велосипед. Посреди всего этого стояла высокая худая женщина. Волосы у неё были седыми, но морщин на лице не оказалось, поэтому я не понимала, молодая она или старая.

– Это мисс Чанг, фотограф, которая будет тебя снимать, – сказала мама.

Я шагнула вперёд:

– Здравствуйте. Меня зовут Ву Айми. «Ай» – как слово «прекрасный», а «ми» – как слово «возможность».

– Мне очень приятно, что сегодня ты будешь моей моделью.

Я указала на чёрную коробку:

– Мисс Фотограф, а как работает камера?

Мисс Чанг положила ладонь на фотоаппарат:

– Я становлюсь позади и навожу на тебя линзы, а потом накрываюсь куском ткани. Когда я жму на спусковой крючок, получается твоё фото. Какую историю ты хочешь рассказать, Айми?

– Не понимаю.

– Каждая фотография рассказывает историю. Некоторые даже говорят, что один снимок стоит тысячи слов.

– Это глупо. Откуда они знают? Может, один снимок стоит пятьсот слов, а другой – тысячу двадцать одно.

Мисс Чанг рассмеялась.

– История начинается с персонажа. – Она ткнула в меня пальцем. – Затем добавляется фон: что-то такое, с чем персонаж будет взаимодействовать. – Жестом она указала на колышущуюся стену, к которой были подвешены на шестах раскрашенные фоны. – Раз ты будешь персонажем, то тебе нужно выбрать себе фон.

Я отступила, и она принялась разворачивать передо мной варианты: пустыня, лес, традиционная гостиная с мебелью розового дерева, зоопарк. Мама предпочла бы гостиную, но я сказала, что выберу сама. И выбрала озеро, окружённое плакучими ивами. Я подумала, что, возможно, такое же озеро есть в городе, расположенном в часе езды на запряжённой лошадьми повозке. А если не там, то в Харбине, где живёт моя тётка, уж точно есть. Именно чего-то в этом роде мне и хотелось.

Я встала перед фоном и приняла позу, уперев одну руку в бок.

Чтобы оценить зрелище, мама встала напротив, вывернув правую ногу так, что одно бедро оказалось выше другого.

– Минуту.

Она развернула меня за плечи и пригладила и без того глянцево-ровные волосы. Одёрнула платье, убедилась, что подол идеально ровный, потом большим пальцем оттёрла воображаемое пятнышко грязи с моей щеки.

Я снова приняла позу – на этот раз уперев обе руки в бока.

– Прошу прощения, погодите немного, – сказала мама. – Вам не кажется, что она выглядит неестественно? У тебя натянутый вид, Айми. Как будто тебя фотографируют.

– Но меня правда фотографируют.

Фотограф улыбнулась:

– Очень многие дети так позируют.

Мать надула губы и медленно обошла меня кругом. Случайно запнулась о велосипед и потянулась, чтобы удержать его. А потом подняла и подвинула ко мне:

– Сядь на него. Будет похоже на что-то такое, что ты делаешь каждый день.

– Но я никогда не ездила на велосипеде.

– Да брось, это несложно.

Фотограф держала велосипед, а мама помогала мне залезть в седло. Я ухватилась за руль, стиснула зубы и улыбнулась: зад оказался в паре сантиметров над седлом, а ноги стояли на земле.

Мама просияла:

– Хорошо. Ты выглядишь идеально.

Я скрипнула зубами:

– Я катаюсь на велосипеде по озеру!

– Так хорошо? – Фотограф улыбнулась моей матери и, получив от неё кивок, нырнула под чёрную ткань в задней части камеры. – Не моргай.

Пуф!

На миг комнату залил яркий свет, и всё, о чём я могла думать, – о том, как же мне хочется моргнуть.

Мисс Чанг снова появилась перед нами с улыбкой:

– Я напечатаю снимок к завтрашнему дню. Можешь слезть с велосипеда.

Пока мама обсуждала с фотографом, сколько отпечатков ей нужно, я приблизилась к круглому столику. Свет падал на его половину, рисуя на столешнице убывающую луну. Посередине столика лежал чёрный фотоальбом размером с ладонь взрослого человека.

Я открыла обложку.

* * *

Фотография, на которую я уставилась, не была похожа ни на одну из тех, что я видела раньше: зернистый чёрно-белый городской пейзаж, снятый со смотровой площадки на крыше. Свет падает на здания с обеих сторон. Небо, которому положено быть либо ясным, либо затянутым облаками, здесь испещрено точками и чёрточками, как в азбуке Морзе. Здания слишком высокие и напоминают мне не построенные чудеса из папиного скетчбука. Замыслы моего отца, архитектора по профессии, были слишком грандиозными для нашей деревни, где жили всего девятьсот человек.

Сердце стучит так быстро, что кружится голова. Фотография передо мной то становится чёткой, то расплывается, и я хватаюсь за края стола, чтобы удержать равновесие.

Софит заключает меня в идеальный круг света.

С потолка, который поднимается всё выше и выше, падает снег. Я раскрываю рот и смеюсь, когда снежинки начинают опускаться мне на язык. Вкус у них особенный – такой бывает только у первого снега.

Я оглянулась. Фотограф исчезла, вокруг только фоны, реквизит и моя мать. Снежинки садятся на мою открытую ладонь – нет, не снежинки, а круглые шапочки одуванчиков, одна из которых вдруг с хлопком взрывается, разметав пушинки по воздуху.

Я вновь опускаю взгляд на фотографию.

И падаю в неё.

Через миг я стою на мостовой этого города, разлинованной светом, и глазею на здания, которые выше всего, виденного мной в жизни. Воздух отдает металлом: он пахнет не земной грязью, но человеческим железом. Ревут автомобильные гудки, люди разговаривают на языке, полном грубо звучащих согласных. В глубине рта я чувствую сладкий травяной запах одуванчиковой пыльцы.

Я не знаю, где я и кто я, и, думая об этом, ощущаю трепет.

Осторожно я касаюсь ближайшей стены. Серый бетон на ощупь твёрже, чем любой глинистый кирпич в Вечной Весне.

– Идём, Айми. – Это голос моей матери.

Я выныриваю.

И вот я уже опять стою в пятне света с размытыми краями. Запах железа растворился в запахе уксуса и хризантем. Мама тянет меня за руку к выходу.

– Стой! Это фото – где это?

Фотограф отвечает:

– Ниу Йе.

Нью-Йорк. «Ниу» по-китайски означает «перекрученный», а «йе» созвучно слову, которое переводится с китайского как «луна». Перекрученная луна.

Я вообразила себе совершенный диск полной луны, который вращается и переворачивается. Вообразила луну, которая может светить вечно.

Улица ли Нью-Йорк, город или страна, я не знала. Знала только, что хочу оказаться там. Мне хотелось очутиться в месте, где всё такое яркое, и высокое, и трёхмерное, где солнце освещает здания с обеих сторон и нет теней. И ещё я хотела стать фотографом, чтобы уметь ловить свет.

Я подумала о том, что сказал Сергудай, когда ему исполнилось пятнадцать: «До`лжно ли человеку сидеть дома, так и не повидав мир?» И решила, что хочу отправиться в Нью-Йорк, даже если за это придётся поплатиться жизнью. В свои восемь лет я не понимала, что жизнь эта может быть не моя.

* * *

Когда мы вернулись, я пошла к своему другу Йену, жившему в соседнем доме, но не ради Йена, а чтобы повидать его дедушку. Фэн сидел за обеденным столом, разглядывая чистый лист бумаги.

– Здравствуйте, дедушка Фэн.

– Здравствуй, божья коровка. – Он не поднял глаз.

Я села, уложила руки на стол и переплела пальцы:

– У меня для вас есть история. Она о девочке. Не обо мне. Но та девочка тоже умная и симпатичная, и у неё хорошие оценки.

Фэн хмыкнул и попробовал поставить лист бумаги на ребро. Безуспешно.

– Эта девочка не шаманка, но владеет магией, чтобы перемещаться внутрь фотографий. Однажды она падает в фото, снятое в дальних краях. В том мире есть высокие дома, небо переменчивое, полное секретов, и люди, которые так быстро проносятся мимо, что она не успевает их рассмотреть.

Бум! Фэн хлопнул по листу бумаги и пригвоздил меня взглядом к месту:

– Ты упала в фотографию.

Я кивнула:

– Да, верно. Мама повела меня сегодня в фотостудию. И там я провалилась в фотографию. – Я подалась вперёд в ожидании реакции, но Фэн ничего не ответил на это. – Фотограф сказала, что это место называется Ниу Йе. Оно поразительное. Дома такие высокие, и такие громкие звуки. Когда я вырасту, я туда поеду.

Фэн прищурился:

– Я тут тебе помочь не могу. Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я должна кому-нибудь рассказать, а то меня разорвёт. – Я подтянула поближе руку, чтобы посмотреть, нет ли на ней швов, которые могут начать расходиться.

– И мне рассказать можно, потому что, если я расскажу ещё кому-то, мне никто не поверит. Потому что я выжил из ума. – Фэн вскинул голову: его смех был чистым, нефильтрованным, честным, как у ребёнка. – Боишься, что ты тоже выжила из ума, Айми? Ты не сумасшедшая.

Мне задышалось легче.

– Уж всяко не более сумасшедшая, чем я.

Мне задышалось тяжелее. В выражении лица дедушки Фэна что-то поменялось:

– А вот какая ты есть – так это волшебная. Ты можешь проваливаться в фотографии, что означает, что ты способна путешествовать в такие места, куда другие попасть не в силах. В другие времена ты могла бы стать шаманкой.

Шаманы жили в историях. Со стороны дедушки Фэна было безумным называть меня шаманкой, так что я сохранила свой секрет и никогда никому больше в Вечной Весне не рассказывала, что могу падать в фотографии.

Три

Косые закатные лучи проникали в окна, подсвечивая брошенный на полу телефон. Я положила трубку обратно на базу, потом ещё несколько раз набрала номер сестры. Услышала сперва сигнал «занято», а потом тишину. Повесила трубку.

Я взяла камеру с обеденного стола. «Никон», который я купила подержанным, был моим постоянным спутником с первого года учёбы в Колумбийском университете. Я подрабатывала в библиотеке, чтобы позволить себе эту покупку: сто пятнадцать часов расстановки книг по полкам, по сто книг в час. Камера обошлась мне в одиннадцать тысяч пятьсот книг – много тысяч слов.

Натянув старый футбольный джемпер Дэвида, я вытащила из сумки катушки с плёнкой.

Моей «тёмной комнате», крошечному чуланчику, время от времени перепадало немного света от лампы накаливания, а время от времени – от красной. В глотке застрял металлический привкус. Места в чулане хватало ровно на то, чтобы уместились узкий столик, фотоувеличитель и я. Над головой сушились отпечатки, прицепленные к «кошачьей колыбельке» из металлических клипс и бечёвки.

Я опустила на стол камеру и картриджи, пристроив их среди подносов, реактивов, клипс и фотобумаги.

К стене над столом были пришпилены фотографии, которые я любила больше всего. Снимок Нью-Йорка, который привёл меня сюда. А ещё Йеллоустоунский национальный парк в лунном свете и маленький Дэвид со своим голубем.

Я закрыла дверь и выключила лампочку. Муж соединил её с табличкой «Не беспокоить» на наружной стороне двери так, чтобы надпись загоралась, когда гаснет свет.

Благодаря «Полароидам» я узнала, сколько длится минута. В полной темноте, пока я проявляла плёнку, время растягивалось в воздухе, отзываясь в теле волнением. В отпечатанной же фотографии время замедлялось до полной остановки. Я закрыла глаза – не потому, что так стало бы ещё темнее, а потому, что, если моргать, ритм меняется. Когда я опускала веки, темнота становилась моим выбором.

Пальцы нащупали кнопки в задней части камеры и нажали на обратную перемотку. Когда я открыла отсек для плёнки, картридж скользнул мне в руку. Я развернула пленку, опустила в ванночку, прижала и, пока она проявлялась, вдохнула токсичные реактивы.

Включив красный свет, я открыла глаза. Мир размылся, из совершенно чёрного став красным. Окружающие предметы сделались предельно контрастными, и даже чернейшая чернота тени окрасилась багрянцем.

Первое фото было снимком чётко очерченного дерева на восходе. Свет прорывался сквозь крону сзади, отчего всё дерево, казалось, пылало. Один на один с фотографией, я зажала её между ладоней, опустила голову и впитала в себя отпечаток.

Дерево превратилось в пузыри красновато-серых чернил, разбрызганных по бумаге, которые затем соединились в ветви и листья. Тыльной стороной ладони я чувствовала деревянную столешницу, очень твёрдую. Я сосчитала удары сердца. Ничего не произошло. Я шлёпнула по столу рукой.

Каждый свой день я начинала в темноте, проявляя фотографии, которые сделала накануне. И жадно надеялась, желала, молилась получить в итоге ту, в которую смогу упасть. Ту самую, которая наделит все остальные – наделит меня, – смыслом.

Каждый день я терпела неудачу.

В счастливые дни неудача выгоняла меня на улицу, где я делала новые, лучшие снимки. Пробовала новые плёнки, техники постановки света, объекты.

Но сегодня неудача была просто неудачей.

Я включила обычную лампу. Тёплую, оранжевую.

Следующее фото было снимком маньчжурки в Чайнатауне, которая переводила моё письмо. Фотография оказалась такой размытой, что трещины на асфальте и пятки старухи были просто неразличимы, как будто я снимала из окна весенний ливень. Я коснулась отпечатка пальцами.

Ещё никогда мои снимки не были настолько не в фокусе.

Я пересмотрела тридцать шесть превью на обзорном листе. Первые несколько штук были идеально резкими. Потом была новость о смерти моей матери, и дальше пошло «мыло».

Нахмурившись, я отложила обзорный лист. Открыла корпус камеры и осмотрела – всё было в порядке. Я открутила объектив, проинспектировала его с одной и с другой стороны, проверила на наличие царапин или отпечатков пальцев, которые могли бы помешать свету падать на плёнку, как надо. Ничего.

Щёлкнул замок на входной двери, затем послышались тяжёлые шаги. Дверь «тёмной комнаты» отворилась за моей спиной. Запахло корицей и кофе.

На миг чулан затопил дневной свет, и его тут же прикрыли прижатые к моим глазам ладони.

– Угадай кто. – Дэвид поцеловал меня в ухо.

– Я знаю кто. – Я отвела его руки от глаз.

– У меня хорошие новости.

Я повернулась, и его улыбка увяла.

– Эми, что случилось?

Когда я увидела собственное отражение в его глазах, слёзы, которые я так старательно сдерживала вчера, наконец навернулись на глаза.

– Мне пришло письмо «ФедЭксом» от Айнары. Я отнесла перевести его вчера в обеденный перерыв. Моя мама умерла.

Он крепко обнял меня.

– Она умерла от разбитого сердца. И виновата в этом я.

Дэвид погладил меня по волосам:

– Как тебе только могло прийти такое в голову?

Я оттолкнула его на всю длину руки:

– От разбитого сердца, Дэвид!

Он снова притянул меня к себе.

– Я должна была знать, что она умирает. Как я могла не знать об этом?

– Она живёт на другом конце света…

– Я должна была знать.

Дэвид попытался вывести меня из «тёмной комнаты», но мои ноги приросли к полу.

– Ладно, – сказал он. – Сперва тебе нужен кофе. – И тут же исчез, только чтобы вернуться, словно волшебник, со стаканчиком из моей любимой кофейни. – Вот.

Я сжала стакан в ладонях, чувствуя, как тепло просачивается в пальцы. Закрыла глаза, отпила, проглотила. Отпила ещё раз.

Дэвид подождал, пока я ополовиню стакан, а затем спросил:

– Когда похороны?

– Может, уже были. Айнара написала только, что мама умерла. Или, может, она не сказала ничего о похоронах, потому что не хотела, чтобы я приезжала.

– Позвони ей.

– Я звонила. Отец снял трубку и тут же повесил.

– Твой отец – что сделал?

– Связь в деревне всегда была плохая, но я услышала, как он сказал: «Алло». А потом повесил трубку. Я перезвонила, и никто не ответил. А потом я снова перезвонила, но соединения не было.

– Как ты планируешь поступить?

– Не знаю! Я просто ужасно зла из-за того, что мы с мамой… что прошло столько времени с тех пор, как мы в последний раз виделись. Я не осознавала, сколько всего должна ей сказать.

Я поставила пустой стаканчик на стол в «тёмной комнате». В глазах Дэвида читалось сочувствие, но не понимание.

– Я не слышу её голоса. Ты его помнишь?

– Ты же знаешь, мы с ней ни разу не разговаривали.

– Что за человеком надо быть, чтобы забыть голос собственной матери?

Дэвид вновь заключил меня в объятия:

– Да, вы с ней прекратили общаться. Но я уверен, она знала, что ты любишь её. Знала без слов.

Я затрясла головой:

– Когда я говорила, что люблю её, она смеялась. А сама сказала мне это только однажды. Мы ругались, и я заставила её произнести эти слова.

Мой будильник запищал.

Чувствуя себя виноватой по многим причинам одновременно, я пошла в спальню и выключила его.

– Через полчаса мне надо ехать на работу.

Дэвид схватил меня за руку:

– Нет, не надо. Позвони и скажи им, что берёшь отгулы. Чем быстрее ты доедешь домой, тем выше твои шансы попасть на похороны.

– Я не могу просто так уйти. У меня куча проектов, которые нужно закончить.

– У тебя мать умерла. – Дэвид поцеловал мою свободную руку. – Они поймут.

До сих пор мысль о поездке в Китай не приходила мне в голову. Я надеялась, что всё дело в шоке, но подозревала, что истинная причина – страх. Я боялась того, как меня там примут. Если вообще примут.

– С учётом разницы во времени, до одного только Пекина добираться целый день, – сказала я. – А потом ещё перелёт в Харбин. А потом – в Вечную Весну. Два или три дня в один конец и столько же обратно. Плюс какое-то время там. Мне понадобится больше чем пара отгулов.

– Ничего страшного. Ты работаешь на это агентство шесть лет и никогда не брала больше одного дополнительного дня к выходным.

– Ладно, – кивнула я.

Он открыл шкаф и дал мне свой паспорт:

– Возьми, сделаешь визы нам обоим.

Я сдвинула брови:

– Ты полетишь со мной?

Дэвид и его друг Алекс одновременно получили дипломы инженеров и основали компанию для производства солнечных панелей. Они собирались перевести всех нас с нефтяной энергии на энергию пленённого света. В нашей семье не только я никогда не брала отгулов.

– Конечно, я полечу с тобой. Тебя не было рядом, когда она умерла, но, может, мы успеем хотя бы на похороны.

В Китае рабочая неделя длится шесть дней, так что логичнее всего проводить похороны в воскресенье. Если поспешить, возможно, я ещё смогу попрощаться.

* * *

Начиная от самых первых дней своей жизни, что я запомнила, и до пятнадцатого дня рождения я жила в деревне Вечная Весна, что стоит на пересечении трёх границ – Китая, Сибири и Северной Кореи. За триста пятьдесят лет до моего рождения маньчжурские племена объединились и завоевали Китай. Китайцы превосходили их числом, так что спустя какое-то время культура завоёванных поглотила завоевателей. В тот период, на который пришлось моё детство, все мы были китайцами.

Наш дом, выстроенный из саманного кирпича, состоял из двух комнат, в которых жили мои мама с отцом, бабушка по матери, моя младшая сестра Айнара и я. Гора Ледяного дракона стерегла нас с севера, а Река историй текла близ восточной стены. Правительство нормировало продукты, так что во дворе мы держали нескольких уток и цыплят, а ещё двух свиней и кроликов.

Дверь открывалась на кухню, а оттуда можно было пройти в гостиную. Эта гостиная полностью соответствовала английскому названию living room: здесь мы буквально жили. Ели, учились, развлекались, спали. Сквозь внутреннюю стену проходила платформа из глинобитного кирпича. На стороне кухни она служила основанием для печи, на которой стояла гигантская вок-сковорода; со стороны же гостиной там была общая кровать, канг, на которой все мы спали бок о бок. Огонь, на котором готовили еду, давал уголья, и они согревали нашу постель.

Наша кошка страстно желала добраться до двух рыбок, плававших в чаше на обеденном столе, наша собака издевалась над кошкой, отец гонялся за собакой, чтобы кошка несильно пострадала, а мама гонялась за отцом, чтобы несильно пострадала собака. Меня по сей день удивляет, что я множество раз видела кошачью лапу, запущенную в миску, но не помню, чтобы хоть одна рыбка пропала.

Когда шёл дождь, мой папа-архитектор забирался на крышу по деревянной лестнице и конопатил протекающие участки. Обсушившись, он рисовал планы зданий из железа и цемента – материалов, которых у нас не было. Я понимала, что искусство постоянно, тогда как все прочие вещи мимолётны, и хотела быть художником, как он.

Однажды папа добыл две промышленные флуоресцентные лампы в виде трубок и выскреб молочно-белое покрытие изнутри. Он наполнил трубки водой и подсадил туда молодняк электрических угрей, выловленный в реке. Поставил трубки в дальнем углу гостиной. Вечером, после того как все мы укладывались, кошка заворожённо сидела перед шевелящимися угрями, чьи тела подсвечивались изнутри. Угри были нашим единственным источником электричества.

Каждую осень ветра Восточного моря приносили в Вечную Весну запах йода. Йод дремал в нас, наполнял новыми идеями. Однажды осенним днём моя тётушка Эюн, мамина сестра, приехала из Харбина домой на фестиваль Луны. Она сказала мне, что любовь – самая непонятная вещь на свете.

Как и любая маньчжурская девочка, Эюн родилась с чёрными волосами, но, когда она уехала из Вечной Весны в Харбин, сперва учиться, а затем работать, её шевелюра стала красной – цвета только что зажжённого огня.

Мы обе знали маньчжурский, но болтали по-китайски, потому что большой мир говорил на этом языке.

– Я встретила мужчину. – Она вспыхнула, румянец окрасил скулы, разливаясь до самых ушей. – Он из провинции Синьцзян и работает со мной на фабрике.

– И?

– И он славный. Умный. Лучше всех сдал университетские экзамены.

– Как и ты.

Я уселась на крылечко дома, зная, что встану с него нескоро. Эюн рассказывала истории куда медленнее моей мамы, взвешивая каждое слово, точно учёный. Приезжала она только на праздники, но я чувствовала себя с ней свободнее, чем с мамиными братьями, которые жили на другом конце деревни.

Тётушка присела рядом со мной, глядя, как свет танцует на поверхности Реки историй.

– Он инженер. Специализируется на том, как придавать предметам лучший аэродинамический профиль, чтобы…

– Что такое «аэродинамический»?

– И чему вас только в школе учат?

– Мне восемь лет! Когда-нибудь я уеду из дома, как ты, и изучу всё на свете, но ещё не сейчас.

Эюн рассмеялась.

– Аэродинамика – это когда ветер обдувает предмет, как будто его нет. – На тыльную сторону её ладони приземлилась божья коровка, и тетя подняла руку повыше. – Видишь, какое округлое и гладкое у неё тело? Вот это аэродинамика.

– Так он делает самолёты?

– Что-то вроде того.

Она отвела глаза, и я ткнула её в спину:

– Он что, урод, или что-то такое?

– Он красивый! Волосы на концах завиваются, и они такие длинные, что доходят до воротника, и, когда он поворачивает голову…

– Ты говорила ему о своих чувствах?

Эюн потрясла головой:

– Он первым должен мне признаться.

Я нахмурилась:

– А если он ждёт, пока первой признаешься ты?

– Это глупо. Он должен понимать, он же умный. Сообразит.

– Мм.

– Кто и что сообразит? – спросила мама за нашими спинами.

Я открыла было рот, но захлопнула с чмоканьем голодной рыбы.

– А, не важно. – Глядя на меня, Эюн подняла бровь, а затем встала, чтобы уйти в дом.

Я поднялась, чтобы пойти за ней, но мама поймала меня за кисть руки:

– Идём, поможешь мне принести морковь.

Подходящей причины увильнуть у меня не было, так что я пошла за матерью во двор, где стоял сарай, выстроенный из монолитных окрестных булыжников, глины и соломы, – он служил нам холодильником.

В прежней своей жизни эта дверь, похоже, вела в какую-то комнату. Под расщеплёнными досками проглядывали проблески голубой краски. Стены сарая для лучшей изоляции были присыпаны метровым слоем земли. Мама использовала лопату, чтобы открыть дверь, и открыла её ровно настолько, чтобы мы с ней могли просочиться внутрь.

Первый вздох в сарае всегда заставал меня врасплох: запахи мазаного пола, картошки, риса, чеснока, соли и пряностей сливались в едином аппетитном землистом аромате, от которого у меня каждый раз текли слюнки. По коже пробежали мурашки.

– Расскажи мне об этом мужчине.

– Он… Стоп, о каком мужчине?

– О друге моей младшей сестры.

Я принялась играть с прядкой волос:

– Нет никакого мужчины…

Мать прищурилась. Будь в сарае достаточно светло, она, наверное, выглядела бы грозно. Но голос её был той мелодией, под которую я росла, и он ни за что не мог бы меня напугать.

– Нет тут никакого мужчины, – повторила я. – Честно. – Чистая правда, потому что папа ушёл развешивать по деревне фонарики для Лунного фестиваля. – А Эюн… Если бы у неё завёлся друг, хотя я не говорю, что он завёлся, но, если бы да, я бы не стала тебе о нём рассказывать. И если бы не завёлся, тоже не стала бы, потому что тогда ты переживала бы, что ей уже двадцать пять, а мужа у неё нет.

– Я и так переживаю.

Мама закопалась в ящик с песком, в котором была погребена морковь. На запястье у неё был шрам в виде четырёххвостой молнии.

– Ты слишком маленькая и не понимаешь, но в мире есть определённый порядок. То, как у людей всё должно быть устроено. Лаоюй, старик на луне, плетёт красную ленту судьбы. На одном конце ты, на другом – твой дуй сян, душевный друг.

Мама запнулась. Следующие фразы она проговорила медленнее, и они словно были меньше подвержены действию гравитации, будто могли взмыть из нашего сарая и поплыть по улице, прочь из деревни.

– Иногда я сомневаюсь, что сама Эюн это понимает. Супружество касается не только мужчины и женщины, но ещё и семьи мужчины и семьи женщины.

Сбитая с толку переменой в матери, я улыбнулась. Божья коровка влетела в щель, оставленную нами в двери, и уселась мне на лоб, щекоча лапками.

Мама поставила на пути у насекомого палец, и коровка переползла на него.

– Когда на тебя садится божья коровка – это добрый знак. Каждая точка у неё на крыльях рассказывает историю о мечте, о путешествии или о потере.

– И как читать эти истории?

– Они вокруг.

Мама указала на насекомое, и одна из точек на спинке коровки вспыхнула светом. Когда эта точка погасла, вновь став чёрной, зажглась следующая. Вскоре все точки вспыхивали, словно десяток светлячков, танцующих тёплой летней ночью. Первая точка мигнула трижды и осталась светиться. Пылинки окружили мою мать ореолом, пока она напевала божьей коровке песню по-маньчжурски. Коровка расправила надкрылья, выпростав кружевные крылышки, и уле-тела.

– Значит, Эюн…

– Историями такого не купишь.

Мать поджала губы. Внезапно свет, падавший через щель, закрыла чья-то тень и окликнула:

– Эй-эй!

Это был Йен, наш лучший друг. Он был на два года старше меня, а Айнары – на три. Он мечтал стать космонавтом и добраться до звёзд. У Китая не было собственной космической программы, и взрослые считали мечты Йена слишком амбициозными, но я думала, что такими-то мечтам и положено быть.

Я помахала ему в щель:

– Привет, Йен!

Мама вручила мне эмалированную миску с морковью, и я вынесла её на свет, улыбаясь другу.

В руке у Йена была лопата, с помощью которой они с мамой закопали сарай обратно после того, как она нажала на дверь плечом, чтобы та закрылась. Бросив на место последнюю порцию земли, он объявил:

– Моего старшего брата приняли в университет в Цзилине. Для нашей семьи это великий день. У нас ещё никогда никто не учился в университете.

Мама сказала:

– Мои поздравления вашему семейству! Это чудесные новости.

– И мои поздравления! – подхватила я.

Йен счастливо закивал:

– Спасибо! Мы все гордимся, и мама, и папа, и я. Мама, конечно, разволновалась, пожалуй, всё-таки чересчур.

Наша мать нахмурилась:

– В каком смысле чересчур?

– Она так сильно надеялась, что стала странно видеть. Мы думали, хорошие новости вернут ей нормальное зрение, но этого не произошло. Дедушка Фэн говорит, что от избытка чувств иногда слепнут и, когда придёт время, она снова будет видеть нормально. Но сейчас у неё перед глазами всё белое.

Мама зашагала обратно к дому и там поставила лопату на место:

– Это какая-то инфекция или грибок?

– Не знаю, но что-то тут не так. Я хотел спросить доктора Сун, что она думает и нет ли у неё от этого какого-нибудь лекарства.

Доктор Сун – это была моя бабушка, доктор традиционной китайской медицины. Мама сочувственно поцокала языком:

– Её сейчас нет. Она ухаживает за человеком, у которого бронхит, на другой стороне деревни. – Увидев расстроенное лицо Йена, она направилась к шкафчику с лекарствами. – Дай-ка я попробую найти тут что-нибудь.

Шкафчик был сделан из розового дерева, и его дверца, открываясь, превращалась в столик. Внутри имелось множество ящичков, каждый с резной ручкой в форме полумесяца. Прищурившись, мама принялась выдвигать один ящичек за другим. Наконец она выудила полупустой тюбик:

– Ага, вот он. Это вернёт твоей маме зрение. Нужно наносить на глаза по капельке дважды в день.

– Огромное спасибо!

Йен побежал к двери, и мы помахали ему на прощание.

– Не пропадай! – крикнула ему вслед моя мама, а потом обернулась ко мне: – А теперь, возвращаясь к твоей тете Эюн…

Я захихикала и побежала прочь, а она со смехом бросилась за мной.

* * *

Мама забыла сказать бабушке, что приходил Йен. Прошла неделя. Я сидела за обеденным столом и делала домашнее задание под бабушкиным присмотром, когда Йен вернулся лучась улыбкой:

– Подействовало! Подействовало! Спасибо, спасибо.

Странно – когда люди радуются, они повторяют дважды, будто в первый раз вы могли их не расслышать. Я сосредоточилась на домашке, складывая колонки чисел и прорисовывая знаки равенства с помощью линейки.

Бабушка опустила свою газету:

– Что подействовало?

– Мама Айми дала мне лекарство для глаз моей мамы, и теперь она снова видит ясно.

Бабушка улыбнулась:

– Я рада.

– Я пришёл вернуть остатки лекарства на случай, если оно ещё кому-то понадобится.

Йен вручил тюбик моей бабушке, и та поставила его на стол. После ухода гостя бабушка, нахмурясь, уставилась на тюбик, подняла его и поднесла к глазам. Покачала головой и что-то пробормотала. Я подняла взгляд, но она жестом велела мне вернуться к домашней работе.

Когда мама вернулась с рынка, бабушка сказала:

– Йен приходил вернуть лекарство.

– Оно не помогло? – спросила мама.

Бабушка подняла одну бровь:

– Помогло. Только вот…

– Только вот что?

– Только вот это не лекарство для глаз. – Она подняла в воздух почти пустой тюбик. – Прочти.

Мама взяла тюбик и поднесла к лицу, потом отстранила на вытянутой руке, затем снова приблизила к глазам.

– Чудесное средство для ног «Атлет»… И это помогло ей со зрением, да? Что ж. Хорошо. – Со смущённой улыбкой она пожала плечами.

– А с твоими-то глазами что? Ты проходила в этом году осмотр у окулиста?

– Я Учитель года. Таблица для проверки зрения и так каждый день висит у меня на двери, кроме тех случаев, когда медсестра её забирает, чтобы проверить детей или учителей. – Мама принялась медленно и точно повторять символы из таблицы. – Окружность с щелью справа, с щелью сверху, с щелью слева…

Я смеялась так, что едва не упала со стула:

– Ты заучила глазную таблицу наизусть!

Мама прижала палец к моим губам:

– Не вздумай разболтать!

– Почему? Отличная же история! И потом, ты говорила мне, чтобы я никогда не лгала.

Бабушка рассмеялась. Я повернулась к пристыженной маме:

– Ты должна немедленно пойти домой к Йену, юная дама, и сказать им правду.

Мама наставила на меня палец:

– Не смешно.

– Почему это врать Йену – нормально?

Она села и усадила меня себе на колени. Её платье пахло палой листвой.

– Давай-ка я расскажу тебе историю. Когда твоя тётушка Эюн была девочкой, она разучила деньрожденную песню для нашей бабушки на маньчжурском. В течение недели она практиковалась ежедневно. Но, когда великий день настал, она спела слова неправильно. Бабушка уже оглохла, так что она была счастлива и аплодировала. И никто из нас так и не сказал ей правды, потому что ей ничем не помогло бы знание, что Эюн ошиблась, а так бабушка радовалась, думая, что её внучка выучила песню и идеально исполнила в её честь. Иногда ложь никому не вредит, а на самом деле защищает человека.

Я пожевала нижнюю губу:

– Ты хочешь сказать, что, если нужно соврать, чтобы сделать хорошее дело, тогда врать – хорошо?

Моя мать кивнула.

– Тогда я не скажу Йену, но скажу школьной медсестре, чтобы она достала тебе очки?

Мама заправила мне за ухо выбившуюся прядку волос:

– Было бы хорошо, если бы ты никому ничего не говорила. Я сама пойду к медсестре и возьму у неё очки.

Я подняла в воздух согнутый мизинец, и мама зацепилась за него своим. Мы обе потянули руки на себя, скрепляя договорённость.

Тем вечером, когда я засыпала, а в глаза мне светил через единственное наше окно Млечный Путь, мама шепнула мне на ухо:

– Так насчёт этого друга Эюн…

– Я сплю, мама.

* * *

Я рада, что не рассказала маме о друге тёти Эюн. Спустя пять месяцев она приехала на китайский Новый год, и к тому моменту всё изменилось.

Я любила китайский Новый год. Это время концов, но и время начал. Оно заключает в себе столько возможностей: новогодняя, я могла испытать столько такого, чего старогодняя я и представить себе не могла.

На восходе Река историй замерзла, превратившись в зеркало, отражавшее хрустальную картинку – гору Ледяного дракона. Поднялась буря. Слепящая белизна заставила меня забыть о существовании мира за пределами дома, за пределами моей семьи.

Меня изумляло, что наш обеденный стол выдержал натиск дюжины полных тарелок, которые громоздились одна поверх другой, каждая – доверху наполненная вкусной и редко готовящейся праздничной едой. Кроме того, Новый год приносил с собой два новеньких комплекта одежды, которые мама ухитрялась шить для меня втайне, чтобы, когда придёт время, сделать мне сюрприз. А самым лучшим было то, что все наши родственники, близкие и далёкие, приезжали в гости. Мои дядья приводили свои семьи с другого конца деревни. Тётя Эюн приезжала из города. А на этот год она привезла с собой гостя, красивого молодого человека, которого звали Цзян.

Мама резала лук на кухне, сделав большой глоток солёной воды, чтобы не плакать.

– Так тот несуществующий друг тётушки Эюн сам с юга.

Мои пальцы на полуочищенной головке чеснока замерли.

– А я думала, с запада.

– Юг, запад, восток… Если речь о Китае, то по отношению к нам всё это юг.

В этот момент в дверь вошёл отец и услышал последние слова. Снег закручивался вокруг него, цепляясь за лодыжки и икры.

– Это не так. Должны быть ещё… сколько? Три или четыре дома, которые стоят к северу отсюда, но к югу от Сибири.

Мама улыбнулась и вытерла ладони о лоскутный передник. Первоначально передник был моей рубашкой и штанами сестры, и оба предмета получили новую жизнь после того, как мы протёрли рукава и колени соответственно.

– И что, на этом участке между нами и Сибирью ты поймал что-нибудь? Или мне послать на рыбалку кого помоложе?

Отец от души рассмеялся:

– Поймал ли я рыбу?! Цзян, заходи!

Цзян вошёл в дом, держа рыбину. Мы с мамой ахнули. Рыбина весила, наверное, меньше половины килограмма.

– Мне-то хватит, – заметила я. – Но что насчёт остальных?

Мама вскинула бровь, глядя на мужчин, но тут оба расхохотались, и свет от свечей на кухне словно стал ярче.

– Эту мы поймали первой. – Отец вынул руку, которую держал за спиной. – А эту мы сегодня вечером съедим.

Цзяну понадобились обе руки, чтобы удержать вторую рыбину, которую передал ему отец. Хвост её, всё ещё подрагивая, волочился по земле. Подбежав к рыбине, я подняла взгляд на отца:

– Она больше меня!

– И тяжелее. Хорошо, что на этих праздниках со мной рыбачил Цзян.

– Спасибо вам всем, что пригласили. Это очень великодушно – принять меня на Новый год.

Цзян красивый, подумала я, но, пожалуй, немного чересчур старается угодить.

В двери гостиной прошла тётя Эюн. Она снова вспыхнула, как в тот раз, когда впервые рассказывала мне о Цзяне.

Мама замахала на них руками:

– Идите грейтесь и ждите еды! Я приготовлю тушёную рыбу. Очень-очень много тушёной рыбы.

По-китайски слово «ю», обозначающее рыбу, звучит похоже на «ю», обозначающее излишек, избыток. Иметь много рыбы означает жить в изобилии.

Мой папа и Цзян водрузили рыбину на стол, а затем ушли вместе с тётей Эюн в гостиную, чтобы рассказывать там байки о своей рыболовной экспедиции.

Мама похлопала рыбу по голове и взяла с верхней полки гигантскую скалку. Ухватив одной рукой рыбину за жабры, задумчиво склонила голову сперва на один бок, затем – на другой.

– Это самый лучший способ убить рыбу. Вырубаешь её, и она забывается.

– Забывается?

– Забывает, что она – рыба. Или что она вообще есть.

Я придвинулась поближе, чтобы посмотреть.

– Нужно держать за жабры, чтобы она не соскользнула.

Мама просунула большой и указательный пальцы внутрь рыбьей головы. Высоко подняла скалку и одним решительным ударом обрушила рыбе на переносицу. Хвост тут же перестал дёргаться.

Мать сменила скалку на тесак и чисто отделила голову. Перевернула тело и проделала в животе рыбы крошечное отверстие острием ножниц для шитья. Затем одно плавное движение руки – и вот рыба уже вскрыта, тесно набитые внутрь неё органы вываливаются на стол. Мама сложила их в миску и отставила.

Она почистила рыбу кончиком тесака, движениями от хвоста к шее. Серебристые чешуйки фонтанами били в воздух.

– Ты должна сделать так, чтобы они забыли эту жизнь, а то они не перейдут в следующую так легко. Когда я была девочкой, я видела, как мама подруги готовит рыбу. Она не знала, что рыбу нужно вырубать. Просто отрезала голову. Бедная рыба разевала рот и пыталась заговорить, но слов не было. Она старалась почти час, и глаза её оставались ясными и смотрели, как её собственное тело обжаривают и подают с чесноком.

– Ну как рыба может говорить с одной только головой?

– У рыбы и мозг, и сердце в голове, рядышком одно с другим. Рыба честна – она всегда скажет тебе, что у неё на сердце.

Мама нарезала рыбу ломтиками и положила большую порцию филе в вок, затем добавила чеснок, имбирь, соевый соус и уксус. Она накрыла вок деревянной крышкой и вытерла руки о полотенце. А потом шепнула:

– Я собираюсь поговорить с этим другом твоей тёти, о котором ты мне не рассказала. А ты приглядывай за огнём.

Кивнув, я села на стул у печи. Поставила один локоть на колено, подбородок упёрла в ладонь и задумалась о таинстве любви. Всё-таки ведь волосы Цзяна подвивались на кончиках и он казался сообразительным. Хотя я была непривычна к новым людям и его вежливость казалась мне странной. Бабушке не понравилось, что Цзян пришёл с шоколадом. Я слышала, как она говорит маме, что мужчина, который желает заслужить расположение, должен являться с мздой.

Из гостиной до моего поста на кухне доносился голос Цзяна:

– Моя семья – кочевники, так что, когда я хочу приехать домой погостить, я пишу письмо заранее, за два с половиной месяца. Почта снаряжает человека, который знает, где в последний раз семья разбивала лагерь, и он скачет в том направлении. Если встретит другие кочевые семейства, то может передать письмо с кем-то из них. В итоге письмо добирается до семьи, и в день моего возвращения отец отправляется на железнодорожную станцию со свежими лошадьми. Потом мы несколько дней скачем в то место, где остановились остальные. Место вокруг железнодорожной станции понемногу превращается в город, и его окраины захватывают территории, на которых мы раньше пасли лошадей и овец. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой, отъезжать от станции приходится всё дальше и дальше. И, если у меня недостаточно дней на каникулах, я просто не могу к ним приехать.

– Ох, какая ужасная жизнь! – посочувствовала моя мама.

Отец и дядья рассмеялись.

– Они так привыкли, – сказал Цзян. – Здесь моя семья жить не смогла бы. Тут слишком холодно. Они бы полгода мёрзли.

Я поёжилась и придвинулась к огню. Металлическая решётка служила нам радиатором, так что я чувствовала, как тепло накатывает мягкими волнами. Я начала задрёмывать. Локоть несколько раз соскальзывал с колена. Соня. Следи за огнём.

Огонь не погаснет. Если погаснет, то я узнаю, потому что станет холодно. И я уснула в мире пустынь и лошадей, наполненном солнечным светом и воздухом, подрагивающим от жары.

– Проснись! Проснись! – вопила Айнара, прыгая на месте, отчего земляная пыль поднималась с пола под её ногами.

Я приоткрыла глаза и вскрикнула. Из очага вылетела искра и подожгла новую рубашку, которую мама сшила для меня. Огонь проел крошечную дырочку, которая разрасталась, пока я хлопала себя по груди, чтобы потушить её.

На кухню ворвалась мать:

– Айя, Айми! Детка, как можно быть такой неосторожной!

– Было так холодно, и я пыталась сесть поближе к очагу, а потом уснула, всего на секундочку. – Я указала себе на грудь. – И теперь я голая!

Мать потрепала меня по голове:

– Я поставлю заплатку.

– Может, это станет таким новым стилем, – произнёс Цзян в дверях.

Я нахмурилась. Мне не хотелось быть единственным ребёнком в школе, у кого на новой рубашке уже есть заплатка.

Мама сказала:

– Хорошо, что огонь не погас, так что наша рыба готова и мы можем поесть. Ты хорошо справилась, Айми.

Я ничего не могла с собой поделать и улыбнулась.

Вскоре мы сгрудились у обеденного стола: кому-то пришлось сесть вторым рядом, а кто-то примостился на кровати канг, чтобы все могли поместиться.

Вдобавок к тушёной рыбе у нас были дамплинги, обжаренная говядина с консервированными овощами, китайская капуста с грибами муэр, целый цыплёнок в бульоне с женьшенем, почерневшая свиная рулька в соевом соусе, арахис, жаренный в подсахаренном масле, суп из снежного фунгуса и белый рис.

Мои дядья чествовали бабушку. Цзян поднял стакан и поблагодарил мою семью. Тёплые пожелания и тосты звучали весь вечер. Я сосредоточилась на том, чтобы выискать себе самые вкусные кусочки, и почти не участвовала в разговоре.

После обеда взрослые рассказывали истории. Моя мама была специалистом по маньчжурским народным сказкам. Их знали все, но она рассказывала с таким чувством, всякий раз чуть-чуть меняя историю – добавляя персонажей, новые сюжетные линии или другие концовки, – что мы всегда были рады её послушать.

Айнара бросила мне замороженную хурму, но я не поймала, и плод ударил меня по рёбрам. Зимой, хотел ты того или нет, все фрукты были замороженными.

Мама следила за нами:

– Идёмте-ка, вы, обе.

Она отвела нас на кухню, где наполнила эмалированную миску водой и опустила несколько плодов хурмы в неё. Я сунула в воду руку и тут же отдёрнула:

– Она холодная!

Мама ткнула в хурму пальцем, отправляя в плавание на другую сторону миски:

– Конечно, холодная. От горячей хурма снаружи сварится прежде, чем оттает изнутри. А холодная разморозит её до съедобного состояния быстрее.

– Насколько быстрее? – спросила я.

– Примерно через полчаса.

– Полчаса? Я хочу сейчас. – Я тоже ткнула в хурму пальцем, и она стукнулась о бортик миски. – Мы последим. А ты иди поболтай с другими взрослыми.

Айнара потянула меня за руку:

– Но я хочу послушать мамины истории.

– Останься здесь, со мной.

Едва мама исчезла в гостиной, как я схватила хурму и положила на стол. Взяла тесак и с силой опустила на плод. Тонкие лепестки льда разлетелись вокруг, но нож не разрубил хурму. Я вернула её в миску и попробовала с другой. Три хурмы спустя кончики моих пальцев оледенели, а к угощению мы не приблизились.

Я пожала плечами:

– Видимо, придётся подождать.

Через двадцать минут мне удалось разрубить хурму на четвертины. Тонкая оранжевая кожица легко лопалась под ударом лезвия, но, разделяя мякоть, приходилось попотеть.

Айнара потыкала пальцем во внутренности:

– Тут дольки как у апельсина.

– Это языки хурмы. Хурма – болтливый фрукт.

– Их так много. У животных только один язык. – Она высунула собственный: – Видишь?

– Но это же не животное, это хурма. У них много языков, в том-то всё и веселье. – Айнара на год младше меня, и мне так нравилось хвастаться перед ней своими познаниями, что частенько я придумывала всякую всячину. – Если съесть много хурмы, заговоришь на многих языках.

– Правда? – Айнара затолкала дольку в рот. – А зачем мне говорить на многих языках?

Я прожевала кусочек. Языки оставались замёрзшими, и их серповидная форма не читалась до тех пор, пока лёд не оттаивал у нас во рту.

– Затем, что, когда мы уедем из дома, мы будем говорить на разных языках с людьми, которых повстречаем.

Айнара состроила рожицу:

– Думаю, я просто тут останусь.

– Ой. – Я втянула воздух сквозь зубы, чтобы избавиться от болезненного ощущения холода. – Многое поначалу причиняет боль, а потом оказывается, что благодаря этой боли ты выросла.

Четыре

Я получила ускоренную визу и купила билеты на рейс, который отправлялся рано утром назавтра.

Вернувшись домой, я вновь набрала номер сестры. Телефон прозвонил раз и два, а потом ответила маленькая девочка:

– Алло?

Должно быть, это Лиен, дочка моей сестры. Она родилась уже после того, как я уехала в Америку, так что я ни разу её не видела.

– Алло, – отозвалась я, и мой голос прерывался и дробился, путешествуя по линии связи. – Ты меня слышишь?

– Алло-алло-алло! – пропела она.

Слова меня подводили, и звук подводил, и технологии. Я хотела сказать: «Позови маму к телефону», или «Твой папа дома?», или «Это твоя тётя Айми!».

Связь оборвалась.

Если я не могу подобрать слов даже для того, чтобы поговорить по телефону с маленькой девочкой, то встреча со всем моим семейством лицом к лицу станет катастрофой.

Я глубоко вдохнула и набрала номер снова.

Телефон звонил и звонил, но трубку не взяли.

Я молча проговаривала про себя, сперва по-английски, затем по-китайски: «Я еду домой. Ждите меня. Мама, дождись».

Скользнув в кровать, я постаралась не разбудить уже уснувшего Дэвида. Я улеглась на спину, прижав руки к бокам ладонями вверх, в надежде, что сон примет меня в свои объятия. Звуки двигателей и сирен по соседству стихали, как концовка вальса. Мои веки опустились, дыхание замедлилось. Воспоминания прокручивались перед глазами, точно сцены из тысячи кинофильмов, слитые воедино. Их всё крутили и крутили перед моим внутренним взором.

Так и не уснув, я повернула голову и уставилась на светящиеся красным цифры на будильнике – он показывал 1:34:08. Я смотрела, как секунды сменяют друг друга. Минута – это долго, когда следишь за каждой секундой.

Дни долги. Жизнь коротка. В промежуток времени, прошедшего с моего отъезда из Вечной Весны, уместилась целая жизнь.

Я повернулась к Дэвиду и положила ладонь на его плечо. Мне хотелось поговорить с ним, чтобы заполнить тишину и отогнать страхи. Мы познакомились на первом курсе и на занятиях по литературе, которую оба выбрали факультативным предметом, поспорили о Прометее. Он сказал, что общение со мной помогает ему видеть мир более чётко. Сейчас его глаза быстро дёргались под веками.

В конце концов я встала и напялила на себя что-то из груды на полу. Всякий раз, снимая с себя какой-то предмет, я проявляла дисциплину: бросала его в кучу предметов того же цвета, а потом пинками придавала этой кипе более-менее чёткую форму. Но, как правило, больше я к этой вещи не притрагивалась до тех пор, пока волны отброшенной одежды не обрушивались на меня подобно цунами.

Так что предыдущим вечером перед четырнадцатичасовым перелётом в собственное прошлое я устроила стирку. Я не хотела будить Дэвида шумом стиральной и сушильной машин, так что увязала тюки одежды в простыни и, словно бродяга, оттащила их в круглосуточную прачечную-автомат в двух кварталах от нас. Вечерний воздух уже отращивал зубы, и пекари, вышедшие на перекур, улюлюкали, насмехаясь над моим безумием.

На то, чтобы выстирать, высушить и сложить всё в стопки по цвету, а потом оттащить домой, не понадобилось много времени.

После этого свободного места в квартире стало побольше. На полу проглянули клочки паркета, на которые доселе не ступала нога человека, но в остальном наше жилье по-прежнему было забито доверху. Полки с затолканными на них книгами расползались по стенам вертикально и горизонтально, груды рабочих документов и журналов громоздились на кофейном столике, а рядом с диваном были разложены части солнечных панелей. Моя коллекция сумочек и туфель была расставлена по полкам сверху. Чайнички в форме павлинов, слонов и божьих коровок пытались отвоевать себе немного пространства на всех горизонтальных поверхностях, сражаясь за место под солнцем с витыми свечами, аромасвечками в банках с металлическими крышками и свечами в виде статуй греческих богов. Видеокассеты, лазерные диски и CD. Альбомы с фотографиями, коробки со сломанными деталями от камер, рамки для картинок, куда я так ничего и не вставила.

Мой взгляд остановился на лиловой кожаной сумочке, которую я купила три года назад, потому что мне понравился цвет. Я ни разу ею не воспользовалась. Жёлтый стикер на ручке вопрошал: «Сдать в благотворительность?» Почерк был мой, но я не помнила, чтобы писала это. Рядом с сумочкой стояла свеча, которую ни разу не зажигали. В детстве мы учились при свечах. Сейчас они выражали стремление к покою, которому не суждено было реализоваться по соображениям пожарной безопасности.

Я никогда не заваривала в этих чайничках чай. Я пила кофе.

Обычно благодаря вещам я чувствовала себя уютно. Чувствовала себя богатой. Материально необеспеченные детские годы лежали позади, и я двинулась вперёд, в новое, лучшее место. Этим вечером я чувствовала, что барахло душит меня.

Вещей было так много, что мы не приглашали в гости никого, кроме ближайших друзей.

Хлам оккупировал место, которое предназначалось для людей.

Я схватила пакеты для мусора из-под мойки на кухне и принялась наполнять их: свечи, вазы, свиньи-копилки, сумочки, фильмы, которые мы посмотрели и нам не понравились, CD-диски, которые я покупала, а потом жалела об этом, разноцветные коврики для йоги. Я порылась в кухонном ящике, отыскала маркер и написала на сумках «Благотворительность», а потом со вздохом распрощалась с каждой в отдельности.

Я наполнила корзину для мусора, предназначаемого для переработки, флаерами распродаж, журналами, чеками из ресторанов, банками и бутылками из-под газировки, бумажными пакетами из магазинов и обувными коробками.

Я прошлась по квартире с ещё одним мусорным пакетом и сложила туда сломанные детали от камер, чашки с отбитыми ручками и всё прочее, чего у меня не должно быть, но что я зачем-то хранила.

Я сгребала только те вещи, которые принадлежали мне, и в процессе понимала, сколь малая часть нашего хлама принадлежит Дэвиду. Он вырос в достатке и, казалось, никогда ни в чём не нуждался. Или же понимание, что можно купить любую вещь, когда она тебе понадобится, дарило ему определённую свободу.

Закончив, я по-прежнему ощущала тяжесть, но уже не такую, словно меня вот-вот поглотит земля.

* * *

– Дэвид! – окликнула я, заходя в комнату и садясь на кровать рядышком с ним. – Проснись и пой.

– Что? – Его веки разомкнулись.

– Нам надо успеть поймать наш самолёт. – Я ухватила за край одеяла и потянула.

Дэвид уцепился за одеяло с другой стороны.

– Но самолёты слишком быстро летают.

– Да, так что нужно торопиться.

Муж уселся, потёр глаза и тут же проснулся. Через пятнадцать минут он уже был одет и готов выходить. Эта утренняя магия не переставала меня удивлять – и слегка раздражать.

В третий раз я проверила, взяли ли мы паспорта и билеты.

Дэвид кивнул, глядя на рассортированные по цвету стопки одежды в шкафу.

– Похоже, вчера ночью к нам прилетала прачечная фея. – Но, когда он вошёл в гостиную, его улыбка увяла. – Что случилось?

Я пожала плечами:

– Не могла заснуть. Ты всегда говорил, что у нас многовато вещей.

Я проследовала за ним по расчищенному полу, волоча за собой чемодан. Дэвид повернулся ко мне у двери:

– Да, но эти границы между…

– Я не выкидывала ничего из твоих вещей или того, что ты мне дарил.

Я мотнула головой в сторону книжной полки, откуда выгребла бумаги. Вместо них я наполнила её памятными футбольными штучками Дэвида. Фото с автографом Уолтера Пейтона и других членов команды «Чикагские медведи» улыбались с виниловой пластинки Дэвида «Супербоул шаффл». Его отец сходил с ума по спорту, и Дэвид вырос, играя в футбол, бейсбол и баскетбол.

Тогда он улыбнулся и поцеловал меня в лоб:

– Откуда ты узнала, что я не люблю чайник с носорогом?

– У нас никогда не было чайника с носорогом. У нас были слон и бегемот.

– Верно. – Он посмотрел на меня озабоченнее обычного.

Я глубоко вздохнула:

– Я поняла, что ничего не выбрасывала за всё время, что живу в Америке… Почему я так за всё это цеплялась?

– У тебя наверняка были на то причины.

Я столько времени думала о матери, что её привычка рассказывать историю вместо того, чтобы дать прямой ответ на вопрос, заразила и меня. Я принялась жестикулировать:

– Когда-то у моей бабушки было зелёное шерстяное пальто. Когда обшлага рукавов обтрепались, она пришила новые манжеты и обрезала пальто, превратив его в жакет для моей мамы. Когда протёрлись рукава, мама нашила на них заплатки, подогнула подол и укоротила рукава, чтобы его могла носить я. А в конце она распорола жакет по швам и использовала ткань полочек и спинки, чтобы сшить штаны для моей сестры. Мы не так много имели, поэтому никогда ничего не выбрасывали.

Я натянула новую куртку, купленную год назад и ни разу не надёванную.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Согласно легенде, описанной в собрании рассказов и стихов династии Западная Хань (260 г. до н. э. – 23 г. н. э.), Бо Лэ был императорским конюшим, который сумел распознать в истощённой и усталой лошади отменного скакуна по ее ржанию. Имя Бо Лэ в Китае стало нарицательным: так называют человека, способного разглядеть за наносным истинную суть.

Вернуться