Екатерина Дмитриева
Второй том «Мертвых душ». Замыслы и домыслы

УДК 821.161.1(092)8Гоголь Н.В.

ББК 83.3(2=411.2)52-8Гоголь Н.В.

С86

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLVIII

Екатерина Дмитриева

Второй том «Мертвых душ»: замыслы и домыслы / Екатерина Дмитриева. – М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Сожженный второй и так и не написанный третий тома поэмы Николая Гоголя «Мертвые души» – одна из самых загадочных страниц в истории русской литературы, породившая богатую мифологию, которая продолжает самовоспроизводится и по сей день. На основе мемуарных и архивных данных Екатерина Дмитриева реконструирует различные аспекты этой истории: от возникновения авторского замысла до сожжения поэмы и почти детективного обнаружения ранней редакции пяти глав из второго тома шесть месяцев спустя после смерти Гоголя. Автор рассказывает о предполагаемых источниках продолжения «Мертвых душ», а также о восстановлении утраченных глав, ставшем возможным благодаря воспоминаниям современников, которые слушали чтение Гоголем полной редакции второй части. Отдельные разделы книги рассказывают о мистификациях и стилизациях, появлению которых в XIX–ХХ и ХХI веках способствовало исчезновение гоголевской рукописи и пересмотру знаменитого тезиса о «Божественной комедии» Данте, якобы послужившей вдохновением для трехчастной архитектоники «Мертвых душ». Екатерина Дмитриева – доктор филологических наук, заведующая Отделом русской классической литературы ИМЛИ РАН, член академической группы по изданию Полного собрания сочинений и писем Н. В. Гоголя, ведущий научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН.

ISBN 978-5-4448-2334-2

© Е. Дмитриева, 2023

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2023

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

Светлой памяти Ю. В. Манна

ПРЕДИСЛОВИЕ

Гоголь был лгун. Вершиной романтического искусства считалось стремление открыть перед читателем душу и сказать «правду». Вершиной гоголевского искусства было скрыть себя, выдумать вместо себя другого человека и от его лица разыгрывать романтический водевиль ложной искренности. Принцип этот определял не только творческие установки, но и бытовое поведение Гоголя. <…> Есть своеобразный курьез в том, что писатель, ставший знаменем правдивого изображения жизни в русской литературе, и в творчестве, и в быту любил врать.

Так начиналась последняя, уже надиктованная, статья Ю. М. Лотмана¹. Тезис о лгуне можно было бы и перефразировать: не лгун, но мистификатор, загадавший в своей жизни (и своей жизнью) немало загадок. Хотя в случае Н. В. Гоголя это почти одно и то же. Но, что примечательно, причины «страсти», или, если воспользоваться гоголевскими словами, «задора», уже первыми биографами назывались принципиально разные. Для одних это было врожденное свойство гоголевского темперамента, его предрасположенности к карнавальной, ярмарочной стихии, которая дает себя знать не только в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», но и более поздних произведениях. И это представление удержится вплоть до работ М. М. Бахтина, Ю. В. Манна, Ю. М. Лотмана.

Для других мистификации Гоголя представлялись, напротив, следствием глубокой скрытности его натуры, заставляющей его в различных как жизненных, так и творческих ситуациях «заметать следы». «Таинственным Карлой» называли его сверстники. Да и сам он за несколько месяцев до окончания гимназии писал матери: «Правда, я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадал меня совершенно»².

И, что важно, эта страсть к мистификациям распространялась у Гоголя на самые разные сферы. В первую очередь на бытовую, что на самом деле ставит перед исследователями его творчества острый вопрос о возможности использования его, в частности, писем и авторефлексии по поводу собственных произведений как достоверного источника. Однако нередко подобного рода намеренное «запутывание следов» встраивалось и в саму телеологию гоголевского творческого замысла, будучи зашифрованным в пространстве художественного текста³.

И все же одной из самых серьезных, интригующих и до сих пор не решенных (и нерешаемых) загадок в гоголевском наследии остается загадка второго тома «Мертвых душ», апофеозом двукратного (по другой версии – трехкратного) сожжения которого стало полыхание огня в камине дома А. П. Толстого на Никитском бульваре в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года. Огонь уничтожил как будто бы уже совершенно готовую рукопись второго тома поэмы. Говорю «как будто бы», поскольку о существовании полностью законченного тома мы имеем весьма косвенные данные: туманные высказывания самого Гоголя и исполненные надежды пророчества его современников.

Противоречивой была и история обнаружения пяти глав второго тома, неравнозначных сожженным, но все же дававших некоторое представление о том, как должно было развиваться действие поэмы далее. Печаль, которую испытали друзья Гоголя при мысли о потере второго тома, постепенно стала сменяться некоторой, поначалу робкой, надеждой на возможность его вновь обрести. Параллельно возникали домыслы и о тех людях, друзьях Гоголя и его доверенных лицах, в чьих руках мог все же сохраниться список утраченного текста. Однако те, кто пришел в дом А. П. Толстого на Никитском бульваре 21 февраля (день кончины Гоголя), никаких бумаг в его комнате не нашли. И отсутствие это было подтверждено документами Московской городской полиции об осмотре вещей Н. В. Гоголя. Шесть месяцев спустя, после вскрытия комнаты Гоголя, по-прежнему в ней особо ценных бумаг не обнаружили. И только несколькими днями позднее вдруг случилось неожиданное: бумаги Гоголя были найдены, и среди них – «Объяснение на Литургию» и черновые главы второго тома «Мертвых душ». Кто конкретно обнаружил эти главы, у кого они хранились все шесть месяцев после кончины Гоголя, по сей день остается загадкой почти детективного свойства.

Особенность обнаруженных рукописей заключалась в том, что они состояли словно из двух слоев. Создавалось ощущение, что на каком-то этапе Гоголь начинал переписывать набело текст, попутно подвергая его не слишком значительной правке. А затем уже по этому тексту, видимо по прошествии некоторого времени, текст существенно переправил и дополнил, внося исправления и на полях, и между строк.

Когда С. П. Шевырев, которому друзья Гоголя и его семья поручили расшифровку глав, стал готовить для печати текст второго тома, он в основном принял во внимание тот текст, который в рукописи прочитывался уже после внесенной в него правки. Понадобилось три года, чтобы получить разрешение этот текст опубликовать.

П. А. Кулиш, который готовил следующее издание, расслоил рукопись, сформировав таким образом две редакции: «первоначальную», которая прочитывалась по нижнему слою рукописи, и «исправленную», которая представляла собой верхний слой.

Но и с этим оказалось не все так просто. Казалось бы, «исправленная» версия в издании Кулиша (1857) должна была быть идентичной той, которую напечатал Шевырев в так называемом издании Н. Трушковского (племянника Гоголя) в 1855 году. Однако тексты выглядели как неидентичные. Помимо не прочитанных Шевыревым отдельных мест, которые впоследствии были разобраны, различие было вызвано еще и тем, что промежуточная правка, имевшаяся в рукописи, субъективно могла быть отнесена и к нижнему, и к верхнему слою. И каждый, кто заново пытался читать и расшифровывать гоголевские рукописи второго тома, предлагал свой вариант, не полностью совпадавший с предыдущим.

Собственно, в этом кроется и причина той мифологии, что возникла вокруг второго тома и не прекращает вокруг него самовоспроизводиться. Советская текстологическая традиция, предполагающая обязательную выработку «белового» или «окончательного» текста, ситуацию только усложнила. С легкой руки Шевырева статус «основного» (канонического) текста был придан верхнему слою рукописи, который читателю, с рукописью Гоголя незнакомому, стал представляться как отражающий некий беловой манускрипт. Нижний же слой стал попадать в раздел «Других редакций» и подавался как черновой⁴. И оттого стало казаться, что рукописей второго тома «Мертвых душ» существует несколько.

Не решило эту проблему и последнее академическое издание, в котором, правда, «основная редакция» (в отличие от большинства предыдущих изданий) дается по нижнему слою, а черновая – по верхнему⁵. Но принципиально положения дел это не изменило.

Подобная текстологическая аберрация (бывшая, разумеется, следствием соображений самых благородных – и во благо читателя, которого не хотелось запутывать вопросами слишком специальными и частными) стала причиной и дальнейших – вольных и невольных – фальсификаций. Стоило только кому-то обнаружить в архиве или в частной коллекции новый список второго тома (а их в общей сложности, как будет показано дальше, существует множество), он сразу же воспринимался как сенсация. И это потому, что идеального совпадения с печатным текстом в списках не обнаруживалось.

Именно потому основная задача данной книги, во многом выросшей из работы над подготовкой второго тома «Мертвых душ» в составе нового академического собрания сочинений Гоголя, – пролить свет на те обстоятельства, которые сопровождали создание глав второго тома, их сожжение и дальнейшее их обнаружение. Документальные материалы (извлечения из гоголевской переписки, воспоминания современников), стоит их поместить рядом, демонстрируют не только скрытность Гоголя во всем, что касалось его творческих планов, но еще и невозможность даже post factum реконструировать однозначно ход работы над продолжением поэмы. Иногда, читая его письма, думаешь, что он и вовсе в какой-то момент (а таких моментов на самом деле множество) оставляет замысел продолжения. И вдруг, как по мановению волшебного жезла, мы узнаём, что он уже устраивает чтение глав для своих друзей. Но рукопись при этом тщательно прячет. И остается тайное сомнение (в особенности, если учитывать дар гоголевской импровизации): не была ли то игра «с чистого листа», подобная той, которой славился Кристоф Виллибальд Глюк и которая была увековечена в рассказе «Кавалер Глюк» Э. Т. А. Гофмана? Писателя, с которым ведь недаром сравнивали Гоголя.

Истории работы Гоголя над вторым (а возможно, и третьим) томом «Мертвых душ», его сожжению, истории обнаружения рукописи – иными словами, тому, что составляет одну из наиболее загадочных страниц истории русской литературы и непосредственно творческого наследия писателя, посвящены две первые главы данной книги: «Созидание» и «Судьба рукописи». Особое место занимают соответственно в каждой из них две своего рода «вставные новеллы» – «„Мертвые души“ и „Выбранные места из переписки с друзьями“: диптих» и «Реконструкция замысла». В первой предпринята попытка ответить на вопрос: какая роль в замысле продолжения поэмы была отведена «Переписке» и почему задача, поставленная перед собой Гоголем, оказалась, по его собственному признанию и пониманию, невыполненной? Или все-таки выполненной? Некоторые дополнительные сведения об интертексте, который образуют совокупно второй том и «Выбранные места из переписки с друзьями», можно найти в последней главе «Varia».

Глава третья «Генезис и поэтика» включает в себя раздел, посвященный возможным литературным источникам поэмы. Отдельно в ней рассматривается вопрос о возможной соотнесенности трехчастного замысла поэмы «Мертвые души» с «Божественной комедией» Данте» – красивая концепция, широко бытующая и в наши дни, но документально очень слабо подкрепленная. А потому и относящаяся скорее к герменевтической ситуации второго тома, нежели к его генезису. Последующие разделы главы посвящены вопросу о возможных прототипах персонажей, появившихся в продолжении поэмы, особенностях ее ономастики и «хронотопа». И, конечно, жанровой специфике.

В последнем разделе отдельно рассматривается вопрос об утопическом субстрате второго тома, что, конечно же, не было абсолютным исключением в наследии Гоголя – писателя, чье творчество традиционно подвергалось и подвергается, казалось бы, взаимоисключающим толкованиям. Романтик, реалист, социальный обличитель, писатель по преимуществу барочный, мистик и религиозный мыслитель, предтеча символизма, предтеча сюрреализма, предтеча авангарда, человек абсолютно асоциальный, ни с кем не уживающийся, – и исполненный гражданского пафоса верноподданный, патриот и космополит, человек, всю свою жизнь шедший к Богу, и художник, «водящийся» с чертом, – все эти бытующие в литературоведении определения естественно накладываются и на историю истолкования второго тома. При этом его статус дефектного текста, предполагающий существование когда-то другого текста, более совершенного в глазах читателя (хотя отнюдь не совершенного для самого автора), делает подобного рода палимпсест⁶ в особенности суггестивным. А потому история истолкования второго тома в отечественной и зарубежной критике будет представлена в главе 4 («Герменевтика») в модальности case-study – размышлений о характерологии Чичикова и возможности его дальнейшей эволюции, телеологии сожжения рукописи Гоголем, попыток вписать второй том в эзотерическую и святоотеческую традицию, настойчивого желания применить к нему квазисоциологический подход⁷.

Желание додумать и дописать за Гоголя второй и, возможно, третий том получает оправдание в самой истории текста. И в истории его обнаружения. И в истории бытования. Как выясняется, именно второй том «Мертвых душ» стал одним из наиболее мощных смыслопорождающих текстов русской литературы. О том свидетельствуют возникавшие в разные годы мистификации и стилизации, в которых незавершенность гоголевской поэмы оставляла широкое поле для «применений» и перенесения действия в новые времена – эпоху нэпа, советской России, сталинских лагерей и пр. Начало подобного рода «дописываниям» было положено романом А. Е. Ващенко-Захарченко «Мертвые души. Окончание поэмы Н. В. Гоголя. Похождения Чичикова» (1857). А едва ли не последним, очень ярким тому примером является роман В. Шарова «Возвращение в Египет. Роман в письмах» (2013), в основу которого лег замысел показать трагическую историю ХX века как результат «недоговоренного, недосказанного откровения» гоголевской поэмы.

В завершение мне хотелось бы поблагодарить всех своих коллег, с которыми я работаю над изданием теперь уже не такого уж и нового академического Полного собрания сочинений и писем Н. В. Гоголя. И в особенности И. А. Зайцеву, А. С. Шолохову, Н. Л. Виноградскую, участвовавших вместе со мной в подготовке второго тома «Мертвых душ». Отдельная благодарность – научному редактору этой книги А. Г. Тимофееву, чье заинтересованное и в высшей степени профессиональное прочтение рукописи было очень важно для меня, в процессе нашей совместной работы. Сердечное ему спасибо. Разумеется, хочу выразить глубокую благодарность издательству Новое литературное обозрение, и прежде всего И. Д. Прохоровой и Т. Л. Тимаковой, без содействия которых книга просто не увидела бы свет. А также сотрудникам издательства – корректору О. Дергачевой, составителю указателя О. Понизовой и дизайнеру-верстальщику Д. Макаровскому. И, конечно же, Ю. В. Манну, без чьих трудов, на которых мы все выросли, без чьих советов и душевного внимания ко всему, что создавалось в области изучения Гоголя, книга эта была бы просто невозможна. Его светлой памяти я и осмеливаюсь посвятить данное сочинение.

Глава 1
СОЗИДАНИЕ

Замысел продолжения

То, что свой замысел «Мертвых душ» Гоголь не собирался ограничивать лишь одним томом, стало понятно еще в 1836 году, в самый разгар его работы над первой частью. В письме В. А. Жуковскому из Парижа от 31 октября (12 ноября) 1836 года, рассказывая о своей работе, Гоголь уже предложил целую программу дальнейшего развития поэмы: она будет носить характер эпический, и оттого непростой будет ее судьба:

Огромно велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками. Терпенье! Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом.

О том же самом, но гораздо конкретнее пишет он в это же время М. П. Погодину:

Вещь, над которой сижу и тружусь теперь и которую долго обдумывал, и которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души – вот все, что ты должен покаместь узнать об ней. Если Бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в нем (письмо от 16 (28) ноября 1836 г., Париж).

Запомним впервые появившуюся здесь характеристику поэмы – «длинная, длинная, в несколько томов».

Когда же осенью 1840 года, оправившись от болезни, Гоголь возвращается в Рим, поселяется в старой своей квартире на Страда Феличе и работает над завершением первого тома «Мертвых душ», готовя его «к совершенной очистке», в письме С. Т. Аксакову он уже вполне определенно говорит о намерении поэму продолжать:

Между тем дальнейшее продолжение его выясняется в голове моей чище, величественней, и теперь я вижу, что может быть со временем кое-что колоссальное, если только позволят слабые мои силы. По крайней мере, верно, немногие знают, на какие сильные мысли и глубокие явления может навести незначащий сюжет, которого первые, невинные и скромные главы вы уже знаете. Болезнь моя много отняла у меня времени; но теперь, слава Богу, я чувствую даже по временам свежесть, мне очень нужную (письмо от 16 (28) декабря 1840 г., Рим).

В тот же день Гоголь сообщает М. П. Погодину не только об «обдумывании», но и об уже начатой работе над другим томом:

…занимаюсь переправками, выправками и даже продолжением Мертвых душ, вижу, что предмет становится глубже и глубже (письмо от 16 (28) декабря 1840 г., Рим⁸).

Погодин, разумеется, обрадовался. Приняв на веру признание Гоголя, он тут же анонсировал в своем журнале «Москвитянин» скорое появление в печати также и продолжения поэмы, которую пока еще называл романом:

Гоголь написал уже два тома своего романа «Мертвые души». Вероятно, скоро весь роман будет кончен, и публика познакомится с ним в нынешнем году⁹.

Трудно сказать, что заставило Гоголя почти целый год держать обиду в себе (во всяком случае, мы не знаем, как он немедленно прореагировал на появившееся объявление). И только в феврале 1843 года, отвечая С. П. Шевыреву, который, как и Погодин, страстно ожидал появления второго тома, Гоголь упомянул о «давешней» погодинской дезинформации:

Понуждение к скорейшему появлению второго тома, может быть, ты сделал вследствие когда-то помещенного в «Москвитянине» объявления, и потому вот тебе настоящая истина: никогда и никому я не говорил, сколько и что именно у меня готово, и когда, к величайшему изумлению моему, напечатано было в «Москвитянине» извещение, что два тома уже написаны, третий пишется и все сочинение выйдет в продолжение года, тогда не была даже кончена первая часть.

Опровержение это имело еще и следующее пояснение:

Вот как трудно созидаются те вещи, которые на вид иным кажутся вовсе не трудны. Если ты под словом необходимость появления второго тома разумеешь необходимость истребить неприятное впечатление, ропот и негодование против меня, то верь мне: мне бы слишком хотелось самому, чтоб меня поняли в настоящем значении, а не в превратном. Но нельзя упреждать время, нужно, чтоб все излилось прежде само собою, и <…> ненависть против меня должна существовать и быть в продолжение некоторого времени, может быть, даже долгого. И хотя я чувствую, что появление второго тома было бы светло и слишком выгодно для меня, но в то же время, проникнувши глубже в ход всего текущего пред глазами, вижу, что всё, и самая ненависть, есть благо. И никогда нельзя придумать человеку умней того, что совершается свыше и чего иногда в слепоте своей мы не можем видеть, и чего, лучше сказать, мы и не стремимся проникнуть. Верь мне, что я не так беспечен и неразумен в моих главных делах, как неразумен и беспечен в житейских. Иногда силой внутреннего глаза и уха я вижу и слышу время и место, когда должна выйти в свет моя книга; иногда по тем же самым причинам, почему бывает ясно мне движение души человека, становится мне ясно и движение массы (письмо С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 г., Рим).

О том, что информация о втором томе к тому времени уже не только обсуждалась в кругу литераторов, но и «пошла в народ», свидетельствует рассказ М. Г. Карташевской, племянницы С. Т. Аксакова, интенсивная переписка которой с Верой Аксаковой и по сей день служит важным источником сведений о Гоголе.

От Коли (Н. Г. Карташевского. – Е. Д.), – писала она своей двоюродной сестре, – получаем мы тетради писем. В последнем сообщает он нам очень странные подробности о Гоголе. Он был в самом Миргороде. Там нашелся какой-то человек, смотритель или городничий, не помню, который вздумал клеветать на Гоголя, и самым глупым и странным образом. Он уверяет, например, что Гоголь сам не сочинитель, что все, что он издает под своим именем, – краденое. Что это сочинения дяди его, что и второй и все томы «Мертвых душ» давно написаны и что он должен их выкупить в Риме у дяди или у наследников дяди и для того и поехал в Италию. Как тебе это нравится, моя милая Верочка? Какой хитрый вымысел! Не готовит ли этот господин издать повесть на лица под этим содержанием? Как обрадуются ей гг. Сенковские и тому подобные. Я никогда не могла бы представить себе, что Гоголь имеет неприятелей в этом простом сословии своих соотечественников. Коля не мог написать всего, что он слышал, но этот смотритель до того наговорил ему, что, кажется, совершенно преклонил его на свою сторону (письмо от 23 мая 1843 г., С.-Петербург).

На самом же деле, если вчитаться в главы первой части «Мертвых душ» и в особенности в их черновые варианты, то можно заметить, что упоминания о продолжении поэмы, а также о том, что будущая «песня» будет отличаться по содержанию и «вдохновению» от предыдущей, обнаруживаются уже там.

«…две большие части впереди – это не безделица», – читаем мы в главе XI первой части, черновая редакция которой создавалась осенью 1840 года:

…как предстанут колоссальные образы, как двигнутся сокровенные рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт…¹⁰

Вспомним и знаменитые авторские признания в главе VII: «И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями…»; «И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…».

Более того: набросок (черновая редакция) седьмой главы дополнительно содержит не полностью вошедшее в окончательный текст перечисление героев, в которых уже можно усмотреть намеки на персонажей второго тома, в частности на Улиньку, Костанжогло (Скудронжогло) и Муразова: «…муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица <…> вся из великодушного стремленья и самоотверженья». Это они явят «несметное богатство русского духа», заставив почувствовать «в сей же самой повести <…> иные, еще доселе не бранные струны…»¹¹.

Внесение при работе над последними главами первого тома «штрихов, усиливающих личную связь автора с изображенным им миром», усиление в них позитивного начала было связано с тем, что, как считал Ю. В. Манн, Гоголь уже приступил к работе над вторым томом, в котором позитивное начало должно было выступать «еще сильнее и отчетливее»¹². Косвенное тому подтверждение можно найти и в воспоминании С. Т. Аксакова: «В словах Гоголя, что он слышит в себе сильное чувство к России, заключается, очевидно, указание, подтверждаемое последующими словами, что этого чувства у него прежде не было или было слишком мало. Без сомнения, пребывание в Москве, в ее русской атмосфере, дружба с нами и особенно влияние Константина <Сергеевича Аксакова>, который постоянно объяснял Гоголю, со всею пылкостью своих глубоких, святых убеждений, все значение, весь смысл русского народа, были единственные тому причины»¹³.

Остается при этом нерешенным вопрос: начинал ли работать Гоголь уже в 1841 году, в период подготовки к изданию первого тома и его прохождения через цензуру, над томом вторым? О том, что работа могла иметь место, упоминает П. В. Анненков, общавшийся с Гоголем весной и летом 1841 года и вспоминавший, что будто бы именно тогда им был «предпринят» второй том, который к 1842 году был уже готов («Нам уже почти несомненно известно теперь, что эта вторая часть в первоначальном очерке была у него готова около 1842 года (есть слухи, будто она даже переписывалась в Москве в самое время печатания первой части романа)»)¹⁴. Сам Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями», над которыми он будет работать в 1845–1847 годах, говорит о сожжении второго тома поэмы как о деле пятилетней давности. И это возвращает нас все к тому же 1841 году: «Не легко было сжечь пятилетний труд…»¹⁵, что косвенным образом подтверждает и письмо Н. А. Мельгунова Н. М. Языкову от 11 января 1841 года из Вены, в котором, казалось бы, совершенно неожиданно упоминается глава XVII поэмы: «Искренно благодарю Вас за литературные новости. Разве в самом деле Гоголь не написал романа „Мертвые души“? Откуда же взял Шевырев, который слышал 17‐ю главу и многие другие?»¹⁶

Наконец, еще одно (весьма косвенное) указание на уже начатое в 1841 году обдумывание продолжения поэмы и на то, что второй том Гоголь собирался в то время завершить к 1844 году, обнаруживается в его письме от 5 (17) марта 1841 года (другая датировка – 21 февраля (5 марта) 1841 года¹⁷) С. Т. Аксакову:

Несмотря на мое болезненное состояние, которое опять немного увеличилось, я слышу и знаю дивные минуты. Создание чудное творится и совершается в душе моей, и благодарными слезами не раз теперь полны глаза мои. Здесь явно видна мне святая воля Бога: подобное внушенье не происходит от человека; никогда не выдумать ему такого сюжета! О, если бы еще три года¹⁸ с такими свежими минутами! Столько жизни прошу, сколько нужно для окончания труда моего; больше ни часу мне не нужно.

Существует точка зрения, что именно в период между отъездом Гоголя из Рима (август 1841 года) и прибытием его в Москву (18 октября 1841 года) мысль о второй части «Мертвых душ» претерпела изменения: «…из безотчетно-расплывчатой она становится конкретной»¹⁹. Это подтверждается, в частности, и более поздним воспоминанием самого Гоголя о своем переезде из Рима в Москву как периоде, когда случилось «что-то особенное, что произвело значительный переворот в деле творчества», отчего «сочиненье <…> может произойти слишком значительным» (письмо М. П. Погодину от 26 июня (8 июля) 1847 г., Франкфурт-на-Майне). «Я сказал, – вспоминал далее Гоголь, – что оно так будет значительно, что ты сам будешь от него плакать и заплачут от него многие в России, тем более что явится во время несравненно тяжелейшее и будет лекарством от горя».

К 1841 году относится также пометка Гоголя в записной книжке 1841–1844 годов, которую он начал заполнять в сентябре 1841 года при отъезде из Германии в Россию: «Развить статью о воспитании во 2‐й части». Впервые проявлен здесь интерес к тому, что составит эпизод второй части поэмы, посвященный воспитанию Тентетникова²⁰. А определенное сходство одного из учителей Тентетникова, Федора Ивановича, с «любителем порядка», учителем Чичикова, становится связующим звеном между двумя частями поэмы.

Но тут возникает первое препятствие – одно в ряду тех, что постоянно будут тормозить завершение второго тома. Препятствие это – душевное смятение Гоголя. Правда, пока это смятение распространяется скорее на уже написанный первый том, который начинает представляться Гоголю гораздо слабее того, что суждено ему совершить в дальнейшем. В период сложного прохождения рукописи через Петербургский цензурный комитет Гоголь почти готов отказаться от ее печатания:

…когда сравню сию первую часть с теми, которые имеются быть впереди, вижу, что и нужно многое облегчить, другое заставить выступить сильнее, третье углубить (письмо П. А. Плетневу от 6 февраля 1842 г., Москва).

В письме П. А. Плетневу от 17 марта 1842 года Гоголь, все еще ожидающий цензурного решения²¹, вновь говорит о продолжении своего труда, которое только и сможет оправдать в его глазах несовершенство уже написанного, именуя при этом первый том «крыльцом» к будущему:

Ничем другим не в силах я заняться теперь, кроме одного постоянного труда моего. Он важен и велик, и вы не судите о нем по той части, которая готовится теперь предстать на свет (если только будет конец ее непостижимому странствию по цензурам). Это больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне строится.

Этот же образ повторится с некоторыми вариациями несколько месяцев спустя в письмах, которыми Гоголь сопровождает отсылку своим друзьям уже вышедшей первой части. Собираясь отправиться в «последнее и, может быть, самое продолжительное удаление из отечества», возврат из которого для него будет «возможен только через Иерусалим», Гоголь сообщает А. С. Данилевскому:

Через неделю после этого письма ты получишь отпечатанные «Мертвые души», преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования (письмо от 9 мая 1842 г., Москва).

То же в письме В. А. Жуковскому от 14 (26) июня 1842 года уже из Берлина:

Посылаю вам Мертвые души. Это первая часть. <…> Я переделал ее много с того времени, как читал вам первые главы, но все, однако же, не могу не видеть ее малозначительности в сравнении с другими, имеющими последовать ей частями. Она в отношении к ним все мне кажется похожею на приделанное губернским архитектором наскоро крыльцо к дворцу, который задуман строиться в колоссальных размерах, а, без сомнения, в ней наберется не мало таких погрешностей, которых я пока еще не вижу.

По предположению Ю. В. Манна, прямое отношение к продолжению поэмы имеет также характерное для писем Гоголя этого времени упоминание о том, что работает он «с молитвою»:

Тружусь, работаю с молитвою и стараюсь не быть свободным ни минуты. Испытав на опыте, что в праздные минуты к нам ближе искуситель, а Бог далее, я теперь занят так, что не бывает даже времени написать письмо к близкому человеку. <…> Работать нужно много особенно тому, кто пропустил лучшее время своей юности и мало сделал запасов на старость (письмо Н. Н. Шереметьевой от мая – 4 июня 1842 г., С.-Петербург)²².

21 мая 1842 года на прощальном обеде у Аксаковых в день именин Константина, в присутствии Погодина и Шевырева, Гоголь, по словам С. Т. Аксакова, «в третий раз обещал, что через два года будет готов второй том „Мертвых душ“, но приехать для его напечатанья уже не обещал»²³. О том же вспоминал и П. Кулиш: «…в третий раз обещал, что через два года будет готов второй том „Мертвых душ“, вдвое толще первого»²⁴. Сходным образом сообщала и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской:

Ты меня спрашивала, когда явится второй том. Вот что сказал Гоголь сам: что ровно через два года выйдет другой том, и еще гораздо более объемом этого, но печатать он не будет сам, а хотел прислать отесиньке²⁵. Но два года, не правда ли, это слишком долго ждать (письмо от 21 июня 1842 г., Гаврилково)²⁶.

Впрочем, более раннее письмо В. С. Аксаковой М. Г. Карташевской несколько противоречит только что приведенному:

Написана ли вторая часть – этого никто не знает; т<о> е<сть> что она у него является уже ясною в голове, это он сам говорит; но он был даже недоволен, когда спросили его, написал ли он вторую часть, недоволен потому, что это не может делаться так скоро. Прежде еще он говорил отесиньке, что он до тех пор не начинает писать и описывать какое-нибудь лицо, пока оно совершенно ясно, отчетливо с ног до головы, не явится перед ним²⁷.

Вдали от России

В мае 1842 года Гоголь вновь уезжает за границу. В его планах – паломничество к Гробу Господню, условием совершения которого мыслится окончание второго тома:

…помните, что путешествие мое еще далеко. Раньше окончания моего труда оно не может быть предпринято ни в каком случае, и душа моя для него не в силах быть готова. А до того времени нет никакой причины думать, чтобы не увиделись опять, если только это будет нужно (письмо С. Т. Аксакову от 6 (18) августа 1842 г., Гастейн).

Этим же планом он делится и с Н. Н. Шереметевой:

А что я не отправляюсь теперь в путь, то это не потому, чтобы считал себя до того недостойным. <…> Но я потому не отправляюсь теперь в путь, что не приспело еще для этого время, мною же самим в глубине души моей определенное. Только по совершенном окончании труда моего могу я предпринять этот путь. <…> Окончание труда моего пред путешествием моим так необходимо мне, как необходима душевная исповедь пред святым причащением (письмо от 24 декабря 1842 г. (5 января 1843 г.), Рим).

В гоголевских письмах 1842 года вновь, теперь уже гораздо более настойчиво, звучит тема воспитания и наставничества, не случайная, если вспомнить содержание первой из сохранившихся глав второго тома. Так, передавая П. В. Нащокину предложение Д. Е. Бенардаки (о нем см. в разделе о прототипах поэмы) стать наставником его сына, Гоголь пишет:

Вы можете видеть уже сами, что ваше воспитание отнюдь не должно походить на так называемое гувернерское. Оно должно быть ближе к душе и к сердцу, все в разговорах, а не в книгах. Жизнь, живая жизнь должна составить ваше учение, а не мертвая наука (письмо П. В. Нащокину от 8 (20) июля 1842 г., Гастейн).

И слова эти, действительно, отзовутся в первой главе второго тома – в истории становления Тентетникова и описании педагогической деятельности его наставника Александра Петровича:

Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни. Что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее²⁸.

В июле 1842–1843 годов Гоголь просит С. Т. Аксакова прислать ему труды по статистике, этнографии, истории, а также сочинения религиозного и духовного характера:

…Памятник веры, такой совершенно, как у Ольги Семеновны, и Статистику России Андросова <…>. Кажется, вышел какой-то толстый том от мин<истерства> внут<ренних> дел. – А Григория Сергеевича²⁹ попрошу присылать мне реестр всех сенатских дел за прошлый год с одной простой отметкой: между какими лицами завязалось дело и о чем дело. Этот реестр можно присылать частями при письмах ваших. Это мне очень нужно. Да, чуть было не позабыл еще попросить о книге Кошихина, при ц<аре> Ал<ексее> Михайловиче (письмо С. Т. Аксакову от 15 (27) июля 1842 г., Гастейн).

Имелись в виду книги: «Памятник веры, представляющий благочестивому взору христианина празднества, православной церковью установленные св. угодникам Божиим с кратким описанием их жития» (М., 1838); «Хозяйственная статистика России» В. Андросова (М., 1827); «Материалы для статистики Российской империи, издаваемые при Статистическом отделении Совета Министерства внутренних дел» (СПб., 1839–1841), «О России в царствование Алексея Михайловича» Г. К. Кошихина (СПб., 1840).

Девять месяцев спустя в письме от 7 (19) апреля 1843 года из Рима Гоголь просит теперь уже Н. Я. Прокоповича прислать ему издание Ф. В. Булгарина «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях» (СПб., 1837). Н. Н. Шереметеву он просит извещать его «обо всех христианских подвигах, высоких душевных подвигах, кем бы ни были они произведены» (письмо от ноября 1842 г., Рим).

Все это были книги и материалы, нужные Гоголю для второго тома – для изображения повседневной русской жизни³⁰.

Друзья на просьбы Гоголя реагировали несколько лениво. С. Т. Аксаков эту леность прокомментировал впоследствии следующим образом:

Надобно признаться, что почти все поручения Гоголя насчет присылки статистических и других книг, а также выписок из дел и деловых регистров исполнялись очень плохо; а между тем очевидно, что все это было ему очень нужно для второго тома «Мертвых душ»³¹.

Старший брат поэта Н. М. Языкова П. М. Языков, этнограф, геолог и историк, сходным образом медлил с исполнением обещания прислать Гоголю «собрание слов и описание крестьянских ремесел», им составленное. «Гоголь ждет: ему теперь нужны эти оба предмета», – жаловался родным Н. М. Языков в письме от 28 декабря 1842 года (9 января 1843 года) из Рима³².

Но при этом вопросы московских друзей, скоро ли будет окончен новый труд, не прекращались. Гоголь отвечал:

Верь, что я употребляю все силы производить успешно свою работу, что вне ее я не живу и что давно умер для других наслаждений. Но вследствие устройства головы моей я могу работать вследствие только глубоких обдумываний и соображений… (письмо С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 г., Рим³³).

О том, с какого времени Гоголь за границей начал всерьез работать над вторым томом, существуют разные мнения. Комментаторы старого академического издания считают, что Гоголь принялся за продолжение «Мертвых душ» лишь к осени 1843 года³⁴. По мнению Ю. В. Манна, ссылающегося на римское письмо Н. М. Языкова брату (в нем, правда, о втором томе конкретно не говорится), работа возобновилась раньше:

Гоголь ведет жизнь очень деятельную, пишет много; поутру, т<о> е<сть> до 5 ч<асов> пополудни, никто к нему не впускается, ни в будни, ни в праздник; это время все посвящено у него авторству, творческому уединению, своему делу, а после обеда отдыхает у меня. Что же он сочиняет? – Не знаю… (письмо от 4 (16) февраля 1843 г.)³⁵.

В уже упомянутом выше письме С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 года из Рима Гоголь, хотя и менее уверенно, чем на прощальном обеде, говорил о необходимых ему двух годах для завершения тома:

После сих и других подвигов, предпринятых во глубине души, я, разумеется, могу теперь двигать работу далеко успешнее и быстрее, чем прежде; но нужно знать и то, что горизонт мой стал чрез то необходимо шире и пространнее, что мне теперь нужно обхватить более того, что верно бы не вошло прежде. Итак, если предположить самую беспрерывную и ничем не останавливаемую работу, то два года – это самый короткий срок. Но я не смею об этом и думать, зная мою необеспеченную нынешнюю жизнь и многие житейские дела, которые иногда в силе будут расстроить меня, хотя употребляю все силы держать себя от них подале и меньше сколько можно о них думать и заботиться.

При этом русские, с которыми Гоголь в это время общался и которые оставили воспоминания об этих встречах (Ф. Иордан и Ф. Чижов), о работе над вторым томом ничего не сообщали. Таким образом, единственным прямым свидетельством того, что Гоголь ранней весной 1843 года продолжил работу над вторым томом, является все то же его письмо С. П. Шевыреву. В нем по поводу речи Шевырева «Об отношении семейного воспитания к государственному», произнесенной в торжественном собрании Императорского Московского университета 16 июня 1842 года (на обложке издания значится 18 июня) и тогда же опубликованной (М.: Унив. тип., 1842. – 110 с.), Гоголь писал:

Ты, без сомнения, и не подозреваешь, что в этой статье твоей есть много, много того, к чему стремятся мои мысли, но когда выдет продолжение М<ертвых> д<уш>, тогда ты узнаешь истину и значение слов этих, и ты увидишь, как мы сошлись, никогда не говоря и не рассуждая друг с другом (письмо от 18 февраля (2 марта) 1843 г., Рим³⁶).

А между тем в Москве второй том «Мертвых душ» становится одной из «модных» тем для обсуждения в литературной среде. «Но все ждут второго тома, – пишет Н. М. Языкову Д. Н. Свербеев 2 января 1843 года, – друзья Гоголя с некоторым опасением, а завистники и порицатели, говоря: „Посмотрим, как-то он тут вывернется“»³⁷. С. Т. Аксаков тоже торопит Гоголя:

Хотя я очень знаю, что действия ваши, относительно появления ваших созданий, заранее обдуманы, что поэт лучше нас, рядовых людей, прозревает в будущее, но (следую, впрочем, более убеждениям других, любящих также вас людей) теперь много обстоятельств требуют, чтоб вы, если это возможно, ускорили выход второго тома «Мертвых душ». Подумайте об этом, милый друг, хорошенько… Много людей, истинно вас любящих, просили меня написать вам этот совет. Впрочем, ведь мы не знаем, такое ли содержание второго тома, чтобы зажать рот врагам вашим? Может быть, полная казнь их заключается в третьем томе (письмо от 6–8 февраля 1843 г.)³⁸.

Гоголь же лапидарно отвечает из Рима С. Т. Аксакову, сославшись на свое письмо Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 года, которое мы уже приводили выше:

Относительно 2‐го тома «М<ертвых> д<уш>» я уже дал ответ Шевыреву, который вам его перескажет (письмо от 6 (18) марта 1843 г.).

Отголосок этой эпистолярной беседы, в которой доминировал недовольный голос Гоголя, можно услышать в третьем письме из «Четырех писем по поводу „Мертвых душ“» (1843):

И откуда вывел ты заключенье, что второй том именно теперь нужен? Залез ты разве в мою голову? почувствовал существо второго тома? По-твоему, он нужен теперь, а по-моему, не раньше, как через два-три года, да и то еще, принимая в соображенье попутный ход обстоятельств и времени. Кто ж из нас прав? Тот ли, у которого второй том уже сидит в голове, или тот, кто даже и не знает, в чем состоит второй том?³⁹

16 (28) марта 1843 года Гоголь в письме из Рима сообщил В. А. Жуковскому, что желает поселиться вместе с ним в Дюссельдорфе, и в письме этом звучит тема второго тома «Мертвых душ»:

А я думаю даже пожить в Дюссельдорфе, и мысль эта занимает меня сильно. Мы там в совершенном уединении и покое займемся работой, вы Одиссеей, а я Мертвыми душами.

Однако из летнего письма С. Т. Аксакову можно понять, что к работе Гоголь, во всяком случае до середины июля 1843 года, не приступал. «Слухи, которые дошли до вас о М<ертвых> д<ушах>, всё ложь и пустяки. Никому я не читал ничего из них в Риме, и верно нет такого человека, который бы сказал, что я читал что-либо вам неизвестное. Прежде всего я бы прочел Жуковскому, если бы что-нибудь было готового, – писал он. – Но, увы, ничего почти не сделано мною во всю зиму, выключая немногих умственных материалов, забранных в голову» (письмо от 12 (24) июля 1843 г., Баден-Баден). Эта информация подтверждается и письмом Н. М. Языкова А. М. Языкову и П. М. Бестужевой от 26 мая (7 июня) 1843 года из Гастейна: «Слух, будто бы Гоголь читал в Риме великой княгине <Марии Николаевне> вторую часть „Мертвых душ“, несправедлив – тем паче, что эта вторая часть еще не написана»⁴⁰.

Та же полемика с друзьями присутствует и в письме Гоголя Н. Я. Прокоповичу от 16 (28) мая 1843 года из Мюнхена, в котором он чуть не впервые сам называет «Мертвые души» эпопеей:

Говорил ли я когда-нибудь тебе, что буду сим летом в Петербург? или что буду печатать 2 том в этом году? и что значат твои слова: Не хочу тебя обижать подозрением до такой степени, что будто ты не приготовил 2‐го тома М<ертвых> д<уш> к печати? Точно М<ертвые> д<уши> блин, который можно вдруг испечь. <…> Где ж ты видел, чтобы произведший эпопею произвел сверх того пять-шесть других. Загляни в жизнеописание сколько-нибудь знаменитого автора или даже хоть замечательного. Что ему стоила большая обдуманная вещь, которой он отдал всего себя, и сколько времени заняла? Всю жизнь, ни больше ни меньше. <…> От меня менее всего можно требовать скорости тому, кто сколько-нибудь меня знает. Во-первых, уже потому, что я терпеливее, склонен к строгому обдумыванью и притом еще во многом терплю всякие помешательства от всяких болезненных припадков. М<ертвых> д<уш> не только не приготовлен 2-ой том к печати, но даже и не написан. И раньше двух лет (если только мои силы будут постоянно свежи в это время) не может выйти в свет. А что публика требует 2‐го тома, это не резон. <…> Да и почему знает она, что такое будет во 2 томе? Может быть, то, о чем даже ей не следует и знать и читать в теперешнюю минуту, и ни я, ни она не готовы для 2 тома. Тебе тоже следует подумать и то, что мои сочинения не должны играть роли журнальных статей и что ими не нужно торопиться всякую минуту, как только замечаешь, что у публики есть аппетит.

16 (28) августа 1843 года Гоголь переезжает к В. А. Жуковскому в Дюссельдорф, где остается до ноября 1843 года. В сентябрьском письме П. А. Плетневу он по-прежнему дает неутешительную версию появления новых своих сочинений, имея, скорее всего, в виду в том числе и поэму:

Сочиненья мои так связаны тесно с духовным образованием меня самого, и такое мне нужно до того времени вынести внутреннее сильное воспитание душевное, глубокое воспитание, что нельзя и надеяться на скорое появление моих новых сочинений (письмо от 24 сентября (6 октября) 1843 г.).

Впрочем, когда в ноябре Гоголь из Дюссельдорфа отправился в Ниццу, Жуковский в письме Н. Н. Шереметьевой дал несколько иную версию творческого настроя и творческих планов Гоголя: «Он отправился от меня с большим рвением снова приняться за свою работу, и думаю, что много напишет в Ницце» (письмо от 6 (18) ноября 1843 г.⁴¹). И действительно, в Дюссельдорфе, как позже и в Ницце, Гоголь продолжал интересоваться темами, которые, как post factum легко можно понять, могли быть ему полезны в труде над поэмой. Своего земляка, помещика и уездного судью Н. Д. Белозерского, он вопрошал: «Насколько вообще уездный судья может сделать доброго и насколько гадостей?» (письмо от 18 (30) августа 1843 г., Дюссельдорф). Н. М. Языкова просил прислать ему очередную порцию книг: сочинения епископа Барановича, Дмитрия Ростовского, комплект журнала «Христианское чтение» за 1842 год и др. (письмо от 23 сентября (5 октября) 1843 г., Дюссельдорф⁴²). И уже из Ниццы написал Жуковскому:

Я продолжаю работать, то есть набрасывать на бумагу хаос, из которого должно произойти создание Мертвых душ. Труд и терпение, и даже приневоливание себя, награждают меня много. Такие открываются тайны, которых не слышала дотоле душа. И многое в мире становится после этого труда ясно. Поупражняясь хотя немного в науке создания, становишься в несколько крат доступнее к прозренью великих тайн Божьего создания (письмо от 20 ноября (2 декабря) 1843 г.).

Данное письмо позволило впоследствии П. В. Анненкову (который с лета 1841 года и до середины 1846 года с Гоголем не виделся и судил не по личным наблюдениям, а по опубликованным уже к тому времени документам) отнести первое уничтожение рукописи второго тома «Мертвых душ» к 1843 году:

В смысле этих слов ошибиться, кажется, нельзя: набрасывание хаоса, из которого должно произойти создание «Мертвых душ», не может относиться ни к продолжению поэмы, ни к отделке какой-либо части ее. Не о постепенности в творчестве или обыкновенном ходе его говорит это место, а о новой творческой материи, из которой начинают отделяться части создания по органическим законам, сходным с законами мироздания. Старая поэма была уничтожена; является другая, при обсуждении которой открываются тайны высокого творчества с тайнами, глубоко схороненными в недрах русского общества. Обновление поэмы было полное…⁴³

Данную версию несколько скорректирует Н. С. Тихонравов:

Признавая переворот, обозначившийся в конце 1843 года в истории создания поэмы, мы не видим основания предполагать уничтожение рукописи «Мертвых душ»: о нем не говорит пока и автор, ясно определивший в письме к Плетневу необходимость остановки в создании поэмы⁴⁴.

По мнению исследователя, набрасывание на бумагу «хаоса» представляло собой, скорее всего, начальный этап серьезной работы Гоголя над вторым томом осенью 1843 года – его первой редакцией, выработка которой, начатая задолго до этого, растянулась на долгое время⁴⁵.

Что касается расположения к творчеству, будто бы наметившегося в Ницце, то Гоголь создает его сам, заставляя себя писать. «Гребу решительно противу волн…» – сообщает он из Ниццы Н. М. Языкову (письмо от 21 декабря 1843 г. (2 января 1844 г.)). Также и в советах Языкову писать, не дожидаясь вдохновения, из более раннего письма, посланного из Дюссельдорфа 23 октября (4 ноября) 1843 г., явно слышится собственный опыт Гоголя⁴⁶. О трудностях, которые он испытывает (притом, что конкретно «Мертвые души» чаще всего не называются), Гоголь пишет из Ниццы и Жуковскому, хотя в словах его уже звучит надежда на скорое изменение обстоятельств:

Я по мере сил продолжаю работать тоже, хотя все еще не столько и не с таким успехом, как бы хотелось. А впрочем Бог даст, и я слышу это, работа моя потом пойдет непременно быстрее, потому что теперь все еще трудная и скучная сторона. Всякий час и минуту нужно себя приневоливать, и не насильно почти ничего нельзя сделать (письмо от 27 декабря 1843 г. (8 января 1844 г.)).

«В Ницце не пожилось мне так, как предполагал», – признáется он месяцем позже Н. М. Языкову (письмо от 3 (15) февраля 1844 г.). За этим, правда, последовала отповедь корреспондента, позволяющая предположить, что зима 1843–1844 годов не была столь непродуктивной в творческом отношении, как то хотел показать Гоголь своим друзьям:

…но ведь ты не просидел же всей зимы бездейственно, т<о> е<сть> делал свое дело – т<о> е<сть> писал много! (письмо от 27 февраля 1844 г., Москва⁴⁷).

Возможно, что в этот период Гоголем уже были написаны главы, относящиеся к той части второго тома, которая впоследствии была уничтожена. Во всяком случае, А. О. Смирнова вспоминала впоследствии о чтении Гоголем в один из грозовых дней в период его пребывания в Ницце в 1843–1844 годах «отрывков из второй и третьей части „Мертвых душ“» – чтении, в котором он тут же и раскаялся:

Дело шло об Уленьке, бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастие, взаимное отношение и воздействие одного на другого… Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. <…> Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: «Сам Бог не хотел, чтобы я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения…»⁴⁸

Здесь, правда, следует иметь в виду, что на этот эпизод, как полагал Ю. В. Манн, могли наслоиться впечатления Смирновой от последующих чтений: «…едва ли в начальных главах поэмы <…> действие продвинулось так далеко – до женитьбы Тентетникова», Гоголь же «имел обыкновение читать произведения с самого начала»⁴⁹.

К началу 1844 года относится и невольная мистификация Гоголем своих московских друзей. Будучи в Ницце, он попросил С. П. Шевырева купить в Москве в подарок от него С. Т. Аксакову, М. П. Погодину, Н. М. Языкову и самому Шевыреву «четыре миниатюрные экземплярика Подражания Христу» Фомы Кемпийского⁵⁰ (письмо Шевыреву от 21 января (2 февраля) 1844 г., Ницца). Тогда же он послал друзьям письмо, в котором объяснял значение «душевной книги» (письмо С. Т. Аксакову, М. П. Погодину, С. П. Шевыреву, январь 1844 г., Ницца), самого Шевырева заклиная при этом:

Ни книжек не отдавай без письма, ни письма без книжек, ибо в письме заключается рецепт употребления самого средства, и притом мне хочется, чтоб это было как бы в виде подарка вам на новый год, исшедшего из собственных рук моих. Прислать вам отсюда книги нет средств; в конце письма ты увидишь лаконические надписочки, которые разрежь ножницами и наклей на всяком экземплярике. Подарок этот сопровожден сильным душевным желаньем оказать вам братскую помощь, и потому Бог, верно, направит его вам в пользу (письмо от 21 января (2 февраля) 1844 г., Ницца).

В письме С. Т. Аксакову от 29 января (10 февраля) 1844 г. из Ниццы он так прокомментировал свой жест:

И, благословясь, решился послать вам одно средство против душевных тревог, которое мне помогало сильно. Шевырев вручит вам его в виде подарка на новый год⁵¹.

С. Т. Аксаков, узнав, что прибыл сверток от Гоголя, решил, что это – второй том «Мертвых душ». По свидетельству Н. М. Павлова, впервые опубликовавшего воспоминания Аксакова, на копии гоголевского письма впоследствии он сделал надпись: «Конечно, мне теперь самому смешно: как я мог убедить себя, что дело идет о „Мертвых душах“! Но мое ослепление разделили все наши»⁵². Было ли причиной «ослепления» ранее данное Гоголем обещание именно к 1844 году закончить поэму?⁵³ Или то была просто надежда увидеть второй том законченным? К тому же Аксаковы возлагали в это время именно на второй том надежду разрешить «недоумения» по поводу Гоголя, усиливающиеся мистические настроения которого начинали их беспокоить. Как писал Иван Аксаков в письме С. Т. Аксакову от 30 апреля 1844 года из Астрахани, «…я все-таки боюсь, что новое его направление или не новое <…> не повредило ему в его созданиях. При этом глубоко серьезном углублении в самого себя не забудет ли он мир внешний? Впрочем, появление 2‐го тома «М<ертвых> д<уш>», если только оно когда-нибудь будет, разрешит наши недоумения и загадки, и тогда, может быть, мы и устыдимся, что не поняли его…»⁵⁴.

С 10‐х чисел апреля 1844 года Гоголь опять оказывается во Франкфурте в обществе В. А. Жуковского, однако сведений, что он читал ему, как было обещано, что-либо из второго тома, у нас нет. В июле он отвечает на вопросы Н. М. Языкова, и опять уклончиво:

Ты спрашиваешь, пишутся ли М<ертвые> д<уши>? И пишутся и не пишутся. Пишутся слишком медленно и совсем не так, как бы хотел, и препятствия этому часто происходят и от болезни, а еще чаще от меня самого. На каждом шагу и на каждой строчке ощущается такая потребность поумнеть, и притом так самый предмет и дело связано с моим собственным внутренним воспитанием, что никак не в силах я писать мимо меня самого, а должен ожидать себя. Я иду вперед – идет и сочинение, я остановился – нейдет и сочи<нение>. Поэтому мне и необходимы бывают часто перемены всех обстоятельств, переезды, обращение к другим занятиям, не похожим на вседневные, и чтенье таких книг, над которыми воспитывается человек. Но… распространяться боюсь, чтобы не нагородить какой-либо путаницы (письмо от 2 (14) июля 1844 г., Франкфурт).

Два месяца спустя в письме Жуковскому из Остенде от 20 августа (1 сентября) 1844 года Гоголь вновь выражает намерение «засесть» с ним «во Франкфурте солидным образом за работу». Вернувшись во Франкфурт, в октябре 1844 года Гоголь просит Н. Н. Шереметеву молиться:

…чтобы ниспослал он, милосердый Отец наш, освеженье моим силам, которое мне очень нужно для нынешнего труда моего и которого недостает у меня, и святое вдохновенье на то, чтобы совершить его таким образом, чтобы он доставил не минутное удовольствие некоторым, но душевное удовольствие многим, и чтобы всех равно более приблизил к тому, к чему мы все ежеминутно должны более и более приближаться, то есть к нему самому, небесному Творцу нашему (письмо от 14 (26) октября 1844 г., Франкфурт).

Сходным настроением проникнуто и письмо Гоголя в Париж А. М. Виельгорской:

О себе скажу вам пока только, что нечего о себе сказать. Слава Богу, нахожусь в положении обыкновенном, т<о> е<сть> не сижу совершенно за делом, но не бегаю от дела и прошу Бога о ниспослании нужного одушевления для труда моего, свежести сил и бойкости пишущей руки (письмо от 11 (23) ноября 1844 г., Франкфурт).

Очевидно одно: если во Франкфурте Гоголь и продолжал трудиться над поэмой, то держал ход работы в тайне. С этим связано свидетельство издателя харьковского альманаха «Молоди´к» (1843–1844) и сборника «Антология из Жан Поля Рихтера» (1844) И. Е. Бецкого, побывавшего в конце 1844 года у Жуковского, в гостях у которого жил тогда Гоголь, а затем уже в Париже рассказывавшего А. И. Тургеневу о бездействии писателя. А. И. Тургенев, упомянув это свидетельство в разделе «Хроники русского в Париже», публиковавшейся на страницах журнала «Москвитянин», тем не менее, нашел нужным сделать оговорку:

…думает <Бецкий>, что Гоголь ничего не пишет: так ему показалось, но Жуковский извещал меня, что он все утро над чем-то работает, не показывая ему труда своего (запись, датированная 27 декабря 1844 г. (8 января 1845 г.)⁵⁵).

И все же заметим: именно 1844 годом датируется обращенная к Н. М. Языкову статья «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», вошедшая впоследствии в «Выбранные места из переписки с друзьями», в которой Гоголь говорил о возможности добраться когда-нибудь до третьего тома «Мертвых душ».

Первое сожжение

Новый серьезный кризис в работе Гоголя над вторым томом пришелся на конец зимы – лето 1845 года, будучи связан в том числе и с ухудшением его здоровья. В начале 1845 года он уезжает в Париж, где проводит месяц вместе с графом А. П. Толстым, начав заниматься изучением чина божественной литургии. Его «внутреннее воспитание продолжается»⁵⁶, А. О. Смирновой же он сообщает:

…здоровье мое слабеет, и не хватает сил для занятий (письмо от 12 (24) февраля 1845 г., Париж).

План поездки в Иерусалим Гоголь уже более не связывает с окончанием второго тома. Вернувшись из Парижа во Франкфурт, он пишет Н. Н. Шереметьевой:

А потому помолитесь прежде всего, друг мой, о моем здоровьи. Ибо, как только поможет Бог мне дотянуться до будущего года, то в начале его и не откладывая уже на дальнейшее время, отправляюсь в Иерусалим. <…> А вы молите Бога, чтобы ниспослал мне силы совершить это путешествие так, как следует, как должен совершить его истинный христианин (2 (14) марта 1845, Франкфурт; в письме Гоголя ошибочно проставлена дата 14 февраля).

Аналогичное признание делает он и Н. М. Языкову:

Изнурился как бы и телом, <и> духом. Занятия не идут никакие. Боюсь хандры, которая может усилить еще болезненное состояние (письмо от 3 (15) марта 1845 г., Франкфурт).

Впрочем, письмо А. О. Смирновой, написанное Гоголем всего несколько дней спустя, свидетельствует о том, что переживаемый духовный и творческий кризис он начинает уже рассматривать как необходимый и «животворный»:

Нельзя изглашать святыни, не освятивши прежде сколько-нибудь свою собственную душу, и не будет сильно и свято наше слово, если не освятим самые уста, произносящие слово. Друг мой добрый и прекрасный, помолитесь обо мне, помолитесь сильно и крепко, чтобы воздвигнул Господь во мне творящую силу. Благодатью Духа Святого она может только быть воздвигнута, и без сей благодати пребывает она, как мертвый труп, во мне, и нет ей оживотворения. Слышу в себе силу и слышу, что она не может двигнуться без воли Божией. <…> От болезни ли обдержит меня такое состояние, или же болезнь рождается именно оттого, что я делал насилие самому себе возвести дух в потребное для творенья состоянье, это, конечно, лучше известно Богу; во всяком случае я думал о лечении своем только в этом значении, чтобы не недуги уменьшились, а возвратились бы душе животворные минуты творить и обратить в слово творимое, но леченье это в руках Божьих, и ему одному следует его предоставить (письмо от 21 марта (2 апреля) 1845 г., Франкфурт).

Перспектива возвращения в Россию, к чему Гоголя призывали его друзья, его не радует, но скорее смущает:

Притом приезд мой мне был бы не в радость; один упрек только себе видел бы я на всем, как человек, посланный за делом и возвратившийся с пустыми руками, которому стыдно даже и заговорить, стыдно и лицо показать (письмо А. О. Смирновой от 21 марта (2 апреля) 1845 г.).

В том же письме Смирновой Гоголь признается: работу над вторым томом он отодвигает в сторону ради «небольшого произведения», которое «и не шумное по названию в отношении к нынешнему свету, но нужное для многих», и доставит ему «в избытке деньги, потребные для пути»⁵⁷. Что это будет за произведение – о том Гоголь пока не говорит.

А в июне – начале июля 1845 года⁵⁸ рукопись, служившую продолжением первого тома «Мертвых душ», он сжигает. Происходит это в одном из городов, куда Гоголь ездил летом 1845 года в поисках лечения – возможно, во Франкфурте, или Берлине, или Карлсбаде, или Гомбурге (Хомбурге). И единственным указанием на то, что произошло с рукописью в 1845 году и каковы были резоны Гоголя, предавшего продолжение поэмы огню, остается последнее из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» из «Выбранных мест из переписки с друзьями» (1846):

Затем сожжен второй том М<ертвых> д<уш>, что так было нужно. «Не оживет, аще не умрет», говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряженьями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать. Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. Нужно принимать в соображение не наслаждение каких-нибудь любителей искусств и литературы, но всех читателей, для которых писались Мертвые души. Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство. <…> Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. Последнее обстоятельство было мало и слабо развито во втором томе Мертвых душ, а оно должно было быть едва ли не главное; а потому он и сожжен. Не судите обо мне и не выводите своих заключений <…> Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое – душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие! Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно, потому что без молитвы не приступаю ни к чему. <…> Верю, что, если придет урочное время, в несколько недель совершится то, над чем провел пять болезненных лет⁵⁹.

Мотивы недовольства вторым томом, которые Гоголь высказал в последнем из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» (неубедительность и идеальность изображенного), в основном совпадали с тем, за что его и прежде, и впоследствии критиковали и С. Т. Аксаков, и В. Г. Белинский. Однако Гоголь развил эту критику со своих позиций. Позитивное содержание поэмы оказалось, посчитал он, недостаточно приближенным к читателю, поскольку не показаны были к нему «пути и дороги»⁶⁰. Однако это позитивное содержание не должно было оставаться изолированным и от низкого материала, «всей глубины <…> настоящей мерзости» общества и «всего поколенья»⁶¹.

Так печально завершился первый период творческой истории второй части поэмы⁶².

«Мертвые души» и «Выбранные места из переписки с друзьями»: диптих

Существует несомненная связь между сожжением второго тома, написанием «Завещания» и желанием Гоголя в конце июня – начале июля 1845 года оставить литературное поприще и «поступить в монастырь»⁶³, о котором рассказала в своих записках М. С. Сабинина, дочь веймарского православного священника Стефана Сабинина. Его Гоголь посетил летом 1845 года в Веймаре, где оказался проездом, отправляясь в Берлин в поисках доктора, который способен был бы его исцелить.

Эпизод этот вообще примечателен и заслуживает того, чтобы на нем остановиться подробнее. О том, что Гоголь посетил Веймар, он всего лишь дважды упомянул коротко в письмах В. А. Жуковскому и Н. М. Языкову:

Для душевного моего спокойствия оказалось мне нужным отговеть в Веймаре. Гр<аф> Толстой также говел вместе со мною. Добрый веймарский священник советовал мне убедительно посоветоваться еще на дороге с знаменитым доктором в Галле, Крукенбергом. К сему склонял меня и граф Толстой… (письмо В. А. Жуковскому от 14 июля 1845 г.)

С Н. М. Языковым десять дней спустя он делится практически теми же впечатлениями от Веймара, что и с Жуковским:

На дороге, в Веймар<е>, говел во второй раз и приобщался. Тамошний очень добрый священник наш советовал мне непременно, едучи в Берлин, заехать по дороге в Галль, к тамошней знаменитости, доктору Крукенбергу, о котором он рассказывал чудеса (письмо от 25 июля 1845 г.).

Единственное свидетельство «извне» о пребывании Гоголя в Веймаре, которым мы обладаем, принадлежит Марфе Сабининой, дочери «доброго веймарского священника» Степана Сабинина. В своем дневнике она упоминает, что Гоголь приехал в Веймар, чтобы поговорить с ее отцом о своем намерении «вступить в монастырь», и о том, что Сабинин его от того «отговорил»⁶⁴.

По умолчанию поведение Гоголя в Веймаре проливает свет на его душевное и физическое состояние и всю степень переживаемого им кризиса. Излюбленное место паломничества русских интеллектуалов, притягиваемых, во-первых, славой «немецких Афин», в которых проживали великие представители немецкой литературы и философии (Гердер, Виланд, Шиллер, Гете⁶⁵), и, с другой стороны, уже в гоголевские времена, столица герцогства, где наследной герцогиней была сестра двух русских императоров Мария Павловна, безотказно привечавшая русских путешественников⁶⁶, Веймар для Гоголя оказывается примечателен лишь возможностью побеседовать с православным священником о том кардинальном повороте в своей судьбе (постриге), который тогда ему виделся. Вспомним для сравнения, какие эмоции вызвал Веймар за полвека до посещения города Гоголем у другого русского путешественника, вопрошавшего уже у городских ворот караульного сержанта:

Здесь ли Виланд? Здесь ли Гердер? Здесь ли Гете? – «Здесь, здесь, здесь», – отвечал он, и я велел постиллиону везти себя в трактир «Слона»⁶⁷.

Гоголь же летом 1845 года все возможные места литературной и прочей славы, как мы видим, проигнорировал⁶⁸.

Доподлинно не известны ни точная дата сожжения второго тома, ни место. Более определенно можно сказать, что со второй половины июля начинается постепенный выход Гоголя из кризиса. По-видимому, к периоду уже после сожжения рукописи относится и письмо А. О. Смирновой, в котором Гоголь говорит о продолжении «Мертвых душ» как о чем-то пока еще не свершившемся, но таящем в себе большую тайну:

Вы коснулись «Мертвых душ» и просите меня не сердиться на правду, говоря, что исполнились сожалением к тому, над чем прежде смеялись. Друг мой, я не люблю моих сочинений, доселе бывших и напечатанных, и особенно «Мерт<вых> душ». Но вы будете несправедливы, когда будете осуждать за них автора, принимая за карикатуру насмешку над губерниями, так же как были прежде несправедливы, хваливши. Вовсе не губерния, и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет «Мертвых душ». Это пока еще тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех (ибо ни одна душа из читателей не догадалась), раскрыться в последующих томах, если бы Богу угодно было продлить жизнь мою и благословить будущий труд. Повторяю вам вновь, что это тайна, и ключ от нее покаместь в душе у одного только автора. Многое, многое даже из того, что, по-видимому, было обращено ко мне самому, было принято вовсе в другом смысле. Была у меня, точно, гордость, но не моим настоящим, не теми свойствами, которыми владел я; гордость будущим шевелилась в груди, – тем, что представлялось мне впереди, счастливым открытием, которым угодно было, вследствие Божией милости, озарить мою душу. Открытием, что можно быть далеко лучше того, чем есть человек, что есть средства и что для любви… Но некстати я заговорил о том, чего еще нет. Поверьте, что я хорошо знаю, что я слишком дрянь. И всегда чувств<овал> более или менее, что в настоящем состоянии моем я дрянь и все дрянь, что ни делается мною, кроме того, что Богу угодно было внушить мне сделать, да и то было сделано мною далеко не так, как следует (письмо от 13 (25) июля 1845 г., Карлсбад).

Та же надежда на возможное возвращение к работе над вторым томом присутствует и в письме Гоголя А. М. Виельгорской из Рима, куда автор «Мертвых душ» вернулся в 20‐х числах октября 1845 года:

Я чувствую себя после дороги лучше; климат римский, кажется, по-прежнему благосклонствует ко мне. И милосердный Бог, может быть, вновь воздвигнет меня на труд и подаст силы и высшую всего на свете радость служить ему (письмо от 17 (29) октября 1845 г., Рим).

Возможно, «именно 1845‐й год должен быть признан начальным моментом того периода в жизни Гоголя, к которому относится написание особой молитвы к Богу о помощи при создании второго тома поэмы»⁶⁹.

О том, когда Гоголем была начата работа над новой (второй) редакцией второго тома, существует несколько версий. Н. С. Тихонравов полагал, что с июля 1845 года и до конца 1846 года Гоголем все еще ничего не было написано⁷⁰. Ему возражал Ю. В. Манн, ссылаясь на письмо Гоголя Жуковскому от 4 (16) марта 1846 года из Рима:

Здоровья наши сильно расклеиваются. Мне подчас так бывает трудно, что всю силу души нужно вызывать, чтобы переносить, терпеть и молиться. Как подл и низок человек, особенно я! Столько примеров уже видевши на себе, как все обращается во благо души, и при всем том нет сил терпеть благородно и великодушно! А он так милостиво и так богато воздает нам за малейшую каплю терпенья и покорности! И среди самых тяжких болезненных моих состояний Он наградил меня такими небесными минутами, перед которыми ничто всякое горе. Мне даже удалось кое-что написать из «М<ертвых> душ», которое все будет вам вскорости прочитано, потому что надеюсь с вами увидеть<ся>. Мне нужно непременно вас видеть до вашего отъезда в Россию и о многом кой-чем переговорить.

Как бы то ни было, о возможном возврате к только что сожженным «Мертвым душам» свидетельствуют «Заметки, относящиеся к 1‐й части», впервые опубликованные П. Кулишом под заглавием «Заметки на лоскутках. К 1‐й части», в особенности финальная их часть («Весь Город со всем вихрем сплетней, преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. <…> Противуположное ему преобразован<ие> во II <части>, занятой разорванным бездельем»)⁷¹.

Одновременно Гоголь возвращается к своему первоначальному намерению отложить путешествие в Иерусалим до окончания второго тома. «Из всех средств, на меня действовавших доселе, – пишет он Н. М. Языкову, – я вижу, что дорога и путешествие действовали благодетельнее всего. А потому с весной начну езду и постараюсь писать в дороге. Дело, может быть, пойдет, тем более что голова уже готова. Бог милостив, и я твердо надеюсь. Странная судьба книги „Путешествие в Иерус<алим>“ Норова, которая никак не может до меня доехать, показывает мне, что в этот <год> еще не судьба ехать и мне в Иерусалим. Впрочем, эта поездка в таком случае только предпринималась, если бы я сам был готов и кончил свою работу, без которой мне нельзя ехать, как следует, с покойной совестью» (письмо Н. М. Языкову от 14 (26) февраля 1846 г., Рим).

Месяцем ранее он описывает А. О. Смирновой свое римское окружение и светских людей, погрязших в суете (а среди них и графиню Ростопчину), как именно тех, для кого в первую очередь предназначен второй том «Мертвых душ»:

Мне трудно даже найти настоящий дельный и обоюдно-интересный разговор с теми людьми, которые еще не избрали поприща и находятся покаместь на дороге и на станции, а не дома. Для них, равно как и для многих других люд<ей>, готовятся «Мертвые души», если только милость Божья благословит меня окончить этот труд так, как бы я желал и как бы мне следовало. Тогда только уяснятся глаза у многих, которым другим путем нельзя сказать иных истин. И только по прочтении 2 тома «М<ертвых> д<уш>» могу я заговорить со многими людьми сурьезно (письмо от 15 (27) января 1846 г., Рим).

В следующем, февральском, письме Гоголь вновь делится со Смирновой своими сомнениями, надеждами и планами:

Голова и мысль вызрели, минуты выбираются такие, каких я далеко недостоин, и во все время, как ни болело тело, ни хандра, ни глупая, необъяснимая скука не смела ко мне приблизиться. Да будет же благословен Бог, посылающий нам всё! И душе, и телу моему следовало выстрадаться. Без этого не будут «Мертвые души» тем, чем им быть должно. Итак, молитесь обо мне, друг, молитесь крепко, просите молиться и всех тех, которые лучше нас и умеют лучше молиться, чтобы молились о том, дабы вся душа моя обратилась в одни согласно-настроенные струны и бряцал бы в них сам Дух Божий. <…> Лето все буду ездить по Европе в местах, где не был, осенью по Италии, зиму по островам Средиземного моря, Греции и, наконец, в Иерусалим. Теперь же ехать в обетованную землю не могу по многим причинам, а главное, что не готов – не в том смысле, чтобы смел думать, будто могу быть когда-либо готовым к такой поездке, да и какой человек может так приготовиться? Но потому, что в самом деле не спокойно на душе, не сделал еще того, вследствие чего и по окончании чего полагал только совершить эту поездку (письмо от 20 февраля (4 марта) 1846 г., Рим).

В марте 1846 года, в то время как первый том «Мертвых душ» готовится к переизданию, у Гоголя возникает мысль о возможности работы над обоими томами сразу.

Прошу вас, если будете отправлять свои вещи в Россию, а с ними и мои книги, вынуть из них два экземпляра «Мертвых душ» и оставить их при вас для меня. В России они все выпроданы; я нигде не мог достать, а первая часть мне потребна при писании второй, и притом нужно ее самую значительно выправить, —

просит он Жуковского (письмо от 4 (16) марта 1846 г., Рим). Но уже в апреле признается Н. Н. Шереметьевой, что работа у него происходит неспешно:

Вы уже знаете, что я весь этот год определяю на езду: средство, которое более всего мне помогало. В это время я постараюсь, во время езды и дороги, продолжать доселе плохо и лениво происходившую работу (письмо от 9 (21) или 10 (22) апреля 1846 г., Рим).

Казалось бы, Гоголь вновь нуждается в живых впечатлениях, в конкретном материале, «сообщающем достоверность и плотность его изображению»⁷², как это было во времена его работы над первым томом. Но уже складывается впечатление, что эти живые впечатления Гоголю важны для чего-то другого. А. М. Виельгорскую он просит:

Говорите даже о том, о чем почти нечего сказать, и описывайте мне даже пустоту, вас окружающую: мне все нужно. Мне нужно знать все, что у нас ни делается, как хорошего, так и дурного, а без того я буду все еще глуп по-прежнему и никому не делаю пользы… (письмо от 2 (14) мая 1846 г., Генуя).

Ю. Ф. Самарину, служившему в те времена чиновником в Министерстве внутренних дел, Гоголь наказывает:

Займитесь вот чем: очертите мне круг и занятия вашей нынешней должности, которою вы теперь заняты, потом круг занятий всего того отделения или департамента, которого часть составляет ваша должность, потом круг занятий и весь объем [обязанност<ей>] того округа или министерства или иного главного управлен<ия>, которого часть составляет означенное отделение или департамент по числу восходящих инстанций. Все это в самом сжатом существе самого дела и притом в том именно виде, как вы сами разумеете, а не так, как кто-либо другой. Потом объясните мне, в чем именно состоит неповоротливость и неуклюжесть всего механизма и отчего она происходит, и какие от этого бывают плоды в нынешнее время как вокруг и вблизи, так и подальше от центра (письмо от начало июля 1846 г., Рим).

Все заметнее делается практическая установка в работе Гоголя – указать людям «пути и дороги» к прекрасному⁷³. «Нельзя говорить человеку: „Делаешь не так“, не показавши в то же время, как должно делать», – напишет Гоголь Н. М. Языкову (письмо от 23 сентября (5 октября) 1846 г., Франкфурт). Последнее суждение соотносится с фразой из «Выбранных мест…» о «путях и дорогах» к «высокому и прекрасному». Так творческие планы Гоголя с «Мертвых душ» постепенно переносятся на книгу, над которой ему предстоит работать по меньшей мере два последующих года и которую мы знаем как «Выбранные места из переписки с друзьями». Параллельно Гоголь работает в это время над «Развязкой Ревизора» и предисловием ко второму изданию первого тома «Мертвых душ»⁷⁴.

Работа над «Выбранными местами…» и издание книги в 1847 году стали периодом если не полной, то, во всяком случае, частичной остановки труда Гоголя над продолжением поэмы, но вместе с тем дали ей и новый импульс. Поначалу Гоголь мыслил «Выбранные места…» одновременно как оправдание в задержке второго тома и как некоторую его компенсацию, своего рода замещение⁷⁵.

При этом книга «Выбранные места…» задумывалась все же по контрасту с «Мертвыми душами»: это должна была быть не поэма, не роман или повесть, а произведение, имеющее практический смысл и к тому же обращенное к «конкретному адресату»⁷⁶. Вместе с тем книга оставалась теснейшим образом связанной с замыслом второго тома, мыслилась как «идеологическое предисловие» к «душеполезной поэме»⁷⁷, «апробирование <ее> смысла и направления»⁷⁸, подготовка читателя к восприятию второго тома, которого все ожидали⁷⁹.

О том, что «Выбранные места…» призваны были приподнять «для публики завесу с того нового направления поэта, которое должно было выразиться полно и рельефно в новой редакции второго тома „Мертвых душ“»⁸⁰, косвенным образом свидетельствует письмо Гоголя А. О. Смирновой от 21 марта (2 апреля) 1845 года из Франкфурта:

…расход тех сочинений, которые бы мне хотелось пустить в свет, т. е. произведений нынешнего меня, а не прежнего меня, был бы велик, ибо они были бы в потребу всем. Но Бог, который лучше нас знает время всему, не полагал на это своей воли, отъявши на долгое время от меня способность творить. Я мучил себя, насиловал писать, страдал тяжким страданием, видя бессилие, и несколько раз уже причинял себе болезнь таким принуждением и ничего не мог сделать, и все выходило принужденно и дурно. И много, много раз тоска и даже чуть-чуть не отчаяние овладевали мною от этой причины. Но велик Бог, свята его воля, и выше всего его премудрость: не готов я был тогда для таких произведений, к каким стремилась душа моя, нужно было мне самому состроиться и создаться прежде, чем думать о том, дабы состроились и создались другие.

Послав П. А. Плетневу вместо обещанного второго тома поэмы рукопись «Выбранных мест…», Гоголь пишет С. П. Шевыреву:

Из этой книги ты увидишь, что жизнь моя была деятельна даже и в болезненном моем состоянии, хотя на другом поприще, которое есть, впрочем, мое законное поприще… (письмо от 23 сентября (5 октября) 1846 г., Франкфурт).

Свое согласие на переиздание первого тома «Мертвых душ» Гоголь дает со следующим условием: он должен выйти позже «Выбранных мест…»⁸¹. А за этим скрывается желание представить читателю и первый том поэмы, и продолжающуюся работу над вторым томом – но теперь уже в свете новой своей книги⁸².

В письмах 1845–1847 годов, предшествующих выходу «Выбранных мест…», Гоголь, по-видимому вполне сознательно, говорит о своем «труде» («сочинении») обобщенно, так что порой трудно понять, о чем, собственно, идет речь – о втором ли томе поэмы или о книге «Выбранные места…»:

Молитесь, чтобы помог Бог мне в труде, уже не для славы и не для чего-либо другого предпринятого, но в его святое имя и в утешенье душевное брату, а не в увеселение его (письмо А. О. Смирновой от 12 (24) февраля 1845 г., Париж).

Матушке, М. И. Гоголь, Гоголь сходным образом упоминает о «сочинении», без которого ему «нельзя ехать в Иерусалим» (письмо от 13 (25) января 1847 г., Неаполь)⁸³.

Когда «Выбранные места…» наконец увидели свет – а произошло это в 1847 году, – то разгоревшаяся вокруг них полемика сделала очевидной связь, что существовала между новой книгой и замыслом второго тома гоголевской поэмы. Критики самых разных направлений обсуждали вопрос о возможности продолжения Гоголем работы над поэмой, проецируя идейный пафос «Выбранных мест…» на еще не написанный второй том «Мертвых душ». В. Г. Белинский отвечал на вопрос отрицательно, поскольку уже в «Выбранных местах…» увидел «потерю человека для искусства»⁸⁴. С. Т. Аксаков посчитал намеченную в «Выбранных местах…» перспективу противоречащей самой природе искусства:

Что касается до писем Гоголя к Смирновой, то это прежняя манера Гоголя выпутываться из какой-нибудь прорухи. Второму тому я не верю: или его не будет, или будет дрянь. Добродетельные люди – не предметы для иску<с>ства. Это задача неисполнимая. Я надеюсь, что Гоголь примется за прежние пустячки и побасенки: тут я надеюсь опять наслаждаться творческими произведениями (письмо И. С. Аксакову от 3 апреля <1847, Москва>⁸⁵).

Того же мнения придерживался и брат Николая Станкевича А. В. Станкевич в письме Н. М. Щепкину от 20 февраля 1847 года:

Вряд ли после такой книжицы дождемся чего-нибудь путного от Гоголя⁸⁶.

И. С. Аксаков, напротив, именно в новой тенденции, проявившейся в незадолго перед тем вышедшей книге, увидел залог успеха продолжения «Мертвых душ»:

…мне кажется, что Гоголь искренен, что он действует так по обязанности, налагаемой на него убеждением, что все это может быть полезно людям. Слышится иногда истинный, пронзительный голос душевной муки; право, слышатся иногда слезы! Я убежден, впрочем, что все это направление не помешает ему окончить «Мертв<ых> душ». Что если «Мертвые души» явятся, если просветленный художник уразумеет всю жизнь, как она есть, со всеми ее особенностями, но еще глубже, еще дальше проникнет в ее тайны, не односторонне, не увлекаясь досадой и насмешкой – ведь это должно быть что-то исполински-страшное. 2‐й том должен разрешить задачу, которой не разрешили все 1847 лет христианства (письмо к С. Т. Аксакову от 25 января 1847 г.; Калуга⁸⁷).

Отдельный интерес представляет так и не увидевшая в свое время свет статья декабриста Г. С. Батенькова, написанная им в 1849 году в Сибири в связи с сообщением о выходе в свет второй части «Мертвых душ» Гоголя. Как нельзя лучше отражает она умонастроения эпохи: нетерпеливое ожидание продолжения поэмы и вместе с тем сомнения в том, сумеет ли «настоящее поколение», которое «оглушено временем и пространством», а также «нынешний Парнас», погрязнувший «в прозаической письменности», «встретить, как должно, новый труд известной знаменитости»⁸⁸.

Отклик заканчивается выражением опасения, что в продолжении «Мертвых душ» вновь скажутся те мистические настроения, которыми уже были проникнуты «Выбранные места…»:

Третья часть «Мертвых душ» не отделится временем. Там ожидаем: силы, идеи, реакции.

Наконец не скроем: нам страшно, что Гоголь впадает в мистицизм, прямой или патриотический. С этого камня преткновения нельзя сойти иначе, как напившись до полного насыщения живой воды⁸⁹.

Гоголь, со своей стороны, уже и по выходе в свет книги «Выбранные места…» продолжал просить своих корреспондентов присылать ему отклики и дополнения, описания конкретных характеров, должностных типов, житейских ситуаций, сам придумывая для них заглавия. Только теперь он это делал не столько для продолжения работы над «Выбранными местами…», второе издание которых надеялся в скором времени осуществить, сколько в перспективе работы над вторым томом «Мертвых душ». Об этом он прямо говорил А. О. Смирновой в письме от 10 (22) февраля 1847 года из Неаполя:

У меня голова находчива, и затруднительность обстоятельств усиливает умственную изобретательность; душа же человека с каждым днем становится ясней. <…> Вся книга моя долженствовала быть пробою: мне хотелось ею попробовать, в каком состоянии находятся головы и души. Мне хотелось только поселить посредством ее в голове идеал возможности делать добро, потому что есть много истинно доброжелательных людей, которые устали от борьбы и омрачились мыслью, что ничего нельзя сделать. Идею возможности, хотя и отдаленную, нужно носить в голове, потому что с ней, как с светильником, все-таки отыщешь что-нибудь делать, а без нее вовсе останешься впотьмах. Письма эти вызвали бы ответы. Ответы эти дали бы мне сведения. Мне нужно много набрать знаний; мне нужно хорошо знать Россию. Друг мой, не позабывайте, что у меня есть постоянный труд: эти самые «Мертвые души», которых начало явилось в таком неприглядном виде. Друг мой, искусство есть дело великое. Знайте, что все те идеалы, которых напичкали головы французские романы, могут быть выгнаны другими идеалами.

По-видимому, имея в виду данное письмо, И. С. Аксаков, живший в это время в Калуге, сообщает со слов Л. И. Арнольди отцу, что Смирнова получила «письмо от Гоголя, говорит, самое утешительное. Он уверяет ее, что будет 2‐й том „Мертвых душ“, будет непременно, что книгу свою издал он для того, чтоб посудить и себя, и публику, что он твердо убежден, что можно выставить такие идеалы добра, перед которыми содрогнутся все, и петербургские львицы пожелают попасть в львицы иного рода! Последнее мне не нравится: все же это будут идеалы, а не живые, грешные души человеческие, не действительные лица» (письмо С. Т. Аксакову от 25 марта 1847)⁹⁰.

Еще определеннее о преемственности второго тома «Мертвых душ» по отношению к «Выбранным местам…» сам Гоголь говорил в письме А. M. Виельгорской:

Поверьте мне, что мои последующие сочинения произведут столько же согласия во мнениях, сколько нынешняя моя книга произвела разноголосицы, но для этого нужно поумнеть. Понимаете ли вы это? А для этого мне нужно было непременно выпустить эту книгу и выслушать толки о ней всех, особенно толки неблагоприятные, жесткие, как справедливые, так и несправедливые, оскорбительные для самых нежных сердечных струн, словом, все те толки, от которых отворачивает уши человек неопытный, несведущий в науке жизни и в науке души человеческой. Итак, не скрывайте от меня ничьих мнений о моей книге и ради меня дайте себе труд узнавать их, поручайте также другим узнавать их повсюду» (письмо от 4 (16) марта 1847 г., Неаполь).

«Выбранные места…» были большинством рецензентов сурово раскритикованы. И самый суровый приговор прозвучал в знаменитом зальцбруннском письме из уст В. Г. Белинского. Но именно критика, полученная Гоголем в адрес книги, на которую он возлагал столь большие надежды, заставила его изменить свое к ней отношение. В «Выбранных местах…» он перестал видеть подготовительный этап для восприятия читателем второго тома «Мертвых душ». А в том, что «Выбранные места…» стали проповедью, попытавшейся «наскоро высказать смысл и содержание „Мертвых душ“», увидел слабость⁹¹. В феврале 1847 года Гоголь написал П. А. Вяземскому из Неаполя:

Здесь действовал также страх за жизнь свою и за возможность окончить начатый труд («М<ертвые> д<уши>»), страх извинительный в моих болезненных недугах, которые были слишком тяжелы. Этот страх заставил заговорить вперед о многих таких вещах, которые следовало развить во всем сочинении так, чтобы не походили они на проповедь. <…> Нет вещи, которой бы нельзя было сказать, если только сумеешь сказать поосмотрительней и полегче. Пословица недаром говорит: «Тех же щей, да пожиже влей» (письмо П. А. Вяземскому от 16 (28) февраля 1847 г.).

По контрасту с «Выбранными местами…» Гоголь выдвигает теперь новое требование – естественности и простоты, «мудрости, которой <…> необходимо надобно приобрести побольше затем, чтобы уметь, наконец, заговорить потом просто и доступно для всех о тех вещах, которые покуда недоступны» (письмо A. M. Виельгорской от 4 (16) марта 1847 г., Неаполь).

Нынешняя книга моя, – утверждает он, – есть только свидетельство того, какую возню нужно было мне поднимать для того, чтобы «Мертвые души» мои вышли тем, чем им следует быть. Трудное было время, испытанья были такие страшные и тяжелые, битвы такие сокрушительные, что чуть не изнемогла до конца душа моя. Но, слава Богу, все пронеслось, все обратилось в добро. Душа человека стала понятней, люди доступней, жизнь определительней, и чувствую, что это отразится в моих сочинениях. В них отразится та верность и простота, которой у меня не было, несмотря на живость характеров и лиц (письмо А. С. и У. Г. Данилевским от 6 (18) марта 1847 г., Неаполь).

То же почти дословно он повторяет и в письме В. В. Львову:

…одна из причин появленья нынешней моей книги была возбудить ею те разговоры и толки в обществе, вследствие которых непременно должны были выказаться многие мне незнакомые стороны современного русского человека, которые мне очень нужно взять к соображенью, чтобы не попасть в разные промахи при сочинении той книги, которая должна быть вся природа и правда. Если Бог даст сил, то «Мертвые души» выйдут так же просты, понятны и всем доступны, как нынешняя моя книга загадочна и непонятна. Что ж делать, если мне суждено сделать большой крюк для того, чтобы достигнуть той простоты, которою Бог наделяет иных людей уже при самом рожденьи их (письмо от 8 (20) марта 1847 г., Неаполь).

Теперь, когда становится известна реакция русского общества на «Выбранные места…», вера во всемогущество проповеди подвергается Гоголем сомнению в пользу живого художественного слова⁹². Особенно подчеркивая ту опасность, которая грозит продолжению «Мертвых душ», если ему не удастся достичь искомой жизненности образов (см. письмо А. С. и У. Г. Данилевским от 6 (18) марта 1847 г., Неаполь), и уже словно извиняясь за «Выбранные места…», Гоголь признается А. О. Россету:

Одна из причин печатания моих писем была и та, чтобы поучиться, а не поучить. А так как русского человека до тех пор не заставишь говорить, покуда не рассердишь его и не выведешь совершенно из терпения, то я оставил почти нарочно много тех мест, которые заносчивостью способны задрать за живое. Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо нужно знать. Я болею незнаньем, что такое нынешний русский человек на разных степенях своих мест, должностей и образований. Все сведения, которые я приобрел доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы «Мертвые души» мои были тем, чем им следует быть. Вот почему я с такою жадностью хочу знать толки всех людей о моей нынешней книге, не выключая и лакеев. Собственно, не ради книги моей, но ради того, что в суждении о ней высказывается сам человек, произносящий суждение. Мне вдруг видится в этих суждениях, что такое он сам, на какой степени своего душевного образованья или состоянья стоит, как проста, добра или как невежественна или как развращена его природа. Книга моя в некотором отношении пробный оселок, и поверьте, что ни на какой другой книге вы не пощупали бы в нынешнее время так удовлетворительно, что такое нынешний русский человек, как на этой. Не скрою, что я хотел произвести ею вдруг и скоро благодетельное действие на некоторых недугующих, что я ожидал даже большего количества толков в мою пользу, чем как они теперь, что мне тяжело даже было услышать многое, и даже очень тяжело. Но как я благодарю теперь Бога, что случилось так, а не иначе! Я заставлен почти невольно взглянуть гораздо строже на самого на себя, я имею теперь средство взглянуть гораздо верней и ближе на людей, и я, наконец, приведен в возможность уметь взглянуть на них лучше. Что же касается до того, что при этом деле пострадала моя личность (я должен вам признаться, что доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах, почти à la Хлестаков), то нужно чем-нибудь пожертвовать. Мне также нужна публичная оплеуха и даже, может быть, более, чем кому-либо другому. Но дело в том, что обстоятельствами нужно пользоваться: Бог высыпал вдруг целую груду сокровищ, их нужно подбирать обеими руками. Если вы хотите сделать мне истинно<е> добро, какое способен делать христианин, подбирайте для меня эти сокровища, где найдете. <…> Поверьте, что без выхода нынешней моей книги никак бы я не достигнул той безыскусственной простоты, которая должна необходимо присутствовать в других частях «М<ертвых> д<уш>», дабы назвал их всяк верным зеркалом, а не карикатурой. Вы не знаете того, какой большой крюк нужно сделать для того, чтобы достигнуть этой простоты. Вы не знаете того, как высоко стоит простота (письмо А. О. Россету от 3 (15) апреля 1847 г., Неаполь).

О новом осознании в 1847 г. своей миссии художника свидетельствует и его письмо С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 года из Неаполя:

Если и нынешняя моя книга, «Переписка» (по мнению даже неглупых людей и приятелей моих), способна распространить ложь и безнравственность и имеет свойство увлечь, то сам посуди, во сколько раз больше я могу увлечь и распространить ложь, если выступлю на сцену с моими живыми образами. Тут ведь я буду посильнее, чем в «Переписке». Там можно было разбить меня в пух и Павлову, и барону Розену, а здесь вряд ли и Павловым, и всяким прочим литературным рыцарям и наездникам будет под силу со мной потягаться.

Так «Выбранные места…» и поэма «Мертвые души» стали в определенном смысле «единой книгой творений Гоголя»⁹³, пронизанной единством замысла⁹⁴. От уготованной первоначально «Выбранным местам…» функции своеобразного ключа к пониманию поэмы Гоголь в итоге отказался. Теперь скорее продолжению поэмы суждено было реабилитировать «Переписку».

«Полное знание дела»: всё те же «Мертвые души»

Но и друзья не переставали надеяться на появление второго тома и призывать Гоголя к его завершению.

Прибавлю еще к сказанному, – напишет еще до выхода в свет «Выбранных мест…» М. П. Погодин Гоголю в Неаполь, – что если бы вышла теперь вторая половина М<ертвых> Душ, то вся Россия бросилась бы на нее с такою жадностию, какой еще никогда не было. Публика устала от жалкого состояния современной литературы. Странств<ующий> Жид был самым любоп<ытным> явленьем <…>. Ты думал о том, как бы Россия стала читать Одиссею. Нет, если хочешь взглянуть на существенность, подумай о том, как Россия читает Вечного Жида, Мартына Найденыша, Графа Монте-Кристо, Сына Тайны и проч., и проч., и проч. Не худо заглядывать иногда во все это. Не пора ли дать ей получше пищи? <…> Я думаю, что в тебе совершился великой переворот и, может быть, надо было ему совершиться, чтобы поднять вторую часть М<ертвых> душ. О, да когда же ты нам твоим творческим духом раскроешь глубокую тайну того, что так велико и свято и всемирно на Руси нашей! Ты приготовил это исповедью наших недостатков, ты и доверши (письмо от 29 октября 1846 г.)⁹⁵.

Несколько дней спустя, под впечатлением от чтения «Развязки Ревизора», Погодин добавит к сказанному:

…вижу, как ты духовно вырос и дорос до второй части М<ертвых> душ, в которой, как надеемся, представишь такое добро, где уж будет точно добро. Не понимают, что надобно до того дорасти и что ты растешь к этому (письмо от 31 октября 1846 г., Москва)⁹⁶.

Совокупным ответом Гоголя на ожидания и вопрошания подобного рода станут слова, обращенные к В. В. Львову:

Так как вы питаете такое искренно-доброе участие ко мне и к сочиненьям моим, то считаю долгом известить вас, что я отнюдь не переменял направленья моего. Труд у меня все один и тот же, все те же «Мертвые души» (письмо от 8 (20) марта 1847 г., Неаполь).

Помимо интереса к бытовым зарисовкам и портретам характерных типажей (подробнее см. с. 253–261 наст. изд.), которые для Гоголя были важны в пору работы над «Выбранными местами….», у него обострилось внимание к литературе светского, нерелигиозного характера, в особенности к беллетристике, в которой «теперь проглядывает вещественная и духовная статистика Руси», как он формулирует это в письме Н. М. Языкову от 9 (21) или 10 (22) апреля 1846 года из Рима.

Пожалуста, – поясняет Гоголь А. О. Россету, – не забывайте того, что мне следует присылать только те книги, где слышна сколько-нибудь Русь, хотя бы даже в зловонном виде. Я очень боюсь, чтобы Плетнев не стал меня потчевать Финляндией и книгами, издаваемыми Ишимовой, которую я весьма уважаю за полезные труды, и уверен, что книги ее истинно нужны, но только не мне. Мне нужны не те книги, которые пишутся для добрых людей, но производимые нынешнею школою литераторов, стремящеюся живописать и цивилизировать Россию. Всякие петербургские и провинциальные картины, мистерии и прочие (письмо от 30 января (11 февраля) 1847 г., Неаполь).

В реакции Гоголя на «Парижские письма» (1846–1847) П. В. Анненкова также отражается та задача, которую он ставит перед собой как автором «Мертвых душ» – «разрешить самому себе, что такое нынешний русский человек во всех сословиях, на всех местах, начиная от высших до низших». Самого же Анненкова он призывает перевести свой взгляд с Парижа на Симбирск:

Недавно я прочел ваши письма о Париже. Много наблюдательности и точности, но точности дагер<р>отипной. Не чувствуется кисть, их писавшая; сам автор – воск, не получивший формы, хотя воск первого свойства, прозрачный, чистый, именно такой, какой нужен для того, чтобы отлить из него фигуру. <…> Я подумал: что, если бы на место того, чтобы дагер<р>отипировать Париж, который русскому известен более всего прочего, начали вы писать записки о русских городах, начиная с Симбирска, и так же любопытно стали бы осматривать всякого встречного человека, как осматриваете вы на мануфактурных и всяких выставках всякую вещицу? <…> будете глядеть на всякое событие и случай, как бы они ничтожны ни были, как на явленье психологическое, ваши записки вышли бы непременно интересны (письмо П. В. Анненкову от 31 июля (12 августа) 1847 г., Остенде).

И при этом через все гоголевские письма 1847 года проходит мысль о необходимости – прежде чем вновь взяться за продолжение поэмы – достичь того состояния, когда «разум» «озаряется полным знанием дела» (письмо А. О. Смирновой от 10 (22) февраля 1847 г., Неаполь).

Остается при этом неясным, сводилась ли работа Гоголя к обдумыванию или, в лучшем случае, к набрасыванию вчерне⁹⁷, или же, как полагает Ю. В. Манн, он первые три месяца 1847 года в Неаполе не только обдумывал, но и существенно продолжил работу⁹⁸. В пользу последней версии косвенным образом свидетельствует очередной срок поездки в Иерусалим, который Гоголь наметил перед самым выходом в свет «Выбранных мест…»:

Если Бог мне поможет устроить мои дела, кончить мое сочинение, без которого мне нельзя ехать в Иерусалим, то я отправлюсь в начале будущего 1848 года в Святую землю с тем, чтобы оттуда летом того же года возвратиться в Россию. Итак, помните, что это может случиться только в таком случае, если Бог мне поможет все устроить так, как я думаю, и не пошлет мне препятствий, какие остановили в нынешнем году поезд мой, что, впрочем, случилось к лучшему и в несколько раз умнее того, как мы предполагаем (письмо М. И. Гоголь от 13 (25) января 1847 г., Неаполь)⁹⁹.

Данной версии несколько противоречит письмо Гоголя В. Г. Белинскому от 29 июля (10 августа) 1847 года из Остенде, в котором речь, пожалуй, идет о планах вернуться в Россию:

…мне не следует выдавать в свет ничего, не только никаких живых образов, но даже и двух строк какого бы то ни было писанья, до тех пор, покуда, приехавши в Россию, не увижу многого своими собственными глазами и не пощупаю собственными руками. <…> Не все вопли услышаны, не все страданья взвешены.

В письмах Гоголя 1847 года центральное место занимает тема благоустройства крестьян, которому в первой главе поэмы хочет посвятить свою жизнь герой «Мертвых душ» Тентетников. Характерно в этом смысле письмо Гоголя А. П. Толстому от 27 июля (8 августа) 1847 года из Остенде, в котором он осведомляется о Викторе Владимировиче Апраксине, сыне сестры А. П. Толстого С. П. Апраксиной, с которой писатель особенно сблизился в Неаполе в том году. Выпускник юридического факультета Московского университета, Апраксин (как и гоголевский Тентетников) желал «заняться не шутя благоустройством крестьян» («желанье сильное»). И Гоголь, тоже «не шутя», предлагает ему в помощницы А. М. Виельгорскую, которой в это время сам увлечен:

…признаюсь, в то же время подумал: хорошо, если бы он познакомился и узнал Ан<ну> Миха<й>лов<ну>. Почему знать? Может быть, они бы понравились друг другу. У Виктора Вл<адимировича> желанье сильное сделаться помещиком и заняться не шутя благоустройством крестьян. В таком случае вряд ли ему во всей России найти где лучшую помощницу, которая дейс<твует и> рассуждает так умно об этом деле, как я не встречал никого из нашей братьи мужчин.

В 1847 же году в письме от 6 (18) марта из Неаполя А. С. и У. Г. Данилевским появляется впервые и имя главного женского персонажа второго тома – Улиньки – в его подчеркнуто русском написании¹⁰⁰. «А вас прошу, моя добрая Юлия, или по-русски Улинька, что звучит еще приятней (вашего отечества вы не захотели мне объявить, желая остаться и в моих мыслях под тем же именем, каким называет вас супруг ваш), вас прошу, если у вас будет свободное время в вашем доме, набрасывать для меня слегка маленькие портретики людей…» – обращается Гоголь к Ульяне Григорьевне Данилевской.

И все же в целом упоминания о работе над вторым томом в частных письмах Гоголя, едва оживившись, с конца апреля 1847 года уже «замолкают»¹⁰¹. В это время Гоголь трудится над предисловием «К читателю от сочинителя» и «Авторской исповедью». И все же именно в «Авторской исповеди» Гоголь отчетливо заявит о своем намерении написать не только второй, но и третий том:

Я решился твердо не открывать ничего из душевной своей истории, выносить всякие заключения о себе, какие бы ни раздавались, в уверенности, что, когда выйдет второй и третий том Мертвых душ, все будет объяснено ими и никто не будет делать запроса: что такое сам автор?..¹⁰²

Иерусалим: до и после

Сроки поездки в Иерусалим в который раз меняются – признак того, что работа над «Мертвыми душами» «вновь расклеилась»¹⁰³. Теперь Гоголь опять собирается вначале совершить паломничество на Святую Землю, а уже потом приняться за поэму. «Оставим на время всё. Поеду в Иерусалим, помолюсь, и тогда примемся за дело, рассмотрим рукописи и всё обделаем сами лично, а не заочно. А потому до того времени, отобравши все мои листки, отданные кому-либо на рассмотрение, положи их под спуд и держи до моего возвращения. Не хочу ничего ни делать, ни начинать, покуда не совершу моего путешествия и не помолюсь», – извещает он П. А. Плетнева (письмо от 12 (24) августа 1847 г., Остенде).

Но продолжать работу теперь он хочет в России. В ответ на зальцбруннское письмо В. Г. Белинского от 3 (15) июля 1847 года¹⁰⁴ он пишет:

Покуда мне показалось только то непреложной истиной, что я не знаю вовсе России, что многое изменилось с тех пор, как я в ней не был, что мне нужно почти сызнова узнавать все то, что ни есть в ней теперь. <…> Мне кажется даже, что не всякий из нас понимает нынешнее время, в котором так явно проявляется дух построенья полнейшего, нежели когда-либо прежде… (письмо В. Г. Белинскому от 29 июля (10 августа) 1847 г., Остенде).

Более того, С. Т. Аксакову он сообщает, что по возвращении не будет задерживаться в Москве, но отправится в губернии:

Притом, если Бог благословит возврат мой в Россию, я в Москве не думаю пробыть долго. Мне хочется заглянуть в губернии: есть много вещей, которые для меня совершенная покуда загадка, и никто не может мне дать таких сведений, как бы я желал. Я вижу только то, что и все другие так же, как и я, не знают России (письмо от 16 (28) августа 1847 г., Остенде).

О том же он пишет и С. П. Шевыреву:

Мне нужно будет очень много посмотреть в России самолично вещей, прежде чем приступить ко второму тому. Теперь уже стыдно будет дать промах (письмо от 20 ноября (2 декабря) 1847 г., Неаполь).

И просит найти для него «биографию хотя двух человек, начиная с 1812 года», тем самым будто бы испрашивая бытовой материал для создания образа генерала Бетрищева¹⁰⁵.

Погодина он словно успокаивает:

…много, много произошло всякого рода вещей, явлений в моем внутреннем мире, и все Божьей милостью обратилось в душевное добро и в предмет созданий точно художественных (письмо от 25 ноября (7 декабря) 1847 г., Неаполь).

Но стоит соположить письма Гоголя этого времени, написанные с разрывом в несколько дней, как становится очевидно, насколько быстро меняется его настроение, а вместе с ним и планы (если это только не характерное для Гоголя запутыванье следов). Накануне отъезда на Святую землю он говорит о своем призвании художника, а не проповедника: «…не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни» (письмо В. А. Жуковскому от 29 декабря 1847 г. (10 января 1848 г.), Неаполь). И тут же, в какой уже раз, ставит под сомнение возможность завершения «Мертвых душ». А в свое оправдание почти капризно ссылается на нежелание друзей ему помочь:

На замечанье твое, что «Мертвые души» разойдутся вдруг, если явится второй том, и что все его ждут, скажу то, что это совершенная правда; но дело в том, что написать второй <том> совсем не безделица. Если ж иным кажется это дело довольно легким, то, пожалуй, пусть соберутся да и напишут его сами, совокупясь вместе, а я посмотрю, что из этого выйдет. <…> Словом, на все эти ребяческие ожидания и требования 2 тома глядеть нечего. Ведь мне же никто не хотел помочь в этом самом деле, которого ждет! Я не могу ни от кого добиться записок его жизни (письмо С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 г., Неаполь).

И в то же время художнику Александру Иванову он признаётся, какого напряжения сил и воли стоит ему продолжение работы, истинный адресат и заказчик которой – не суетный человек, но Бог:

Работая свое дело, нужно твердо помнить, для кого его работаешь, имея беспрестанно в виду того, кто заказал нам работу. Работаете вы, например, для земли своей, для вознесенья искусства, необходимого для просвещения человека, но работаете потому только, что так приказал вам тот, кто дал вам все орудия для работы. Стало быть, заказыватель Бог, а не кто другой. А потому его одного следует знать. Помешает ли кто-нибудь – это не моя вина, я этим не должен смущаться, если только действительно другой помешал, а не я сам себе помешал. Мне нет дела до того, кончу ли я свою картину или смерть меня застигнет на самом труде; я должен до последней минуты своей работать, не сделавши никакого упущенья с своей собственной стороны. Если бы моя картина погибла или сгорела пред моими глазами, я должен быть так же покоен, как если бы она существовала, потому что я не зевал, я трудился. Хозяин, заказавший это, видел. Он допустил, что она сгорела. Это его воля. Он лучше меня знает, что и для чего нужно. Только мысля таким образом, мне кажется, можно остаться покойным среди всего. Кто же не может таким образом мыслить, в том, значит, еще много есть тщеславия, самолюбия, желанья временной славы и земных суетных помышлений. И никакими средствами, покровительствами, защищениями не спасет он себя от беспокойства (письмо от 16 (28) декабря 1847 г., Неаполь).

Перед самым отплытием в Иерусалим Гоголь в письме к В. А. Жуковскому от 29 декабря 1847 года (10 января 1848 года) из Неаполя подводит итог предшествующему периоду. Кажется, он вновь хочет писать:

Уже давно занимала меня мысль большого сочиненья, в котором бы предстало все, что ни есть и хорошего и дурного в русском человеке, и обнаружилось бы пред нами видней свойство нашей русской природы. Я видел и обнимал порознь много частей, но план целого никак не мог предо мной выясниться и определиться в такой силе, чтобы я мог уже приняться и начать писать. На всяком шагу я чувствовал, что мне многого недостает, что я не умею еще ни завязывать, ни развязывать событий и что мне нужно выучиться постройке больших творений у великих мастеров. <…> Изгрызалось перо, раздражались нервы и силы – и ничего не выходило. Я думал, что уже способность писать просто отнялась от меня. И вдруг болезни и тяжкие душевные состоянья, оторвавши меня разом от всего и даже от самой мысли об искусстве, обратили к тому, к чему прежде, чем сделался писатель, уже имел я охоту: к наблюденью внутреннему над человеком и над душой человеческой. <…> С этих пор способность творить стала пробуждаться; живые образы начинают выходить ясно из мглы; чувствую, что работа пойдет, что даже и язык будет правилен и звучен, а слог окрепнет. <…> Выпуск книги «Переписка с друзьями», с которою (от радости, что расписалось перо) я так поспешил, не подумавши, что прежде, чем принести какую-нибудь пользу, могу сбить ею с толку многих, пришелся в пользу мне самому. На этой книге я увидел, где и в чем я перешел в то излишество, в которое, в эпоху нынешнего переходного состоянья общества, попадает почти всякий идущий вперед человек. Несмотря на пристрастье суждений об этой книге и разномыслие их, в итоге послышался общий голос, указавший мне место мое и границы, которых я, как писатель, не должен преступать. В самом деле, не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. <…> хочу заняться крепко «Мерт<выми> душами».

Но, добравшись до Иерусалима, всю надежду он возлагает на свое возвращение в Россию. Н. Н. Шереметьеву он просит:

Молитесь теперь о благополучном моем возвращении в Россию и о деятельном вступленьи на поприще с освеженными и обновленными силами. Летнее время проведу в Малороссии, а в августе месяце, может быть, загляну в Москву (письмо от 17 (29) февраля 1848 г., Иерусалим).

Сравним это письмо с более поздним письмом, и тоже Н. Н. Шереметьевой, но теперь уже из Васильевки:

Мысль о моем давнем труде, о сочинении моем, меня не оставляет. Все мне так же, как и прежде, хочется так произвести его, чтоб оно имело доброе влияние, чтоб образумились многие и обратились бы к тому, что должно быть вечно и незыблемо (от 16 мая 1848 г.).

И все же, оказавшись весной, по возвращении из Иерусалима, в родных местах, Гоголь, вновь пребывает в ожидании. «О себе скажу то<лько, что> еле-еле осматриваюсь. Вижу предметы вокруг меня как бы сквозь какую-то мглу. Многое для меня покуда задача. Боюсь предаться собственным заключеньям, чувствуя, что малейшей торопливостью и опрометчивостью могу наделать больше вреда, чем всякой иной писатель», – пишет он из Васильевки М. П. Погодину 12 мая 1848 года¹⁰⁶.

Приблизительно в тех же словах сообщает о себе и П. А. Плетневу:

Я еще ни за что не принимался. Покуда отдыхаю от дороги. Брался было за перо, но или жар утомляет меня, или я все еще не готов. А между тем чувствую, что, может, еще никогда не был так нужен труд, составляющий предмет давних обдумываний моих и помышлений, как в нынешнее время. Хоть что-нибудь вынести на свет и сохранить от этого всеобщего разрушенья – это уже есть подвиг всякого честного гражданина (письмо от 8 июня 1848 г., Васильевка).

О том же бездействии свидетельствуют и дальнейшие летние письма 1848 года В. А. Жуковскому и П. А. Плетневу:

Еще не принимался сурьезно ни за что и отдыхаю с дороги, но между тем внутренне молюсь и собираю силы на работу. Как ни возмутительны совершающие<ся> вокруг нас события, как ни способны они отнять мир и тишину, необходимые для дела, но тем не менее нужно быть верну главному поприщу; о прочем позаботится Бог (письмо В. А. Жуковскому от 15 июня 1848 г., Полтава).

Я ничего не в силах ни делать, ни мыслить от жару. Не помню еще такого тяжелого времени (письмо П. А. Плетневу от 7 июля 1848 г.).

В последнем, правда, письме в качестве оправдания присутствует ссылка на свирепствовавшую в то время на Украине холеру.

Но действительно ли Гоголь бездействовал летом 1848 года в Васильевке, как об этом писал Н. С. Тихонравов?¹⁰⁷ Или же сам факт чтения им в это время драмы К. С. Аксакова «Освобождение Москвы в 1612 году» (М., 1848)¹⁰⁸ заставляет его задуматься о том, что можно как-то иначе, чем это сделал ее автор, представить «высшее свойство» русской жизни и при этом не свести произведение к декларативному доказательству любимой своей мысли?¹⁰⁹

В середине октября 1848 года Гоголь возвращается в Москву. И опять его письма полны признаниями о бездействии, наполненном, правда, каким-то трепетным ожиданием.

«Я еще не тружусь так, как бы хотел, чувствуется некоторая слабость, еще нет этого благодатного расположенья духа, какое нужно для того, чтобы творить. Но душа кое-что чует, и сердце исполнено трепетного ожидания этого желанного времени», – пишет он А. М. Виельгорской (письмо от 29 октября 1848 г., Москва). И тут же словно противоречит сам себе, говоря, что собирается начать читать ей лекции со второго тома «Мертвых душ», что заставляет предположить, что хотя бы частично он уже написан:

…мне хотелось бы сильно, чтобы наши лекции с вами начались 2‐м томом «Мерт<вых> душ». После них легче и свободнее было бы душе моей говорить о многом. Много сторон русской жизни еще доселе не обнаружено ни одним писателем. Хотел бы я, чтобы по прочтении моей книги люди всех партий и мнений сказали: «Он знает, точно, русского человека. Не скрывши ни одного нашего недостатка, он глубже всех почувствовал наше достоинство».

Если судить по дальнейшим письмам Гоголя ноября – декабря 1848 года, то складывается впечатление, что труд, «для которого дал Бог средства и силы», все еще находится в стадии «сурьезного обдумывания», как он это формулирует в письме А. О. Смирновой от 18 ноября 1848, Москва.

То же – в письме П. А. Плетневу (от 20 ноября 1848 г., Москва):

…соображаю, думаю и обдумываю второй том М<ертвых> д<уш>. Читаю преимущественно то, где слышится сильней присутствие русского духа. Прежде, чем примусь сурьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка.

И чуть более обнадеживающе – в письме А. М. Виельгорской (от 28 декабря 1848 г.), когда Гоголь уже переехал от М. П. Погодина к А. П. Толстому в дом Талызина на Никитском бульваре:

Но до сих пор все как-то не устроивалось в порядок, ни здоровье, ни жизнь, ни труды и занятия. Впрочем, говорить так – может быть, уже неблагодарность. Все же я не прикован к постели, но хожу и двигаюсь; все же хоть и с трудом, но переношу мороз и холод; все же хотя и медленно, но движется труд и занятия.

25 февраля 1849 года Гоголь сообщает А. С. Данилевскому:

Насчет II тома «М<ертвых> д<уш>» могу сказать только то, <что> еще не скоро ему до печати. Кроме того, что сам автор не приготовил его к печати, не такое время, чтобы печатать что-либо, да я думаю, что и самые головы не в таком состоянии, чтобы уметь читать спокойное художественное творенье. Вижу по «Одиссее». Если Гомера встретили равнодушно, то чего же ожидать мне? Притом недуги мало дают мне возможности заниматься.

Месяц спустя, ретроспективно оценивая прошедшие московские месяцы, он опять посетует А. М. Виельгорской:

Сказать же правду, я был почти все время недоволен собой. Работа моя шла как-то вяло, туго и мало оживлялась благодатным огнем вдохновенья. Наконец, я испытал в это время, как не проходит нам никогда безнаказанно, если мы хотя на миг отводим глаза свои от того, к которому ежеминутно должны быть приподняты наши взоры, и увлечемся хотя на миг какими-нибудь желаньями земными, наместо небесных (письмо от 30 марта 1849 г., Москва).

И только апрельское письмо П. А. Плетневу говорит о продолжении труда:

…хоть и не так тружусь, как бы следовало, но спасибо Богу и за то (письмо от 3 апреля 1849 г., Москва).

То, что за всеми уклончивыми высказываниями Гоголя о продвижении своей работы скрывалось характерное для него нежелание говорить именно о работе над «Мертвыми душами», первым заподозрил С. Т. Аксаков, хотя и он сразу же отмел свое подозрение:

Из писем его к друзьям видно, что он работал в это время неуспешно и жаловался на свое нравственное состояние. Я же думал, напротив, что труд его продвигался вперед хорошо, потому что сам он был довольно весел и читал всегда с большим удовольствием. Я в этом, как вижу теперь, ошибался, но вот что верно: я никогда не видал Гоголя так здоровым, крепким и бодрым физически, как в эту зиму, т<о> е<сть> в декабре 1848‐го и в январе и феврале 1849 года¹¹⁰.

В целом можно предположить, что осенью – зимой 1848–1849 годов Гоголь наконец обрел относительный душевный покой. Письма его друзей рисуют в это время картину нравственной удовлетворенности и творческого подъема писателя. В. С. Аксакова пишет М. Г. Карташевской 29 ноября 1848 года из Москвы:

Гоголь у нас по-прежнему бывает так же часто; он веселее и разговорчивее, нежели был прежде; говорит откровенно и о своей книге, и вообще стал проще, как все находят. Он твердо намерен продолжать «М<ертвые> д<уши>»¹¹¹.

М. П. Погодин сообщает М. А. Максимовичу 24 декабря 1848 года:

Гоголь в Москве жил у меня два месяца, а теперь переехал к графу А. П. Толстому, ибо я сам переезжаю во флигель <…>. Он здоров, спокоен и пишет¹¹².

Надо отдать должное, что в более позднем письме к С. М. Соллогуб (от 24 мая 1849 г.) Гоголь несколько иначе, чем в приведенных выше письмах Плетневу, Смирновой и Виельгорской, оценил свое состояние в московский период осени – зимы 1848–1849 годов:

Приехал я в Москву с тем, чтобы засесть за «Мерт<вые> души», с окончаньем которых у меня соединено было все, и даже средства моего существованья. Сначала работа шла хорошо, часть зимы провелась отлично, потом опять отупела голова; не стало благодатного настроения и высокого размягчения душевного, во время которого вдохновенно совершается работа. И все во мне вдруг ожесточилось, сердце очерствело.

А в несколько более раннем письме В. А. Жуковскому он уже высказал желание начать чтение своей поэмы:

Жду нетерпеливо прочесть тебе все, что среди колебаний и тревог удалось создать (письмо от 14 мая 1849 г.).

Как и в письме к С. М. Соллогуб от 24 мая 1849 г.:

…когда я воображу себе только, как мы снова увидимся все вместе и я прочту вам мои «М<ертвые> души», дух захватывает у меня в груди от радости. Нервическое ли это расположение или истинное чувство, я сам не могу решить.

Авторские чтения второго тома

То, что традиционно именуется «первым авторским чтением» поэмы¹¹³, состоялось в июле 1849 года в загородном доме калужского губернатора Н. М. Смирнова, куда по приглашению А. О. Смирновой Гоголь отправился около 6 июля. О том, как проходило данное чтение, равно как и о времяпрепровождении Гоголя у Смирновых летом 1849 года, имеется ряд воспоминаний, не противоречивых, но существенно друг друга дополняющих:

1) рассказ самой Смирновой, записанный вскоре после смерти Гоголя П. Кулишом и включенный в том II его «Записок»¹¹⁴;

2) воспоминания Смирновой о Гоголе в форме письма к И. С. Аксакову¹¹⁵;

3) воспоминания Л. И. Арнольди, сводного брата Смирновой, сопровождавшего Гоголя в пути из Москвы в Бегичево, но присутствовавшего не на всех чтениях¹¹⁶;

4) письмо И. С. Аксакова С. Т. Аксакову от 30 августа 1849 года из Рыбинска, в котором он пересказывает известия, полученные от Смирновой¹¹⁷;

5) письмо Гоголя Смирновой от 29 июля 1849 года и ее ответ от 1 августа 1849 года¹¹⁸.

Первую неделю своего пребывания у А. О. Смирновой Гоголь, по воспоминанию Арнольди, «по утрам <…> запирался у себя, что-то писал, всегда стоя, потом гулял по саду один и являлся в гостиную перед самым обедом. От обеда до позднего вечера он всегда оставался с нами или с сестрой, гулял, беседовал и был бóльшую часть времени весел»¹¹⁹. Читать поэму он начал лишь неделю спустя в кабинете Смирновой для нее одной и в обстановке строжайшей секретности. Как писал Арнольди,

через неделю с небольшим после нашего приезда в Калугу в одно утро я захотел войти к сестре моей в кабинет; но мне сказали, что там Гоголь читает свои сочинения и что сестра просила, по желанию Гоголя, никого не впускать к ней. Постояв у дверей, я действительно услыхал чтение Гоголя. Оно продолжалось до обеда¹²⁰.

То, что Гоголь потребовал от Смирновой держать все в секрете, подтверждает и ее собственный рассказ о чтениях в Калуге, переданный П. Кулишом:

Еще до переезда с дачи в город Гоголь предложил А. О. С<мирновой> прочесть ей несколько глав из второго тома «Мертвых душ», с тем условием, чтоб никого при этом чтении не было и чтоб об этом не было никому ни писано, ни говорено. Он приходил к ней по утрам в 12 часов и читал почти до 2-х. Один раз был допущен к слушанию брат ее, Л. И. А<рноль>ди¹²¹.

Второе чтение, на которое в этот раз Арнольди был допущен, сам он описывал следующим образом:

Вечером сестра рассказывала мне, что Гоголь прочел ей несколько глав из второго тома «Мертвых душ» и что все им прочитанное было превосходно. Я, разумеется, просил ее уговорить Гоголя допустить и меня к слушанию; он сейчас же согласился, и на другой день мы собрались для этого в одиннадцать часов утра на балконе, уставленном цветами. Сестра села за пяльцы, я покойно поместился в кресле против Гоголя, и он начал читать нам сначала ту первую главу второго тома, которая вышла в свет после его смерти уже¹²².

В последующие дни своего пребывания в загородном доме Смирновых Гоголь изо дня в день читал главы второй части поэмы. Арнольди свидетельствовал, что их было девять и в полном объеме слышала их одна лишь А. О. Смирнова («Сестре же моей он прочел, кажется, девять глав»¹²³).

Сам Гоголь был обеспокоен тем впечатлением, которое продолжение его поэмы могло произвести на слушателей. Последние, однако, высоко оценили главы второго тома. Арнольди описывал:

Когда Гоголь окончил чтение, то обратился ко мне с вопросом. «Ну, что вы скажете? Нравится ли вам?» – «Удивительно, бесподобно! – воскликнул я. – В этих главах вы гораздо ближе к действительности, чем в первом томе; тут везде слышится жизнь, как она есть, без всяких преувеличений; а описание сада – верх совершенства». – «Ну, а не сделаете ли вы мне какого-либо замечания? Нет ли тут вещи, которая бы вам не совсем понравилась?» – возразил снова Гоголь. Я немного подумал и откровенно отвечал ему, что Уленька кажется мне лицом немного идеальным, бледным, неоконченным. «К тому же, – прибавил я, – вы изобразили ее каким-то совершенством, а не говорите между тем, отчего она вышла такою, кто в этом виноват, каково было ее воспитание, кому она этим обязана… Не отцу же своему и глупой молчаливой англичанке». Гоголь немного задумался и прибавил: «Может быть, и так. Впрочем, в последующих главах она выйдет у меня рельефнее. Я вообще не совсем доволен; еще много надо будет дополнить, чтобы характеры вышли покрупнее». Он не был доволен, а мне казалось, что я не выбросил бы ни единого слова, не прибавил ни одной черты: так все было обработано и окончено, кроме одной Уленьки¹²⁴.

А. О. Смирнова тоже признавалась, что первый том «совершенно побледнел в ее воображении перед вторым: здесь юмор возведен был в высшую степень художественности и соединялся с пафосом, от которого захватывало дух»¹²⁵. В последовавшем после отъезда Гоголя из Калуги обмене письмами она вновь высказала свое восхищение поэмой, но добавила и несколько замечаний, касавшихся в основном двух женских персонажей: Улиньки и жены Костанжогло. На письмо Гоголя от 29 июля 1849 года из Москвы, заканчивавшееся припиской «Кланяется вам Тентетников»¹²⁶, Смирнова ответила:

…как жаль, что вы так мало пишете о Тентетникове; меня они все очень интересуют и часто я думаю о Костанжогло и Муразове. Уленьку немного сведите с идеала и дайте работу жене Констанжогло: она уже слишком жалка. А в прочем все хорошо (письмо от 1 августа 1849 г., Калуга)¹²⁷.

На лето 1849 года пришелся еще один эпизод чтения глав второго тома, на этот раз московскому гражданскому губернатору Ивану Васильевичу Капнисту (сыну писателя В. В. Капниста). Л. И. Арнольди вспоминал, как, встретившись тем летом с Гоголем на Тверском бульваре, спросил, действительно ли он читал недавно несколько глав из второго тома И. В. Капнисту:

Я не понимаю, Николай Васильевич, какую вы имеете охоту читать ему ваши сочинения! Он вас очень любит и уважает, но как человека, а вовсе не как писателя! Знаете ли, что он мне сказал вчера? Что, по его мнению, у вас нет ни на грош таланта! Несмотря на свой обширный ум, И. В. ничего не смыслит в изящной литературе и поэзии; я не могу слышать его суждений о наших писателях. Он остановился на «Водопаде» Державина и дальше не пошел. Даже Пушкина не любит; говорит, что стихи его звучны, гладки, но что мыслей у него нет и что он ничего не произвел замечательного¹²⁸.

Последовавший затем ответ Гоголя проливает дополнительный свет и на его творческую лабораторию, и на сам характер:

Гоголь улыбнулся… «Вот что он так отзывается о Пушкине, я этого не знал; а что мои сочинения он не любит, это мне давно известно, но я уважаю И. В. и давно его знаю. Я читал ему мои сочинения именно потому, что он их не любит и предупрежден против них. Что мне за польза читать вам или другому, кто восхищается всем, что я ни написал? Вы, господа, заранее предупреждены в мою пользу <…>, а И<ван> В<асильевич>, слушая мое чтение, отыскивает только одни слабые места и критикует строго и беспощадно, а иногда и очень умно. Как светский человек, как человек практический и ничего не смыслящий в литературе, он иногда, разумеется, говорит вздор, но зато в другой раз сделает такое замечание, которым я могу воспользоваться. Мне именно полезно читать таким умным не литературным судьям. Я сужу о достоинстве моих сочинений по тому впечатлению, какое они производят на людей, мало читающих повести и романы. Если они рассмеются, то, значит, уже действительно смешно, если будут тронуты, то, значит, уже действительно трогательно, потому что они с тем уселись слушать меня, чтобы ни за что не смеяться, чтобы ничем не трогаться, ничем не восхищаться». Слушая Гоголя, я невольно вспомнил о кухарке Мольера <М. Лафоре>¹²⁹.

Факт чтения глав второго тома И. В. Капнисту подтверждается также свидетельством А. О. Смирновой, переданным в позднейшем письме П. А. Плетнева к В. А. Жуковскому от 17 (29) марта 1852 года из Петербурга:

А. О. Смирнова сказывала мне, что только И. В. Капнисту, который хотя любил Гоголя, но терпеть не мог его сочинений, он прочитал девять глав, желая воспользоваться строгою критикою беспощадного порицателя своих сочинений¹³⁰.

Еще одним слушателем глав второго тома стал в первой половине августа 1849 года С. П. Шевырев, на подмосковной даче которого гостил вернувшийся из Калуги Гоголь¹³¹.

В «Воспоминаниях о Н. В. Гоголе» А. О. Смирновой имеется также указание на то, что первую главу второго тома «Мертвых душ» он читал в конце лета 1849 года на протяжении нескольких дней и в ее московском доме («В конце лета Гоголь предложил нам собраться в два часа у меня…»¹³²).

Чтение в течение лета многим своим друзьям глав (до семи / девяти) из второго тома «Мертвых душ» создало впечатление о его законченности, во всяком случае вчерне. «Гоголя мы видели вчера, – сообщал И. В. Киреевский матери 8 августа 1849 года. – Второй том „Мертвых душ“ написан, но еще не приведен в порядок, для чего ему нужно будет употребить еще год»¹³³.

Сам же Гоголь степень завершенности поэмы продолжал держать в секрете. Д. А. Оболенский, возвращаясь вместе с Гоголем из Калуги в Москву, был заинтригован портфелем, который Гоголь постоянно держал при себе в карете в ногах. На уговоры познакомить Оболенского с содержимым портфеля Гоголь «отклонил разговор, объясняя, что много еще ему предстоит труда, но что черная работа готова и что к концу года надеется кончить, ежели силы ему не изменят»¹³⁴. А затем «с улыбкой» посмотрел на Оболенского и сказал: «Еще теперь нечего читать; когда придет время, я вам скажу»¹³⁵.

А между тем о чтении Гоголем глав второго тома А. О. Смирновой и С. П. Шевыреву узнал ревнивый С. Т. Аксаков. Оправдать Гоголя попытался было Иван Сергеевич:

Нельзя сердиться на Гоголя, что он Вам не читал «М<ертвых> д<уш>». – Он видит в настоящее время, что Вы и Константин мало заботитесь о его производительности и не ждете от него ничего… (письмо от 30 августа 1849 г.)¹³⁶.

И в том же письме сообщил отцу тó, что ему стало уже известно из писем Смирновой, не сумевшей сохранить тайну (о чем ее настоятельно просил Гоголь):

Я получил на днях письмо от Александры Осиповны, которой до смерти хочется разболтать свой секрет, но говорит, что не велено, однако же кое-что сообщает. Гоголь читал ей 2‐й том «Мертв<ых> душ», не весь, но то, что написано. Она в восторге, хоть в этом отношении она и не совсем судья <…>. Может быть, Константин и махнет рукой, но я просто освежился этим известием; нужно давно обществу блистание Божьих талантов на этом сером, мутном горизонте. <…> Я прошу Смирнову, чур, молчите¹³⁷.

При этом Иван Аксаков, пребывавший в это время в Рыбинске и сообщавший как новость услышанные им рассказы Смирновой, не знал одного: Гоголь, переместившийся 14 августа 1849 г. с подмосковной дачи Шевырева в дом Аксаковых в Абрамцеве, уже начинал чтение поэмы также и его семейству, чем открыл новый этап своей работы над вторым томом.

Из воспоминаний С. Т. Аксакова известно, что чтение это началось, неожиданно для всех присутствовавших, вечером 18 августа, когда Гоголь, «сидя на своем обыкновенном месте, вдруг сказал: „Да не прочесть ли нам главу „Мертвых душ“?»

Мы были озадачены его словами, – продолжал далее С. Т. Аксаков, – и подумали, что он говорит о первом томе «Мертвых душ». Константин даже встал, чтоб принести их сверху, из своей библиотеки, но Гоголь удержал его за рукав и сказал: «Нет, уж я вам прочту из второго», – и с этими словами вытащил из своего огромного кармана большую тетрадь. Я не могу передать, что сделалось со всеми нами. Я был совершенно уничтожен. Не радость, а страх, что я услышу что-нибудь недостойное прежнего Гоголя, так смутил меня, что я совсем растерялся. Гоголь был сам сконфужен. Ту же минуту все мы придвинулись к столу, и Гоголь прочел первую главу 2‐го тома «Мертвых душ». С первых страниц я увидел, что талант Гоголя не погиб, – и пришел в совершенный восторг. Чтение продолжалось час с четвертью. Гоголь несколько устал и, осыпаемый нашими искренними и радостными приветствиями, скоро ушел наверх в свою комнату <…>. Я не стану описывать, в каком положении были мы все, особенно я, который считал его талант погибшим. Тут только мы догадались, что Гоголь с первого дня имел намерение прочесть нам первую главу из второго тома «Мертвых душ», которая одна была отделана, по его словам, и ждал от нас только какого-нибудь вызывающего слова. Тут только припомнили мы, что Гоголь много раз опускал руку в карман и хотел что-то вытащить, и вынимал пустую руку¹³⁸.

О событиях этого дня рассказала также В. С. Аксакова М. Г. Карташевской в письме от 29 августа 1849 года из Абрамцева:

Не могу умолчать перед тобой о том, что нас так порадовало, но это великий секрет. 19 числа Гоголь читал нам первую главу второго тома М<ертвых> д<уш>, и, слава Богу, это так хорошо, даже выше и глубже первой части, по общему приговору. Ты можешь себе представить, как мы были обрадованы. В этот день 19 числа Гоголь с утра собирался съездить к Троице <…>. Гоголь воротился только в 8 часов вечера, когда мы все сидели за нашим круглым столом в гостиной, занятые работой и чтением <…>. Он рассказывал про свою поездку, потом пошли пить чай, он показал нам образок, которым благословил его Наместник (преподобный Антоний (Медведев). – Е. Д.). У Троицы Гоголь виделся с от<цом> Феодором <Бухаревым>, бакалавром, который писал ему чрезвычайно умные и замечательные, по словам Гоголя, заметки на его Книгу. После чаю мы воротились в гостиную. Константин уже дремал. Гоголь его подталкивал, будил и сказал: «Прочтемте что-нибудь, хоть бы Мертв<ые> души». Конста<нтин> сказал: «Очень рад, сейчас принесу» (он и мы все думали, что Гоголь говорил о первом томе М<ертвых> д<уш>), встал и хотел было уже идти наверх за книгой, но Гоголь сказал: «Да уж лучше я сам вам прочту…» – и вытащил из кармана тетрадь. Мы – обомлели, едва переводили дыхание от ожидания. Гоголь начал читать первую главу второго тома М<ертвых> Д<уш> – первые минуты прошли еще в смутном состоянии и радости, и опасения, что то, что услышим, не будет иметь достоинства прежних сочинений Гоголя. Но вскоре мы убедились, что опасения наши были напрасны; слава Богу, Гоголь все тот же, и еще выше и глубже во втором томе¹³⁹.

Этим же числом (29 августа 1849 года) было датировано и встречное письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову:

Не могу долее скрывать от тебя нашу общую радость: Гоголь читал нам первую главу 2‐го тома Мертвых душ. Слава Богу! Талант его стал выше и глубже; мы обещали ему не писать даже и к тебе, но нет сил молчать. Глава огром(ад)нейшая. Чтение продолжалось час с четвертью…¹⁴⁰

С. Т. Аксаков вспоминал впоследствии, как на другой день после чтения он «пришел наверх к Гоголю, обнял его и высказал всю <свою> радость» и как Гоголь сказал ему «с светящимся, радостным лицом: „Фома неверный“»¹⁴¹. По дороге из Абрамцева в Москву Гоголь обратился к С. Т. Аксакову и Константину Аксакову: «Ну, говорите же мне теперь всё, что вы заметили в первой главе»¹⁴².

В тот вечер разговор о «Мертвых душах» прервал неожиданный приезд А. С. Хомякова. Гоголь уехал в Москву, «один и как будто не так весел». После этого С. Т. Аксаков написал ему письмо, в котором «откровенно признался <…> во всех <…> сомнениях, уничтоженных первою гл<авою> 2‐го тома Мер<твых> д<уш>». «Тут же, – писал далее С. Т. Аксаков, – я сделал ему несколько замечаний и указал на особенные, по моему мнению, красоты» (Аксакову показался несколько «длинным и натянутым рассказ об Александре Петровиче» и односторонней «встреча в деревне крестьянами молодого барина»¹⁴³).

Дальнейшие события, как вспоминал С. Т. Аксаков, развивались следующим образом:

Получив мое письмо, Гоголь был так доволен, что захотел видеть меня немедленно. <…> Он нанял карету, лошадей и в тот же день прискакал к нам в Абрамцево. Он приехал необыкновенно весел или, лучше сказать, светел, долго и крепко жал мне руку и сейчас сказал: «Вы заметили мне именно то, что я сам замечал, но не был уверен в справедливости моих замечаний. Теперь же я в них не сомневаюсь, потому что то же заметил другой человек, пристрастный ко мне»¹⁴⁴.

В Абрамцеве Гоголь прожил «целую неделю; до обеда раза два выходил гулять и остальное все время работал»¹⁴⁵. Семья просила Гоголя прочесть следующие главы, но «он убедительно просил» С. Т. Аксакова, чтобы тот «погодил», и тут же признался, что прочел уже несколько глав Смирновой и Шевыреву, «что сам увидел, как много надо переделать, и что прочтет <…> их непременно, когда они будут готовы»¹⁴⁶.

О работе Гоголя в пору его пребывания в Абрамцеве вспоминала, в частности, О. С. Аксакова в письме И. С. Аксакову конца сентября 1849 года, сожалея, что «не решилась» тогда заглянуть в содержание гоголевских тетрадей:

Время делается холодно, и я боюсь, что Гоголь не приедет сюда к нам, а как хочется послушать. Какой был для меня соблазн, когда Гоголь оставил портфель и все тетради сбоку так и виднелись, что можно было что-нибудь прочесть, но я никак не решилась¹⁴⁷.

В. С. Аксакова тоже вспоминала:

Гоголь обыкновенно все дообеденное время проводил у себя наверху и, по всему вероятию, писал (письмо М. Г. Карташевской от 20 августа 1849 года, Абрамцево¹⁴⁸).

Собственно, именно с этого времени (конец лета – начало осени 1849 года, которые Гоголь проводит в Абрамцеве у Аксаковых) в его письмах появляются сообщения о «работе». Впрочем, то, что это работа над поэмой, он по-прежнему избегает упоминать:

Все время мое отдано работе, часу нет свободного. Время летит быстро, неприметно. <…> Избегаю встреч даже со знакомыми людьми от страху, чтобы как-нибудь не оторваться от работы своей. Выхожу из дому только для прогулки и возвращаюсь сызнова работать. <…> С удовольствием помышляю, как весело увижусь с вами, когда кончу свою работу» (письмо к С. М. Соллогуб и А. М. Виельгорской от 20 октября 1849 года, Москва).

Около ноября 1849 года Гоголь получает в ответ на свои просьбы сообщать ему замечания о первом томе «Мертвых душ» письмо от К. И. Маркова, отставного поручика и помещика Лебединского уезда Харьковской губернии, следующего содержания:

…признаюсь вам, вы задумали план громадный и опасный. Из превосходного творения может выйти избитая история, а может быть еще более превосходное творение. Если вы хотите представить общество русское, как оно есть, то хорошая сторона его существует, и изображение его в вашем романе неизбежно; но если вы выставите героя добродетели, то роман ваш станет наряду с произведениями старой школы. Не пересолите добродетели. Изобразите нам русского человека, но в каждодневном его быту, а не исключительное лицо, которые встречаются у всех народов¹⁴⁹.

В ответном письме Маркову Гоголь излагает свое намерение найти «очень трудный, рискованный путь – минуя идеализацию, к полноте и многосторонности»¹⁵⁰, которое он и собирался осуществить во втором томе:

Что же касается до II тома «М<ертвых> душ», то я не имел в виду собственно героя добродетелей. Напротив, почти все действующие лица могут назваться героями недостатков. Дело только в том, что характеры значительнее прежних и что намеренье автора было войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнаружив видней русского человека не с одной какой-либо стороны (письмо К. И. Маркову от 3 декабря 1849 года, Москва).

Совет Маркова перекликался с замечаниями слушателей второго тома, в частности Смирновой и Арнольди, предостерегавших Гоголя от идеализации. Еще менее хотел Гоголь идеализировать в поэме себя.

«Скотина Чичиков едва добрался до половины своего странствования. Может быть, оттого, что русскому герою с русским народом нужно быть несравненно увертливей, нежели греческому с греками. Может быть, и оттого, что автору „Мертвых душ“ нужно быть гораздо лучше душой, нежели скотина Чичиков», – писал он В. А. Жуковскому осенью 1849 года¹⁵¹, полагая при этом, что второй том «Мертвых душ» может подготовить читателя к восприятию «вечных красот» Гомера, над переводом которого тот тогда работал:

Никакое время не было еще так бедно читателями хороших книг, как наступившее. <…> Временами мне кажется, что II-й том «Мерт<вых> душ» мог бы послужить для русских читателей некоторою ступенью к чтенью Гомера. Временами приходит такое желанье прочесть из них что-нибудь тебе, и кажется, что это прочтенье освежило бы и подтолкнуло меня – но… Когда это будет? когда мы увидимся? Вот тебе все, что в силах сказать (письмо от 14 декабря 1849 года).

Но вместе с тем появляются и новые сомнения. В том же письме Жуковскому Гоголь выказывает и глубоко пессимистический взгляд на ситуацию личного и общественного нездоровья. Появление его поэмы в этой ситуации кажется ему, как это было в пору работы над «Выбранными местами из переписки с друзьями», слишком несвоевременным для не подготовленного к ней общества:

Полтора года моего пребыванья в России пронеслось, как быстрый миг, и ни одного такого события, которое бы освежило меня, после которого, как бы после ушата холодной воды, почувствовал бы, что действую трезво и точно действую. Только и кажется мне трезвым действием поездка в Иерусалим. Творчество мое лениво. Стараясь не пропустить и минуты времени, не отхожу от стола, не от<о>двигаю бумаги, не выпускаю пера – но строки лепятся вяло, а время летит невозвратно. Или, в самом деле, 42 года есть для меня старость, или так следует, чтобы мои «Мертвые души» не выходили в это мутное время, когда, не успевши отрезвиться, общество еще находится в чаду и люди еще не пришли в состояние читать книгу как следует, то есть прилично, не держа ее вверх ногами? Здесь всё, и молодежь и стар<ость>, до того запуталось в понятиях, что не может само себе дать отчета. Одни в полном невежестве дожевывают европейские уже выплюнутые жеваки. Другие изблевывают свое собственное несваренье. Редкие, очень, очень редкие слышат и ценят то, что в самом деле составляет нашу силу. Можно сказать, что только одна церковь и есть среди нас еще здоровое тело (письмо от 14 декабря 1849 года, Москва).

На следующий день почти о том же он пишет и П. А. Плетневу:

…нашло на меня неписательное расположение. Все кругом меня жалуются, что не пишу. <…> «Мертвые души» тоже тянутся лениво. Может быть, так оно и следует, чтобы им не выходить теперь. Люди, доселе не отрезвившиеся от угару, не годятся в читатели… (письмо от 15 декабря 1849 г., Москва).

И остается только гадать: переживал ли Гоголь в это время новый кризис, или то было настроение момента. Во всяком случае, на исходе 1849 года он делает А. М. Виельгорской признание несколько иного характера:

Труда своего никак не оставляю, и хоть не всегда бывают свежие минуты, но не унываю (письмо от 26 декабря 1849 года).

***

Начало 1850 года было ознаменовано новой чредой чтений глав второго тома, которые Гоголь устраивал своим друзьям и литературным знакомым. 7 января 1850 года он вторично прочел Аксаковым первую главу – теперь уже в переработанном виде. Об этом имеется свидетельство Ивана Аксакова, который гостил в Москве и на этот раз смог сам присутствовать на чтении, а уже 9 января, вернувшись в Ярославль, писал родным:

Как-то Вы провели ночь эту, милый отесинька, после чтения Гоголя и моего отъезда, что Ваша голова? <…> Спасибо Гоголю! Все читанное им выступало передо мною отдельными частями, во всей своей могучей красоте… Если б я имел больше претензий, я бы бросил писать: до такой степени превосходства дошел он, что все другие перед ним пигмеи¹⁵².

Об этом же чтении вспоминал впоследствии и С. Т. Аксаков:

1850 года генваря 7‐го Гоголь прочел нам в другой раз первую главу «Мертвых душ». Мы были поражены удивлением: глава показалась нам еще лучше и как будто написанною вновь¹⁵³.

А Ивану Аксакову «по горячим следам» в письме от 10 января 1850 года из Москвы он сообщил о разговоре, состоявшемся с Гоголем через день после прочтения новой редакции первой главы:

Вчера целый вечер провели мы с Гоголем, даже Констант<ина> не было дома (он был у Кошелева, с Соллогуб и Васильчиковой). Гоголь был необыкновенно любезен, прост и искренен; при сестрах говорил о том, как он трудно пишет, как много переменяет, так что иногда из целой главы не остается ни одного прежнего слова. Когда все вышли в другую комнату, он наклонился ко мне и спросил: «Ну, а заметили вы, как я все переправил по вашему письму? Теперь вы должны сделать мне свои замечания на второе чтение». Я сказал, что решительно не могу ничего заметить, и в то же время спросил его, что это значит, что при втором чтении я слышал все как будто новое, так что я забыл теперь прежнее? Он объяснил мне это тем, 1) что при втором чтении выступила наружу глубина содержания и, второе, что он дал последнюю гармоническую отделку. Он прибавил, что трудно это объяснить и что только живописец понимает, что такое значит тронуть в последний раз картину, что после этого ее не узнаешь. Он потребовал вторично, чтоб я ему что-нибудь заметил. Я напряг свою память и точно вспомнил, что в описании девушки мне показалось слишком обыкновенным, даже избитым то, что, когда надобно дать что-нибудь – она отдает все, что у нее есть, и потом выражение, что, казалось, она готова была сама улететь вслед за своими словами, мне не нравится своей идеальностью. На оба замечания Гоголь сказал: точно так, – весьма проворно и таким тоном, что, вероятно, он и прежде это думал. Я заставил его признаться, что все наши замечания бесполезны и что он сам это видит лучше других, но в то же время он сказал, что для него важно совпадение моих замечаний с его собственными, и прибавил, что при третьем чтении я, может быть, больше замечу. Я решился ему сказать мое опасение, что при его ясновидящем взгляде, так глубоко и широко все обнимающем, он при каждом новом воззрении увидит что-нибудь новое, если не в главном, не в существенном, то в подробностях, в полноте… Гоголь улыбнулся и сказал: успокойтесь; этому есть мера; художник почувствует гармонию своего создания и ни за что в свете ничего не переменит, кроме каких-нибудь ошибочных слов или сведений¹⁵⁴.

Письмо, упомянутое Гоголем («переправил по вашему письму»), было тем самым, которое С. Т. Аксаков отослал ему на следующий день после чтения первой главы в Абрамцеве¹⁵⁵.

Со своей стороны, Иван Аксаков в письме к отцу от 12 января 1850 года из Ярославля отметил, что «не довольно ясно обозначено, почему, под каким предлогом Чичиков расположился жить у Тентетникова…»¹⁵⁶. В остальном он, как и в предыдущем письме родным от 9 января 1850 года, высказывал восхищение прочитанным:

Я теперь точно стал в отдалении и смотрю на картину, развернувшуюся в «Мертвых душах», и лучше еще понимаю и чувствую ее, нежели стоявши слишком близко к ней. Так все глубоко, могуче и огромно, что дух захватывает! <…> Кланяюсь Гоголю¹⁵⁷.

Мнение это было передано Гоголю, который «ни слова не сказал на <…> замечание о Чич<икове> и Тентетн<икове>, но, конечно, без внимания его не оставит», как заметил С. Т. Аксаков в письме И. С. Аксакову от 17 января 1850 года¹⁵⁸.

19 января 1850 года Гоголь прочитал «Мертвые души» М. П. Погодину и М. А. Максимовичу¹⁵⁹, затем отправился обедать к Аксаковым и прочитал С. Т. и К. С. Аксаковым (остальные члены семейства на чтении не присутствовали) теперь уже вторую главу поэмы. Впечатления от этого чтения отразились в следующем письме С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 20 января 1850 года:

До сих пор не могу еще прийти в себя: Гоголь прочел нам с Константином 2-ую главу. <…> Что тебе сказать? Скажу одно: вторая глава несравненно выше и глубже первой. Раза три я не мог удержаться от слез. Рассказывать содержание, в котором ничего нет особенно интересного для тебя, мне не хочется; даже как-то совестно, потому что в голом рассказе анекдота ничего не передается. Такого высокого искусства показывать в человеке пошлом высокую человеческую сторону нигде нельзя найти, кроме Гомера. Так раскрывается духовная внутренность человека, что для всякого из нас, способного что-нибудь чувствовать, открывается собственная своя духовная внутренность¹⁶⁰.

Теперь только я убедился вполне, что Гоголь, – продолжал С. Т. Аксаков в том же письме, – может выполнить свою задачу, о которой так самонадеянно, так дерзко, по-видимому, говорит в первом томе. Я сказал Гоголю и повторю тебе, что теперь для нас остается одно: молитва к Богу, чтоб Он дал ему здоровья и сил окончательно обработать и напечатать свое высокое творение. Гоголь был увлечен искренностью моих слов и сказал о себе, как бы говорил о другом: «Да, дай только Бог здоровья и сил! Благо должно произойти из того, ибо человек не может видеть себя без помощи другого»… Что за образы, что за картина природы без малейшей картинности!..¹⁶¹

С Аксаковым-старшим во многом совпал во мнении и Константин Аксаков. В письме к брату Ивану также от 20 января 1850 года он писал:

Вчера Гоголь читал отесиньке и мне вторую главу. – Что тебе сказать? Она для меня несравненно выше первой. Уленька, генерал, жизненные отношения и столкновения этих и других лиц не выходят у меня из головы. Чем дальше, тем лучше. Рассказывать ли тебе или нет? Право, не знаю! О, как трудно выставить прекрасную девушку и как хороша она! Ну, если б ты был здесь, я и не знаю, что бы с тобою было! – Глубоко захвачен человек! Гоголь поймал его и заставил все высказывать, во всем признаваться. Кажется, Гоголь сам был очень доволен, в духе. Жаль только, что ни маменька, ни сестры не слыхали. Хорош, хорош Быстрищев¹⁶² со всем, что в нем есть! Но я пишу тебе одни восклицания, а рассказывать мудрено¹⁶³.

По-видимому, Гоголь, довольный тем одобрением, которое чтение первых двух глав его поэмы вызвало у Аксаковых, собирался прочитать им следующие главы. Такое впечатление создалось, во всяком случае, у С. Т. Аксакова, который сообщал о том Ивану:

Гоголю хотелось прочесть третью главу: ибо, по его словам, нужно было прочесть ее немедленно, но у него недостало сил. Да, много должно сгорать жизни в горниле, из которого истекает чистое злато. Вероятно, на днях выйдет какой-нибудь Куличок-зуек, и вслед за ним прочтется третья глава… Больно, что все наши просидели в это время одни в гостиной. Теперь очевидно, что все главы будут читаться только мне и Константину. Я примиряюсь с этою мыслию только одним, что это нужно, полезно самому Гоголю (письмо от 20 января 1850 г., <Москва>¹⁶⁴).

То же он повторил в письме от 27 января 1850 года:

Гоголь еще ничего не читал мне нового, но, кажется, раза два приходил с намерением читать, но всегда что-нибудь мешало¹⁶⁵.

Иван, находившийся в это время по делам службы в Ярославле и знавший о труде Гоголя в основном по пересказам родных, в письме к ним от 22 января 1850 года выразил, тем не менее, уверенность, что «у Гоголя все написано»:

…он уже дал полежать своей рукописи и потом вновь обратился к ней для исправления и оценки, словом, поступает так, как сам советует другим. В противном случае он не стал бы читать и заниматься отделкою подробностей и частностей…¹⁶⁶

С последним С. Т. Аксаков остался «совершенно <…> согласен» (письмо И. С. Аксакову от 27 января 1850 года¹⁶⁷).

Однако сам Гоголь два дня спустя после чтения второй главы у Аксаковых дал несколько иную версию предполагаемой завершенности поэмы:

Конец делу еще не скоро, т<о> е<сть> разумею конец «М<ертвых> душ». Все почти главы соображены и даже набросаны, но именно не больше, как набросаны; собственно написанных две-три и только. Я не знаю даже, можно ли творить быстро собственно художническое произведение. Это разве может только один Бог, у которого всё под рукой: и разум и слово с ним. А человеку нужно за словом ходить в карман, а разума доискиваться (письмо П. А. Плетневу от 21 января 1850 г., Москва).

То, что Гоголь называл «написанными главами», означало: главы, заново переработанные¹⁶⁸. В то время как С. Т. Аксаков, уверенный в готовности рукописи второго тома, советует представить ее царю, Гоголь решает править свое сочинение до тех пор, пока цензура сама не пропустит рукопись без затруднения. Об этом решении Гоголя Аксакову сообщила А. О. Смирнова (во время их встречи в Москве в конце февраля – начале марта 1850 года). Мы же знаем о нем из письма С. Т. Аксакова сыну Ивану:

Она рассказала мне кое-что о дальнейшем развитии «Мертвых душ», и по слабости моего ума на все легла тень ложных их убеждений. Например, она мне открыла секрет, что Гоголь никогда не представит своей рукописи государю, что я советовал, хотя уверен, что он дозволил бы ее напечатать; нет, он хочет до тех пор ее исправлять, пока всякий глупый, привязчивый цензор не пропустит ее без затруднения. Я отвечал: как жаль, какая ложная мысль! (письмо И. С. Аксакову от 3 марта 1850 г., <Москва>¹⁶⁹).

По-видимому, к этому времени относится и эпизод, рассказанный как анекдотический уже в 1890‐е годы А. Д. Галаховым со слов М. С. Щепкина:

«Раз, – говорит он (М. С. Щепкин. – Е. Д.), – прихожу к нему и вижу, что он сидит за письменным столом такой веселый». – «Как ваше здравие? Заметно, что вы в хорошем расположении духа». – «Ты угадал. Поздравь меня: кончил работу». Щепкин от удовольствия чуть не пустился в пляс и на все лады начал поздравлять автора. Прощаясь, Гоголь спрашивает Щепкина: «Ты где сегодня обедаешь?» – «У Аксаковых». – «Прекрасно: и я там же». Когда они сошлись в доме Аксаковых, Щепкин перед обедом, обращаясь к присутствовавшим, говорит: «Поздравьте Николая Васильевича». – «С чем?» – «Он кончил вторую часть Мертвых душ». Гоголь вдруг вскакивает: «Что за вздор! От кого ты это слышал?» Щепкин пришел в изумление: «Да от вас самих: сегодня утром вы мне сказали». – «Что ты, любезный, перекрестись: ты, верно, белены объелся или видел во сне». Снова спрашивается: чего ради солгал человек?¹⁷⁰

Во время встречи в конце февраля – начале марта 1850 года А. О. Смирнова и С. Т. Аксаков говорили также и о том направлении, которое собирался придать последующим главам поэмы Гоголь:

Когда я между слов промолвил, что, слава Богу, талант Гоголя жив и что он здраво смотрит на предметы, Смирнова расхохоталась и, разгорячась, высказала мне, что Гоголь точно так же смотрит на все, как смотрел в своих письмах, что без них он никогда бы не написал второго тома «Мертвых душ», что он не отступился ни от одного слова, в них написанного, и что он решился меня обманывать, в этом отношении, со всеми другими (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 3 марта 1850 г.¹⁷¹).

Новое чтение «Мертвых душ», на этот раз Ю. Ф. Самарину и А. С. Хомякову, состоялось в первых числах марта 1850 года. О нем С. Т. Аксаков сообщал Ивану Аксакову 7 марта:

Самарин приезжает к нам по вечерам. <…> Как я рад, что третьего дня Гоголь прочел ему и Хомякову 1‐ю главу «Мертвых душ», слышанную тобой. Разумеется, Самарин вполне оценил это великое произведение. Хомякова еще не видал: он сделал два замечания, по-моему неосновательные и пустые¹⁷².

По-видимому, именно об этом чтении идет речь и в недатированном письме Самарина Гоголю, которое относится к марту 1850 года:

…если бы я собрался слушать вас с намерением критиковать и подмечать недостатки, кажется, и тогда, после первых же строк, прочтенных вами, я забыл бы о своем намерении. Я был так вполне увлечен тем, что слышал, что мысль об оценке не удержалась бы в моей голове. Вместо всяких похвал и поздравлений скажу вам только, что я не могу вообразить себе, чтобы прочтенное вами могло быть совершеннее¹⁷³.

Замечания, которые Самарин позволил себе все же сделать, относились в основном к описанию службы Тентетникова в департаменте:

«Но вы непременно требуете замечаний, а мне хочется исполнить ваше желание – и потому посылаю вам несколько придирок, касательно не художественной стороны, а исторической верности»¹⁷⁴.

Еще одну (третью) главу второго тома Гоголь прочел Аксаковым в конце мая 1850 года: сначала одному С. Т. Аксакову, на другой день – заново ему и Константину. Последнее следует из письма С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 года:

Гоголь третьего дня прочел мне одному, даже без Конст<антина>, 3‐ю главу «М<ертвых> д<уш>». Вчера прочел половину ее в другой раз при мне Конст<антину> и сегодня хотел дочитать другую. До того хорошо, что нет слов. Конста<нтин> говорит, что это лучше всего; но что бы он сказал, если б услышал в другой раз то же? Я утверждаю, что нет человека, который мог бы вполне все почувствовать и все обнять с первого раза¹⁷⁵.

Об этом же чтении упоминает и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской от 25 мая 1850 года из Москвы:

Гоголь уезжает опять надолго; зиму ему необходимо провести в теплом климате – он опять расстроился здоровьем. Он читал отесиньке еще третью главу, и отесинька и Константин никогда еще не были, кажется, в таком восхищении…¹⁷⁶.

Гоголь собирался прочитать Аксаковым и главу IV, но потом передумал под предлогом слабого здоровья С. Т. Аксакова и желания его не волновать:

Гоголь приготовил и отделал главу для прочтения всему нашему семейству; но не читал, потому что она так чувствительна, что меня должна расстроить… Как это досадно! Проклятое последнее мое нездоровье тому причиной. Теперь чтение откладывается на год… (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 г., <Москва>¹⁷⁷).

В итоге глава IV была прочитана Гоголем лишь год спустя, в 20‐х числах июня 1851 года. В настоящее время данными о том, соответствовала ли редакция, которую Гоголь поостерегся читать С. Т. Аксакову, уцелевшей от сожжения главе IV, в которой намечена история Хлобуева и его разоренного хозяйства, а также новой аферы, задуманной Чичиковым, мы не располагаем.

Сам Гоголь этому периоду дает оценку противоречивую:

Я все время болел и вследствие того провел праздно всю зиму, что для меня во всех отношеньях было тяжело и действов<ало> обратно на расстройство моего здоровья (письмо А. С. Данилевскому от 5 июня 1850 г., Москва).

Что не помешало ему несколько месяцев спустя описать то же время, предшествовавшее его отъезду из Москвы в Васильевку, как благоприятствовавшее его работе:

Когда я перед отъездом из Москвы прочел некоторым из тех, которым знакомы были, как и вам, две первые главы, оказалось, что последующие сильней первых и жизнь раскрывается, чем дале, глубже. Стало быть, несмотря на то, что старею и хирею телом, силы умственные, слава Богу, еще свежи (письмо А. П. Толстому от 20 августа 1850 г., Васильевка).

К этому же времени относится и найденное после смерти Гоголя среди его рукописей¹⁷⁸ черновое прошение на имя наследника, в котором, обращаясь к великому князю Александру Николаевичу, просит «исходатайствовать <…> у Государя Императора некоторое денежное пособие, хотя заимообразно, на три или четыре года до совершенного и добросовестного окончания второй части Мертвых душ», и объясняет одновременно то значение, которое придает своему труду:

Ваше В<ысочество> читали мои сочинения, и некоторые из них удостоились Вашего высокого одобрения. Последняя книга, на которую я употребил лучше мои силы, это Мертвые Души. Но про них написана только первая часть. Вторая же, где русский человек выступает не одними пошлостями, [но самое главное и] но всей глубиной своей богатой природы, еще не вполне окончена. Труд этот может один доставить мне способ существования, ибо состояния у меня нет никакого. <…> Окончить вторую часть Мертв<ых> Душ я должен уже для того, чтобы было чем жить (конец августа – сентябрь 1850 г., Васильевка).

В официальном письме, написанном, по всей видимости, на имя В. Д. Олсуфьева, отчетливо выступали причины, заставившие Гоголя просить не только о вспомоществовании, но и о беспошлинном паспорте и казенной подорожной, подобных тем, какие ему были выданы при поездке в Иерусалим. А также было подчеркнуто отличие второго тома поэмы от уже написанного первого:

Я долго колебался и размышлял, имею ли право осмелиться беспокоить Государя Наследника просьбою. Наконец подумал так: я занимаюсь сочинением, которое касается близкой сердцу его России. Если сочинение мое пробудит в русских любовь ко всему тому, что составляет ее святыню, и с тем вместе поселит в нем охоту к занятиям и трудам, более прочих свойственным нашей земле, то это с моей стороны есть уже тоже некоторый род службы, полезной отечеству. Сочинение мое «Мертвые души» долженствует обнять природу русского человека во всех ее силах. Из этого сочинения вышла в свет одна только часть, содержащая в себе осмеяние всего того, что несвойственно нашей великой природе, что ее унизило; вторая же часть, где русский человек является уже не пошлою своею стороной, но всей глубиной своей природы, со всем величием своего характера, не могла быть так скоро оконченной. Мне нужно было обдумать и созреть самому. Теперь часть дела уже сделана. Но я устал, утомился, и здоровье мое, которым было запасся в Италии, вновь ослабело, и, что всего хуже, суровость климата отнимает у моей головы способность работать в зимнее время; две зимы пропали здесь даром. Чувствую, что для оживления труда моего и окончания нужно большее сближение с Россией и временное отдаление от нее. Если бы в продолжение трех лет была у меня возможность совершать в летние месяцы путешествие по России, а на три зимние месяца удаляться невдали от нее или на острова Греции, или где-нибудь на Востоке затем, чтобы поработать в тишине, – сочиненье мое было бы кончено не к бесславью Русской земли. Ибо нет у меня другой мысли: этим живу, этим дышу, молюсь Богу только об этом (конец августа – сентябрь 1850 г., Васильевка).

А между тем жертвой возобновившихся в Петербурге и на Украине слухов о скором выходе второго тома «Мертвых душ» на этот раз оказалась матушка Гоголя, М. И. Гоголь, принявшая посланную им весной 1850 года¹⁷⁹ посылку с огородными семенами для сестер за только что вышедшую поэму (так когда-то С. Т. Аксаков принял книгу Фомы Кемпийского за посланную Гоголем рукопись¹⁸⁰).

Возможности отправиться на средиземноморский юг Гоголь не получил. И вместо этого остался в Васильевке. О состоянии работы над поэмой в это время позволяют судить слова, сказанные им М. А. Максимовичу во время их совместной поездки в Васильевку летом 1850 года:

Беспрестанно поправляю и всякий раз, когда начну читать, то сквозь написанные строки читаю еще ненаписанные. Только вот с первой главы туман сошел¹⁸¹.

Работа над завершением поэмы

И вновь друзья беспокоятся, как сложится судьба поэмы. Свои опасения после отъезда Гоголя из Москвы высказал С. Т. Аксаков:

Если Гоголь в эту зиму ничего не сделает, то я крепко буду бояться за окончание его великого подвига. Гоголь отправился в путь прямо из нашего дому, позавтракав на дорогу варениками и пр., что, без сомнения, доставило большое удовольствие матери. В последнее время я замечал в Гоголе необыкновенное ко мне чувство, или записки мои ему очень понравились, а также и замечания на его второй том, или болезненность моя его разжалобила (письмо И. С. Аксакову от 19 июня 1850 г., Абрамцево¹⁸²).

Более оптимистичный взгляд на возможность завершения Гоголем работы при условии, если зиму он проведет в Греции, высказала в письме И. С. Аксакову от 28 июня 1850 года из Калуги А. О. Смирнова:

Сегодня я детям читала Тараса Бульбу вслух. Что за человечек этот Гоголь, что за оригинальный гений! Он проехал здесь с Максимовичем, здоровье его плохо; если Бог поможет ему получить пачпорт за границу, он, вероятно, поселится в Афинах или на Афоне и кончит там второй том¹⁸³.

Энтузиазма Смирновой, правда, не разделил Иван Аксаков в письме отцу от 9 июля 1850 года:

В Данилове я нашел себе письмо от А<лександры> О<сиповны>. Она пишет <…>, что Гоголь, вероятно, поселится на Афонской горе и там будет кончать «Мертвые души» (как ни подымайте высоко значение искусства, а все-таки это нелепость, по-моему: среди строгих подвигов аскетов он будет изображать ощущения Селифана в хороводе и грезы о белых и полных руках и проч.)¹⁸⁴.

На пути в Васильевку Гоголь получит дополнительные импульсы для работы над поэмой. Услышав 24 июня 1850 года в Севске плач дочерей по матери, он оказался настолько «поражен поэтичностью этого явления», что захотел «воспользоваться им при случае в „Мертвых душах“»¹⁸⁵. Уже по отъезде из Оптиной пустыни Гоголь пишет письмо иноку Порфирию (в миру – Петр Григоров), благодаря за вспомоществование, которое, по его словам, послужит окончанию поэмы: «Ваша близкая к небесам пустыня и радушный прием ваш оставили в душе моей самое благодатное воспоминанье». «При сем» он прилагает деньги «10 р. серебром на молебствие о благополучном <…> путешествии <к святым местам> и о благополучном окончании сочинения <…> на истинную пользу другим и на спасенье собственной души» (письмо от 19 июля 1850 г., Васильевка¹⁸⁶). Инок Порфирий в ответ напутствует:

Пишите, пишите и пишите для пользы соотечественников, для славы России, не уподобляйтесь оному ленивому рабу, скрывавшему свой талант, оставивши его без приобретения… (письмо от 29 июня 1850 г., Оптина пустынь)¹⁸⁷.

Еще одно «официальное» письмо, которое Гоголь отправил из Васильевки через своего племянника Н. П. Трушковского с просьбой для себя пенсиона, который бы позволил ему зимой пребывать в Греции, было адресовано «графу Л. А. Перовскому (м<инист>р вну<тренних> дел) или князю П. А. Ширинскому-Шихматову (м<инист>р просв<ещения>) или графу А. Ф. Орлову (III отд<еление>)». И вновь просьба мотивировалась Гоголем необходимостью продолжить работу над «Мертвыми душами»:

…суровость двух северных зим расстроила снова мое здоровье. Не столько жаль мне самого здоровья, сколько того, что время пропало даром. А между тем предмет труда моего не маловажен. В остальных частях «Мертвых душ», над которыми теперь сижу, выступает русский человек уже не мелочными чертами своего характера, не пошлостями и странностями, но всей глубиной своей природы и богатым разнообразьем внутренних сил, в нем заключенных. Если только поможет Бог произвести все так, как желает душа моя, то, может быть, и я сослужу службу земле своей не меньшую той, какую ей служат все благородные и честные люди на других поприщах. <…> Конечно, я мог бы иметь средства, если бы решился выдать в свет мое сочинение в неготовом и неоконченном виде – но на это не решусь никогда. Есть, слава Богу, совесть, которая не позволит мне этого даже и в таком случае, если бы я очутился в последней крайности. Всякому человеку следует выполнить на земле призванье свое добросовестно и честно (между 10 и 18 июля 1850 г. , Васильевка)¹⁸⁸.

В Васильевке Гоголь получит также письмо от своего петербургского знакомого М. С. Скуридина:

В народе ходит молва, что вы и вторую часть «Мертвых душ» кончили. Нетерпеливо ждут выпуска в свет, и я равномерно. Мне все что-то ныне кажется, что и до того не доживешь, и до другого не доживешь. Потешьте, душенька, повернитесь, попроворнее! (25 июля 1850 г.)¹⁸⁹.

Ответное письмо Скуридину не сохранилось. Но Гоголь словно отвечает на его призыв в других письмах, ссылаясь на необходимость поработать зимой, «чтобы приготовить 2 том к печати, приведя его окончательно к концу» (письмо А. П. Толстому от 20 августа 1850 г., Васильевка). О том же он пишет и А. О. Смирновой:

Мне нужно непременно эту зиму хорошенько поработать в ненатопленном тепле, с благодатными прогулками на воздухе благорастворенного юга. И если только милосердный Бог приведет мои силы в состоянье полного вдохновенья, то второй том эту же зиму будет готов. Вы сами знаете, что бывают времена, когда в один день больше делается, чем в месяцы (письмо от 20 августа 1850 г., Васильевка).

При этом срок выхода второго тома в очередной раз отодвигается, теперь Гоголь намечает его на конец 1851 – начало 1852 годов, продолжая, однако, чтение глав в узком кругу. В Васильевке он устраивает чтение для родных, о чем упоминает в дневнике его сестра Елизавета Васильевна Быкова («1 октября, именины матери. Брат вместо подарка читал нам из второго тома „Мертвых душ“»¹⁹⁰). Еще одно чтение для членов семьи первой главы второго тома состоится полгода спустя, в начале апреля 1851 года, в Кагарлыке (укр. Кагарлик), где гостила в это время М. И. Гоголь со старшими дочерьми. Об этом чтении она вспоминала уже после смерти сына в письме М. П. Погодину от 24 марта 1852 года¹⁹¹.

Так и не получив пенсион, который сделал бы возможным его пребывание в Греции, Гоголь отправляется в Одессу, где, поселившись 24 октября 1850 года в доме своего родственника Андрея Трощинского¹⁹², продолжал работать над поэмой. И даже сообщил Жуковскому о близости ее окончания, подчеркивая, однако, что близость еще не есть завершение:

Милосердый Бог меня еще хранит, силы еще не слабеют, несмотря на слабость здоровья; работа идет с прежним постоянством, и хоть еще не кончена, но уже близка к окончанью. Что ж делать? <…> Покуда писатель молод, он пишет много и скоро. Воображенье подталкивает его беспрерывно. Он творит, строит очаровательные воздушные себе замки, и немудрено, что писанью, как и замкам, нет конца. Но когда уже одна чистая правда стала его предметом и дело касается того, чтобы прозрачно отразить жизнь в ее высшем достоинстве, в каком она должна быть и может быть на земле и в каком она есть покуда в немногих избранных и лучших, тут воображенье немного подвигнет писателя; нужно добывать с боя всякую черту (письмо от 16 декабря 1850 г., Одесса).

Жуковскому, как сообщает Гоголь в том же письме, он хочет «прочесть <…> все, что написалось» (Жуковский в это время находится в Баден-Бадене):

Если Бог благословит возврат твой в Россию будущим летом, то хорошо бы нам съехаться хоть на месяц туда, где расположишься ты на летнее пребыванье, будет ли это в Ревеле, Риге или где инде. Мы туда бы выписали Плетнева, Смирнову и еще кого-нибудь и провели бы прекрасно это время.

Судя по всему, именно конец осени – начало зимы 1850 года становится для Гоголя периодом наиболее плодотворной работы над завершением поэмы. Новое (второе) издание своих сочинений, порученное С. П. Шевыреву, Гоголь теперь хочет приурочить к выходу второго тома, будучи убежден, что его появление еще больше оживит интерес к его творчеству в целом: «Нужно необходимо, чтобы к выходу II‐го тома „М<ертвых> д<уш>“ подоспело изданье сочинений, которых, вероятно, потребуется тогда вдруг много» (письмо С. П. Шевыреву от 7 (по другой версии – 2) ноября 1850 г., Одесса).

О намерении Гоголя печатать второй том свидетельствует, по-видимому, также и письмо его П. А. Плетневу из Одессы от 2 декабря 1850 года. Впрочем, второй том в нем не назван, а говорится вообще о «печатании»:

Намеренья мои теперь вот какого рода: в конце весны или в начале лета предполагаю быть в Петербурге, затем, чтобы, во-первых, повидаться с тобой и с Жуковским и перечесть вместе все то, что хочется вам прочитать, а, во-вторых, если будет Божья воля, то и приступить к печатанью. Время, кажется, уже несколько угомонилось, головы хоть, может быть, и не совсем, но по крайней мере уже, верно, отрезвились настолько, чтобы иметь терпенье и хладнокровье выслушать, в чем дело, а до сих пор, право, не подымались даже и руки к изданью чего-либо.

Гоголь рассчитывает, что поэма его появится вместе с картиной А. А. Иванова «Явление Христа народу». «Хорошо бы было, если бы и ваша картина, и моя поэма явились вместе», – пишет он А. А. Иванову из Одессы в Рим (письмо от 16 декабря 1850 г.)¹⁹³. И неделю спустя А. О. Смирновой словно поясняет:

О себе покуда скажу, что Бог хранит, дает силу работать и трудиться. Утро постоянно проходит в занятиях, не тороплюсь и осматриваюсь. Художественное созданье и в слове то же, что и в живописи, то же, что картина. Нужно то отходить, то вновь подходить к ней, смотреть ежеминутно, не выдается ли что-нибудь резкое и не нарушается ли нестройным криком всеобщего согласия (письмо от 23 декабря 1850 г., Одесса).

В целом, как полагал Н. С. Тихонравов, резюмируя рассеянные в письмах 1850 года сообщения, «в исходе означенного года <…> <второй> том был уже окончен и в некоторых частях отделан „начисто“»¹⁹⁴. То, что Гоголь отсрочивал печатанье поэмы еще на полгода, объяснялось желанием «осмотреть целое внимательным оком художника, взыскательного, придирчивого к самому себе…»¹⁹⁵.

И действительно, 25 января 1851 года Гоголь пишет из Одессы П. А. Плетневу, вновь намекая на неотделанность и неготовность поэмы:

В Одессе полагаю пробыть до апреля. Приезд Жуковского в Москву, может быть, несколько изменит мой маршрут, и вместо весны придется, может, быть в Петербурге осенью. Впрочем, это еще впереди. Покуда будь здоров, не забывай меня. А мне хочется очень с тобой, по старине, запершись в кабинете, в виду книжных полок, на которых стоят друзья наши, уже ныне отшедшие, потолковать и почитать, вспомнив старину. Но это не могло и не может <быть>, покуда не готово то, о чем нужно говорить. Будет готово – разговоримся так, что и языка не уймем. Ведь старость болтлива, а мы, благодаря Бога, уже у врат ее.

О том же положении вещей свидетельствует и запись от 24 января 1851 года в дневнике Е. А. Хитрово (запись относится к одесскому периоду, когда Гоголь часто посещал семейство Репниных и читал у них (в марте) главы второго тома):

M-me Гойер выехала с вопросом: «Скоро ли выйдет окончание „Мертвых душ“?» Гоголь: «Я думаю – через год». Она: «Так они не сожжены?» <…> Он: «Да-а-а! Ведь это только нача-а-ло было…» Он был сонный в этот день от русского обеда¹⁹⁶.

Обратим здесь внимание на одно обстоятельство – уже прозвучавшую в 1851 году тему возможного сожжения поэмы. И хотя близкий друг Гоголя М. П. Погодин весной 1851 года радуется и еще на что-то надеется («С нетерпением жду тебя в мае и радуюсь твоей деятельности» – письмо от 3 марта 1851 г. из Москвы¹⁹⁷), Гоголь вновь выражает недовольство написанным, несмотря на то что сам замысел второго тома оценивает весьма высоко:

Что второй том «М<ертвых> д<уш>» умнее первого – это могу сказать, как человек, имеющий вкус и притом умеющий смотреть на себя, как на чужого человека, так что, может быть, Смирнова отчасти и права; но как рассмотрю весь процесс, как творилось и производилось его созданье, вижу, что умен только тот, кто творит и зиждет все, употребляя нас всех вместо кирпичей для стройки по тому фасаду и плану, которого он один истинно разумный зодчий (письмо П. А. Плетневу от 6 мая 1851 г., Полтава).

В планах Гоголя – «большое путешествие по России», которое он, по словам И. С. Аксакова, «затевал» «с весны», прежде чем «снова выступить на литературной сцене, с своими новыми образами»¹⁹⁸.

По возвращении в Москву (5 июня 1851 года) Гоголь наконец решается прочитать Аксаковым четвертую главу второго тома. О том, что это чтение далось ему непросто, рассказывает В. С. Аксакова: 24 июня Гоголь пришел в аксаковский дом в Москве, чтобы осведомиться, «приехали ли все из деревни», и, «переговорив» с В. С. Аксаковой в окно, «ушел, прося знать, когда приедут» (письмо М. Г. Карташевской от 26 июня 1851 г., Москва¹⁹⁹).

На следующий день после возвращения Аксаковых в Москву, то есть 25 июля 1851 года, Гоголь приходит к обеду, принеся новые малороссийские песни, записанные у него в деревне, и, несмотря на прибывших в дом многочисленных гостей, продолжает «заниматься песнями», напевая их:

Потом отесинька прочел Гоголю из своих записок, после чего он сам принес свою тетрадь и прочел только отесиньке и братьям четвертую главу²⁰⁰.

На чтении, происходившем в кабинете Аксакова, присутствовали сам Сергей Тимофеевич, Константин и Иван («отесинька и братья»). Внизу удерживали племянника Аксакова Сашу и приехавшего в дом Д. А. Оболенского: «Мы могли насилу удержать Сашу от вторжения в кабинет и даже употребили физическую силу. Гоголь слышал этот шум на лестнице и улыбнулся, когда узнал после его причину, и сказал: „Почему же вы его не пустили?“ В это время также приехал кн<язь> Дм<итрий> Оболенский, которого мы и удержали внизу»²⁰¹.

Впечатления от четвертой главы в передаче В. С. Аксаковой были столь же восторженные, как и от чтения предыдущих, хотя незавершенный характер этой главы она отметила:

Сегодня отесинька рассказывал нам, что читал Гоголь. Они все в восхищении, только эта глава далеко не так окончена, как предыдущие. Со стороны Гоголя это была маленькая жертва – прочесть то, что он думает потом сам изменить. <…> Несмотря на неоконченность главы, говорят, Гоголь захватывает такие разнообразные стороны жизни в среде уже более высокой, так глубоко зачерпывает с самого дна, что даже слишком полны по впечатлению выходят его главы²⁰².

Возможно, что подобное впечатление незавершенности, которое произвела на Аксаковых глава IV, объяснялось особенностью работы Гоголя того времени над рукописью второго тома: к этому времени он уже «вчерне завершил всю работу», но при этом «вновь и вновь возвращался к написанному», превращая таким образом беловик в черновик²⁰³.

Живя у А. О. Смирновой в Спасском, куда он приехал 25 июня 1851 года, Гоголь работал, по всей видимости, уже над одной из последних или последней главой, в которой появляется генерал-губернатор²⁰⁴. Как сообщал П. А. Кулиш, Смирнова «видала перед ним мелко исписанную тетрадь в лист, на которую он всякий раз набрасывал платок; но однажды ей удалось прочитать, что дело идет о генерал-губернаторе и о Никите»²⁰⁵.

К этому же периоду проживания Гоголя у Смирновой (конец июня – начало июля 1851 года) относится и эпизод, с которого началась очередная резкая переоценка Гоголем текста второго тома. Кулиш описывает его следующим образом:

Гоголь каждый день читал из Чети-Минеи житие святого, который на тот день приходился, и предлагал это чтение хозяйке. Но она страдала тогда расстройством нервов и не могла читать ничего подобного. Тогда Гоголь хотел повеселить ее и предложил прочитать ей первую главу второго тома «Мертвых душ». Он думал, что Тентетников живо займет ее. Но болезненное состояние не позволило ей увлечься и этим чтением. Она почувствовала скуку и призналась в этом автору «Мертвых душ». «Да, вы правы, – сказал он, – это все-таки дребедень, а вашей душе не того нужно». Но после этого он казался очень печальным²⁰⁶.

Несколько иная версия происшедшего представлена в воспоминаниях Л. И. Арнольди: Гоголь «сам предложил прочесть» не первую главу, а «окончание второго тома», но «сестра откровенно сказала Гоголю, что ей теперь не до чтения и не до его сочинений». «Мне показалось, – писал далее Арнольди, – что он немного обиделся этим отказом; я же был в большом горе, что не удалось мне дослушать второго тома до конца»²⁰⁷.

Тем не менее к середине июля 1851 года Гоголь возвращается в Москву, «чтобы заняться делами по части приготовленья к печати „Мертвых душ“ второго тома», но при этом жалуется на изнеможение: «…едва в силах водить пером, чтобы написать несколько строчек записки, а не то что поправлять или даже переписать то, что нужно переписать» (письмо П. А. Плетневу от 15 июля 1851 г., Москва).

Во второй половине июля (не позднее 25-го) он едет на подмосковную дачу к С. П. Шевыреву в с. Троицкое (Кагулово) и читает ему «в обстановке величайшей секретности» написанные к тому времени главы «Мертвых душ».

Об атмосфере этого чтения сохранилось свидетельство Н. В. Берга, оказавшегося в это время там в гостях:

В 1851 году мне случилось жить с Гоголем на даче у Шевырева, верстах в двадцати от Москвы, по рязанской дороге. Как называлась эта дача, или деревня, не припомню. Я приехал прежде, по приглашению хозяина, и мне был предложен для житья уединенный флигель, окруженный старыми соснами. Гоголя совсем не ждали. Вдруг, в тот же день после обеда, подкатила к крыльцу наемная карета на паре серых лошадей, и оттуда вышел Гоголь, в своем испанском плаще и серой шляпе, несколько запыленный. В доме был я один. Хозяева где-то гуляли. Гоголь вошел балконной дверью, довольно живо. Мы расцеловались и сели на диван. Гоголь не преминул сказать обычную свою фразу: «Ну, вот теперь наговоримся: я приехал сюда пожить!..» Явившийся хозяин просил меня уступить Гоголю флигель, которого я не успел даже и занять. Мне отвели комнату в доме, а Гоголь перебрался ту же минуту во флигель со своими портфелями. Людям, как водится, было запрещено ходить к нему без зову и вообще не вертеться без толку около флигеля. Анахорет продолжал писать второй том «Мертвых душ», вытягивая из себя клещами фразу за фразой. Шевырев ходил к нему, и они вместе читали и перечитывали написанное. Это делалось с такою таинственностью, что можно было думать, что во флигеле, под сению старых сосен, сходятся заговорщики и варят всякие зелья революции. Шевырев говорил мне, будто бы написанное несравненно выше первого тома. Увы! Дружба сильно увлекалась…²⁰⁸

Вернувшись в Москву, Гоголь пишет Шевыреву:

Убедительно прошу тебя не сказывать никому о прочитанном, ни даже называть мелких сцен и лиц героев. Случились истории. Очень рад, что две последние главы, кроме тебя, никому неизвестны. Ради Бога, никому (письмо от 25–26 июля 1851 г.).

Секретность, как полагал Ю. В. Манн, вызвана была тем, что последние главы, пятую и шестую, Гоголь еще никому в Москве не читал и не был в них уверен²⁰⁹. В ответной записке от 27 июля 1851 года Шевырев заверял:

Успокойся. Даже и жене я ни одного имени не назвал, не упомянул ни об одном событии. Только раз при тебе же назвал штабс-капитана Ильина, но и только. Тайна твоя для меня дорога, поверь. С нетерпением жду 7‐й и 8‐й главы²¹⁰.

Шевырев услышал тогда семь глав, в чем признался (уже после смерти Гоголя) М. Н. Синельниковой в письме от 2 апреля 1852 года:

Из второго тома он читал мне летом, живучи у меня на даче, около Москвы, семь глав. Он читал их, можно сказать, наизусть по написанной канве, содержа окончательную отделку в голове своей²¹¹.

Из этих строк видно, что при всей завершенности текста Гоголь продолжал вносить в него изменения и некоторые из них не были еще письменно зафиксированы²¹².

После чтения семи глав (на три главы больше, чем Аксаковым) Шевыреву, из которых шесть глав были совершенно окончены, а седьмая почти готова к печати²¹³, Гоголь, как впоследствии писал в некрологе М. П. Погодин, летом 1851 года «читал многим главы (до семи), из второго тома „Мертвых душ“, и сам попросил напечатать известие в журнале о скором его издании вместе с умноженным первым»²¹⁴. С. Т. Аксакову он в это время писал:

Здравствуйте, бодрствуйте, готовьте своих птиц, а я приготовлю вам душ, пожелайте только, чтобы они были живые живьем так же, как живы ваши птицы… (письмо С. Т. Аксакову от 20 сентября 1851 г., Москва)²¹⁵.

Сведения о возможном появлении второго тома проникли в это время и за границу. Ф. И. Иордан сообщал жившему в Италии А. А. Иванову, что Гоголь «кончил свои „Мертвые души“ и готовит пустить их в цензуру» (письмо от 18 августа 1851 г., Петербург²¹⁶). Осторожнее был П. А. Плетнев, придав этой информации все еще вопросительный характер. «Печатается ли второй том „Мертвых душ“?» – узнавал он в письме от 6 октября 1851 года у Погодина²¹⁷.

О том, что Гоголь желал видеть второй том «Мертвых душ» напечатанным, свидетельствовал в своих воспоминаниях и П. В. Анненков. В сентябре 1851 года он встретился с Гоголем и спросил о втором томе поэмы:

По крайней мере, на мое замечание о нетерпении всей публики видеть завершенным наконец его жизненный и литературный подвиг вполне, он мне отвечал довольным и многозначительным голосом: «Да… вот попробуем!»²¹⁸

Осенью 1851 года Гоголь прочитал новую редакцию первой главы, возникшую в результате многочисленных переделок, Д. А. Оболенскому и А. О. Россету, младшему брату А. О. Смирновой. Оболенский вспоминал, что «рукопись, по которой читал Гоголь, была совершенно набело им самим переписана» и что поправок он в ней «не заметил»²¹⁹. В особенности он отмечал расхождения в мотивировке причин выхода в отставку Тентетникова между тем текстом, который он слышал в чтении Гоголя, и тем, который был впоследствии напечатан по уцелевшей рукописи (см. с. 135 наст. изд.)²²⁰.

В октябре состоялись еще два чтения поэмы – сначала Аксаковым, а затем С. П. Шевыреву. Новое чтение в Абрамцеве со слов И. С. Аксакова описывал впоследствии Г. П. Данилевский:

И. С. Аксаков ответил мне, что в начале октября Гоголь был у них в деревне, Абрамцеве, под Сергиевской лаврой, где читал отрывки из этого тома их отцу и потом Шевыреву, но взял с них обоих слово не только никому не говорить о прочитанном, но даже не сообщать предмета картин и имен выведенных им героев. «Батюшка нам передавал одно, – прибавил И. С. Аксаков, – что эта часть поэмы Гоголя по содержанию, по обработке языка и выпуклости характеров показалась ему выше всего, что доныне написано Гоголем»²²¹.

О работе Гоголя над томом в последние месяцы жизни имеются разноречивые сведения. Похоже, что настроение его беспрестанно менялось. Он то хотел печатать том, то откладывал его издание на неопределенное время. Матери он писал:

Желая хоть что-нибудь приготовить к печати, я усилил труды и чрез это не только не ускорил дела, но и отдалил еще года, может быть, на два (письмо от 2 сентября 1851 г., Москва).

Да и С. Т. Аксаков позже вспоминал:

…в самое последнее свидание с моей женой Гоголь сказал, что он не будет печатать второго тома, что в нем все никуда не годится и что надо все переделать. Сожжение набело переписанных глав второго тома как нельзя больше подтверждает эти слова (письмо С. П. Шевыреву от 5 мая 1852 г.)²²².

Но сам Гоголь в недатированном письме (предположительно от октября 1851 года) давал версию более оптимистическую:

Слава Богу за все! Дело кое-как идет. Может быть, оно и лучше, если мы прочитаем друг другу зимой, а не теперь. Теперь время еще какого-то беспорядка, как всегда бывает осенью, когда человек возится и выбирает место, как усесться, а еще не уселся. Месяца через два мы, верно, с Божьей помощью приведем в больший порядок тетради и бумаги, тогда и чтенье будет с большим толком и с большей охотой²²³.

Времяпрепровождение Гоголя в это время С. Т. Аксаков описывал Г. П. Данилевскому следующим образом:

Все твердит: «жизнь коротка, не успею»; встает рано, с утра берется за перо и весь день работает; ночью, в одиннадцать часов, уже в постели²²⁴.

То, как Гоголь работает над «грудой исписанных бумаг», Аксаков сравнивает с работой художника-живописца:

…марает целые дести, переделывает, пишет и опять обрабатывает; как живописец с кистью, то подойдет и смотрит вблизи, то отходит и вглядывается, не бросается ли какая-либо частность слишком резко в глаза? Его только смущают несправедливые нападки.

12 ноября 1851 года, повстречавшись со своим однокашником по Нежинской гимназии Андреем Божко, на вопрос последнего, «оживают ли <…> „Мертвые души“», Гоголь отвечает: «Как же иначе? И даже почти ожили»²²⁵.

В первой половине ноября он еще раз читает главы второго тома у попечителя Московского учебного округа В. И. Назимова, что в очередной раз порождает слухи о близком выходе поэмы в свет. Этнограф и юрист Е. И. Якушкин пишет своему товарищу И. К. Бабсту, в то время ученику Т. Н. Грановского:

…Гоголь собирается печатать 2‐й том «Мертвых душ», который окончен совершенно и который уже он читал у Назимова. Шевырев уже покупает, по его поручению, бумагу для печати… (письмо от 16 ноября 1851 г.)²²⁶.

Но уже к концу ноября все возвращается на круги своя: срок завершения второго тома поэмы отодвигается, а Плетневу Гоголь пишет о своей занятости «делом, которое бы хотелось скорей привести к окончанью» (письмо от 30 ноября 1851 г., Москва). В письме А. С. Данилевскому на вопрос: «Когда же 2-я часть „Мертвых душ“?» (письмо от 9 декабря 1851, Сварков²²⁷) – он отвечает:

Не гневайся, что мало пишу: у меня так мало свежих минут, и так в эти минуты торопишься приняться за дело, которого окончанье лежит на душе моей и которому беспрестанны помехи <…>. Второй том, который именно требует около себя возни, причина всего, ты на него и пеняй. Если не будет помешательств и Бог подарит больше свежих расположений, то, может быть, я тебе его привезу летом сам, а может быть, и в начале весны (письмо от 16 декабря 1851 г., Москва).

А С. Т. Аксакову, поздравляя его с окончанием «Записок ружейного охотника», которые они договорились печатать одновременно со вторым томом «Мертвых душ», признается:

Поздравляю вас от всей души, что же до меня, то хотя и не могу похвалить<ся> тем же, но если Бог будет милостив и пошлет несколько деньков, подобных тем, какие иногда удаются, то, может быть, и я как-нибудь управлюсь (7 ноября 1851 г.²²⁸).

А. П. Толстой, в доме которого Гоголь жил с 1848 года, рассказывал Д. А. Оболенскому, что

…ему не раз приходилось слышать, как Гоголь писал свои «Мертвые души»: проходя мимо дверей, ведущих в его комнату, он не раз слышал, как Гоголь один, в запертой горнице, будто бы с кем-то разговаривал, иногда самым неестественным голосом. В черновых рукописях видны следы этой работы²²⁹.

В первый день нового 1852 года Гоголь, по свидетельству навестившего его в этот день Л. И. Арнольди, будто бы подтверждает факт окончания работы над «Мертвыми душами».

В последний раз, – сообщает мемуарист, – я был у Гоголя в новый год; он был немного грустен, расспрашивал меня очень долго о здоровье сестры, говорил, что имеет намерение ехать в Петербург, когда окончится новое издание его сочинений и когда выйдет в свет второй том «Мертвых душ», который, по его словам, был совершенно окончен²³⁰.

Однако С. Т. Аксакову в недатированном письме начала января Гоголь признается в обратном:

Дело мое идет крайне тупо. Время так быстро летит, что ничего почти не успеваешь. Вся надежда моя на Бога, который один может ускорить мое медленно движущееся вдохновенье (письмо, написанное после 9 января 1852 г., Москва).

Таково и свидетельство О. М. Бодянского, посетившего Гоголя в 20‐х числах января, «за девять дней до масляной». Ему Гоголь поведал:

…мараю все свое <…> да просматриваю корректуру набело своих сочинений²³¹.

О. Матфей Константиновский

В начале февраля, пережив глубокое душевное потрясение при известии о смерти Екатерины Михайловны Хомяковой (жены А. С. Хомякова и сестры Н. М. Языкова), Гоголь вновь садится за работу.

О себе что сказать? Сижу по-прежнему над тем же, занимаюсь тем же. Помолись обо мне, чтобы работа моя была истинно добросовестна и чтобы я хоть сколько-нибудь был удостоен пропеть гимн красоте небесной, —

просит он Жуковского (письмо от 2 февраля 1852 г., Москва).

Приблизительно к этому же времени (конец января – начало февраля) относятся и встречи Гоголя с протоиереем ржевского Успенского собора Матфеем Константиновским²³², который после 26 января приезжает в Москву из Ржева и с которым в последние месяцы жизни Гоголь тесно общается как со своим духовным отцом (с ним Гоголя познакомил А. П. Толстой еще до выхода «Выбранных мест из переписки с друзьями»). Во время одной из встреч Гоголь просит его прочитать рукопись второго тома.

На просьбу отец Матфей ответил поначалу отказом, ссылаясь на то, что он «не ценитель светских произведений». Но Гоголь «настоятельно просил», и тогда священник «взял и прочел», найдя при этом, что «в этих произведениях был не прежний Гоголь»²³³.

Впоследствии сам отец Матфей в разговоре с Т. И. Филипповым (записал духовный сын ржевского протоиерея Феодор Образцов) рассказал об этих событиях следующим образом:

Дело было так: Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей с надписями: Глава, как обыкновенно писал он главами. Помню, на некоторых было надписано: глава I, II, III, потом, должно быть, 7, а другие были без означения; просил меня прочитать и высказать свое суждение. Я отказывался, говоря, что я не ценитель светских произведений, но он настоятельно просил, и я взял и прочел. Но в этих произведениях был не прежний Гоголь. Возвращая тетради, я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены были такие черты, которых… во мне нет, да к тому же еще с католическими оттенками, и выходил не вполне православный священник. Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за переписку с друзьями²³⁴.

В этом описании обращают на себя внимание следующие моменты. О. Матфей Константиновский, оказывается, видел пронумерованными семь глав, то есть ровно столько, сколько Гоголь прочитал С. П. Шевыреву. Возвращая тетради Гоголю и воспротивившись публикации «некоторых из них» (!), он при этом не скрывал, что свою роль в этом неприятии сыграли и причины личного свойства. В особенности – изображение священника, в котором о. Матфей усмотрел и некоторые родственные черты, ему не понравившиеся.

Разговор имел место 5 февраля 1852 года. Гоголь проводил о. Матфея на станцию железной дороги «и весьма был огорчен тем, что там обратил на себя всеобщее внимание, многие с ненасытным любопытством преследовали его»²³⁵. Но, как считает Ю. В. Манн,

огорчение Гоголя отражало и общую, недружественную атмосферу прощания с о. Матфеем. Одна маленькая, но характерная деталь: ввиду холодной погоды Гоголь подумал было предложить о. Матфею свою шубу, но не сделал этого…²³⁶

В тот же день Гоголь написал священнику письмо, где просил «извиненья в том, что оскорбил», переписал его на следующий день как благодарственное («…сердцу моему захотелось вас благодарить крепко…» – письмо от 6 февраля 1852 г., Москва) и получил 12 февраля ответное с пожеланием «если не сердце, то по крайней мере ум» держать «поближе к Иисусу Христу»²³⁷.

Об изменениях в настроении и состоянии, которые произошли у Гоголя после его свидания с о. Матфеем, сообщал Д. Н. Свербеев в письме Е. А. Свербеевой от 26 февраля 1852 года:

Я его встречал часто у Хомякова; казалось, был весел. Вдруг слышу – болен, не принимает никого. Я к нему заезжал два раза, в последний с <А. М.> Языковым. Он никого не пускал. Слышу, что после свидания с каким-то аскетом, священником из Тверской губ<ернии>, Гоголь вдруг говеет на масленице и держит, как оказалось после, самый строжайший пост²³⁸.

О том же вспоминал впоследствии и Н. В. Берг:

Зимой, в конце 1851 года и в начале 1852 года, здоровье Гоголя расстроилось еще больше. Впрочем, он постоянно выходил из дому и бывал у своих знакомых. Но около половины февраля захирел не на шутку и слег. По крайней мере уже его не видно было пробирающимся по Никитскому и Тверскому бульварам. <…> Посещения друзей, по-видимому, более отягощали его, чем приносили ему какое-либо утешение. Шевырев жаловался мне, что он принимает самых ближайших к нему уж чересчур по-царски; что свидания их стали похожи на аудиенции. Через минуту, после двух-трех слов, уж он дремлет и протягивает руку: «Извини! дремлется что-то!» А когда гость уезжал, Гоголь тут же вскакивал с дивана и начинал ходить по комнате. К сочинению своему он стал относиться в это время еще более подозрительно, только с другой, религиозной стороны. Ему воображалось, что, может быть, там заключается что-нибудь опасное для нравственности читателей, способное их раздражить, расстроить²³⁹.

Десятого февраля в Прощеное воскресенье Гоголь попросил графа А. П. Толстого передать его рукописи митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову) со словами: «Я скоро умру; свези, пожалуйста, эту тетрадь к митрополиту Филарету и попроси его прочитать, а потом, согласно его замечаниям, напечатай».

Тут он передал графу, – продолжает далее Берг, – довольно большую пачку бумаг, в виде нескольких тетрадей, сложенных вместе и перевязанных шнурком. Это было одиннадцать глав второго тома «Мертвых душ». Толстой, желая откинуть от приятеля всякую мысль о смерти, не принял рукописи и сказал: «Помилуй! ты так здоров, что, может быть, завтра или послезавтра сам свезешь это к Филарету и выслушаешь от него замечания лично»²⁴⁰.

Уже после смерти Гоголя М. Г. Карташевская, которой, по-видимому, известен был отказ А. П. Толстого передать рукописи митрополиту Филарету, писала:

…последнее наше сокровище отнял у нас Толстой своим ханжеством. Зачем лишил он нас еще одной части Мертвых душ? Вы одни, милый мой дяденька, имеете воспоминание чудных глав, которые остались не известны никому (письмо С. Т. Аксакову от марта 1852 г.²⁴¹).

Последнее сожжение

В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года рукопись поэмы была сожжена, как о том сообщил графу А. П. Толстому слуга Гоголя Семен. Впоследствии он рассказывал о случившемся Тарасенкову, Бергу, Погодину, из воспоминаний которых становится возможно представить себе, что именно произошло в ту роковую ночь:

Ночью во вторник он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил его, тепло ли в другой половине его покоев. «Свежо», – отвечал тот. «Дай мне плащ, пойдем: мне нужно там распорядиться». И он пошел с свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришел, велел открыть, как можно тише, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку… Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: «Барин, что вы это, перестаньте!» – «Не твое дело», – отвечал он, молясь. Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал, после того как обгорели углы у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал…²⁴²

«Еще до кончины узнали, что за день или два он ночью тайно от всех сжигает все свои сочинения и тут же „Мертвые души“…» – сообщала Д. Н. Свербеева Е. А. Свербеевой 26 февраля 1852 года.

«Ошибкой ли он это сделал или с намерением – нельзя совершенно утверждать, но он жалел потом…» – говорила В. С. Аксакова (письмо М. Г. Карташевской, 20‐е числа февраля 1852 г.).

Еще есть версия (материнская) о том, что сожжение было способом заговорить судьбу.

И еще пришла мне мысль, – писала М. И. Гоголь С. П. Шевыреву, – не вообразил ли он, что может с ним так случиться, как в Риме, когда он сжег, находясь при смерти, пятилетние свои труды и по воле Божией выздоровел и написал в лучшем виде, как ему казалось; верно, он вообразил, что и теперь то же может быть (письмо конца апреля 1852 г.)²⁴³.

Сожжение «Мертвых душ» не было случайным, – напишет уже в 30‐е годы ХX века критик. – И перед кончиной своей Гоголь терзался вопросом, не зная, является ли его поэма подсказанной дьяволом-искусителем, или она – от Бога. Под влиянием речей о. Матфея он все больше приходил к убеждению, что она от дьявола²⁴⁴.

Впрочем, сам о. Матфей давал несколько иную версию содеянного Гоголем:

Вас обвиняют в том, что, как духовный отец Гоголя, вы запретили ему писать светские творения?

– Неправда. Художественный талант есть дар Божий. Запрещения на дар Божий положить нельзя; несмотря на все запрещения, он проявится, и в Гоголе временно он проявлялся, но не в такой силе, как прежде. Правда, я советовал ему написать что-нибудь о людях добрых, т<о> е<сть> изобразить людей положительных типов, а не отрицательных, которых он так талантливо изображал. Он взялся за это дело, но неудачно.

– Говорят, что вы посоветовали Гоголю сжечь 2‐й том Мертвых душ?

– Неправда, и неправда… Гоголь имел обыкновение сожигать свои неудавшиеся произведения и потом снова восстановлять их в лучшем виде. Да едва ли у него был готов 2‐й том; по крайней мере, я не видал его²⁴⁵.

Но была и версия самого Гоголя – слова его, сказанные А. П. Толстому и обнародованные М. П. Погодиным:

Вообразите, как силен злой дух! Я хотел сжечь бумаги, давно уже на то определенные, а сжег главы «Мертвых душ», которые хотел оставить друзьям на память после моей смерти²⁴⁶.

Глава 2
СУДЬБА РУКОПИСИ

Загадка утраченного и обретенного второго тома

Как Вы полагаете, слухов об оставшихся сочинениях бездна. Достоверно то, что он всё сжег, – сообщил И. С. Тургеневу выпускник Московского университета Е. М. Феоктистов, который сам присутствовал на похоронах Гоголя. – Но вчера единогласно говорили, что у гр<афа> Толстого, его главного друга, у которого он жил и умер, остался запечатанный пакет, который откроют чрез 6 недель. Что в нем – неизвестно. Достоверно известно только то, что 2-я часть «Мертвых душ» сожжена. В последнее время Гоголь занимался огромным сочинением: «Толкование на литургию» – не оно ли осталось? (письмо от 25 февраля 1852 г., Москва)²⁴⁷.

И все же, несмотря на уверенность в том, что второй том, или, как его в ту пору нередко называли, вторая часть поэмы сожжена, домыслы о том, что в чьих-то руках мог сохраниться ее список, возникали. Надежды возлагались в первую очередь на С. П. Шевырева, от которого к тому же можно было ожидать восстановления по памяти содержания, поскольку именно ему Гоголь прочитал наиболее полную версию второго тома: «Надеялись сперва, что что-либо уцелело у Шевырева, который издает его прежние сочинения и с которым покойник был очень дружен; но все надежды оказались тщетными. Шевырев читал более половины 2‐го тома, и как у него память славная, то он изложил содержание первых 7 глав», – писал В. А. Жуковскому А. И. Кошелев (письмо от 26 февраля 1852 г.)²⁴⁸.

Тогда же начал циркулировать слух и о том, что список «Мертвых душ» мог сохраниться у дочери Николая I великой княгини Ольги Николаевны, бывшей воспитанницы В. А. Жуковского, которая с 1846 года жила в Вюртемберге, будучи замужем за принцем Вюртембергским.

Ищут, ищут повсюду, нет ли где какого списка со 2‐го тома «Мертвых душ», сожженных самим автором, и нигде не находят, – писал Д. Н. Свербеев Е. А. Свербеевой в Петербург. – Пронесся слух, будто Гоголь отдал список вел<икой> кн<ягине> Ольге Николаевне или Жуковскому; об этом можешь узнать сама²⁴⁹.

Эту же версию в письме А. В. Веневитинову от 1 марта 1852 года изложил и Н. Ф. Павлов, описывая смерть Гоголя:

Дней за десять до смерти, ночью, часа в три, сжег все бумаги, так что Хомяков ни в одном ящике не нашел ничего, нет и готовых семи глав второй части «Мертвых душ», которые Гоголь читал Шевыреву. Неизвестно, отыщется или нет. Говорят, что список есть у великой княгини Ольги Николаевны²⁵⁰.

12 марта Ив. В. Станкевич, младший брат Николая Станкевича, из Острогожска спрашивал Н. М. и А. В. Щепкиных:

Что будет с 2‐м томом «Мертвых душ», будут ли его печатать, осталось ли еще что-нибудь и к кому перешло? Это очень интересно. Неужели он сжег все, что было у него?..²⁵¹

А М. П. Погодин в некрологе Гоголя сообщил:

Шкап покойного запечатан и будет разобран по истечении шести недель. Может быть, найдется еще что-нибудь там, или в другом неожиданном месте²⁵².

И все же самое загадочное таилось не в домыслах, окутавших историю сожжения второго тома, но в документальных о нем свидетельствах. Так, врач А. Т. Тарасенков, прибывший в дом А. П. Толстого на Никитском бульваре «в 10 часов утра в четверг 21 февраля», то есть менее чем через два часа после кончины Гоголя, и нашедший «уже <…> не Гоголя, а труп его», в своих воспоминаниях, написанных по горячим следам, свидетельствовал об отсутствии в комнате Гоголя каких-либо бумаг:

Когда я пришел, уже успели осмотреть его шкафы, где не нашли ни им писанных тетрадей, ни денег; уже одели в сюртук, в котором он ходил…²⁵³

Свидетельство это подтверждается также и составленными 21 февраля (4 марта) 1852 года документами Московской городской полиции об осмотре вещей Н. В. Гоголя. В протоколе, подписанном квартальным надзирателем В. Л. Протопоповым, значилось:

По осмотру нашему в занимаемой умершим квартире действительно кроме незначительного носильного платья и разных книг ничего не оказалось…²⁵⁴

Аналогичную информацию содержало и более раннее сообщение о кончине Гоголя, отправленное управляющим графа А. П. Толстого А. И. Рудаковым в полицейскую часть²⁵⁵. Из протокола осмотра вещей следовало также: при опечатывании, помимо квартального надзирателя В. Л. Протопопова, присутствовали «добросовестный свидетель Страхов», который «по безграмотству приложил печать», А. И. Рудаков и Семен Григорьев²⁵⁶, – это впоследствии дало возможность С. Н. Дурылину предположить, что бумаги, оставшиеся после Гоголя, «частично попали в руки» Рудакова²⁵⁷.

Шестинедельный срок, установленный при опечатывании, заканчивался в первых числах апреля. Однако к вскрытию бумаг приступили лишь в конце апреля²⁵⁸. И поскольку гражданский губернатор И. В. Капнист желал сделать «вскрытие бумаг Гоголя как можно тише», граф Толстой пригласил только Шевырева, не позвав Погодина²⁵⁹. В результате распечатывание бумаг производили: «Тайный советник И. Капнист. Отставной генерал-майор граф Толстой. Статский советник С. Шевырев. Описывал квартальный надзиратель Протопопов. При сем был добросовестный свидетель Страхов, а по безграмотству своему приложил именную печать свою»²⁶⁰. Произошло это 30 апреля 1852 года, и в акте об описи имущества значилось то же, что и в протоколе осмотра вещей, составленном в день смерти Гоголя: «по распечатании» шкафа и шифоньерки и «проведении через опись» имущества Гоголя, «заключающегося в носильном платье и печатных книгах», «бумаг и документов, которые составляли бы в себе важность, кроме одной домашней переписки, относящейся покойному г. Гоголь, ничего не оказалось…»²⁶¹.

Оставшееся после Гоголя имущество было передано, «с распискою под описью», И. В. Капнисту, А. П. Толстому и С. П. Шевыреву²⁶².

Однако уже 2 мая 1852 года, то есть спустя три дня после вскрытия печати, С. П. Шевырев в письме М. П. Погодину из Москвы сообщил о нечаянной находке рукописей:

Бумаги открыли. Нашлись Объяснение на Литургию и 4 главы черновых 2‐го тома М<ертвых> душ. Подробнее при свидании²⁶³.

О том же 2 мая 1852 года Шевырев сообщал и К. А. Коссовичу:

Открыли бумаги Гоголя. Нашлось его Объяснение на литургию – и четыре черновые тетради 2‐го тома «М<ертвых> душ». Скажите это Бартеневу. Можете себе представить, как я обрадовался этой находке?²⁶⁴

Информация эта подтверждается также и в письме к родным И. С. Аксакова от начала мая 1852 года из Москвы:

Вчера мы видели Шевырева, он сказал, что послал Вам письмо: бумаги Гоголя разобраны: найдено 5 черн<овых> глав из «М<ертвых> душ» и объяснение литургии и вообще много таких вещей, которые еще более характеризуют этого святого человека!..²⁶⁵

В письме Погодину от 4 мая 1852 года Шевырев, имея в виду уже обнаруженные бумаги, post factum еще раз объяснил ему причины, вынудившие и Капниста, и Толстого устроить дело «как можно тише», не привлекая к нему ни Аксаковых, ни Погодина, ни Хомякова:

Граф Толстой, которого я спрашивал, думает, что лучше ничего не печатать о том, что найдено в бумагах. Он боится, чтобы через печатное оглашение не потребовали их в Петербург²⁶⁶.

Упоминала о найденных рукописях второго тома и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской, датируемом весной (между 5 и 11 мая) 1852 года:

На днях получил от Шевырева отесинька письмо, в котором он нам сообщает дорогие для нас вести. Они произвели разбор бумагам Гоголя и нашли между другими бумагами, свидетельствующими о его непрестанных и неутомимых трудах всякого рода, 5 черновых глав Мер<твых> душ и истолкование Литургии…²⁶⁷

Некоторый свет на противоречивость показаний – отсутствие каких бы то ни было рукописей Гоголя как после его кончины, так и после снятия с его комнаты печати, а затем неожиданное их обнаружение – проливает письмо А. П. Толстого его сестре С. П. Апраксиной, предположительно от 1–2 мая 1852 года, из Москвы, из которого следует, что обнаруженные рукописи второго тома «Мертвых душ» некоторое время оставались в его руках:

Со времени кончины Г<оголя> и моей болезни никого не вижу. – Я был и остаюсь до сих пор занят печальной обязанностью, которую она на меня возложила. Даже сегодня и в этот самый момент у меня находятся гр<аф> Капнист и Шевырев, вчера мы взломали печати, чтобы осмотреть то, что осталось из его бумаг. Это тягостное и утомительное занятие, которое продлится еще несколько дней. – Мы обнаружили вновь несколько тетрадей, избежавших уничтожения, но все это неполно, исчеркано, разорвано и потребуется терпение Шевырева, чтобы его использовать²⁶⁸.

Дополнительное объяснение нечаянной находке рукописей, не согласующейся ни с полицейским протоколом от 21 февраля в момент опечатывания комнаты Гоголя, ни с актом об описи имущества от 30 апреля, когда со шкафа и шифоньерки Гоголя была снята печать, дает в воспоминаниях Д. А. Оболенский, согласно которому вскоре после похорон Гоголя «все находившиеся в квартире его бумаги, все до последнего листка, были переданы графом А. П. Толстым – С. П. Шевыреву»²⁶⁹. Воспоминания эти, правда, отчасти противоречат процитированному выше письму Толстого, из которого следовало, что уже после снятия печати он некоторое время держал гоголевские рукописи у себя, поначалу не слишком доверяя Шевыреву, и лишь затем их ему передал:

Я не знаю достаточно Шевырева, чтобы доверить ему без меня это дело и оставить его одного хозяином этих бумаг, тем паче что я нахожу и извлекаю мои письма ко мне и также Ваши, мой дорогой друг. <…> Когда все будет приведено в порядок, мы отошлем все матери покойного, а перед этим я помещу бумаги, которые будут мною запечатаны, у Капниста, который проявляет истинный интерес ко всей семье²⁷⁰.

Еще одну версию судьбы рукописей «Мертвых душ» дает письмо И. С. Аксакова неустановленному лицу от второй половины июня 1852 года: в нем появляется информация о том, что в отличие от всех других бумаг главы «Мертвых душ» были найдены не в портфеле:

Действительно найдены самые черновые рукописи 4‐х первых глав 2‐го тома, да еще какой-то главы, никому не читанной. Шевырев их сам разбирает и переписывает, найдены еще объяснения обедни, рукопись – вроде его собственной биографии как писателя, помимо всех видимых событий жизни, завещание – матери и сестрам… последнее слово к друзьям… очевидно писанное за несколько дней до смерти, 12 записных книжек, в которых Гоголь записывал и анекдоты и разные оригинальные выражения и отдельные мысли, целые фолианты выписок из Св<ятых> отцов, псалтирь, каллиграфически им самим переписанный, матерьялы для областного словаря, начертание истории русской литературы для юношества, полный рукописный экземпляр переписки с друзьями, со всеми ненапечатанными письмами, и лоскуток бумаги, содержащий в себе замечательные слова, писанные слабою рукою, вероятно, после сожжения М<ертвых> душ. Вот они: «Будьте живые, а не мертвые души! Единая дверь в небесное царствие – Иисус Христос! Всяк, прелазяй инуду, тать есть и разбойник!..» Вероятно, ему думалось в эту минуту, что искать спасения подвигом писателя, а не прямо молитвой и постом – значит прелазить инуду. Объяснение обедни, завещание, слово к друзьям, этот лоскуток – кажется, найдены в портфеле; очевидно, что он сохранил их с намерением, но главы из М<ертвых> душ нашлись завалившимися в шкафу за книгами. При распечатании бумаг были Капнист, Толстой и Шевырев; разбор взял на себя Шевырев, который исполняет это дело добросовестно²⁷¹.

О том, что «три неполные черновые главы» второго тома «Мертвых душ» были брошены Гоголем в шкаф с платьем после переписки набело и позабыты, а «некоторые листы потеряны», сообщал также П. А. Кулиш в письме А. М. Кулиш от 6 ноября 1852 года²⁷². Та же версия подтверждается и в позднейшем письме М. И. Гоголь О. С. Аксаковой от 24 апреля 1855 года: «Тяжело мне было читать продолжение „Мертвых душ“ из найденных вчерне в его шкапу»²⁷³.

Также и о составе новонайденных частей второго тома «Мертвых душ», несмотря на их «физическое обнаружение», ходили противоречивые слухи: называлось от трех до пяти уцелевших глав (о трех неполных черновых главах второго тома писал, как уже было сказано, Кулиш²⁷⁴

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Лотман Ю. М. О «реализме» Гоголя // Лотман Ю. М. О русской литературе: ст. и исслед. (1958–1993): история рус. прозы, теория лит. / Вступ. ст. И. А. Чернова. СПб., 1997. С. 694.

Вернуться

2

ПСС‐1. Т. X. С. 123. Здесь и далее все письма Гоголя, если не оговорено иное, цитируются по изд.: ПСС‐1.

Вернуться

3

Разительный пример ранней художественной мистификации Гоголя – финальные строки повести «Страшная месть», входящей во вторую часть цикла «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Слепой бандурист исполняет песню про Хому и Ерему и сткляра Стокозу. Имя Стокозы, игриво вписанное Гоголем в фольклорный контекст Хомы и Еремы, на протяжении полутора столетий вводило в заблуждение комментаторов и исследователей, пояснявших, что Стокоза есть персонаж украинского фольклора. А то, что Семен Стокоза был не кем иным, как гоголевским дядькой, при этом забывалось. Гоголь победил!

Вернуться

4

См., в частности, «старое» акад. изд.: ПСС‐1. Т. VII.

Вернуться

5

См.: ПСС‐2. Т. 8. М., 2020 (изд. продолжается).

Вернуться

6

Данной тематике был посвящен раздел «Стратегии канонизации Гоголя»: Новое литературное обозрение. 2010. № 4. С. 114–133.

Вернуться

7

О том, как в «толковательном каноне» происходит объединение свойств текста и социокультурных интересов и текст с учетом этого актуализируется, см.: Heydebrand R., von. Probleme des Kanons – Probleme einer Kultur- und Bildungspolitik // Vorträge des Augsburger Germanistentags, 1991 / hrsg. v. J. Janota. Bd. 4: Kultureller Wandel und die Germanistik in der Bundesrepublik. Tübingen, 1993. S. 3–22; Die Bildung des Kanons. Textuelle Faktoren – Kulturelle Funktionen – Ethische Praxis / hrsg. v. L. Ehrlich, J. Schildt u. B. Specht. Köln; Weimar; Wien: Böhlau-Verl., 2007.

Вернуться

8

О том, что признание это могло быть не совсем достоверным и что прямых свидетельств самого Гоголя ни о замысле, ни о писательской работе над замыслом за 1840–1842 годов нет ни одного, кроме «обмолвки в письме к Погодину, которою тот воспользовался по-своему», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 396–397.

Вернуться

9

[Погодин М. П.] Литературные новости // Москвитянин. 1841. № 2. С. 616.

Вернуться

10

ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. С. 231, 227; Кн. 2. С. 280–281.

Вернуться

11

Там же. Кн. 1. С. 210; Кн. 2. С. 244, 446. См.: В поисках живой души. С. 86–94.

Вернуться

12

Там же. С. 79; о том, что внесение положительного начала в позднейшую редакцию глав первого тома, отразившееся и на работе над вторым томом, происходило у вернувшегося в Россию в начале осени 1841 года Гоголя под влиянием славянофилов и, в частности, К. С. Аксакова, см.: Там же. С. 80.

Вернуться

13

История моего знакомства с Гоголем. С. 49.

Вернуться

14

Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года // Анненков П. В. Литературные воспоминания / Вступ. ст. В. И. Кулешова; коммент. Л. М. Долотовой и др. М., 1989. С. 70, 100.

Вернуться

15

ПСС‐1. Т. VIII. С. 297 (письмо датировано 1846 годом; см.: В поисках живой души. С. 79). Н. С. Тихонравов на основании этого же письма относил начало работы к 1840 году (см.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 3. С. 536).

Вернуться

16

Литературное наследство. Т. 58. С. 606.

Вернуться

17

См.: Переписка Н. В. Гоголя: в 2 т. / Вступ. ст. А. А. Карпова; сост. и коммент. А. А. Карпова и М. Н. Виролайнен. М., 1988. Т. 2. С. 16.

Вернуться

18

Н. С. Тихонравов полагал, что три года, необходимые Гоголю для окончания поэмы, «представали в это время еще как дата реальная» (Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. М., 1889. С. 536–537).

Вернуться

19

ПСС‐1. Т. VII. С. 398.

Вернуться

20

ПСС‐1. Т. VII. С. 398–399, 318.

Вернуться

21

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 478–480.

Вернуться

22

См. также: В поисках живой души. С. 175–176.

Вернуться

23

История моего знакомства с Гоголем. С. 66.

Вернуться

24

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: в 2 т. СПб., 1856. Т. 1. С. 301.

Вернуться

25

Принятое в семействе Аксаковых обращение к С. Т. Аксакову и упоминание о нем.

Вернуться

26

Литературное наследство. Т. 58. С. 630; см. это же письмо с иной датировкой, от 29 июня: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников: науч.-крит. изд.: в 3 т. / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2011–2013. Т. 2. С. 824.

Вернуться

27

Литературное наследство. Т. 58. С. 628.

Вернуться

28

ПСС‐2. Т. 8. С. 13.

Вернуться

29

Один из сыновей Аксакова, который в это время служил прокурором в Симбирске.

Вернуться

30

См.: В поисках живой души. С. 177–178.

Вернуться

31

Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 165.

Вернуться

32

Литературное наследство. Т. 58. С. 646.

Вернуться

33

Ср. еще один, на этот раз скорее ироничный, отзыв Н. М. Языкова в письме А. М. Языкову от 5 мая 1843 года о времяпрепровождении Гоголя в это время: «Гоголь еще неизвестно куда пустился из Эмса. Теперь он собирает все критики, писанные на „Мертвые души“, <…> он, дескать, затем и выдал первую часть, не написавши остальных, чтоб воспользоваться суждениями литераторов и все переправить!!! Кумушка, мне странно это!..» (Там же. С. 664). О том, что Гоголь мог умышленно медлить с продолжением «Мертвых душ», желая «извлечь побольше для себя пользы из разноречивых отзывов критики о уже вышедшем к тому времени первом томе», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 399.

Вернуться

34

См.: Там же.

Вернуться

35

Литературное наследство. Т. 58. С. 651–652; см.: Манн Ю. В поисках живой души. С. 176.

Вернуться

36

О сути «схождения» Гоголя с Шевыревым см.: Там же. С. 174.

Вернуться

37

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. М., 1892–1897. Т. 4. С. 104.

Вернуться

38

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 182.

Вернуться

39

ПСС‐1. Т. VIII. С. 296.

Вернуться

40

Литературное наследство. Т. 58. С. 664. Ср. более раннее письмо А. М. Языкова брату от 5 мая 1843 года: «Здесь даже был слух из Петербурга, что ты познакомился с Вельгурским и даже обратил на себя милостивое внимание вел<икой> княгини (помнится, представлялся ей). Гоголь будто читал ей 2‐й том „Мертвых душ“, где прекрасно расписаны Москва и Петербург» (Там же).

Вернуться

41

Жуковский В. А. Сочинения: В 6 т. 7‐е изд., испр. и доп. СПб., 1878. Т. 6. С. 504; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 55.

Вернуться

42

См.: В поисках живой души. С. 177.

Вернуться

43

Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года. С. 102–103; с полным обновлением поэмы Анненков связывал и появление таких лиц, как Муразов и Костанжогло (см.: Там же. С. 104).

Вернуться

44

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 540; опровержение версии Анненкова см.: В поисках живой души. С. 178.

Вернуться

45

См.: Там же. С. 179.

Вернуться

46

Там же.

Вернуться

47

Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 381.

Вернуться

48

Висковатов-Висковатый П. Из рассказов А. О. Смирновой о Н. В. Гоголе // Русская старина. 1902. Т. 115. Кн. 9. С. 490; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 240.

Вернуться

49

В поисках живой души. С. 182, 190.

Вернуться

50

Полное назв. в рус. пер.: О подражании Иисусу Христу четыре книги, или Фомы Кемпийскаго златое сочинение для христиан, с латинского языка вновь переведенное и исправленное, к которому присовокуплены при конце каждой главы Правила для жизни и Молитвы; с описанием жизни сего знаменитого Автора и всех его сочинений. 3‐е изд. СПб.: в тип. Ив. Глазунова, 1827.

Вернуться

51

Об игре отражений в агиографическом зеркале, каким для Гоголя был трактат Фомы Кемпийского, см.: Подорога В. А. Мимесис: материалы по аналит. антропологии лит.: в 2 т. М., 2006. Т. 1. С. 209.

Вернуться

52

История моего знакомства с Гоголем. С. 128.

Вернуться

53

См.: В поисках живой души. С. 183–184.

Вернуться

54

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849 / изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1988. С. 75–76; трактовку эпизода с дарением друзьям книги Фомы Кемпийского см.: Десницкий В. А. Задачи изучения жизни и творчества Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. Т. 2. С. 76.

Вернуться

55

[Тургенев А. И.] Хроника русского в Париже // Москвитянин. 1845. № 3. Смесь. С. 5; то же: Он же. Хроника русского; Дневники (1825–1826 гг.) / Изд. подгот. М. И. Гиллельсон. М.; Л., 1964. С. 243.

Вернуться

56

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 541.

Вернуться

57

О том, что Гоголь, скорее всего, имел здесь в виду книгу, получившую впоследствии название «Выбранные места из переписки с друзьями», см. подробнее с. 43–60 и 395–402 наст. изд.; см. также: ПСС‐1. Т. VII. С. 400.

Вернуться

58

Н. С. Тихонравов более определенно называл начало июля 1845 года, датируя этим же временем и «завещание» Гоголя, которое он написал, «когда видел перед собою смерть». См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 513–514.

Вернуться

59

ПСС‐1. Т. VIII. С. 297–299.

Вернуться

60

Там же. С. 298.

Вернуться

61

Там же; см. также: В поисках живой души. С. 185–186.

Вернуться

62

Ср.: ПСС‐1. Т. VIII. С. 400.

Вернуться

63

Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духов. биогр. М., 2014. С. 54.

Вернуться

64

Записки Марфы Степановны Сабининой (1841–1860) // Русский архив. 1900. № 4. С. 534–535.

Вернуться

65

См.: Дурылин С. Н. Русские писатели у Гете в Веймаре // Литературное наследство. Т. 4–6: [И. В. Гете]. М., 1932. С. 477–486; Fahrten nach Weimar: slawische Gäste bei Goethe / Auswahl v. R. Fischer. Weimar, 1958.

Вернуться

66

См. об этом нашу ст.: Dmitrieva E. Russisch-deutscher Literaturtransfer im 19. Jahrhundert: die Rolle des Weimarer Hofes // Von Petersburg nach Weimar: kulturelle Transfers von 1800 bis 1860 / Berger J., Puttkamer J., von (ed.). Frankfurt a. M.; Berlin; Bern, 2005. S. 197–220.

Вернуться

67

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю. М. Лотман и др. Л., 1984. С. 71.

Вернуться

68

Характерно, что в камер-фурьерском журнале герцогства Саксен-Веймар (Grossherzogliche Tafel in Belvedere), фиксировавшем список персон, которых Мария Павловна приглашала на свои обеды и ужины, имя Гоголя за интересующие нас числа не значится, что для веймарского двора было отнюдь не характерно. См.: Thűringisches Hauptstaatsarchiv (THA). Grossherzogliches Hausarchiv. XXV R 126.

Вернуться

69

Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. Вып. 3. СПб., 1909. С. 9 (речь идет о «Молитве о создании поэмы „Мертвые души“»; см.: Там же. С. 9–11).

Вернуться

70

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545.

Вернуться

71

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 546–548; см. также: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 254–255; ПСС‐1. Т. VI. C. 692–693; ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. 759 (опубл. под названием «К 1-й части»). Ю. В. Манн, правда, полагал, что заметки эти могли быть написаны раньше, в 1840 году, когда Гоголь, «завершая работу над первым томом, одновременно приступил ко второму» (В поисках живой души. С. 195; уточненную датировку (1845–1846 годы) см.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 813).

Вернуться

72

В поисках живой души. С. 194.

Вернуться

73

Там же. С. 193.

Вернуться

74

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 522–524, 812.

Вернуться

75

В поисках живой души. С. 214.

Вернуться

76

Там же. С. 199.

Вернуться

77

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. М., 2009 (впервые: 1937). С. 339.

Вернуться

78

В поисках живой души. С. 214.

Вернуться

79

См.: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 719–720. Вспомним в этой связи эпизод присылки Гоголем в качестве подарка на новый 1844 год книги «О подражании Иисусу Христу» Фомы Кемпийского, сыгравшей роль заместителя обещанного второго тома.

Вернуться

80

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545–546.

Вернуться

81

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545–546. Также: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 521.

Вернуться

82

См.: В поисках живой души. C. 198.

Вернуться

83

О том, что речь здесь идет о «Выбранных местах…», см.: ПСС‐1. Т. XIII. С. 488; иную версию см.: В поисках живой души. С. 221. Об истории путешествия Гоголя по Святой Земле см.: Гуминский В. М. Русская литература путешствий в мировом историко-литературном контексте. М., 2017. С. 440–485.

Вернуться

84

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1953–1959. Т. 10. С. 60.

Вернуться

85

Литературное наследство. Т. 58. С. 702; то же: История моего знакомства с Гоголем. С. 236.

Вернуться

86

Литературное наследство. Т. 58. С. 700.

Вернуться

87

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 347–348.

Вернуться

88

[Статья Г. С. Батенькова, написанная в связи с сообщениями о выходе в свет второй части «Мертвых душ» Гоголя (1849)] / публ. Т. Г. Снытко // Литературное наследство. Т. 60: Декабристы-литераторы: [Ч.] II. Кн. 1. М., 1956. С. 317.

Вернуться

89

Там же. С. 318; сохранившийся в бумагах Батенькова отрывок его письма к Гоголю, в котором развиваются сходные мысли, см.: Снытко Т. Г. Г. С. Батеньков – литератор // Там же. С. 313–314.

Вернуться

90

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 364.

Вернуться

91

См. об этом: В поисках живой души. С. 217.

Вернуться

92

Подробнее см.: Михед П. Две вехи пророческого слова в русской литературе: Гоголь и Достоевский // Михед П. Крiзь призму барокко: статтi рiзних рокiв. Киïв, 2012. С. 239–254.

Вернуться

93

Гончаров С. А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте: моногр. СПб., 1997. С. 222.

Вернуться

94

См. далее гл. 6 («Выбранные места из переписки с друзьями» и «Мертвые души»: эффект уробороса).

Вернуться

95

Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 32–33.

Вернуться

96

Там же. С. 34.

Вернуться

97

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 408.

Вернуться

98

См.: В поисках живой души. С. 221.

Вернуться

99

О том, что под «сочинением» Гоголь имел в виду не второе издание «Выбранных мест…» (см.: ПСС‐1. Т. XIII. С. 488), а второй том «Мертвых душ», который, хотя и с оговорками, все же планировал завершить по новым срокам к февралю 1848 года, см.: В поисках живой души. С. 221.

Вернуться

100

В дальнейшем мы сохраняем более архаичное гоголевское написание имени Улинька за исключением тех случаев, когда в цитируемых текстах оно было написано через «е» (Уленька).

Вернуться

101

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 549.

Вернуться

102

ПСС‐1. Т. VIII. С. 463.

Вернуться

103

В поисках живой души. С. 222.

Вернуться

104

См.: Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 269.

Вернуться

105

ПСС‐1. Т. VII. С. 409.

Вернуться

106

Неизданные письма русских писателей из коллекции Б. А. Черногубова // Записки отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. М., 1960. Вып. 23. С. 254, 256; см. также: В поисках живой души. С. 224.

Вернуться

107

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 553.

Вернуться

108

См. письмо Гоголя С. Т. Аксакову от 12 июля 1848 г. из Васильевки.

Вернуться

109

См.: В поисках живой души. С. 224–225.

Вернуться

110

История моего знакомства с Гоголем. С. 197. См. также: В поисках живой души. С. 226.

Вернуться

111

История моего знакомства с Гоголем. С. 197.

Вернуться

112

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 1–22. СПб., 1888–1910. Кн. 9. С. 476; см. также: Вересаев В. Гоголь в жизни. М.; Л., 1933. С. 393.

Вернуться

113

О неточности данного определения см.: В поисках живой души. С. 227–228; Манн Ю. В. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. М., 2013. С. 240.

Вернуться

114

См.: [Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 224–230; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 221–224.

Вернуться

115

Адресат воспоминаний установлен И. А. Виноградовым; см.: Там же. С. 274; впервые опубл.: Смирнова-Россет А. О. Н. В. Гоголь // Смирнова-Россет А. О. Автобиография: (неизд. материалы) / Подгот. к печ. Л. В. Крестова. М., 1931. С. 271–311, воспроизведены в кн.: Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 42–71; в редакции, исправленной по автографу, см.: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 248–274; о калужском эпизоде см.: Там же. С. 267–269.

Вернуться

116

См.: Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 476–489; впервые опубл.: Русский вестник. 1862. № 1. С. 54–95.

Вернуться

117

См.: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856 / Изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 51.

Вернуться

118

См.: Николай Васильевич Гоголь: письма к нему А. О. Смирновой, 1844–1851 гг.: (окончание) // Русская старина. 1890. Т. 68. Дек. С. 656.

Вернуться

119

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 480.

Вернуться

120

Там же. С. 482–483

Вернуться

121

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 226. О причинах, которые побудили Гоголя выбрать именно А. О. Смирнову в качестве первого слушателя большей части из написанной им к тому времени второй части «Мертвых душ», см.: В поисках живой души. С. 228.

Вернуться

122

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 483.

Вернуться

123

Ю. В. Манн считает, однако, эту цифру преувеличением, признавая при этом, что большую часть поэмы («глав около пяти-шести») Гоголь в Калуге все же прочитал (В поисках живой души. С. 234).

Вернуться

124

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 488–489.

Вернуться

125

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 227.

Вернуться

126

Как вспоминал Д. А. Оболенский, А. О. Смирнова была в восхищении от первой главы «и говорила, что влюблена в Тентетникова» (Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 545; впервые опубл.: Русская старина. 1873. Т. 8. Вып. 12. С. 940–953).

Вернуться

127

См.: Николай Васильевич Гоголь: письма к нему А. О. Смирновой, 1844–1851 гг.: (окончание). С. 656.

Вернуться

128

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 490.

Вернуться

129

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 491.

Вернуться

130

Плетнев П. А. Сочинения и переписка: в 3 т. Т. 3. СПб., 1885. С. 734.

Вернуться

131

См.: [Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 228. См. также: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 10. С. 324 (в описании Н. П. Барсукова, по-видимому, совместились два эпизода: чтение Шевыреву первых глав второго тома в 1849 году и чтение последующих глав в 1851 году; см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 451–452).

Вернуться

132

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания. С. 66.

Вернуться

133

Из писем И. В. Киреевского к его матери А. П. Елагиной // Русский архив. 1909. Кн. 2. Вып. 5. С. 114.

Вернуться

134

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 546.

Вернуться

135

Там же. С. 547.

Вернуться

136

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 51; см. также: В поисках живой души. С. 239.

Вернуться

137

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 51.

Вернуться

138

История моего знакомства с Гоголем. С. 199–200.

Вернуться

139

Литературное наследство. Т. 58. С. 718–719 (в сокр.); опущенный фрагмент опубл.: Долгополова С. А. Гоголевская комната в Мурановском доме: (о роли предания в усадеб. жизни) // Н. В. Гоголь и мировая литература: Вторые Гоголевские чтения: сб. докл. М., 2003. С. 209–210; в полном виде по авторской копии: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 871–872.

Вернуться

140

Литературное наследство. Т. 58. С. 719; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 605.

Вернуться

141

История моего знакомства с Гоголем. С. 200.

Вернуться

142

Там же.

Вернуться

143

Там же. С. 201. О непростых отношениях Гоголя с Аксаковыми в это время, чувстве вины, которое С. Т. Аксаков испытывал перед Гоголем, а также о важности для Гоголя услышать реакцию такого «пристрастного» человека, как С. Т. Аксаков, см.: Манн Ю. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. С. 246.

Вернуться

144

История моего знакомства с Гоголем. С. 201; текст письма С. Т. Аксакова от 27 августа 1849 года из Радонежья с замечаниями на прочитанную главу см.: Там же. С. 200–201.

Вернуться

145

Там же. С. 201.

Вернуться

146

Там же. С. 202.

Вернуться

147

И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / Сообщ. А. А. Дунин // Русская мысль. 1915. № 8. С. 115; см. также: История моего знакомства с Гоголем. С. 202.

Вернуться

148

Литературное наследство. Т. 58. С. 717.

Вернуться

149

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 551–552.

Вернуться

150

В поисках живой души. С. 241.

Вернуться

151

Как полагает Ю. В. Манн, из данного письма следует, что Гоголем к осени – началу зимы 1849 года было написано примерно 5–6 глав (половина странствия Чичикова), если принять во внимание, что второй том должен был состоять, симметрично первому, из 11 глав (Там же. С. 240).

Вернуться

152

История моего знакомства с Гоголем. С. 203; Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 93–94.

Вернуться

153

История моего знакомства с Гоголем. С. 203.

Вернуться

154

Письма о Гоголе // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 184–185; то же в сокр..: История моего знакомства с Гоголем. С. 203.

Вернуться

155

О том, что Гоголь, прося в это время замечаний у слушателей, ждал, как показывает, в частности, свидетельство С. Т. Аксакова, «не столько новых суждений, сколько подтверждения своих мыслей» и что «внешний толчок нужен был ему для их кристаллизации и выделения главного», см.: В поисках живой души. С. 242.

Вернуться

156

Аксаков И. С. Письма к родным 1849–1856. С. 94.

Вернуться

157

Там же.

Вернуться

158

Письма о Гоголе // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 187; История моего знакомства с Гоголем. С. 317; о том, внес ли Гоголь изменение, судить нельзя, так как последующий текст не сохранился.

Вернуться

159

О дневниковой записи Погодина от 19 января, в которой упоминается данное чтение, см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 11. С. 133.

Вернуться

160

История моего знакомства с Гоголем. С. 204–205; о том, что слезы С. Т. Аксакова могли быть вызваны эпизодом примирения Тентетникова с генералом Бетрищевым, разговором о «двенадцатом годе», помолвкой, плачем на могиле матери, см.: В поисках живой души. С. 243–244.

Вернуться

161

История моего знакомства с Гоголем. С. 205.

Вернуться

162

Аксаков имеет здесь в виду Бетрищева, отца Улиньки.

Вернуться

163

Гоголь в неизданной переписке современников // Литературное наследство. Т. 58. С. 724.

Вернуться

164

История моего знакомства с Гоголем. С. 205.

Вернуться

165

Литературное наследство. Т. 58. С. 723.

Вернуться

166

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 98.

Вернуться

167

Литературное наследство. Т. 58. С. 723; см. также: В поисках живой души. С. 245.

Вернуться

168

Там же; о способе работы Гоголя во второй половине 1849 года над рукописями «Мертвых душ», когда «едва изготовленный беловик всякий раз немедленно начинал у него обрастать приписками, снова превращавшими его мало-помалу в черновик, требующий новой беловой копии», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 418.

Вернуться

169

Литературное наследство. Т. 58. С. 730. о том, как рисовались Гоголю отношения с цензурой, см.: В поисках живой души. С. 246–247.

Вернуться

170

Галахов А. Д. Сороковые годы // Исторический вестник. 1892. № 2. С. 406.

Вернуться

171

Литературное наследство. Т. 58. С. 730.

Вернуться

172

Там же. С. 734.

Вернуться

173

Самарин Ю. Ф. Сочинения: в 12 т. Т. 12: Письма, 1840–1853. М., 1911. С. 246; см. также: Друзья Николая Васильевича Гоголя в их к нему письмах: Ю. В. Самарин. – Ф. В. Чижов. – М. П. Погодин. – А. В. Никитенко в 1836–1847 гг. / сообщ. В. И. Шенрок // Русская старина. 1889. Т. 63. № 7. С. 174.

Вернуться

174

О том, что замечания эти впоследствии были учтены Гоголем, см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 453, 774.

Вернуться

175

Литературное наследство. Т. 58. С. 734; История моего знакомства с Гоголем. С. 207.

Вернуться

176

Литературное наследство. Т. 58. С. 732.

Вернуться

177

Там же. С. 734.

Вернуться

178

См.: Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя // Гоголь: история и современность: (к 175-летию со дня рождения). М., 1985. С. 484–491.

Вернуться

179

См. письма Гоголя М. И. Гоголь от апреля и от 15 мая 1850 года из Москвы.

Вернуться

180

См.: В поисках живой души. С. 251–252.

Вернуться

181

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 249; см. также: В поисках живой души. С. 254–255.

Вернуться

182

История моего знакомства с Гоголем. С. 207.

Вернуться

183

Литературное наследство. Т. 58. С. 734; то же: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 538.

Вернуться

184

Там же. С. 15.

Вернуться

185

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 238.

Вернуться

186

См. также: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. С. 164.

Вернуться

187

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 826; о личности инока Порфирия и его отношениях с Гоголем см.: В поисках живой души. С. 251.

Вернуться

188

ПСС‐1. Т. XIV. С. 277–279.

Вернуться

189

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 833.

Вернуться

190

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 705.

Вернуться

191

См.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 11. С. 541; у Барсукова место пребывания семейства Гоголей ошибочно прочитано как Каторлыск; см. также: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 705.

Вернуться

192

См.: Виноградов И. А. Летопись жизни и творчества Н. В. Гоголя (1809–1852): науч. изд.: в 7 т. Т. 7: 1851–1852. М., 2018. С. 671.

Вернуться

193

О том, что причиной желания выпустить одновременно второй том поэмы и показать публике картину А. А. Иванова мог быть «единый взгляд Иванова и Гоголя на искусство как высокое служение, „незримые пути к христианству“, а на художника как пророка», см.: Сартаков Е. В. Творчество Гоголя в контексте публицистики Александра Иванова // Творчество Гоголя в диалоге культур: Четырнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам Междунар. науч. конф. Москва, 29 марта – 1 апреля 2014 / под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2015. С. 92.

Вернуться

194

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 571.

Вернуться

195

Там же.

Вернуться

196

[Хитрово Е. А.] Гоголь в Одессе, 1850–1851 // Русский архив. 1902. № 3. С. 551. О том, что эта реплика могла относиться к сожжению рукописи «Мертвых душ» в 1845 году, см.: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. С. 53.

Вернуться

197

Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 67.

Вернуться

198

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний) // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 441; впервые опубл.: Исторический вестник. 1886. № 12. С. 473–503. Речь, по всей видимости, шла уже о раздумьях над третьим томом «Мертвых душ»; см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 399, 489.

Вернуться

199

Литературное наследство. Т. 58. С. 736; то же: История моего знакомства с Гоголем. С. 878.

Вернуться

200

Там же.

Вернуться

201

Там же.

Вернуться

202

Там же.

Вернуться

203

В поисках живой души. С. 254.

Вернуться

204

См.: Там же. С. 255.

Вернуться

205

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 252. Упоминание Никиты в сохранившихся текстах отсутствует.

Вернуться

206

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 252.

Вернуться

207

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. C. 494; о том, что на Гоголя тяжелое впечатление могло произвести именно сомнение в целительной силе его сочинений, см.: В поисках живой души. С. 255.

Вернуться

208

Берг Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 507. Н. П. Барсуков, упоминавший данный эпизод со ссылкой на Берга, ошибочно отнес его к 1849 году (см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 10. С. 580).

Вернуться

209

См.: В поисках живой души. С. 256.

Вернуться

210

Письма С. П. Шевырева к Н. В. Гоголю // Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 68.

Вернуться

211

Письмо С. П. Шевырева М. Н. Синельниковой о последних днях и смерти Н. В. Гоголя / Сообщ. В. И. Шенрок // Русская старина. 1902. № 5. С. 442–443; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 108; см. также: Воропаев В. А. Н. В. Гоголь и С. П. Шевырев: история их взаимоотношений // Московский журнал: история государства Российского. 2009. № 4. С. 30.

Вернуться

212

См.: В поисках живой души. С. 256.

Вернуться

213

См.: Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). М., 1855. С. VIII. (Обл.: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти).

Вернуться

214

М. П. [Погодин М. П.]. Кончина Гоголя // Москвитянин. 1852. № 5. С. 47.

Вернуться

215

Чтобы стимулировать работу, Гоголь устанавливает, по замечанию Ю. В. Манна, «перекрестные обязательства»: по приезде в Москву он будет читать Аксаковым завершенные «Мертвые души», а С. Т. Аксаков – «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Ср. также в более поздних письмах: «Жду вас с нетерпением: хочу слушать и читать», – пишет С. Т. Аксаков Гоголю 19 марта 1851 года (В поисках живой души. С. 253).

Вернуться

216

Литературное наследство. Т. 58. С. 737; о том, что эти сведения Иордан мог получить от П. А. Плетнева, см.: Там же. С. 737–738.

Вернуться

217

Там же. С. 738.

Вернуться

218

Анненков П. В. Две зимы в провинции и деревне: с генваря 1849 по август 1851 года // Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 513.

Вернуться

219

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 552.

Вернуться

220

Там же. С. 549; см.: В поисках живой души. С. 258–260.

Вернуться

221

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний). С. 441; о том, что сведения эти могли быть ошибочными и что, скорее всего, имелось в виду «секретное чтение семи глав Шевыреву двумя месяцами раньше», см.: В поисках живой души. С. 331.

Вернуться

222

О том, что здесь имелась в виду встреча с О. С. Аксаковой, когда Гоголь заехал за ней 1 октября 1851 года, чтобы вместе отправиться в Хотьков монастырь, см.: П. И. [Бартенев П. И.]. Из бумаг Степана Петровича Шевырева // Русский архив. 1878. Кн. 2. С. 54.

Вернуться

223

В поисках живой души. С. 262.

Вернуться

224

Там же.

Вернуться

225

Литературное наследство. Т. 58. С. 767.

Вернуться

226

Там же. С. 742.

Вернуться

227

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 839.

Вернуться

228

Дата письма установлена; см.: Виноградов И. А. Новые датировки пятидесяти писем Н. В. Гоголя // Литературный факт. 2018. № 10. С. 420.

Вернуться

229

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 549.

Вернуться

230

См.: Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 496.

Вернуться

231

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 258.

Вернуться

232

Об отношениях Гоголя с о. Матфеем см.: Воропаев Вл. Духовник Гоголя. М., 2021.

Вернуться

233

Образцов Ф., прот. О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора († 14 апреля 1857 г.): по моим воспоминаниям // Тверские епархиальные ведомости. 1902. 1 марта; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903.

Вернуться

234

Там же.

Вернуться

235

Тарасенков А. Т. Н. В. Гоголь в последнее время жизни // Там же. С. 910.

Вернуться

236

Манн Ю. В. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. С. 374.

Вернуться

237

Неизданное письмо о. Матфея к Гоголю // Весы. 1909. № 4. С. 65.

Вернуться

238

Литературное наследство. Т. 58. С. 747.

Вернуться

239

Берг Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. С. 508–509.

Вернуться

240

Там же; ср. точку зрения П. Кулиша, согласно которой А. П. Толстой «отказался принять бумаги, чтоб не показать больному, что и другие считают его положение безнадежным…» ([Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 262). См. также: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духов. биогр. С. 216–217.

Вернуться

241

Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 188.

Вернуться

242

См. подробнее: Бочаров С. Г. Два ухода: Гоголь, Толстой // Бочаров С. Г. Генетическая память литературы. М., 2012. С. 166–186; Манн Ю. В. «Зачем сожжен второй том „Мертвых душ“…» // Известия Российской академии наук. Сер. лит. и яз. М., 2009. Т. 68. № 2. С. 42–47.

Вернуться

243

Повод для такого мнения дал сам Гоголь, объяснивший в «Выбранных местах из переписки с друзьями»: «Не оживет, аще не умрет…» (ПСС‐1. Т. VIII. С. 297).

Вернуться

244

Воронский А. Гоголь. М., 2009. С. 377; книга А. К. Воронского была подписана к печати 2 октября 1934 года, но в свет не вышла, так как автор был репрессирован.

Вернуться

245

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903.

Вернуться

246

М. П. [Погодин М. П.] Кончина Гоголя. См. также: Maguire R. A. «Dead Souls», Part 2 // Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford (Calif.), 1994. P. 323–332.

Вернуться

247

Литературное наследство. Т. 58. С. 743; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников: науч.-крит. изд.: в 3 т. / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2011–2013. Т. 3. С. 832.

Вернуться

248

Гофман М. Л. Последние дни Гоголя: (новые материалы) // Русь (Берлин). 1925. 25 янв.; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 712.

Вернуться

249

Там же. С. 847 (письмо от 29 февраля 1852 г.).

Вернуться

250

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: в 22 кн. СПб., 1888–1910. Кн. 11. С. 537–538.

Вернуться

251

Литературное наследство. Т. 58. С. 754; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 44; см. также: В поисках живой души. C. 289.

Вернуться

252

М. П. [Погодин М. П.]. Кончина Гоголя // Москвитянин. 1852. № 5. С. 50; об особенностях данного некролога см.: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. М., 2014. С. 236–238.

Вернуться

253

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 919. Рукопись Тарасенкова, датированная апрелем 1852 года, с сокращениями впервые опубл.: А. Т-в [Тарасенков А. Т.]. Последние дни жизни Николая Васильевича Гоголя // Отечественные записки. 1856. № 12. Отд. I. С. 397–427.

Вернуться

254

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / Под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 362.

Вернуться

255

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 362; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 961.

Вернуться

256

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 363; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 961.

Вернуться

257

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 370, примеч. 1.

Вернуться

258

Ср. письмо И. С. Аксакова к родным от 28 апреля 1852 года из Москвы: «Бумаг Гоголя еще не распечатывали, ибо Толстой все еще болен, а Марья Ив<ановна> Гоголь пишет к Погодину: делайте, что хотите» (Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856 / изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 240).

Вернуться

259

Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя // Гоголь: история и современность: (к 175-летию со дня рождения). М., 1985. С. 487–488.

Вернуться

260

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 367; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 965.

Вернуться

261

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 366; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 964–965.

Вернуться

262

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 362; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 965.

Вернуться

263

Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя. С. 486.

Вернуться

264

РНБ. Ф. 384. Ед. хр. 20. Л. 12 об.; опубл. в извлеч.: Балакшина Ю. В. Была ли услышана «чистосердечная повесть» Н. В. Гоголя? История распространения «Авторской исповеди» в списках: (к постановке проблемы) // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 2. М., 2009. С. 161.

Вернуться

265

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 242.

Вернуться

266

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 114. Ср. письмо С. Т. Аксакова от 5 мая 1852 года (Абрамцево) в ответ на несохранившееся письмо Шевырева: «От всей души благодарю вас, почтеннейший Степан Петрович, за письмо ваше и за извещение о бумагах покойного, незабвенного друга нашего. <…> Хотя я предполагал, что открытие и разбор бумаг будут произведены в присутствии Погодина, вас, меня и Хомякова, но сыновья объяснили мне причину, по которой все было сделано именно таким образом. Впрочем, я вполне признаю, что одного вашего присутствия для этого было достаточно, ибо уверен, что вы не допустили никого читать частную переписку Гоголя» (Аксаков С. Т. Полн. собр. соч.: в 6 т. СПб., 1886. Т. 3. С. 438–439; то же в сокращении, с уточненной датировкой: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 619).

Вернуться

267

Там же. С. 885.

Вернуться

268

Опубл.: Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя. С. 488–489; ср. выдвинутую С. Н. Дурылиным версию, согласно которой упомянутые Тарасенковым как ненайденные «писанные <Гоголем> тетради» с фрагментами продолжения поэмы «чья-то дружеская рука, заранее, тотчас после кончины Гоголя, изъяла <…> из его комнаты для того, чтобы вернее сохранить для его семьи и для потомства» (Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 365–366).

Вернуться

269

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 553.

Вернуться

270

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 724.

Вернуться

271

Впервые полностью опубл.: В поисках живой души. С. 354–355.

Вернуться

272

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Київ, 2009. Т. II. С. 48.

Вернуться

273

Из переписки С. Шевырева с О. В. и М. И. Гоголь // Памяти Гоголя: науч.-лит. сб., изд. Ист. об-вом Нестора-летописца / Под ред. Н. П. Дашкевича. Киев, 1902. С. 61.

Вернуться

274

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 48; то же как письмо неустановленного лица см.: Литературное наследство. Т. 58. С. 768.

Вернуться