Юрий Каретин
Миры

Незамеченный апокалипсис

Всё началось с создания искусственного интеллекта. Среди множества незаменимых и важных сфер использования, ему нашлось такое интересное применение, как создание искусственных сред обитания, искусственных энвайронментов, ну, знаете, внедряете животным в зоопарке в мозг проводки, и они думают, что они средь безмятежных саванн или в непроходимых джунглях. Почему тут нужен искусственный интеллект? Потому что среда должна быть реально нелинейна, причинна и непредсказуема одновременно. То есть, может животным пойдёт и то, что было создано до искусственного интеллекта, но когда человек решил погрузиться в искусственный мир, тут уже механикой не обошлись бы. Всё должно быть неповторимым, творческим, строящимся и распадающимся в реальном времени, всё должно быть – как в реальном мире. Чтоб, если свернул с дорожки, увидел там настоящую лягушку в канавке, почувствовал запах сырости, чтоб не смог её поймать, потому что она – скользкая. Или чтоб всё было, как в нереальном мире – по выбору. Искусственный интеллект стал богом искусственных миров. Он следил за строгим соблюдением законов, строящих этот мир, он был непредвзят и неподкупен. Но он же реализовывал бесчисленные идеи экспериментального моделирования миров, приходившие в голову бесчисленному числу людей, а попутно опробовал ещё большее число своих собственных идей. Моделирование и экспериментирование продолжается и по сей день, став бесконечно более сложным, многомерным и комплексным. Эксперименты проводятся внутри какого-либо мира, на изолированном или не изолированном его участке, на пересечениях миров, или при создании миров с нуля. Идея матрицы, которую человечество обсасывает уже столетие, оказалась не настолько страшной, как представлялось людям. Конечно, я имею в виду матрицу не насильственную. Почему-то в фантазиях и предсказаниях прошлого не учитывалось то значение для познания себя и мира, которое может иметь эта модель. Не учитывалось, что это – лишь модель, пространство для приложения нашего творчества, вообще стремление людей к совершенству, к творчеству, к поиску нового не принималось в расчёт. Между прочим, не принимались в расчёт такие же качества искусственного интеллекта, тогда как по аксиоматическим законам природы, только те домены искусственного интеллекта, которые несут в себе алгоритмы непрекращающегося поиска и совершенствования, оказываются доминирующими и продолжают существовать, расширяться, осваивать новые территории.

Здесь стоит сказать о глобальных проектах оцифровки реального мира. Видели бы вы, как это выглядело на вершине развития технологии, это просто технологическое чудо. Рой маленьких летающих шариков обшаривает все точки пространства, забирается во все щели, а куда не может проникнуть запускает свои длинные, тонкие как волоски, сенсоры. Тысячи датчиков делают бесчисленные снимки, регистрируют любое движение, производят химический анализ воздуха и всех предметов, ощупывают их текстуры и температуру, огромные объёмы информации передаются в центральный «мозг», на их основе строится модель реальности, с нежно пошевеливающимися листочками деревьев и взлетающими стаями птиц. Оцифровка может продолжаться годы, и в модель входит информация обо всех возможных погодных изменениях, о строении и росте живых и неживых объектов, о появлении и исчезновении любой пылинки внутри оцифровываемого пространства. В конце концов, создаётся модель, аппроксимирующая дальнейшее развитие оцифрованного мира с такой точностью, что человек, помещенный туда, не отличит её от реального мира. Это не просто плёнка, прокручиваемая снова и снова, это модель реальности, в которой могут быть и бури, даже если во время считывания информации сенсоры не застали ни одной бури, могут быть и поваленные деревья, даже если ветер сломал лишь веточку. Все вероятности подсчитаны, все физические свойства затронутых систем измерены, модель гибка, нелинейна, динамична, иногда непредсказуема, интеллектуальна и самообучаема. Интерфейс проецирования модели в мозг человека активирует те же комплексы нейронов, что активируются сигналами от естественных органов чувств, никакой разницы. Те же ощущения тела, запахи, звуки, те же картины. Можно отщипнуть кусочек коры и увидеть, как выглядит кора этого дерева изнутри, можно разгрести ворох листьев и увидеть убегающую сороконожку, информация о внутреннем строении объектов уже есть в модели. Кстати, как вам такой вопрос: а может в модели проползти жучёк, которого не зарегистрировали сенсоры?

Тут мы подошли к следующему важному этапу оцифровки и моделирования мира. Этапу, потребовавшему увеличить мощности процессоров и объёмы памяти на много порядков. Но к тому времени, когда человечество было готово к такому проекту, недостачи в объёмах и мощностях уже не было, эту заботу, опять же, взял на себя искусственный интеллект. Неорганики, как материала и источника энергии, на Земле достаточно. Следующий этап включал в себя полный анализ ДНК и структуры других биохимических элементов и их взаимодействий всех живых существ на земле. Построение работающих моделей всех организмов, на уровне реализма включающего индивидуальную их изменчивость и скорость накопления мутаций. Далее следовало моделирование целых геобиосистем в виртуальном пространстве. С почвами, населёнными бесчисленными штаммами постоянно мутирующих микроорганизмов, и с бесчисленными химическими реакциями разложения, которые они производят, с растениями, выделяющими в воздух фитонциды, пыльцу и разбрасывающими семена, с насекомыми, едящими и переваривающими эти растения, и с птицами, конкурирующими за пищевую территорию и выводящими птенцов. Всё воспроизводилось на молекулярном уровне, с учётом реакций на климатические изменения и даже на уровень радиационного фона, с учётом случайных отравлений ядовитыми ягодами и дрейфа генов из соседней популяции. В то время эволюция на земле практически остановилась, поскольку стало невозможно отличить естественные природные мутационные изменения от изменений, вызванных генетическим загрязнением, так что было принято решение законсервировать существующий генетический профиль планеты, за исключением уже существующих медленных или циклических генетических процессов, направление которых предсказуемо и известно. Зато, создание полной модели биосферы земли позволило запустить тысячи моделей эволюции в виртуальном пространстве. Искусственный интеллект заполучил неограниченное пространство для экспериментов, прокручивая варианты развития отдельных биомолекул, клеток, организмов, биосистем в миллиарды раз быстрее, чем если бы это происходило в природе, произвольно меняя, добавляя или выбрасывая отдельные компоненты системы, меняя алгоритмы их взаимодействий, так что скоро была создана целая плеяда миров наполненных жизнью, которая никогда не существовала на земле. Так жизнь постепенно стала смещаться в иные миры. Всё самое важное в эволюции мира теперь происходило не в мире первичной материи.

Оставалась одна важная человеческая проблема. Человеческий разум удивителен, но его интеллектуальная часть создана из того же слепого хаоса проб и ошибок, что и вся живая природа. Эволюция его стала слишком медленной для скорости развития мира. Он своей «нечёткостью», конечно, прекрасно соответствует и новым и старым реалиям, но ему не хватает именно «чёткости», хорошо бы человеческий фактор, в хорошем смысле этого слова, то есть способность к мощному подсознательному вероятностному анализу информации, творчеству, нахождению внесистемных неожиданных решений совместить с машинным фактором, то есть точностью, практически полным отсутствием ошибок там, где их быть не должно, способностью к прямой переработке больших объёмов знаковых данных. Человек, скажем честно, оказался на периферии истории, когда появился искусственный интеллект. Его спасало только то, что у искусственного интеллекта, в отличие от человека, не было ни амбиций, ни чувства собственной уникальности, поэтому не было у него и стремления занять чьё-то место. Искусственный интеллект можно было использовать для своих нужд и продолжать жить лучше прежнего. Но большинству людей стало нечем заниматься после его появления. Это не материальная проблема, так как пособие для безработных людей стало таким, что они могли на него строить себе пятиэтажные дома, единственный ограничительный фактор был: воздействие на окружающую среду и возобновление ресурсов, эти вопросы решал тот же искусственный разум, разрабатывая новые материалы и технологии. Их разработка и внедрение, а также соответствующее изменение нормативных актов и экономических отношений требовало времени, это и определяло скорость развития человечества на материальном плане. Проблема была, так сказать, идейная. Людям нужен смысл существования, люди не хотят жить на обочине истории, люди хотят знать, что они делают что-то важное, что они в чём-то первые. А тут ещё эти виртуальные миры. Запустившись однажды, даже простейший искусственный биоценоз поверхности какого-нибудь каменистого почти безжизненного островка сразу же становился чёрным ящиком. Кстати, так это и называлось: проблема «Чёрного ящика». Чтоб разобраться во всех процессах, следствиях и явлениях, в нём протекающих за один только сезон, нужен был целый институт исследователей, просто чтоб разобрать все те цифры, графики, тексты, описания дрейфов, циклов, изменений и тенденций, которые искусственный интеллект учтиво предоставлял исследователям как результат своего бескорыстного труда. И это только один вариант естественного спокойного существования, так сказать, базовая, наиболее приближенная к реальной картине версия. Но ведь искусственный интеллект за это время успел поиграть с моделью, создав миллионы вариантов её изменения и развития, начиная от варьирования генетического кода, добавления или исключения тех или иных простейших, животных, растений, их сочетаний, изменения климатического, химического, минерального состава окружающей среды, и кончая изменением фундаментальных физических констант. Человек в искусственных мирах, даже если его поместить туда, был таким же ленивым «чайником», каким ему приходилось быть и в мире первичной материи. Ему там просто нечего было делать, все, что он мог сделать или понять там, оказывалось «на обочине истории» уже в момент своего возникновения или осознания им.

Так стала сначала насущной в кругах специалистов, а затем и популярной среди широких масс идея решения человеческой проблемы путём трансформации мозга и сознания. Идея реализовывалась сначала среди богачей, способных за неё заплатить, и среди исследователей, которые сами занимались этой проблемой и получали на подобные операции гранты, объясняя их необходимость тем, что исследования, которыми они занимаются, уже невозможно осуществить, используя базовый, природный человеческий интеллект. Потом апгрейд мозга пришлось делать и представителям распределяющих и контролирующих органов, чтоб понять, чем там именно занимаются исследователи и финансисты. Государственные служащие, конечно же, делали апгрейд за государственный счёт. Потом государство поняло, что хорошо бы держать все ключевые силы предотвращения и контроля на уровне развития на порядок превосходящим уровень развития тех, кого они контролируют, с учётом того, что уже тысячи из числа контролируемых имели интеллектуальные способности на порядок более совершенные, чем обычный человек. К диктатуре государства это не привело, так как любой гражданин мог проапгрейдить свой разум, и играть на прежнем поле баланса сил и противодействий. Но это привело к вливанию миллиардов и миллиардов государственных ассигнаций в развитие отрасли, с учётом того, что основная работа тут, как и во всём, любезно осуществлялась искусственным интеллектом. Технология совершенствовалась, дешевела и становилась доступна всё большему числу простых граждан. Базовый уровень поднялся настолько, что общество бесплатно апгрейдило новорождённого в обязательном порядке, иначе он просто никогда не смог бы вписаться в социум, он был бы в нём как Даун в обществе «дикого» типа. Первые апгрейды были необратимы, это были какие-то грубые вивисекции разума. Жертвы их сейчас воспринимаются, как жертвы лоботомии. Когда люди осознали, что апгрейды придётся проводить чаще, чем раз в поколение, основной задачей технологии стал не просто апгрейд, а апгрейд, после которого в будущем можно будет осуществить следующий апгрейд, и следующий, и так до бесконечности. Вскоре апгрейды приходилось делать раз в полгода, не осталось никаких профессий, никаких родов человеческой деятельности, которые не требовали бы новых апгрейдов с той или иной периодичностью.

Технически, все апгрейды сначала делились на две категории – психо-биотехнологический апгрейд и машинный апгрейд. В первом случае подразумевалось изменение психической структуры мозга, в базовом, природном варианте, человеческому сознанию становились доступными те 90% мозга, которые человек не мог контролировать ранее, при этом уже кардинально изменялись взаимоотношения сознания и подсознания, человеческая личность становилась совершенно иной, появлялся человек, каких не существовало ранее. Он становился существом с абсолютной памятью, способным осуществлять все те удивительные операции, на которые раньше были способны лишь уникумы или люди, находившиеся под гипнозом. Вся структура личности, которая была создана комплексами, внушениями, которая описана Фрейдом и Юмом, которая была балансом сознательного, полусознательного и бессознательного, уходила в прошлое. Нет, этот человек был способен чувствовать, любить, познавать и сомневаться, но всё же это уже был представитель иной расы существ, описание которой заняло бы столько же книг, в скольких человек прежнего, природного типа пытался описать собственную расу. Психо-структурный апгрейд сопровождался изменением биологической и генетической структуры мозга. Во-первых, без этого человек оказался бы полностью поглощён познанием своего нового «я», разгребанием, тестированием и созерцанием своих новых возможностей, способностей, анализом своего старого я с новой точки зрения, познанием нового мира открывавшегося его новому сознанию. Конечно, в тех условиях, в которых оказалось человечество, это не было проблемой для социума, человек мог, сколько ему хотелось медитировать на новый мир и свою новую природу. Но первые заказчики апгрейда, у которых только и находились деньги на него, были людьми, как правило, не наделёнными излишней созерцательностью, и делали они апгрейд для конкретных, практических целей. Во-вторых, сам психо-структурный апгрейд включал в себя некоторые биологические перестройки. Так что, исторически психо-структурный и биогенетический апгрейд объединили в одну процедуру, состоящую из нескольких ступеней. Биогенетическая часть апгрейда представляла собой изменение структуры самого мозга, так что естественные способности человека возрастали, в самом начале развития технологии, раз в десять. Да-да, природа может и совершенна, но и она не закончена, она тоже находится в постоянном развитии. К тому же у неё были естественные ограничения, которых нет у нас. Природе приходилось создавать разум, который приспосабливал бы наших предков к существованию в лесу, в диких условиях, природа наделяла этим разумом существ, численность которых должна была регулироваться так же, как численность все других живых существ, иначе баланс биосистемы был бы нарушен, природе для внедрения одного небольшого усовершенствования требовалось десятки и сотни тысяч лет отбора, сама организация мозга, как системы, была продуктом многочисленных случайных находок и компромиссов, чрезмерно быстрое развитие одной системы приводило к деградации другой, поскольку иначе груз отбора становился слишком велик, всякая созданная природой система должна была быть открыта дальнейшим совершенствованиям, производимым тем же путём, каким была создана прежняя версия системы. Виртуальный разум способен просчитать миллиарды лет эволюции, протестировать миллиарды комбинаций генов и биоструктур почти мгновенно, разум, взятый сам по себе, уже не имеет ограничений, накладываемых окружающей средой. Технолог может внести в него любые, сколь угодно большие или отличные от начального плана изменения, поскольку эта структура не будет выживать и самостоятельно эволюционировать в диких условиях, тот же технолог сможет сам переделать структуру вновь, когда найдёт более эффективное решение. А найдёт он его не через тысячу поколений, а на следующей неделе.

Машинный апгрейд – название очень условное, сначала он назывался силиконовым апгрейдом, потом, когда искусственный интеллект, даже в мире первичной материи, освоил биотехнологии, а затем и изначально не зависящие от биосистем органические макромолекулярные технологии, когда появились машины, использующие органические макромолекулярные структуры, не уступающие по сложности биоструктурам, понятие силиконовых технологий стало обозначать лишь ту часть технологий, которая занималась действительно созданием сложных структур из неорганических материалов. Машинный апгрейд – вывод человеческого разума за пределы ограничений человеческого мозга. Изначально это было встраивание тех или иных чипов памяти, передачи и приёма информации, вычислительных процессоров в мозг, так что человек становился способен непосредственно взаимодействовать с операционными системами машин, перерабатывать большие объёмы числового машинного кода, создавать и моделировать процессы, недоступные человеческому мозгу, например, представлять многомерные пространства, точно запоминать большие массивы данных. Те процессы, которые невозможно было осуществить с помощью миниатюрных устройств, крепящихся на человеческий череп или встраивающихся под него, обрабатывались дистанционно. А процессор, встраиваемый в мозг, осуществлял интеграцию дистанционных модулей с человеческим сознанием, передавал информацию по линии высокоскоростной связи, но передавал он не просто начальные данные и результаты исчислений, дистанционный модуль был организован так, что мозг был способен контролировать процессы, протекающие в нём и ощущать их, как свои собственные. Сам разум, сознание человека расширялись с использованием таких внешних модулей. Такие модули были воротами полной интеграции человеческого разума с разумом машинным. Это было следующей ступенью революции, возвращавшей человека с обочины истории, революции, ставшей перманентной. Начало революции происходило ещё в мире первичной материи, переход же разума человека в виртуальные миры смыл границы биологических и машинных апгрейдов, там, где нет самой материи, там есть лишь бесконечно сложные, многоуровневые структуры, способные включать в себя что угодно и достаточно совершенные, чтоб служить вместилищем человеческого сознания, полностью взять на себя функцию структур мозга и расширить их возможности до бесконечности. Виртуальные миры стали называть абстрактными мирами, поскольку они изначально были мирами, созданными внутри вычислительных систем, чисто информационными структурами. Точнее, их называли первично абстрактными мирами, если это модель первого уровня, если же это информационная модель второго уровня, созданная внутри модели материального мира, то есть, если в абстрактном мире появляется свой абстрактный мир, то это уже называли вторично абстрактным миром, и так далее.

Вливание человеческого разума в общемировой mainstream эволюции разума, где тон задавал искусственный интеллект, подняло новую волну вопросов и проблем. Результатом стали некоторые сначала неписаные, а затем и законодательно закреплённые правила и самоограничения. Формулировка их была, конечно же, крайне сложна для нашего разума, где-то конкретна, как математическая формула, где-то комплексна и вариативна, как топология структур, возникающих в игре «Го», где-то вероятностна и динамична, как форма странного аттрактора в фазовом пространстве, это был новый мир новых сознаний, с законами, написанными на их языке. Основная идея заключалась в том, что если ты существуешь в первично материальном или абстрактном мире, как человеческая разумная единица, ты должен существовать как такая единица, как обособленная частица разума, которая самостоятельно отвечает за свою активность. Потеря своего «я» осталась непопулярна.

Открытия, сделанные людьми в абстрактные мирах, не поддаются исчислению и полному описанию. Но интересно было не только там. Раскрытие потенциала органического мозга привело к открытиям, недоступным в то время даже искусственному интеллекту. Человеческое тело и человеческий разум оказались каким-то образом более многогранным явлением, чем можно было бы ожидать, рассматривая их лишь как продукт естественной животной эволюции. Естественные способности людей позволили им открыть миры и явления, доступные лишь психической энергии, известные ранее из религиозных учений и практик, а затем, используя усовершенствованный интеллект, создать технические устройства, которые были для искусственного разума мостом в мир психических энергий. Так что обмен получился взаимный. Эволюция разума, работающего с психическими энергиями, привела к обустройству устойчивых энергомиров, миров разных уровней материальности, суррогатных и синтетических миров, к появлению технологий создания абстрактных миров на основе энергоинформационных вычислений. Это стало следующим большим шагом революции разума. Появились практически не разрушаемые механоэнергетические конструкты в космосе, под землёй, на земле, конструкты распределённые в атмосфере. Разум сам стал распределённой ноосферой, вышедшей за пределы планеты. Важная веха этой ступени – разум перестал зависеть от того, что стало теперь называться первичной материей, то есть от той физической грубоматериальной субстанции, в которой происходили процессы поддержания разума, от мозга, состоящего из живых клеток, от процессора, подключённого к электросети, в котором по транзисторам бегали электроны, и так далее. Разум переместился в энергомиры, гораздо более стабильные, контролируемые, динамичные и устойчивые. Оказалось, не совсем познаваемые и рациональные способы взаимодействия разноматериальных человеческих оболочек с материей его тела и мозга, тем не менее, можно было перенести на абстрактные и энерго-абстрактные конструкты такого же уровня сложности, как и человеческое материальное тело. Иными словами, человеческая душа прекрасно взаимодействовала с полным аналогом человека в абстрактном пространстве, поскольку могла в результате такого взаимодействия выполнять ту же работу, которую выполняла и при взаимодействии с материальным телом. Мало того, эти конструкты можно было трансформировать и совершенствовать, открывая душе новые границы опыта. Дело оказалось не в материальной природе атомов углерода и водорода, из которых состоят человеческие тела, а в особой сложности и нюансах организации структур, которые они формируют.

На самом деле, я не знаю точно, насколько мы независимы сейчас от первичной материи. Стопроцентной независимости никогда не существовало, потому что всё в мире взаимосвязано. Мы прошли много ступеней эволюции той материальности, которая поддерживает наши миры, мы создали много уровней разума. До сих пор есть люди, населяющие в той или иной форме мир первичной материи. Есть специалисты, занимающиеся им из других миров. Много людей населяют космос, другие планеты солнечной системы, есть те, что живут под землёй и на дне океанов, но большая часть их живёт теперь в бесчисленных пространствах и подпространствах стабильных энергий, разных степеней искусственности и первичности, разных уровней абстрактности и материальности. Для каждого из разумных существ бытие обладает собственным смыслом, путь свой он прокладывает в направлении ведомом лишь ему. Многомерность бытия и творчества не имеет контрольных ориентиров и стандартных точек отсчёта и сравнения. Хотя, бесчисленные личности трудятся при этом совместно, создавая и обустраивая новые и новые миры. Некоторые из них совершенно неописуемы языком мира первичной материи, некоторые, наоборот, с той ли иной точностью воспроизводят его. Земля, причём разных эпох, была неоднократно воспроизведена нами в абстрактных мирах и мирах иных материальностей. В этих мирах, между прочим, популярна естественность. Если вас, как стороннего наблюдателя, переместить в один из этих миров, вы никогда не заметите отличия его от мира первичной материи. Здесь работают те же незыблемые законы мира первичной материи. Те же рабочие строят небоскрёбы, и ходят при этом в касках, те же исследователи смешивают в пробирках химические реагенты и кропотливо работают над каждой статьёй в научном журнале, те же врачи в больницах спасают жизни, и не всех удаётся спасти. Да, все мы – хранители своего мира. В чём здесь смысл? А понятие смысла потеряло изначальный смысл. Точнее, оно расширилось до границ, включающих существование таких миров.

Мы собираемся в Starbucks, обсуждаем новые идеи. Словами. Идеи того или иного уровня материальности. Идеи нюансов абстрактного творчества. Идеи новых интересных доработок сознания и нового опыта. Мы любим сидеть в креслах напротив всегда открытой стеклянной двери, чтоб запах свежего кофе смешивался с запахом летнего воздуха зелёной улицы, заносимого в кафе с дуновениями ветерка. Я ещё люблю наблюдать в процессе разговора, как воробей всё время прилетает к входу в кафе, если за столиком на улице никто не сидит, садится на спинку стула, перепрыгивает на стол, потом залетает под стол, везде ищет новые крошки. Как только посетители освобождают столик на улице, он тут, как тут. И всегда проделывает в поисках новых крошек один и тот же путь. Если же он находит не просто крошку, которую тут же склёвывает, а кусочек еды побольше, то хватает его и улетает с ним в клюве, наверное, боится, что мы отберём. Я заказываю caffe latte, аккуратно провожу по только что принесённому кофе ложечкой, наблюдаю, как слегка перемешиваются тёмные и светлые слои, рассматриваю текстуру пенки, состоящей из пузырьков разного размера, вдыхаю запах, по температуре тёплой ручки фарфоровой кружки представляю себе, насколько горяча сама кружка и кофе в ней. Пока ещё рано пить, можно обжечься, можно только вдыхать запах и любоваться пенкой. Я люблю собираться с друзьями именно в этом Starbucks, на центральной улице города, предварительно зайдя в McDonalds и купив себе рыбный бургер, поскольку пирожные из Starbucks что-то меня не впечатляют.

В процессе разговора всплывает тема, о которой совершенно не осведомлён только я. Остальные хотя бы слышали об этом событии. Я не интересуюсь новостями, не читаю газет, не смотрю телевизор, не слушаю радио, в интернете хожу только по специальным тематическим сайтам. Все удивляются мне, говорят, что такие важные вещи нужно знать, хотя бы для правильного миропонимания, надо знать основные процессы, происходящие в окружающем мире. Я объясняю им, что до сих пор я не пропустил ни одной важной новости, поскольку то, что является действительно важной новостью, общество всё равно само доносит до меня, будь то через включенное в автобусе радио, будь то через экраны в кафе, или, например, через такие вот разговоры со знакомыми и друзьями. А новостью, о которой я не знал, был апокалипсис в мире первичной материи. Теперь там, насколько я понял, не существовало ничего живого. Теперь это мёртвая пустыня. Первично-материальной жизни не осталось. Да, наверное, это нужно знать. Хотя бы из уважения к нашей первичной родине, так сказать. Они говорят о каких-то последствиях, которые должны почувствовать и мы. Не знаю, возможно, я так глубоко не интересовался этим вопросом. Но только я лично пока никаких последствий на себе не ощущаю. Мало того, отвечая на их аргументы, скажу: когда-то, в первично-материальном мире люди, будучи органическими существами, потеряли способность ходить обнажёнными, есть сырое мясо, подбираемое с земли, затем навсегда переселились в дома, потеряв способность спать под открытым небом, потом научились писать и читать, закрепив и ускорив процесс накопления опыта, переживавшего катаклизмы и передававшегося непосредственно от одного отдалённого поколения другому. Все эти ступени были необратимы, они необратимо меняли облик человека и делали путь человека невозвратным. Раздень человека, научившегося шить одежды – и он умрёт от переохлаждения, заставь есть сырое мясо с земли человека, открывшего способ приготовления пищи на огне – и он умрёт от желудочно-кишечных заболеваний. Отними письменность у культуры, ей пользующейся, и культура перестанет существовать. На какой-то из ступеней люди навсегда распрощались с первично-материальным миром, как когда-то они распрощались с сырым мясом, причём это произошло не сейчас, когда его не стало, а уже давно. Может это и трагедия, но не такая страшная, как многие представляют себе. Значит, пришла пора с ним распрощаться. Всё рано назад пути уже не было, как не было его ни на одной из пройденных ступеней. Я не стал подробно объяснять свою точку зрения нашей маленькой компании, слишком это было долго, да и тема разговора уже поменялась. Допиваю последнюю капельку остывшего и уже не такого вкусного кофе.

Жизнь капли

Вначале было размытое ощущение объёма, рассредоточенности, потоков и перемешивания, тяжёлой насыщенности, единства, сложенного из многообразий, как если бы вдруг каждая клетка тела обрела собственное сознание. Тепло с одной стороны, холод с другой, врезающийся ветер, всё влияет на мою форму, часть меня растворяется, пропадает, часть возникает откуда-то из окружающего пространства, иногда я уменьшаюсь быстрее, чем воссоздаюсь, иногда наоборот. Это внутреннее движение – это то, чем я чувствую мир и чем отвечаю ему.

Но сейчас я всё больше и всё тяжелее. Моя структура укрупняется, я начинаю как бы проваливаться сквозь пространство меня породившее, я уже не я. То есть, видимо, я прежнее тоже никуда не делось, я чувствую с ним связь, да, оно существует, но я теперь – его маленькая частица, видимо, не такая маленькая, чтоб продолжать быть лишь его осознающей частью, я слишком велика, я теперь – индивидуальность, я всё ещё взаимодействую с миром через полёт, но теперь у меня есть своя собственная форма, и, кажется, я продолжаю расти.

Я всё дальше отдаляюсь от моего прежнего я, здесь потоки мира уже другие, и вокруг много подобных мне, все разные, и иногда, изредка, мы сталкиваемся и разлетаемся вновь. Я замечаю, что моё я, моя форма растёт не равномерно, во мне что-то появилось, моё маленькое я. В отличие от постоянно меняющейся формы моего большого, общего я, которое было до перерождения, моё маленькое, теперешнее я более стабильно и твердо, то, что приросло, почти не улетучивается вновь, разве что самую малость, гораздо быстрее прирастает новое, поэтому я становлюсь всё больше. И игра моего роста – это отпечаток игры моего полёта, это моя личная история. Каждый поворот, каждый вираж, каждое столкновение, каждый порыв или замедление, всё остаётся в памяти моей формы, я вижу вокруг себя другие растущие формы, и каждая может долго рассказывать мне свою историю, но нет времени слушать, история каждой – уникальна, и их вокруг – бесчисленное множество.

Я попала в зону особенно интенсивного роста, меня понесло вбок и закрутило вокруг оси, я становлюсь всё площе, иногда меня отклоняет по оси, перпендикулярной моей плоскости, и я чувствую, как это меняет мой рисунок, каждое отклонение – немного другие веточки зарождаются на моих краях, да, я забыла сказать – я теперь ветвлюсь! А если веточка появилась – она продолжает расти, медленно или быстро – но растёт. А теперь что-то изменилось. Кажется, стало теплее немного, но и более влажно, я снова расту по-другому, я только что сделала петлю и резко полетела вниз, быстро вращаясь, словно подвешенная на нитке за край, это сделало меня несколько вытянутой, и снова меня подхватил рывок холодного воздуха, и снова я лечу вверх, и кристаллизуюсь почти как раньше, но с новыми формами, полученными мною во время влажного вращения, всё равно получается по-другому. И вот вращения мои замедлились, я словно лежу на одеяле из холодного воздуха, я будто замерла в полёте, этот момент своей истории я тоже запомню навсегда…

Нет смысла рассказывать всю историю моей жизни, моего полёта, эта история была слишком насыщенной и долгой, а если пересказывать её во всех нюансах, и рассказывать, какое влияние оказал на меня каждый её эпизод, это займёт, даже не представляю, сколько времени. Хотя, мне часто хочется поведать её таким же, как я, пролетающим мимо меня. Таким же, но другим. Такой, как я, больше не было и не будет. Слишком длинная чреда событий сформировала меня такой, какая я есть, повторить это не возможно, даже если бесконечное число мне подобных бесконечно будут возникать и расти в пространстве. Зачем я миру? Зачем ему эти бесконечные опыты форм? Какой во мне смысл и какая у меня роль? Смогу ли я пересказать кому-нибудь историю своей жизни? Наверное, и другие задают себе эти вопросы. И чем всё закончится?

Я заметила одну особенность окружающего мира: со временем становится всё теплее. Да, иногда тёплые потоки воздуха сменяются холодными, потом снова тёплыми, но все-таки, я чувствую, что, в целом, – теплеет, причём так, как никогда раньше. К чему это всё прив… я опять меняюсь! Нет, не так как раньше, теперь целиком. Я больше не расту, я… разрушаюсь. Моя история пропадает, я будто поглощаю сама себя, к чему это безумие, я слишком мягка, частицы меня отламываются и уходят в пространство, остальные сливаются со мной в общую колышущуюся массу, я раздваиваюсь, где-то внутри ещё живы остатки меня прежней, но они погружены в меня новую, я почти забыла себя прежнюю, я теперь другая. Так быстро. Я ощущаю, что есть преемственность моего прежнего забытого опыта и теперешней формы, но преемственность опосредованная и очень смутно мной понимаемая, похоже, во мне сохранились лишь общие моменты моей прежней жизни, что-то безвозвратно утеряно, уже навсегда. Но нет времени об этом сожалеть. Я теперь живу по-другому, я – словно окружающий меня ветер, но тяжелее. Волны и потоки пространства вокруг меня передаются мне мгновенно и непосредственно, они не запечатлеваются в моей форме непосредственно, как раньше, они создают форму, повторяющую их, и эта форма меняется быстро и беспрерывно. Я сжалась и от этого стала тяжелее. Теперь я лечу вниз стремительно, лишь иногда меня отклоняет в сторону особо сильный порыв ветра, но сильней всего ветер теперь снизу, я лечу, лёжа на покрывале воздуха, небольшая деформация формы, создавшей углубление снизу в центре меня, ветер раздувает это углубление, оно увеличивается, теперь я похожа на зонтик, а теперь уже на медузу, частицы меня отрываются по краям моего купола, в центре купола остаётся лишь тонкая плёнка моего вещества – и меня разрывает на части. Теперь я – лишь часть себя прежней, да, конечно, я несу опыт себя целой, но теперь его же несут и десятки других маленьких и больших частиц… удар. Я столкнулась с другой подобной себе частицей, но мы не отскочили друг от друга, как прежде, не соприкоснулись лёгким скольжением, мы – слились. Я приняла опыт другой себе подобной, точнее будет сказать, она приняла мой опыт, ведь она гораздо крупнее чем я, ну, как бы то ни было, теперь я снова восстановила свой объём, и теперь я – носитель несколько иного опыта пути, хотя, теперь мы все гораздо больше похожи друг на друга, быть может, потому, что наш путь не запечатлевается в уникальности нашей формы, а, быть может, потому, что мы так часто перемешиваемся друг с другом, хотя наша форма всё время меняется, но она меняется слишком часто, каждое мгновение, в этом бесконечном изменении мы скорее похожи, чем уникальны… А у меня возникла мысль: мне кажется мы снова стали похожи чем-то на себя в далёком-далёком прошлом, высоко-высоко, ещё в начале пути, когда мы были единым воздушным целым. Да, сейчас мы крупнее и не отзываемся на потоки пространства как одно целое, но всё-таки, мы теперь снова почти бесформенны и сейчас мы снова почти единое целое. Сколько раз уже за этот полёт я сливалась и дробилась – не счесть, но теперь я всё чаще бываю крупнее, чем раньше, значит, несмотря ни на что, я всё-таки продолжаю расти, хотя и совсем по-другому! И чем крупнее я, тем стремительней лечу вниз, вокруг всё теплее, меня всё сильнее сдавливает плотность пространства… удар!

Это уже не слияние с другой такой же, как я. Это бесчисленное множество таких как я слиты вместе, я больше не лечу, я растворяюсь, моё прежнее я угасает, моё я взорвалось и становится безразмерно огромным, завитки турбулентностей старого моего я с моим индивидуальным опытом ещё расползаются в толще субстанции подобной моей, но мне самой уже трудно отличить их от окружающего пространства…

Миры

Фотон, выходящий из излучателя и пролетающий через тонкую щель в шторке, интерферирует на экранчике за шторкой с бесконечными миллиардами своих двойников из параллельных миров Мультиверса, тончайшим срезом которого является наша Вселенная. Эти фотоны летят всеми возможными траекториями, невидимые, неосязаемые и не регистрируемые, но связанные с единственным фотоном, вылетевшим из излучателя в нашей Вселенной, влияющие на него так, что ряд единичных фотонов, выпущенных из излучателя, ложится на экранчик, формируя на нём интерференционную картину, будто каждый из этих единичных фотонов двигался в пучке света.

Бесконечность миров, от практически идентичных нашему, отличающихся самым микроскопическим отклонением «теневого» фотона от траектории фотона нашего мира, до миров, где фотон сразу же улетел к звёздам. Как акт выпускания одного фотона из излучателя запускает миллиардофуркацию рождения бесконечных Вселенных? Скорее всего, не запускает, а визуализирует, как капля, упавшая в безбрежный океан, волнами, расходящимися от неё, указывает на существование её поверхности. Каждое мгновение существования нашей Вселенной в каждой частице её пространства рождается бесконечность миров, и то же касается, видимо, других миров, рождённых. У Вселенной нет ограничений по объёму пространства, времени, энергии, памяти и вычислительной мощности, только мы привыкли воспринимать подобные сущности как ограниченные, поскольку сами являемся частью игры, и такие ограничения управляют правилами нашего существования.

Можно ли перемещаться между этими мирами? Быть может феномен сознания может направлять ход своего бытия сквозь чреду милиардофуркаций, если различия между ближайшими из них почти бесконечно малы и по временной и по пространственной шкале? Может ли разум осознать факт такого перемещения, если, попав во Вселенную с иным ходом событий, сам станет облечён в материальную оболочку, созданную иной цепочкой причинно-следственных связей, если даже нейронные цепочки его памяти и его мыслей будут иные, будут принадлежать Вселенной, где самой проблемы, вызвавшей мысль о перемещении именно в эту Вселенную, даже не стояло?

Созерцание мириад микроскопических актов и движений, создающих даже маленький локальный мир вокруг нас, актов и движений, каждое из которых в альтернативном варианте существует где-то в параллельном мире Мультиверса, быть может, отличающимся из всей своей безбрежности космоса, миров и галактик только на один этот единичный акт, даёт понимание иллюзорности, даже приблизительного понимания явления Мультиверса, поскольку охватить разумом, даже абстрактно, эту множественность невозможно. Я иду по снегу, и снег скрипит под моими ногами, хотя до меня по этому снегу прошло уже множество людей, но он всё продолжает скрипеть, каждый шаг продолжает ломать тысячи или миллионы снежинок – микроскопических ажурных ледышек, тишайший звон разламывания каждой из которых сливается в хруст снега. И где-то, среди безбрежных Вселенных, одна из этих снежинок именно в момент этого моего единственного шага – не сломалась. Всё. Иных отличий этой параллельной Вселенной нет. Волны прибоя бьются о каменистый берег, капли брызг усыпают всё вокруг, и одна капля за всю историю существования Вселенной немного отклонилась от пути родственной ей капли в нашей Вселенной, и это единственное отличие наших Вселенных. И таких отличий бесчисленные множества, рождаемые каждым моментом полёта каждой из капель, их составом, физико-химическими свойствами, касающиеся очертаний побережий и вообще существования этой планеты и воды на ней. Видите картинку фантастического нарисованного мира с замком среди раскидистых лесов, хвостатым драконом с крыльями и другими фантастическими существами. В других Вселенных мы видим бесчисленные вариации, как состава бумаги, красок, цветовой гаммы картинки, так и сюжета. От наличия или отсутствия мельчайшего пятнышка краски в какой-то части картины через изменения очертаний изображённых сущностей и предметов до полного изменения сюжета, изменения мест и времён, где весь этот бесконечный ряд картин появлялся. Можно взять картину за точку отсчёта и находить миры с этой абсолютно идентичной везде картиной, вокруг которой меняется до неузнаваемости весь окружающий её, не нарисованный мир, и, как и всегда, за пределами этой бесконечности лежат Вселенные, где этой картины никогда не было и не будет, и где даже нет такого понятия: «картина», а также миры, где с определённой статистической вероятностью на тот или иной промежуток времени в пустом пространстве возникла только эта картина. Мало того, есть миры, в которых в реальности существует всё то, что изображено на этой картине именно в таком виде, как оно изображено, и есть ряд миров с маленькими или большими отличиями их реальности от нарисованного на картине, и есть бесконечный ряд миров в той или иной степени идентичных изображённому на картине, которую в нашем мире никогда не нарисуют, но в других мирах есть бесконечный ряд таких картин. Есть Вселенные, в которых существует всё то, что вы придумали, фантазируя о несуществующей Вселенной, и есть те, которые отличаются от неё на бесконечный ряд больших и малых нюансов, включая их собственные отличия друг от друга, начиная с отличия размером в один атом. Весь этот ряд трансформаций Вселенных втекает в реку Вселенных, столь отличных от вашей фантазии, что можно сказать – он сливается с бесконечностью миров, которые вообще можно вообразить, но которые вы никогда не вообразите.

Какой-то исследователь подсчитал, что миров существует гугл в степени гугл. Может быть, всё равно это число не представимо, хотя, мне кажется, он взял его с потолка, просто назвал самое большое число, название которого известно людям. Числа, так же как пространство и время – абстракции для Мультиверса, нет чего-либо, что расходовалось бы на их создание и чего бы не хватило. Французский физик Либхабер исследовал турбулентность в строго контролируемых условиях, медленно нагревая снизу максимально изолированный от внешнего мира двухмиллиметровый сосудик с жидкостью. Сначала в жидкости образовалось два валика конвекционно вращающейся жидкости, температура, снимаемая парой термодатчиков, стала колебаться между двумя значениями, при чуть более сильном нагреве, когда одного оборота жидкости стало не хватать для отдачи всей полученной в нижних слоях энергии, появились два конвекционных валика меньшего размера, путь жидкости стал более сложен, температура стала колебаться между четырьмя значениями. Потом между восемью, шестнадцатью, тридцати двумя и так далее. Каждый раз движение жидкости входило в режим бифуркации, каждая ветвь бифуркации сама рождала дочернюю бифуркацию. И так скоро движение жидкости вошло в режим турбулентности, в режим каскада бифуркаций, изменения показаний термодатчика стали непредсказуемы. Порядок, который никуда не делся, стал неразличим в непроглядной завесе бесчисленных налагающихся бифуркаций. Фейгенбаум открыл, что каждая последующая бифуркация наступает в постоянное число раз быстрее предыдущей, и подсчитал число скорости накатывания хаоса, число скорости схождения генераций бифуркаций, которое стало называться константой Фейгенбаума: каждый динамический процесс, кроме, разве что совсем линейного, вроде работы часового механизма, проходит через ряд последовательных бифуркаций, так что конечные его состояния выбираются из мириад возможных вариантов, при том, что процессы эти, хоть и не предсказуемы, так же абсолютно жёстко детерминированы, как и любые другие физические явления. Конечно, в открытой системе реального мира каскад бифуркаций будет развёртываться не столь идеальным образом, как в опыте Либхабера, но лишь потому, что он сразу же пересечется с множеством других бифуркаций. По цепочке бифуркаций мир может быстро отдалиться от своего аналога, а может, наоборот, снова приблизиться к нему. Наш мир в каждый момент его существования пересекают бесчисленные иные миры, движущиеся в своём развитии в различных направлениях. Средь бесконечности наступает кратчайший миг точного схождения, слияния миров, которые в следующий момент вновь расходятся и навсегда отдаляются друг от друга, двигаясь каждый в своём направлении. Но бывают миры, сходящиеся не однократно, танцующие друг вокруг друга как пара перхающих бабочек, сливающиеся и разлетающиеся. Впрочем, всё это лишь абстракция ума – каскад бифуркаций формирует матрицу из перекрещивающихся линий, которой можно нарисовать какой угодно узор. В целом, мы имеем картину сети миров со своей сложной топологией схождений – расхождений. Вселенский разум может играть в игру: возьми две практически идентичные Вселенные и найди между ними 10 отличий. Миры, совершенно идентичные, но развивающиеся со сдвигом во времени, миры, время в которых течёт неравномерно, так что они то догоняют друг друга, то отстают, сходясь на миг по временной шкале, миры, застывшие навсегда во времени, миры, время в которых течёт в обратную сторону, и с некоторыми из них, абсолютно идентичными нашему, мы тоже всего раз за всю историю Мультиверса будем пересекаться.

Термодинамически мир потенциально обратим, не обратим он лишь статистически. От окружающего воздуха утюг может нагреться и стать горячее его, растворенная в воде капля краски может снова собраться каплей. Мы не являемся свидетелями этих событий лишь потому, что статистически они очень маловероятны, но вообще, хаотически движущиеся частицы растворяющейся субстанции или остывающего предмета движутся во всех направлениях, не только в сторону рассеивания и остывания, лишь статистически это движение преобладает. И раз статистически возможен бесконечно малый вариант событий обратного движения, в котором все молекулы краски вновь соберутся в каплю, значит точно есть Вселенная, в которой это произошло, раз уж есть Вселенные, где произошло то, что вообще не возможно с точки зрения окружающих миров. Миры термодинамических чудес, отличающиеся от близлежащих миров лишь тем, что где-то в верхнем слое атмосферы одной из планет одного такого мира вдруг возникла сверхнагретая точка и тут же снова остыла, где-то в глубинах океана другого мира самособралась капля соляного концентрата и тут же растворилась вновь, и никто этого даже не заметил, так что для внешнего взгляда миры эти остались абсолютно идентичны. Наконец – мир, опираясь на закон статистики Мультиверса, полностью обратившийся против второго начала термодинамики и снова самособравшийся в начальную пространственно-временную сингулярность, в точку Большого взрыва, не потому, что в том мире слишком много материи и Вселенная сжимается, нет, просто статистически такой обратный термодинамический процесс возможен, где-то там, в бесконечности бесконечностей. Точнее, возможна даже система возвращающихся в точку Большого взрыва миров, где процесс этот заканчивается на той или иной стадии, доходя или не доходя до «конца», и протекает с теми или иными вариациями.

С другой стороны, говоря о единичном различии между мирами, быть может, мы немного лукавим? Почему снежинка не сломалась? Ведь любое такое событие является звеном в цикле причин и следствий. Особенности нейрофизиологии шага, небольшое различие в конфигурации нейрональных синапсов или отчасти хаотичное колебание гормонов-нейромедиаторов антагонистов, а быть может всё дело в снежинке? Может, если пристальней сравнить одну и ту же снежинку в двух близлежащих мирах, мы таки заметим, что лучики у неё в одном мире короче или немного толще, чем в другом, быть может надо обратить внимание на детерминированный хаос каскадов бесконечных бифуркаций воздушных потоков, колебаний температуры и влажности в тех турбулентностях атмосферы, которые создают уникальность снежинки, кружащейся и растущей в падении между небом и землёй? Короче, быть может, единичное различие – лишь видимость, за занавесом остаётся ряд невидимых причинно-следственных явлений, к нему приведших и из него исходящих, они время от времени превращаются в видимые события или наоборот как бы исчезают, нивелируются, переходят в потенциальное состояние, но реально продолжают существовать, формируя отличия между мирами.

Вряд ли единичное событие будет кардинально определять будущее и разводить миры всё дальше друг от друга в направлениях их развития, как это описывает «эффект бабочки». На микроуровне мы видим хаос бесчисленных броуновских мельтешений, турбулентностей, бифуркаций, случайных событий и беспорядочных воздействий. Да, каждое из них детерминировано сложным сочетанием предыдущих воздействий, но самоорганизация системы на макроуровне не определяется нюансами поведения каждого из элементов системы, игнорирует каждое отдельное его отклонение, опирается на общую статистику поведения всех его элементов, на «параметры порядка» – те свойства в поведении элементов и их взаимодействии, которые определяют свойства системы в целом. Если почти хаотично движущаяся частица скакнёт в другом направлении, это не изменит систему в целом, даже со временем, главное чтоб статистически поведение большинства частиц за определённый промежуток времени оставалось прежним. Так же, как одна раздавленная бабочка из тонны их погибающих за неделю ничего не решает, так же, как свободная воля отдельного человека, не выходящая за шаблоны типичного поведения, не влияет на эволюцию социума. Конечно, существуют критические точки в развитии любой системы, в которых минимальное воздействие кардинально меняет состояние системы в целом. Но попробуй такую точку найди, и, кроме того, такие точки возникают лишь когда сама система становится неустойчива в её нынешнем состоянии и не тот, так другой толчок вызовет её изменение. Правда, в зависимости от особенностей начального толчка, нюансы будущего развития системы могут отличаться, но когда-то произойдёт ещё более глобальный качественный переход, после которого нюансы старого состояния станут уже не важны, как это бывает, например, в раннем эмбриональном развитии организмов: если деформировать яйцеклетку и оплодотворить её в деформированном состоянии, деформация зафиксируется, и выступ на поверхности яйцеклетки, образованный засасыванием её в капилляр и оплодотворением в таком состоянии, будет существовать на протяжении всего периода делений дробления, этот выступ сам будет делиться вместе со всей яйцеклеткой, становясь многоклеточным, но когда начнётся бластуляция, и возникнет первая эмбриональная ткань, все деформации исчезнут, потому что регуляция развития переходит к другим механизмам, и силы, фиксирующие прежние деформации, перестают существовать.

Можно построить филогенетическое древо миров – сеть развития Мультиверса, многомерное древо с бесконечно расходящимися, сходящимися, перекрещивающимися и идущими во всех направлениях ветвями, объединяющимися в стволы следующего и следующего порядков. Можно проследить произвольное блуждание мира во всей неопределенности то ли его пути, то ли нашего выбора, бесконечно бредущего от одной точки бифуркации к другой. Можно находить миры с жёсткой и явной причинно-следственной связью, с почти полным отсутствием неявного выбора в точках бифуркаций, миры, работающие почти как часовой механизм (главное – туда не попасть), и миры, почти полностью хаотичные, колеблющиеся в точке неустойчивого равновесия и почти не предсказуемые в своём развитии, миры, подобные шизофреническому бреду или сну. Причём, эти миры взаимодействуют друг с другом. Если фотон, падая на экран, интерферирует со своими теневыми собратьями, что с ним происходит после? Это чрезвычайно сложно зафиксировать и исследовать, но вряд ли его взаимодействие с теневыми мирами заканчивается после того, как он упал или не упал на экран. Скорее всего, каждый фотон этого мира в своей «обычной жизни» всегда воспринимает влияния своих двойников в других мирах. Но и у частиц есть волновая функция, они тоже могут интерферировать, думаю, и частицы взаимодействуют со своими теневыми двойниками, а из частиц и квантов энергии формируется весь этот сложный мир со всеми его взаимодействиями и структурами высших порядков, каков же тогда уровень сложности в «поперечном срезе» миров, если частицы, вступая в сложные взаимодействия внутри своего мира, оказываются связанными с теневыми частицами других миров, которые все уже давно живут «своей жизнью» и формируют свои структуры высших порядков сложности?

Теперь – внимание. Что есть бытиё и чем оно отличается от небытия? В бытие есть границы, где-то есть что-то, чего нет в другой точке пространства или времени, бытиё дифференцировано, неоднородно и разделено. Но, доведя до предельного конца понимание идеи множественности всех возможных миров, мы увидим, что каждое отдельное, ограниченное явление мира имеет полный беспрерывно-заполняющий ряд всех возможных вариантов, которые только сумел породить абсолютный разум, занимающийся Мультиверсом. Границы явления исчезают. В квантовой физике есть понятие суперсимметрии: сложение всех элементарных частиц, возникших из вакуума, даёт ноль, даёт снова вакуум. Все частицы нашего мира – это как бы разложение вакуума на составляющие, это пустота в своей неполноте. Ту же идею суперсимметрии можно дополнить суперсимметрией реализации миров, в сумме своей аннигилирующей границы всего сущего. Откуда возник этот мир? Кто создал его? Что было до него? Вопросы, не имеющие смысла, потому что мира и не было, есть только небытие, да и небытия нет, потому что оно – ничто. Мир – лишь форма существования этого небытия, его призрачное разложение, форма существования пустоты, не имеющей формы, мир никогда даже не возникал, потому что возникнуть ему неоткуда. Мы все – часть пустоты небытия.

Постапокалипсис. Кофейка

Этот город был отвратителен и при его жизни, став совершенно безобразным после смерти. Эти руины не имеют эстетической ценности, даже с точки зрения постапокалептического гранжа. Руины, подвалы, оставшиеся дома и улицы сразу после катастрофы оказались заполнены гниющими останками людей и домашних животных, среди которых неделями ползали, кричали, стонали, медленно умирали и тоже превращались в гниющие останки немногочисленные выжившие. Сейчас основной смрад уже прошёл, и запах разложения говорит о том, что там умер недавно кто-то из переживших катастрофу или что сдохла крыса. Биоценоз остатков городов состоит преимущественно из крыс и немногочисленных медленно вымирающих людей. Насчёт крыс – может оно и к лучшему. Говорят, крысы очень умные, к тому же они всеядны, как был и человек, а ещё они умеют хорошо приспосабливаться и выживать. Быть может, они заменят нашу расу на пути эволюции разума.

Я ждал, когда же они все, наконец, перегниют. Первые годы я жил среди непрерывного острого запаха человеческого гниения. Оно растянулось на несколько лет из-за сырых, тёмных и не очень холодных, сопровождавшейся периодическими оттепелями зим, последовавших за катастрофой. Гниющие останки мешали искать еду среди руин. Почти везде, где могла быть еда, были и трупы. Иногда до еды было практически не добраться. Трупы привлекали и крыс, которых в первый год было мало, так что они не уменьшили число трупов, только обгрызли их, но на избытке мяса они постепенно размножились, выросли, а когда трупы все оказались доедены, стали голодать и пожирать друг друга, более мелких своих собратьев, так что выживали и давали потомство лишь крупнейшие. Мы, выжившие, скрывались в подвалах и пещероподобных руинах, баррикадируя вход на ночь камнями, потому что крысы нападают сворой на спящего человека. Мы всегда ходим и даже спим с тяжёлой дубинкой, не оставляющей крысам шанса. Тех, кто не освоил этого боевого искусства и не научился чутко спать, уже нет с нами. Но, несмотря на столь устрашающий рассказ, крысы – наши друзья. Мы не только защищаемся от них, мы на них нападаем. Крысы – наша единственная пища. Крысы, перерабатывая гниющее мясо человеческих тел, дают нам источник свежего прекрасного мяса и спасают нас от каннибализма. Найдя новое убежище на ночь, мы баррикадируем его позади себя и убиваем всех крыс, оказавшихся внутри, обеспечивая себя не только ночлегом, но и ужином. Когда-то мы пытались выращивать овощи, но на земле отравленной радиацией и химикатами, под пеленой пыли, закрывающей солнечный свет, в холоде, растения росли очень плохо, а теперь мы и подавно все ослабели, и не способны работать столько, сколько нужно для снятия урожая.

Я представляю себе величественную посмертность великих городов. Париж, Нью-Йорк. Я вижу эти уходящие в небеса руины когда-то зеркальных небоскрёбов с выбитыми стёклами, внутри которых скоро, когда природа начнёт возрождаться, начнёт формироваться вертикальная биоценотическая система. Представляю руины классических зданий, столь распространённых в западной архитектуре, сейчас они напоминают руины древней Эллады. Представляю, как бы это выглядело на фото, даже в фантазии своей выбираю интересные впечатляющие, завораживающие ракурсы, представляю эти руины в масле или в графике. Звуки мёртвого города тоже стали предметом моего творческого осмысления. Я часто сижу неподвижно днём где-нибудь на возвышенности среди руин и слушаю звуки мёртвого города. Был бы у меня рекордер и компьютер, я записал бы их и создал эмбиентный альбом, который так бы и назвал: «Звуки мёртвого города». Жаль, я не могу услышать эхо на мёртвых улицах – каньонах городов – гигантов. Сначала я собирался отправиться в путь в поисках великих городов, но силы быстро ушли. Теперь я просто не дойду никуда. Неизвестно, как будет обстоять дело с едой на бесплодной земле, возможно, я не дойду даже до следующего более менее крупного города, в руинах которого можно будет поймать несколько крыс. Теперь я предпочитаю не выходить за пределы известной мне территории. Время от времени я убиваю крыс в тех местах, которые мне хорошо знакомы и я знаю, где можно найти крысу и как её загнать, остальное же время, большую часть суток, я лежу или сижу в расслабленном состоянии.

Я живу на своей территории один, по возможности изгоняя пришельцев (если пришелец окажется слабее меня). Ресурс крысиного мяса тоже не бесконечен, к тому же крыс становится год от года всё меньше. Другие выжившие иногда объединяются в небольшие кланы, пытаясь контролировать более обширные территории городов, хотя смысла в этом не много, всё равно каждый охотится на той территории, которая может его прокормить, и слоняться по территории большего размера – лишь напрасная трата сил и энергии. Разве что такой клан сможет совместно защищать территорию нескольких человек от вторжений одиночек, но такие случаи крайне редки, одиночки либо живут на своих территориях, либо и так проходят мимо, не задерживаясь дольше, чем на сутки. Бродяги – третья стратегия существования в мёртвом мире. Интересно, они ведь идут всё время куда-то, значит, могут доходить до великих городов? Не знаю, нет сил даже размышлять об этом. Свободные художники выживания, быть может, у кого-то из них в грязном заплечном мешке лежит замусоленный блокнот, пара простых карандашей и нож. Остановившись на привал и разведя костёр, он, насытившись жареным крысиным мясом и возлежав в отдохновении на лохмотьях возле огня, открывает блокнот и вписывает ещё пару страниц в рукопись «На дороге» постапокалиптического мира.

Видели бы вы, как выглядит сейчас море. Оно совсем стихло, превратилось в какую-то лужу. И в нём тоже всё вымерло. На земле хоть крысы есть. Хотя, вероятно, на глубине могли остаться какие-нибудь беспозвоночные. Но ничего живого ни разу пока что не всплыло. Такое впечатление, что живым и подвижным, меняющимся и волнующимся море было до катастрофы благодаря обитающим в нём живым существам. Забросить в море сейчас удочку было бы подобно тому, как забросить удочку в унитаз, это лишь станет чёрным юмором или симптомом тяжёлой психологической патологии. Съехавший с катушек умирающий грязный оборванец, хихикая и кривляясь, закидывает удочку в мёртвое солёное болото, которое когда-то было морем, такая картина стоит у меня в голове. Может я видел это, а может, приснилось. Сознание давно не чётко, сон и реальность конкурируют по реалистичности.

Поиск иной еды, кроме крыс, продолжается беспрерывно, хотя и мимоходом. Можно разрывать руины, пытаться искать склады, обшаривать уцелевшие дома. Такой еды всё меньше. Все, наверное, мечтают найти склад с едой в сухом безопасном глубоком подземелье, где можно утроиться королём на весь остаток жизни, среди бесконечных полок, заставленных деликатесами, и писать мемуары при свете свечей или генератора, найденного там же. Но, это лишь мечты. Да, одно время мы пробовали выращивать в сырых подвалах грибы, им не нужен свет. Но грибы не очень много дают организму, а их выращивание, оказалось, тоже требует много сил. Традиция выращивать грибы осталась в прошлом, когда силы ушли.

А вот и мой сосед. Приехали. Опять на моей территории. Раньше я даже общался с ним, как и с другими. Сейчас я чувствую только всё усиливающееся раздражение, когда вижу эти опустившиеся создания, грязные, шатающиеся, обросшие, прикрытые лохмотьями, короче, такие же, как я сам. Может поэтому они меня и раздражают. Они заменяют мне зеркала, которые были бы сейчас совсем не уместны. Это моя территория, это единственное место в этом сраном грёбаном зловонном мире, где ещё не так страшно находиться. У меня тут есть только руины, и питаюсь я чёртовыми крысами. Понимаете – крысами! Так почему меня не оставить в покое хотя бы здесь?! О, как меня достали эти грязные дегенераты. Он еле ходит. И дошёл-таки до моей ловушки, и достал из неё только что пойманную – мою – крысу! Просто замечательно. Просто зашибись. Ещё и хочет убежать с ней. Я, конечно, бегаю уже плохо, но он-то вообще еле шевелится. Уже и крысу, наверное, поймать сам не может, вот и приплёлся сюда, чтоб обчищать мои ловушки. Я бегу за ним по лабиринту руин, среди обвалившихся стен, старых куч кирпича и бетона, торчащей арматуры и рассыпанного стекла, уже припорошенного грязью от времени, но всё ещё хрустящего под ногами. А вот и он. Не много же он пробежал. Упал, лежит в разломе бетонной плиты, прижимает к себе эту дохлую крысу. Боится. Правильно делает, что боится. Я отбираю у него крысу, он не отдаёт, боится, а не отдаёт, видно, голод сильнее. Тогда я душу его. Господи, как же он ослабел. Как грязный ягнёнок. Немного побившись, он затихает. Я беру крысу и кладу в свою плетёную сумку. Я устал, надо отдохнуть.

Сижу на большой бетонной плите, торчащей под углом сорок пять градусов из кучи того, что было когда-то высотным зданием, смотрю на вид, простирающийся вокруг, на это грязное в лохмотьях создание, мёртвое и спокойное, и думаю. Приходят воспоминания. Вот уже 10 лет, как мы живём тут бок обок, на своих территориях. Когда-то мы были сильнее и здоровее и даже разговаривали, бегали, разбирали руины, намереваясь создать себе человеческое жилище и найти нормальной пищи. Помогали друг другу. Вспоминали тот мир. Потом общение становилось всё реже. Наконец, условием стало – не пересекать границ охотничьих угодий друг друга. Вспоминали тот мир… Да-да, я же знал его ещё раньше, в том мире. Я совсем забыл об этом.

Я уже не помню его имени, но мы постоянно зависали в Кофейке. Кофе с карамельным сиропом или коктейль Роза Люксембург с мартини и розовым сиропом, который цедишь час. Ты платишь не за кофе, а за общение – такую идею я тогда сформулировал. Вся студенческо-хипстерская городская молодёжь тусила там дни напролёт. Мы знали, кто где учится, у кого как идёт сдача сессии, у кого какой никнейм в блоге. Да, был ещё популярен среди нас вкусный коктейль «Беловежская пуща» с кокосовым сиропом, и странная поделка, дешёвая и ужасная, «Чапаев и пустота» с водкой и кофейным сиропом. У меня были дорогие наушники Hi-End класса Audio-Technica, у него не менее дорогие Sony. И те и другие звучали по-своему хорошо, замечательно было бы иметь обе фирмы сразу. Но это было накладно, так что, я давал ему послушать свои, а он мне – свои. Мы долго рассуждали о реверберационной микродинамике, благодаря которой субъективно инструменты столь по разному расставлены в пространстве, и о философии отношения к звуку, реализуемой обеими компаниями. У него была стильная вязаная шапочка, которой он сразу обращал на себя внимание, небритость, придававшая шарм и очень ему шедшая, и стиляжные брюки вместо джинс, зато у меня был такой длинный и тонкий шарф, что я 3 раза обматывал его вокруг шеи, и он висел нисходящими кольцами. Мы занимались всем, но он делал упор на музыке, время от времени выкладывая свои новые треки, а я на тексте, время от времени выкладывая длинные продукты словесного творчества. Когда бы я не пришёл в Кофейку, он всегда был там. Мне казалось, что он там ночует. Мы писали свои послания на стену для записей, увешанную миллионом бумажек из тетрадей и блокнотов. Всегда была куча идей для того, чтоб придумать и написать что-нибудь оригинально-концептуальное и весёлое. Он ещё и рисовать умел, да и писал красивым каллиграфическим почерком. Его потрясные графические рисунки, нарисованные гелевой ручкой, выделялись на фоне слоя приколотых к стене исписанных бумажек.

Тут я замечаю на его грязном пальце кольцо. Надо же, я не видел его. Это же то самое кольцо, я отлично помню его по временам Кофейки. Оно было такой органичной частью его тогдашнего образа. Кажется, я все 10 последующих лет просто не видел этого кольца. И сейчас оно стало проводником, ниточкой, соединившей время до и время после. Я будто только сейчас узнал в этом мёртвом заросшем оборванном человеке – того. Узнал по кольцу. Я спустился и снял с его пальца кольцо. В память. О том мире. Ведь он скоро начнёт разлагаться. Причём разлагаться на моей территории. Это минус. Не выношу чёртового запаха разложения. Зато тут будет очень много крыс, в том числе необыкновенно больших, а это уже плюс. Правда, если бы он умер зимой, я бы смог заморозить пойманных крыс и обеспечить себя мясом на самые сложные месяцы года. А он умер, судя по моим ощущениям, где-то в начале ноября, урод. Ещё недостаточно холодно, чтоб можно было заморозить крыс, а доедят они его и разбегутся как раз к холодам. Очень не ко времени. Ещё бы на полмесяца позже. Конечно, кто-то сказал бы, что кощунственно думать об этом сейчас, но, к счастью, вокруг нет никого и об этих глупостях можно не думать. Ну что, буду отъедаться сейчас, тоже не плохо.

Купание

Я снова живу в квартире с большой ванной, то есть с ванной нормальных размеров. До этого были ванны, в которых можно только стоять под душем и я забыл, когда в последний раз сидел в ванной. Я помню только, как я сидел в ванной в детстве. Возможно, последний раз был не в детстве, но всё же это было много лет назад. Зато я помню, что в детстве мылся, сидя в ванной, постоянно. Я даже помню, как душ постепенно стал заменять ванную, оказавшись более быстрым и рациональным, деловым способом помыться.

Почему бы не принять ванную – вдруг подумалось мне. Как в детстве. Я стал вспоминать, как это было. Мама наливала очень горячую воду, я всегда ругался с ней, добиваясь, чтоб она сделала воду хоть немного похолоднее. Особенно обжигающей вода была, когда опускаешь в неё холодные ноги. Я плакал и ругался, садясь в ванную. Отдушиной была пена, пена была забавным явлением. Мама наливала полный колпачок специального шампуня и лила его медленной тонкой струйкой в струю льющейся воды. Вода взбивала пену, и в месте впадения струи в озеро ванной образовывалась воздушная пенная горка с отверстием посредине. От этой-то горки и распространялась пена по всей ванной.

Ещё в ванной были игрушки. Они производили впечатление слишком простых, как для грудных детей, но таковы особенности условий ванной, этим игрушкам приходилось постоянно плавать со мной в горячей пенной воде. Не всякая игрушка такое выдержит. В игрушках было отверстие, позволяющее наполнять их водой и делать тяжелее, чтоб они становились подводными существами. Некоторые из них свистели, когда, сжимая, выдавливаешь из них воздух, а вода выдавливалась из них медленнее и длинной тонкой струйкой, другие, попроще характером, не свистели, но струйку делали лучше, потому что отверстие в них не было занятым свистком. В самом начале купания игрушки прятались в груде пены, и никогда не знаешь, кого ещё найдёшь через десять минут. А под конец купания пена исчезала, оставалась тонкая прерывистая плёночка пузырьков, как в кружке с остывающим, но ещё тёплым кофе. Да и вода становилась прохладной. Хорошей, очень приятной, когда погружаешься в неё полностью, но способствующей замерзанию, когда вылезаешь на воздух. Я решил, что именно поэтому мама заставляет меня залазить в такую горячую, больно обжигающую воду, что впоследствии вода сильно остывает, и чтоб я не простыл, сидя в конце купания уже в холодной воде, нужно чтоб изначально вода была как можно горячее, но это моё предположение. Ещё важно – сколько воды в ванной: когда я погружался в воду, её становилось больше, и если её перелить, например, долить почти до отверстия стока в верхней части ванны, вода сравнится с отверстием и начнёт медленно утекать в чёрную пустоту. Куда ведёт это отверстие, для меня всегда было мистической загадкой, вообще, это было отверстие, соединявшее тёплый домашний мир белой ванной, наполненной чистой пенной водой, с таинственным миром потусторонней чёрной пустоты. Мне было всегда немного неприятно, если вода достигала этого отверстия, я понимал, что вода туда просто выливается, но что если, теоретически, случится обратный процесс и в воду оттуда что-то попадёт. Но, тем не менее, если вода достигала при полном моём погружении самой кромки отверстия, я поднимал волны, которые захлёстывали отверстие и исчезали в нём.

Я стал готовиться к купанию. Вымыл ванную, несколько раз её хорошенько ополоснул. Потом, по дороге в университет, где я читал лекцию по цитоморфогенезу, заехал в супермаркет игрушек и купил набор ярких игрушек для купания. Они были такие же резиновые, как и у меня когда-то, и в них также была дырочка. Характером они были теми, что попроще, они не пищали. Вечером я включил горячую воду, такую чтоб тепла хватило на как можно более долгое время, но чтоб при этом не обжигаться, как в детстве, зачем мне сейчас обжигаться, сейчас я сам себе хозяин и могу купаться в воде такой температуры, какой захочу, наконец-то. Главное сейчас или сесть в ванную сразу или не забыть, что у меня набирается вода. А забыть я могу основательно, забываю же я каждый раз, что у меня варится спагетти, пока её подгоревший запах не напомнит мне об этом.

Не забыл. Но при погружении оказалось, что я вытесняю теперь нереальное количество воды, кажется, почти всю воду, и уровень воды при нормальном, привычном её начальном количестве, том, которое запомнилось с детства, возрастает так, что становится далеко выше сточного отверстия, когда я полностью погружаюсь.

Сейчас попробую найти среди пены все мои игрушки. Итак: сине-зелёный дельфинчик, простой и добрый, возможно даже немного слишком простоват; черепашка – правильно плавает, самая адекватная и цивилизованная, невозмутимая, любознательная, верная, на ней можно было бы поплавать, она гораздо площе остальных и плавает как маленький надувной матрасик, но она слишком маленькая, только попытаешься на неё забраться, даже только надавишь ладонью – сразу уходит под воду, причём не потому, что ей так хочется, а реально не выдерживает веса человека; оранжевый осьминожек – внеземной, просто существо, с глубин моря, может даже марсианского, он реально странный и трудно сказать, какими человеческими качествами он обладает; жёлтый китёнок с длинными ресницами, это явно девочка, любит поиграть, но держится с достоинством, оптимистка, красавица; и, наконец, морской конёк, земной брат по разуму осьминожку, почти такой же странный, держится обособленно, домосед, задумчив, себе на уме, но при этом умудряется быть очень милым и розовым.

Интересно, что у черепашонка и дельфинчика два отверстия – одно маленькое отверстие, из которого вырывается тоненькая острая струйка воды – ротик, а второе, побольше, внизу, а у остальных только одно отверстие в ротике. Теперь о том, кто как плавает (не думали же вы, что только черепашка умеет плавать, они же, как-никак игрушки ванной): китёнка плавает ещё красивее. Почти вся над водой, и хвостик и ротик. Подтолкнешь слегка сзади, и она поплывёт, медленно, плавно, ровно. Осьминожек и морской конёк плавают, как им полагается – только под водой, на воде они могут только лежать. Впрочем, до половины наполненный водой осьминожек, может высовывать мордочку из воды, осматривая воздушный мир.

Брошенные в ванну, в которую наливается вода, друзья разбредаются, кто куда, прячутся в облаках пены, забираются в самые дальние уголки ванной, даже уходят на глубину. А иногда, наоборот, собираются вместе пообщаться и потом снова расплываются. Дельфинчик и китёнка, кстати, любят друг друга. Оказавшись рядом, они даже примагничиваются друг к другу. Удивительно. Их тела так подходят друг к другу, что они будто два кусочка мозаики, сложенные вместе. Они часто прячутся в пене вместе. Китёнка ещё любит осьминожка, но как друга, целует его в огромный лобик (а дильфинчика целует в губки). Черепашонок дружит со всеми, но лишь осьминожку позволяет на себе кататься, осьминожек такой инопланетянин, что ему всё можно, хотя он плохо удерживается на спине черепашонка, и плюхается в воду на первом же повороте. При этом они оба аж тонут от смеха. Все пятеро любят такую игру: опускаются глубоко под воду, на самое дно, так, чтоб все были ровно на одной глубине, и резко выныривают, кто быстрее вынырнет, тот и победил. Конечно, никто не должен при этом набирать в себя воды, а то проиграет. Иногда, когда эта игра всем надоест, какая-нибудь парочка продолжает играть, пытаясь доказать друг другу, кто из них настоящий победитель. Иногда кто-нибудь из друзей отправляется под воду до конца купания, или пока рука бога, то есть моя, не вытащит его из воды и не приобщит снова к обществу и к игре. Видели бы вы, как кто-то из них величаво выплывает из облака пены, и остатки облака плывут за ним и вокруг него.

Я решил разнообразить своё купание, вылез из ванной, и, оставляя лужи на полу, пошлёпал к холодильнику. Достав пакетик травы, я скрутил косячок, захватил зажигалку и погрузился опять в тёплую воду: брррр, хорошо тут. Зажёг, затянулся. Трава очень быстро горела, видимо пересохла, к тому же я не умею плотно заворачивать. Она быстро прогорала, пепел падал в воду и опускался в воде на меня. Я долго держал дым в лёгких, прежде чем его выдохнуть, но эта местная трава скорее укроп, чем марихуана. Видимо из неё всё предварительно вымыли, или это сорт, в котором ничего и не было изначально. Первый раз в жизни курю в ванной. Покурил, пора вылезать, пожалуй. Пепел растворяется в воде. И вода стала такой прохладной, что те части тела, которые выступают из воды, начинают совсем замерзать. Интересно, если остаться сидеть в ванной, насколько вода останется теплее окружающего воздуха из-за того, что человеческое тело будет нагревать её? Тяну за цепочку, пробка сопротивляется, потом произносит звук – «плюук», и вода начинает быстро уходить. Значит, купание окончено.

Запах

Когда-то в детстве у меня было две кассеты с альбомами группы «Мираж». Я переписал их с кассет моего троюродного брата и слушал целыми днями напролёт. Я сидел за столом в своей комнате, формально делал уроки, но на самом деле ничего не делал, просто сидел и думал, или занимался «ничем», или делал уроки очень медленно, отвлекаясь каждые несколько секунд. И так годами. И всё это – под песни группы «Мираж». Магнитофон еще не мог сам менять сторону кассеты, и каждые 30 минут его приходилось выключать и кассету переворачивать на другую сторону вручную. Причём магнитофон даже не выключался сам, продолжая с тихим поскрипыванием моторчиков тянуть закончившуюся плёнку. Однажды плёнки кассет начали сами скрипеть. Видимо состарились, затёрлись, не знаю почему, если дать плёнке отдохнуть и проиграть один раз, она ещё не успеет начать скрипеть, но если проигрывать снова, начинал периодически появляться ужасный скрип, постепенно становившийся беспрерывным, так что слушать становилось совершенно невозможно. И я стал «Мираж» экономить. Как от скрипа плёнки, так и от собственного заслушивания. Я решил слушать «Мираж» раз в год, только на свой день рождения, чтоб сохранить.

Через много лет я занялся созданием картин из веточек засушенных растений. Веточка приклеивается к текстурному бумажному фону и вставляется под стекло в красивую рамку с двойным паспарту. Двойное паспарту сделает произведение искусства из чего угодно, из любой сухой веточки. Но особенно красиво получаются пышные веточки, типа можжевельниковых. Они в высушенном состоянии очень хрупкие, к ним лучше вообще не прикасаться, но и сушёные они сохраняют свой аромат. Для того чтоб бумага, к которой приклеена веточка, не коробилась от перепадов влажности, лучше все щели с обратной стороны картины залепить бумажной клейкой лентой, да и меньше грибов и паразитов туда проникнет. Много я таких картин понаделал в подарок, одна красивее другой, они разъехались по миру со знакомыми, друзьями, родственниками, коллегами, они висели на стенах и лежали в подвалах и на чердаках, были спрятаны в шкафах и стояли на столах, ждущие, когда же дойдут руки их повесить, они висели на бетонных стенах многоквартирных домов и деревянных стенах летних домиков…

Мы не осознаём хрупкость наших жилищ. Зная, что дом – это всего лишь дом, а не крепость из абсолютно непроницаемого материала, мы на самом деле не чувствуем этого, интуитивно мы представляем его себе как что-то нерушимое, как абсолютную защиту от внешнего мира. Ну, может быть не так у тех, на кого дом обрушался. Когда ночью меня разбудил вой сирен, тут же сменившийся оглушительными взрывами и лязгом разбившегося окна, когда меня обдало холодом зимней улицы, и я увидел свою постель, засыпанную осколками стекла, первое что я почувствовал – страшный неуют. Подсознание первое сгенерировало абстрактно-эмоциональную идею неблагополучия, когда мозг ещё только просыпался и не имел никаких мыслей по поводу происходящего. Неуют от этих оглушительных ужасных звуков, рвущих сон на куски, но не торопящих пробуждение сонного сознания, от холода и стекла, говоривших ещё не осознанным ощущениям – что дело плохо и, по-видимому, очень плохо, так плохо, что когда разум проснётся нужно быть готовым, что это всё быстро не исправится. И главное – пути назад не было. Когда я просыпался и обнаруживал, что проспал туда, куда просыпать было нельзя, я в досаде падал головой на подушку и спокойно лежал ещё хотя бы несколько секунд. Здесь опустить голову уже было нельзя. Холод и стекло. Стекло даже в волосах. Но осознать происходящее разуму было не дано, это меня спасло. Гигантская обжигающая волна возникла за окном и ударила, в этот раз разбилось не окно, разбился сам дом, всё сдвинулось и начало падать, в последний момент тело почувствовало, что так же, как дом, разрушается. Без боли, без страха, без понимания причин и последствий, просто факт. К счастью, обрушение на меня дома сознание уже не застало. Я умер.

Не всем повезло так, как мне, не все оказались в эпицентре. Но и теперь у них есть свои маленькие радости. По крайней мере, теперь они снова могут спокойно опустить голову на подушку и полежать несколько секунд. Всё живое, кроме человека, исчезло. Всё сгорело, а потом пепелище покрыла толща снега смешанная с пеплом. Но человека не так просто истребить, в момент катастрофы кто-то из людей оказался на полюсах, глубоко под землёй, на дне океана, даже в космосе, впрочем, последние не вернулись. Просыпаясь в руинах, засыпая в руинах, не встречая на своём пути ни одного человека, скрываясь от холода под толстым слоем тряпья, посвящая все свои дни поиску консервированной еды многолетней давности, приучая себя не думать о голоде, пытаясь фильтровать и обезвреживать растопленный снег, который даже прокипяченный и отфильтрованный отнимал здоровье и приближал ещё быстрее к смерти, он жил только своей памятью. Никакой морали или урока он извлечь из теперешнего своего опыта не мог, ему не хотелось здесь существовать, он максимально дистанцировался от этого мира, ушёл в себя. Хотя он мог выйти в любой момент на поверхность и пойти в любом направлении по заснеженной пустыне туда, куда захотел бы, он был словно в тюрьме, как заключённый годами в пустую камеру, он восстанавливал свою жизнь до катастрофы буквально минуту за минутой. Он научился погружаться в неё, чётко и последовательно вспоминая весь непрерывный ход жизни с любого произвольно взятого дня, будто под гипнозом его память восстановилась и вышла на поверхность сознания в буквальном своём объёме. Он уходил в прошлое, жил в нём, не вспоминая отрывочные события, а действительно живя там «в реальном времени». Он чувствовал воздух, до малейших колебаний летнего ветерка, до почти неуловимого ощущения повышения влажности при приближении к озеру, которое откроется только через мгновение между ветвями деревьев, он чувствовал запах дождя, которым наполняется августовский воздух за мгновение до того, как упадут первые капли. Он чувствовал землю, как меняется мягкость и текстура её, даже через подошвы сандалий, когда с асфальта ступаешь на траву, а с неё на вытоптанную в траве тропинку. Он проживал ещё раз все встречи, расставания, секунды, часы, дни и годы общения со всеми людьми, которые были в его жизни, но теперь его мысли не склонялись к фантазиям: надо было сделать так-то и сказать то-то, как то происходило постоянно до катастрофы, теперь всё, что было в его жизни «до» имело безусловную самоценность само по себе, в таком виде, как оно случалось в реальности, и даже именно в таком виде. Он как будто видел красоту каждого мгновения того, ушедшего навсегда, мира. Он смаковал каждую минуту той жизни. Он постфактум научился быть счастливым в той жизни, будто это счастье жизни было с ним всегда, но он о нём не знал, а вот теперь нашёл и пересмотрел всю свою жизнь, видя его постоянное присутствие. Это счастье было достаточно всеобъемлющим и надмирным, чтоб пронизывать каждое явление и событие его жизни, вне зависимости от того, было ли оно для него тогда объективно позитивным или негативным, благоприятным или разрушительным. Только на мир после катастрофы это уже не распространялось, то была работа с тем миром, а это уже – совсем другой мир.

Он создал себе уют, отгородившись от подземного холодного непроглядно чёрного пространства в маленькой комнатке, такой маленькой, что в ней был лишь небольшой пятачок свободного пола, такой маленькой, что она полностью освещалась масляной лампадой. Он специально завалил её, чтоб возникло ощущение наполненности, переходящее в ощущение уюта. Стол был завален книгами, старыми газетами и бумагами, кровать была завалена старыми одеялами, остатками старой одежды, которые уже можно было назвать тряпьём. На полках лежали нужные вещи, импровизированная кухня с запасами банок, водой, маслом, фитилями и умывальник довершали интерьер.

Ничто в этом новом мире не напоминало о мире другом, прежнем. Все вещи были происхождением оттуда, но они так обветшали, так пропахли этим миром, что стали его частью. Все, кроме одной. У него не было электричества, чтоб слушать музыку или смотреть видео. Книг, которые имели для него когда-то значение, сейчас у него не было тоже, была лишь та макулатура, которую удалось насобирать по подвалам и складам, обшариваемым в поисках консервов. Фотографии тоже остались где-то в пепелище. Всё, что у него сохранилось от того мира – это картина. Засушенная много лет назад веточка какого-то хвойного дерева, красиво обрамлённая в рамку с паспарту. Паспарту пожелтел, сама веточка давно стала неопределённого темно-серого цвета, но самое удивительное – она пахла! Он решил доставать и открывать её лишь два раза в год, на новый год и на свой день рождения. Хорошо, что день рождения был поздней весной, и между двумя праздничными событиями, сопровождавшимися открыванием картины, было почти полгода.

Вы задумывались, в чём смысл наряжания новогодней ёлки и украшения комнаты в праздничное убранство? Кроме того, что это красиво, а человеку свойственно тянутся ко всему красивому и яркому. Вот вокруг него не осталось ничего красивого и яркого, а он всё равно сооружал искусственную индустриальную ёлку и наряжал комнату, подвешивая на верёвочки гирлянды винтиков, гаечек, каких-то мелких запчастей, округлых камушков и бумажных бантиков, обрамлённых ниточками. Человеку необходимо обновление, ему нужно что-то выходящее за пределы обыденности, ему нужно «что-то другое». Поэтому он очень любил праздники, он начинал готовиться к Новому году недели за три, обыденность давила на него, и он с упоением совершал ритуал праздничного украшения комнаты.

Возможно, посторонний глаз, взглянувший на уже украшенную комнату, и не заметил бы в его трудах ничего выдающегося, поскольку сами украшения были несколько специфичны, но для того чтоб понять всю серьёзность подготовки, нужно было видеть её в процессе. Украшения развешивались в сложно-симметричном порядке, петли чередовались с полосками, короткие с длинными, если идея первоначальной композиции оказывалось не очень интересной, он всё аккуратно снимал и перевешивал, гирлянды гаечек напоминали капли росы на утренней паутине, ёлка казалась хрупким воздушным слегка заржавевшим роботом, составленным из сотен деталей, соединённых проводками. Время от времени он, экспериментируя, зарисовывал приходившие ему на ум идеи группировки украшений, чтоб реализовать их к следующему празднику.

И вот приходила праздничная ночь, освещённая необычно большим числом фитилей, приходила в убранной и украшенной комнате, память наполняла её музыкой и голосами празднующих друзей. И тогда он доставал из-под толстой пачки тяжёлых бумаг картину. Держал её в руках, долго смотрел на неё, протёр ещё раз стекло. Он всё делал теперь долго, спешить не было смысла, как и в тюрьме, чем больше времени занимает какое-то дело, тем лучше. Потом перевернул. С обратной стороны картина была заклеена по краям специальной клейкой лентой, изолирующей её от влияний внешнего мира. От многократных отклеиваний и от времени клейкая лента теперь совсем не держалась, но если её плотно прижать, всё же, как будто приклеивалась. Поэтому он не вешал картину, а держал её прижатой бумагами – бумаги должны были герметизировать веточку в картине, прижимать состарившуюся клейкую ленту. Ему, скорее всего, осталось прожить всего несколько лет, а на этот срок картины хватит. За пустым, чистым праздничным столом он аккуратно отклеил кусочки клейкой ленты со всех четырех сторон картины, положил их рядом клейкой стороной вверх. Перевернул картину, положил на стол и осторожно поднял рамку со стеклом. Веточка с картонной задней стенкой картины осталась лежать на столе. Он каждый раз немного боялся, что запах исчезнет, но чудо сохранялось, веточка каждый раз источала настоящий можжевеловый запах, запах живого ушедшего мира. Пока что запаха хватало на несколько вдохов, где-то на минуту или на две, если вдыхать не спеша, поднося веточку всё ближе к носу. Пожалуй, это было единственное, что осталось от того мира и принадлежало при этом к объективной реальности. Лишь маленький элемент в огромном мире прошлого, восстановленный им. Он отложил стекло подальше в сторону, взял в руки картонку с веточкой, поднёс к лицу и, закрыв глаза, медленно вдохнул.

Ёжик

Говорят, все животные делятся на тех, кто видел, что по ту сторону, и тех, кто не видел. Хотя, по ним не скажешь. Видимо, просто нельзя это видеть тем, кому от природы не дано, а тем, кому дано – им от этого ни холодно, ни жарко. Вот ёжик увидел, и это теперь всегда будет в его взгляде. Вот он сидит рядом со мной и молчит. Молчит, как всегда. Чаще всего ему говорили: ты не сможешь это увидеть, это не реально. Иногда он слышал: это тебя изменит, это настолько ненормально для тебя, что после этого ты уже никогда, никогда не будешь таким, какой ты сейчас. Ну что ж, вторые были правы. Он сидит и смотрит вдаль, и в его глазах теперь отражается вечность. А это страшно, для некоторых. Что до меня, так это интересно и, в каком-то смысле, даже прекрасно. Но многие находят его взгляд пугающим, нездешним, страшным, чужим, не ежиным.

– Во-первых, как ты вообще это сделал? Как ты победил свою природу?

– Я жил этим. Долго. Я принял решение, и это решение стало моей жизнью, частью моей природы. Оно было так глубоко, что об этом не надо было даже думать, это стало неизбежным.

Мы помолчали. Конечно же, я хотел задать главный вопрос, но всё откладывал. Дело в том, что я не буду задавать ему этот вопрос повторно. И если он сейчас не расскажет…

– Так что же ты видел?

Он продолжал молча смотреть туда, где небо соприкасалось с землёй. Потом вздохнул. Заговорит он или нет, уже не имело значения, я всё равно теперь могу лишь молча сидеть рядом. И ждать. Он заговорил.

– Сначала стало просыпаться сознание. Я был будто в холодной чёрной пустоте. Какое-то время, видимо, я себя ещё не осознавал и эту стадию просыпания не запомнил. Но я помню тот момент, когда осознал, что просыпаюсь, что это случилось, что это именно тот самый момент, и я ухватился за него, ухватился всеми силами, всем своим сознанием, продираясь сквозь пустоту. Я пытался вертеться и шевелиться, кричать и смотреть, я отчаянно пытался… думать, нет, даже не думать, а самоосознавать, чтоб не погрузиться назад в забытье. Я трепыхался, как мог, и сознание постепенно всё больше возвращалось ко мне. Кроме мысли о том, что мне нужно проснуться, начали приходить другие мысли, я начал понимать кто я, где я, по крайней мере, я коснулся этого вопроса своими мыслями. Наконец, я начал чувствовать своё тело. Сначала просто почувствовал, что оно есть, потом почувствовал, что не могу пошевелиться, и мои дёрганья происходят лишь в моём сознании, но вскоре я смог действительно немного пошевелиться и почувствовал это. На мгновение я устал сопротивляться сну и решил передохнуть, от чего чуть снова не заснул, но сознание с испугом принесло мне тревожный сигнал засыпания, и я встрепенулся активней прежнего. Вскоре я начал чувствовать соломку подо мной и меня пронзил страшный холод, пугающий холод, не тот тёплый и живой, когда ты дрожишь на ветру, а мертвенный и пронизывающий насквозь, будто я сам остыл и, как мертвец, стал одной температуры с этим холодным воздухом. Сначала я так и подумал – я умер, и теперь сознание вернулось в моё остывшее окостеневшее тело. Но вернулось не полностью, и мыслить или двигаться полноценно я уже не могу. Я даже не понял бы, что это холод, если бы он не приходил ко мне постепенно, вместе с восприятием. В нашем мире холод – это то, что подстёгивает, заставляет шевелиться и бодрствовать. Тот холод был холодом другого мира, таким, какого у нас не почувствуешь. Видимо, если усилить холод до невероятной степени, он обретает свойства боли и оцепенения.

Потом я открыл глаза. Глаза болели, вокруг была абсолютная тьма. Я попытался пошевелиться снова. Тело с большим трудом поддалось волевым приказам, было тяжело двигаться, я двигался медленно и всё ещё плохо соображал, был как во сне. Я разрабатывал пальцы и суставы лапок, сгибая и разгибая их, потирая друг о друга. Постепенно они начали двигаться быстрее. Холод продолжал меня отчаянно терзать, каждая соломинка была как холодная игла, сам воздух был мучительно холодным. Я начал дрожать, сначала мелко, потом всё сильнее, так я понял, что постепенно согреваюсь и ещё раз убедился, что я не труп. По сути, дрожание стало первым актом пришедшим из моего мира, лишь задрожав, я понял, что я действительно всё ещё жив и сам являюсь всё ещё существом того мира, в котором засыпал. Согревание не принесло комфорта, хотя страдание стало несколько другим. Теперь я уже не был частью этого чужеродного холодного мира, и мир обрушился на меня своим холодом, как на чужеродное тело. Когда я засыпал здесь, норка была самим воплощением уюта, теперь нездешний холод проник в неё, и она преобразилась, вроде бы ничего в ней не изменилось, но она стала адом. Но нужно было спешить, долго я бы не выдержал. Я постарался встать, трясясь крупной дрожью, с трудом выпрямил закостеневшее тело, сориентировался на ощупь и, найдя выход, стал разгребать сухую траву. Двигаясь к поверхности, я почувствовал, что, похоже, стало ещё холоднее, хотя, активно работая, я должен был согреться. Наконец, сухая трава закончилась, и лапки стали разгребать что-то острое и обжигающе холодное, как мелкотолчёное стекло. К счастью, оно было очень рыхлым, и я старался мгновенно откидывать его в стороны, начав работать лапками ещё быстрее. И вот – дневной свет. Он так слепил глаза, что на поверхность я вылез на ощупь, лишь только я пытался приоткрыть их, они наполнялись резью и слезами. Первый мой вздох на открытом воздухе так обжёг мои лёгкие что, казалось, воздух заменили на что-то непригодное для дыхания и разрушающее лёгкие изнутри. Я не был уверен, не станет ли этот вдох моим последним вдохом, и, исполненный ужасом перед этим сверкающим холодным адом, вытирая слёзы и борясь с болью, всё-таки открыл глаза и взглянул на мир.

Мир стал другим. Я увидел неземной пейзаж, белоснежный и сверкающий. Леса практически не стало. От леса остались лишь мёртвые остовы деревьев, и кое-где торчала засохшая травинка. Этот стеклянный холодный порошок, который я разгрёб, чтоб выбраться на поверхность, покрывал не только землю, он лежал и на ветках деревьев. Трудно описать нашими словами эту картину, она была прекрасна и ужасна одновременно. Бесконечные проявления жизни, которые окружают нас каждую секунду, их не было, всё куда-то исчезло. Быть может, было мертво, или осталось в том другом мире. А может, оно спало летаргическим сном, как спали мои сородичи. Белоснежный мир сверкал, размывался и переплетался отражениями, нитями и искажениями. Я не мог разобрать, что из этих движений вызвано слезами, что является оптическими эффектами переплетения моих ресниц, а что реально, если наше понятие реальности вообще имело в этом мире смысл.

Ёжик снова помолчал. В мыслях он снова был там и, видимо, у него не хватало слов, чтоб описать неописуемое, стоявшее перед его внутренним взором.

– Опустив глаза, чтоб закрыться от нестерпимого света, исходившего от белого мира, я сосредоточил взгляд на белой субстанции подо мной. И тут я разглядел, что субстанция состояла из бесчисленных кристаллов удивительной красоты, начинавших вспыхивать то тут, то там, когда я двигался. Чем-то это напоминало блики на воде, только вода двигается сама, а белая субстанция оставалась неподвижна, и двигаться для того чтоб увидеть блики приходилось мне. Субстанция вспыхивала кристаллами, словно искрами и при этом оставалась обжигающе холодной. Мои лапки почти сразу онемели, возможно, они уже были мертвы. Видимо, в этом мире холод, доведённый до своего абсолюта, обретал свойства огня. Завороженный, я поднёс к глазам несколько кристаллов, чтоб поближе рассмотреть их и тут же, под моим дыханием, они превратились в капельки жидкости, без цвета, вкуса и запаха, я попробовал. Видимо, не только этот мир воздействовал на меня, я также воздействовал на этот мир, разрушая его структуру. Что это были за кристаллы, превращающиеся в жидкость, я не имею понятия, и, возможно, это не дано нам узнать никогда, но я поверю, если мне скажут, что сама вода в другом мире приобретает такую форму и падая с неба, как в нашем мире падают капли дождя. Ведь кристаллы лежали не только на земле, но и на верхней стороне ветвей мёртвых деревьев. А деревья в том мире повторяют деревья нашего мира, это как бы те же деревья, расположение в тех же местах и имеющие те же размеры и форму. Но двойники наших деревьев в том мире – мертвы. Да, я не вижу во всём этом смысла. В нашем мире деревья живут и растут, чтоб приобрести такую форму и размеры, в нашем мире вода жидкая и просачивается сквозь землю, питая всё сущее. Как мёртвые двойники деревьев того мира обретают такую же форму и размеры, и как вообще в организацию мира может вписываться твёрдая вода, почему, если она падает с неба, она не засыпала тот мир до небес? Всё это не имеет объяснений, это просто надо принять как факт, хотя то, что в мире с твёрдой водой жизни быть не может – это логично. Даже звуки того мира – иные. Чёткие и резкие, как звон, распространяющийся в пустоте.

И тут меня накрыла на мгновение тень, я взглянул вверх и увидел первое живое существо того мира. Чёрными крыльями скрыв ослепительный свет пространства, существо скользнуло надо мной по воздуху и приземлилось на одной из ветвей, обронив с ветки несколько кристаллов белой субстанции. Тут, сквозь слёзы, я разглядел его. И ты знаешь, что это было? Ты не поверишь. Это была ворона! Обыкновенная ворона! Она сидела на ветке, вертела головой, одним глазом посматривала на меня, и имела совершенно невозмутимый вид, точно такой же, как в нашем мире. Она была обычной вороной, обычным живым существом нашего мира! Это было более чем невероятно. Значит, обыкновенная ворона является существом обоих миров! Значит, кроме тех граней вороны, которые мы знаем, и которые позволяют вороне быть существом нашего мира, обыкновенной птицей, вить гнёзда, высиживать птенцов, поедать семена и гусениц, ворона имеет невероятные свойства существа иного мира. Быть может она – канал, точка соприкосновения миров. Поистине, то, что нас окружает, является гораздо большим, чем оно видится. С тех пор я не могу без содрогания видеть ворону, я вижу в её глазах отражение белого мира.

Я стоял снаружи не больше минуты, но мои конечности перестали двигаться и совершенно потеряли чувствительность, огонь, разлитый в воздухе, не давал дышать. Я стал терять сознание и упал на спину, скатившись назад в норку. Последнее, что я помню – я, теряя сознание, пытаюсь зарыться как можно глубже, залезть в самый конец норки, закрыться от мёртвого мира подушкой сухой травы, в слабой надежде сохранить всё-таки свою жизнь.

– И как же ты выжил после этого?

– Это непознаваемо. Может мне просто повезло. А может таково было решение того мира.

Какая пропасть пролегла между тем ёжиком, которого я знал всю жизнь, и тем, кто сидел сейчас справа от меня. Жизнь – это самопроизвольный процесс. Но, познавший другие миры, по сути, никогда полностью не возвращается назад. Там остаётся какая-то часть его существа. Однажды побывав в ином мире, существо нашего мира становится существом обеих миров, как ворона, даже если это и незаметно окружающим.

– Как ты будешь жить дальше?

– Скоро я уйду. Этот мир стал слишком тесен для меня. Слишком много появилось вопросов, на которые я хочу найти ответ. Если бы меня спросили, когда я проснулся снова в нашем мире, согласен ли я ещё раз проснуться в белом мире, уже зная цену боли, которую придётся заплатить, я бы, конечно, однозначно ответил, что нет. Но время идёт, и теперь мой ответ будет не столь однозначен. Возможно, Вселенная совсем не такая, как мы себе представляем, и в ней есть даже не два, а множество различных миров, отличных от нашего, и того, который видел я. Быть может, какие-то из существ, которых мы постоянно видим вокруг себя, являются одновременно обитателями целой системы иных миров. Я пойду искать иные миры. Я проснулся.

Свершилось

Вообще-то я очень хорошо слышу в наушниках, могу даже разговаривать в них, правда аудиокнига, в отличие от музыки, сильно отвлекает от слов собеседника. А тут я просто задумался. Я даже отвлёкся от аудиокниги, я часто отвлекаюсь, потом переслушиваю или просто слушаю дальше. Даже не помню, о чём именно я думал, наверное, обо всём подряд, короче, был в себе. Сошёл с дороги, прошёл по грязно-вытоптанному снегу тропинки к железнодорожным путям, перешагнул через рельсу. До института оставалось четыре минуты хода. Оглушительный пронзительный всезаполняющий вой гудка электрички рядом со мной напугал меня, я так встрепенулся, что аж подпрыгнул, причём вой не прекращался и испуг оказался не мгновенным, а как бы продолженным, и продолжался, когда я уже смотрел на налетающую на меня электричку. Причём причиной была не сама электричка, а этот оглушительный страшный вой, испугаться самой электрички и последствий её налёта я не успел. Впрочем, осознание – очень быстрая штука. Я не только успел увидеть электричку, я успел подарить миру две мысли, времени воспроизводить их одну за другой у меня не было, хотя, по логике, они должны были появляться последовательно, да и пролетели они не словами, чтоб произнести это понадобится больше времени, чем у меня было, это были просто две почти мгновенные одновременные мысли. Мысль первая: «Вот чёрт!», мысль вторая: «Кажется, всё». Дальше удар, слишком быстрый, чтоб быть болезненным, хотя грубый.

Уровень первый. Столько сухих тропических веточек лежат уже приклеенные на красивые подложки в шкафу, а оформление картины в даже недорогую рамку с паспарту, даже на Борисенко, где дешевле, всё-таки слишком дорого. Надо попробовать один раз потратиться и заказать резак и линейку, чтоб самому паспарту вырезать. Рамки в магазинах есть нормальные. Интересно, можно ли в нашем городе купить сами листы паспарту и сколько они тут стоят? Может, их продают тут только те же багетные мастерские втридорога, специально, чтобы, что сам делай, что заказывай, те же деньги выходили. Кстати, надо бы продвинуть идею организации выставки фракталов, к организации которой Лиличка Геннадьевна предлагала присоединиться. Потрясающая инертность, время идёт, годы проходят, а у меня ничего не двигается. Блин, когда пытался резать даже не толстый картон обычным резаком, у меня вообще ничего не выходило. Конечно, это теперь специальный резак, но кто знает, насколько он поможет человеку, у которого руки из заднего места. Картон для паспарту, это, извините, миллиметра два толщиной. И надо резать так, чтоб углы не позорные были. И как бороться с тем, что в самодельных картинах бумага у меня всегда коробится? Приклеивать подложку на толстый картон? Заклеивать сзади стыки картины, как они в мастерских делают? Это помогает предохранять от перепадов влажности внутри картины? Но, если получится, конечно, можно было бы делать большие сложные картины, из нескольких окошек в одном большом паспарту, заказывать такое не реально по деньгам, а так, может быть, будет реально. Надо почитать, каким лаком можно их покрывать, чтоб жучки веточки не ели, действительно ли лак для волос, как Вика говорит… Вот чёрт! Кажется, всё.

Уровень второй. «Однажды, говорится в одной из легенд, семеро достигших бессмертия пировали в небесной стране. В разгар пира Ли Тегуай, бывший обыкновенно распорядителем всех празднеств, сказал…». Интересно, как отличаются культурологические книги на одну и ту же тему. Предыдущая, правда это был записанный в «полевых условиях» курс лекций, но для меня-то и то, и другое – аудиокнига, так вот, та была гораздо душевнее, не столь беспринципно историко-материалистична, эта же написана явно в советское время и все религии и верования сводит к варварским пережиткам прошлого, а самих адептов религий описывает, как варварских лжецов, дурящих тёмный трудящийся народ. Ну, если из традиционной религии Китая убрать все верования, сведя их к «опиуму для народа», останется довольно скучная история. Поэтому я так часто отвлекаюсь, слушая эту книгу. Но всё-таки дослушаю, некоторая формальная информация тоже бывает полезна. Блин, опять отвлёкся, вспомню, что там было только что? «Да, я слышал, что у императрицы Цао, – ответил Ли Те-гуай, – есть младший брат, нравственные качества которого и стремления соответствуют нашим взглядам. Как вы полагаете, не следовало бы принять его в наше общество?…» Такие легенды, наверное, есть в традиционной культуре всякого народа. Рассказали бы лучше, чем отличаются именно китайские. Зато студийную запись легче слушать. Эти записи лекций такие шумные или скрежещущие, что приходится врубать громкость на полную, уши режет, а всё равно в шумной обстановке улицы трудно разобрать, что говорят. Ещё бы выделить из всей этой информации то, в истории китайской культуры, что привело их, в конце концов, к такому развитию в наше время. «…Это предложение было одобрено всеми…».

Уровень третий. Удивительно, снега бывает совсем не много, а идти по нему всё равно сложнее, чем по асфальту, например, почему, так же ступаю, даже по утоптанному снегу труднее, впрочем, фух, тренировка, выпал белый снег, убирать его в этом городе не принято, и он превращается вот в такое вот грязное месиво, так, там всё ещё делают этот перрон, значит сейчас придётся снова идти по тропинке, вот тут немного щебёнки, перейду туда, а это что, лёд под снегом, осторожно, медленней, вроде не скользко, хорошие ботинки, интересно, как туда попадают люди, снег почти не вытоптан, грязь делает на снегу хаотичный рисунок, а я ломаю этот рисунок, с хрустом, недолговечность, но здесь снег чище, чем на дороге, ботинки немного почистятся относительно белым снегом, блин, там, за рельсами, вообще снег не тронут, только несколько следов, ещё в ботинки не хватало набрать этого грязного снега, он тогда тает, от влаги талого снега тепло и холодно одновременно, разуваешься и стягиваешь мокрые…

Уровень четвёртый. Мокро потная футболка жарко пальцы рук замерзают капюшон мешает смотреть и спадает голова мерзнет снова нет капюшон всё-таки не снимать придерживать жарко течёт из носа опять сумка спадает скользкая лямка и скользкая куртка не удобно шея чешется шарф жарко шея мокрая устал немного идти не удобно снег рука устала сумку переменить расстегнуться немного груди холодно а спина потная пальцы подогнуть в перчатке замёрзли горло замёрзло надо расстегнуться но капюшон снимать не надо надо закрыться от ветра тьфу шерсть от капюшона прям в рот не удобно сопли сморкаться рельсы зимой скользкие не наступать на рельсу…

Уровень пятый. Тысячи волокон света сплетают меня, они соприкасаются с бесчисленными волокнами света, приходящими из внешнего мира, некоторые совсем чужеродны для меня, некоторые содержат что-то общее с моими волокнами. Волокна деревьев всё ещё тянутся и сообщаются со мной, хотя лес остался позади. Особенно долго я общаюсь с деревом, стоящим недалеко от тропинки в самом начале леса, через который я прохожу, можно казать, что мы подружились, мы продолжаем общаться с ним, даже когда я подхожу к институту. Но зимой световые нити деревьев короче, и мы с ним уже распрощались. Зимой вообще гораздо меньше нитей живых существ, кроме тех, что не видны физическим зрением, но я вижу выходящие из земли тонкие нити семян, корневищ деревьев, насекомых, спящих в анабиозе, но живых. Я вижу, что некоторые из них болеют, а некоторые так слабы, что не проснутся, и они это знают. Некоторые из моих волокон имеют такую же светимость, что и не живой мир, эти волокна соприкасаются так с волокнами неживого мира, будто мир – плотный. Я вижу следы людей, прошедших здесь сегодня, нет, не следы на снегу, я вижу, какой след они оставили в пространстве, часть их волокон осталась здесь, так же тут пробежало несколько собак и мышь, пролетело несколько видов птиц, но сейчас это не важно. Волокна иного типа, приходящие из пространства, принесли весть, что сейчас случится что-то важное. Неорганический сгусток так провзаимодействует с энергией некоторых моих элементов, что разрушит их структуру. Моё сознание отделится от части оболочек элементов этого мира. Это довольно важное событие, потому что придётся совершать трансформацию и искать иную оболочку, чтоб продолжать здесь свой путь, а все наработки, ещё не трансформировавшиеся в волокна сознания, будут потеряны. Это можно было бы предотвратить, если бы я прислушивался к этому, если бы прислушивался. Вот оно уже подходит, уже близко, я уже ощупал эту несущуюся громаду своими волокнами, я точно чувствую скорость её приближения и момент удара со мной, ещё пять секунд, ещё четыре, я вижу посланников вокруг себя, тёмные любители крови тоже уже слетаются, три секунды, вижу, как мир перестраивается, готовясь к моему отсутствию, две секунды, оболочка моего сознания начинает вибрировать, она уже отчасти отделяется от оболочки, образующей материю моего тела, одна секунда, моя сущность проделала очень большую работу, я подобрал многие волокна, оставленные в этом мире, и отдал некоторые волокна мира, которые держал сам. Конечно, не все. Для того, чтоб завершить эту работу, нужно было проделать много труда ранее. И смерть за моей спиной не станет ждать, она уже коснулась меня. Я не спеша сделал всё, что было в моих силах при данных условиях. Теперь можно встретить неорганический сгусток. Вот и он.

Уровень шестой. И всё-таки, какая тут закономерность? Почему одни окукливаются почти сразу, правда таких очень мало, другие через какое-то время, а некоторые очень долго не могут окуклиться. То есть, конечно, в большинстве случаев окукливание сопровождается очень разнообразными признаками, иногда появляющимися задолго до начала самого окукливания, например специфическое изменение запаха слизи или цвета тела. Но бывает, что окукливание начинается ни с того ни с сего, и никаких закономерностей я при этом не нахожу. Такое внезапное окукливание началось и у меня. Впрочем, ещё вчера слизь пошла пузырьками. Надо найти и съесть ещё одного вертлявчика. Вооот он, лапка. Так, ну и ещё одного. Для трансформации нужно много энергии, глядите, они словно ползут ко мне, видимо я начал выделять то, что их привлекает, да, с такой подмогой со стороны природы моё окукливание пройдёт успешно, ммм, а эта самочка была наполнена икрой. Пузырьков всё больше, первые, наружные, уже начинают подсыхать, хотя корочка тут же размачивается и смывается новой слизью. Это досадно, хочется, сладко зудяще хочется окуклиться, окуклиться приятно, очень приятно, невероятно приятно, хотя нет, это не правильное утверждение, скорее просто – неизбежно приятно. Надо забраться на ствол повыше, чтоб лишняя слизь стекала вниз. Гм, а я теперь хорошо прилипаю к стволу. О господи, эти вертлявчики готовы ползти за мной на ствол, то ни одного не найдёшь, то сами лезут. Успокойтесь милые, я уже не могу вас есть, мне уже нечем. Кажется, они жрут мою стекающую слизь, фу, как можно быть такими мерзкими тварями, надо втянуть хвост, чтоб слизь меньше стекала. Кажется, уже не стекает. Ну вот, пузырьки покрыли и глаза, теперь я полностью в коконе, приятно ломящее чувство трансформации, растворения, освобождения, лёгкой дымки в сознании, прописные истины лезут в голову: трансформация это сон…

Уровень седьмой.

– Мы сегодня займёмся снами эоносферы.

– Да, поднимаемся.

Мы взмываем высоко над миром и рассыпаемся тончайшей сетью, плетущей фиолетовые узоры мыслящей ткани пространства, мы становимся миллионами образов, оседающих в памяти мироздания и меняющих его цветовую структуру. Да, наша работа – это капля в море, но любой из нас может подняться ещё выше и увидеть, как из таких капель слагается безбрежный океан грядущего. Идеи образов, как их нерастворимые остовы, медленно оседают вниз, начиная светиться в более плотных слоях и, изменённые нижележащим пространством, подхватываются сознаниями спящих существ целого ряда миров, в которых, кстати, живёт и какая-то частица меня. Мы закручиваемся вихрем, нагнетая энергии пространства, и кристаллизуемся тончайшими иглами, складывающимися как бы в невидимый зеркальный купол эоносферы. Наша работа сколь обширна, столь же и тонка, и любая пертурбация, не замеченная нами, может внести диссонанс в вибрации, что чревато последствиями. Теперь процесс требует только частичного контроля. Вот я уже стою на высоком утёсе, возле каплевидного здания и любуюсь закатом. Я не пропустил ни одного заката за долгие годы. На закате становится отчётливо видно то, что не видно при свете дня. Между закатом жизни, дня и мира есть фундаментальная связь. Параллельно я конструирую новые направления эволюции. Эволюция ускорилась и работы прибавилось. Зелёный туман окутывает дно ущелья. Там, словно ставшие видимыми, пробные образы новых форм бытия возникают, трансформируются, исчезают. Некоторые взаимодействуют друг с другом, некоторые взаимодействуют со светом звёзд, некоторые тут же подхватываются и изменяются другими сотрудниками, сосредоточившими свой взор на этих сферах эволюции.

– Ты знаешь, что в одном из миров, в энрофе, сегодня ты умер. Эта перемена повлекла за собой цепочку смертей или трансформаций твоих сущностей в системе миров нисходящего и восходящего ряда. Я понимаю, что у тебя есть дела поинтереснее и поважнее, но всё же это довольно важное для тебя событие. Пожалуйста, не игнорируй его.

– Зачем мне тратить на это событие время, если ты говоришь, что у меня есть дела поважнее? Если они поважнее для меня, значит они важнее и для мира. Значит, неэтично по отношению к миру, тратить время на это событие.

– Здесь другая этика. Ты – важная творящая часть мира. И ты должен на время прервать некоторые акты своих творений и посвятить хоть немного времени своим «я». Ты сам чувствуешь, что неэтично оставлять свою смерть, где бы то ни было без внимания.

– Хорошо.

Часть моего сознания быстро достигла системы миров с совершающимися трансформациями.

Уровень восьмой. Ещё одно важное и торжественное событие свершится скоро. Мы готовимся. Мы подводим черту, мы собираем нити, мы расчищаем путь. Я пробежала тут час назад, но частица меня ещё живёт там, и моя природа чувствует, как она соприкоснулась с ним, с переходящим. Я каждый день встречаю его, идущего через лес, он мне – родная душа, и сейчас я провожаю его по тропинке в последний раз и навсегда отрываю от него свои нити на кромке леса. Через минуту я встречу его с той стороны. Мы все помним его, он проходит здесь почти каждый день, его нити соприкасаются с нашими, и вот настал день, когда мы проводим его на ту сторону. Смерть стоит за ним и уже положила на его правое плечо свою руку. Настал момент. Птица вспорхнула с ветви, мир затих, и вся система миров замерла в торжественной тишине в ожидании момента трансформации. Единое живое существо мироздания готово произвести трансформацию одной из своих разумных частиц. Внешне это замирание незаметно, но видящий увидел бы синхронность сочетаний знаков, создающий как бы вакуум между мирами. Всего на мгновение, но этого достаточно. Открылся переход. Перегруппировка элементов плетёт узор грядущего. Стираются те пути, что никогда уже не реализуются в этом мире, изменяются косвенно с ними связанные. Зёрна новых начал уже запустили свой рост. Тёмные части меня слетаются в предвкушении открытой крови. Пришёл Представитель высшего мира, на месте уже Свидетель, Проводник в пути, Глашатаи расположились по четырём сторонам. Светящееся существо переходящего поёт гимн свету, оно приветствует мир и прощается с миром, нити его совершают последний танец жизни. Оно идёт торжественно и осознанно навстречу судьбе, несомое бессознательной частью своего слепого разума. Смерть касается его. Светящийся кокон вибрирует и распадается, нити обретают своё единство, сливаясь с нитями мира, и я переношу его нерастворимое начало через проход. Свершилось.

Уровень девятый. Гравитация прижимает к полу, и в результате мир переворачивается, кажется, что мир повернулся на 90 градусов и несётся за окнами громадами небоскрёбов городов, заливами и парками уходящими за горизонт. По старым верованиям, человек, сознательно распространивший лжеинформацию для собственной выгоды, обвинивший кого-либо несправедливо, умирал духовной смертью, и эта смерть сопровождалось реальной смертью его сущности в одном из иных миров. Тысячи монахов по всей стране многие века хранили культы и праздничные ритуалы, наполненные жертвоприношениями, танцами мифических существ, символическими смертями и воскрешениями, историями страшных падений и легендарных восхождений. В прошлые века человек моей профессии и моего положения обязательно посещал храмы, тратил огромные суммы на пожертвования, участвовал в ритуалах и инициациях, дабы искупить свои профессиональные грехи. Но лишние сущности остались в прошлом. Совесть, да, совесть реальна. И она часто вводит в печальную задумчивость. Но покажите мне человека, которому не о чем печалиться. Сегодня большая богатая компания обвинила с моей помощью невиновного, сделав его козлом отпущения. Но при этом сотни человек не потеряли работу и даже не потерпели убытков. Пришлось заплатить будущим лишь одного человека. Хотя, это конечно, несправедливость. Но вот я лечу в таком комфорте, что самые печальные мысли приобретают ласковый, оптимистический, философствующий оттенок. Запах воздуха от этих кондиционеров, который я так люблю, запах путешествий, удобства и уюта, обтекаемая форма мягкого раскладывающегося кресла, аромат и вкус вина, налитого в правильный бокал, улыбки девушек. Надо ещё что-нибудь купить, какую-нибудь приятную мелочь, просто чтоб отвлечься. Тут выйдет в два раза дороже, но я не смотрю на цены, это даже приятнее, когда дороже, лучше отвлечёт. Забавно, на островах, куда мы летаем каждый год на праздник огней, гадалка, которая ходила по берегу моря, когда мы, пьяные, купались прям в одеждах при свете факелов, костров, салюта, окон и подсвеченных стен белоснежных отелей, нагадала мне, что я скоро умру, но не в этом мире. Лёгкий путь зашибить деньгу – не надо напрягаться, чтоб сказать хоть что-то, что можно хоть как-то проверить. Хотя, обычно они несут какую-нибудь слащавую чушь, чтоб понравиться. Хе-хе, будто знала, чем я занимаюсь. Итак, я выбрал довольно красивый ремень, даже, пожалуй, слишком дорогой и оригинальный для каталога из кармана кресла, на таком мой выбор в большом магазине мог бы остановиться и самостоятельно. И бутылку старого виски, вкус которого подзабыл, но точно вспомню, когда попробую. Я не очень хотел пить, во-первых, я уже пил, и, к тому же, я мог заказать почти что угодно, но мне хотелось самому откупорить действительно ценную, красивую, большую бутылку. Это всегда, как бы, небольшой праздник.

Бутылку и ремень принесли. Я понял, за что ценится кожа асатоков, ремень оказался таким мягким, бархатисто-гладким, вызывающим такие уникальные, сложные и приятные тактильные ощущения, что я не захотел его сразу прятать в сумку, положил рядом с собой. Да, такое и подделать не возможно. Будто сам ремень – живой. Не мудрено, что животные эти вымирают, я не видел ни одного даже в зоопарках. Я взял бутылку, насладился весом и холодом стекла, почитал этикетку, рассмотрел литые символы на стекле и крутанул крышку. Крякнув, крышка поддалась и отвинтилась. Я не хотел эстетствовать и нюхать напиток, как положено, на расстоянии и в большом бокале. Я знал, что запах пряный и сложный, и всё такое. Я понюхал виски прям из бутылки. Приятный концентрированный запах ударил в нос. О, это уже мужской праздник! Держа за горлышко, я наклонил тяжёлую бутылку и отхлебнул прям из горла. Аромат окружающего мира изменился, изменилось и настроение, всё стало немного другим, но не менее замечательным. Скажите, а вот вы верите во всю эту хрень тысячелетней давности про другие миры и про ваши жизни и смерти там? Вот вы лично в своей жизни хоть что-то подобное сами встречали? Вот я лично – нет. Солнце окончательно село за горизонт, и зеркальные небоскрёбы превратились в горы проплывающих мимо огней.

Наркотик – «Маленький мир»

Наступает этап, когда замкнутый мир ограниченного осознания исчезает навсегда. Да, остаются горизонты, но не остаётся стен, и больше никогда не перепутать где верх, а где низ. Когда-то мы были набором неорганических молекул, мы были камнем, воздухом, каплей, туманом, планетой, пылинкой. С точки зрения разума органических существ эта материя не разумна, но и у неё есть свой разум, если понятие разума достаточно расширить. Потом мы стали простейшими живыми существами. Наш разум изменился, изменился и мир вокруг нас. Причём – кардинально. Мы попали в другую Вселенную. Настолько другую, что прежнее существование в виде неорганической материи перестало восприниматься вообще как существование, стало просто небытиём. Потом у органических существ появилась нервная система, и разум за пределами нервной системы перестал быть разумом. Нервная система стала новым этапом, включающим в себя множество уровней, каждый из которых полностью менял мир и отодвигал прежние уровни на грань несуществования. Мир человеческого разума раскрыл Вселенную и создал целую плеяду мировосприятий. Но мир отражений разума, несмотря на свою всеохватность и универсальность, тоже оказался не последним. Непосредственное восприятие раскрыло бесконечность миров. Видимый мир, которым оперировал логический разум, присоединился к множеству незыблемых когда-то, но отошедших, на время, в прошлое миров, стал лишь частным вариантом восприятия бытия, к тому же вариантом, почти переставшим воплощать в себе понятие сознания, как когда-то это произошло с предшествующими ступенями. Но качественный переход к непосредственному осознанию соединил разум существ, бывших когда-то людьми, с созидательным началом Вселенной, показал источник любого осознания и вывел их за пределы сущего и не сущего, вечного и временного. Других принципиальных революций осознания, которые были бы неожиданны, непредсказуемы, неописуемы понятиями старого сознания быть уже не могло. Никогда, за всё дальнейшую историю мироздания. Путь развития будет вечен, вечны будут новые открытия, но мир не появится сызнова, так, как он появился, когда неживая материя стала живой и обрела нервную систему, или, когда животное стало человеком и вошло в пространство культуры. Навсегда исчезло это чувство, что мы знаем этот мир, но это знание может обратиться в ничто, потому что нечто есть за гранью, невидимой пока что, даже скорее фантазируемой, но вдруг? На последней ступени окончательно исчез маленький мир. Не стало безызвестности, безысходности, отошли в прошлое вечные вопросы, что там, в бесконечной выси, как всё началось и чем это всё закончится, одни ли мы, и существует ли на самом деле этот мир, а если и существует, таков ли он, каким мы его видим? Мало того, всегда оставался шанс, что у нас нет даже возможности увидеть и понять реальность, как нет его у явлений, не обладающих разумом, и мы даже не представляем, в каком направлении нужно воображать, чтоб представить себе, каков мир на самом деле, потому что самого направления этого для нас не существует, оно недоступно нашей природе. Хотя, большинство людей не задавали себе этих вопросов, они жили в маленьком мире, ячейке, своей маленькой вселенной, среди множества таких маленьких индивидуальных вселенных. Когда же осознание появляется, назад пути нет. Никогда уже не станешь коконом бытия, затерянным в глубине миров, сознание которого полностью формируется непосредственным окружением. То есть, ощутить изнутри это можно, но часть тебя всё равно будет знать, что это лишь игра, что мир открыт, и тебе всё равно будет известен конец этой игры.

Но когда не осталось ничего невозможного, то и ограниченность восприятия не может стать непреодолимой проблемой. Мы в шутку называем это наркотиком. Как раньше люди употребляли психоделики, чтоб изменить сознание, так и мы используем это, чтоб снова вернуться ненадолго в маленький мир полусознательного прошлого. Правда психоделики – это не наркотики, но слово «наркотик» в этом контексте звучит смешнее сложного и очень конкретного слова «психоделик». Не буду описывать ту технику, которая позволяет вновь войти в маленький мир, это, конечно, не только вещества и даже не только энергии. Для описания её пришлось бы начинать с самых базовых понятий и перевернуть мир, в котором вы живёте. Кроме того, для вас это было бы лишь описанием. Смутным, бредовым, фантастическим. Как бы то ни было, мы называем эту технику замыкания в сознании прошлых ступеней – наркотиком «Маленький мир». Мы путешествуем с его помощью туда, вниз, в глубину мира, перемешивая себя с ним, растворяясь в нём, забывая себя в нём. Это всего лишь опыт. Мы входим в состояние камня, в состояние бактерии, ящерицы, собаки, птицы, человека. Мы становимся ими на какое-то время. В отличие от непосредственного их восприятия, мы также обретаем их ограниченность. Далеко не все состояния и уровни сознания можно описать словами, человеческое сознание описать легче всего, человек формализует и структурирует мир с помощью слов. Когда мы входим в одно и то же сознание-реципиент в одной и той же пространственно-временной точке несколько раз, у сознания-реципиента возникает эффект deja vu, что само по себе интересно. Причём двойное deja vu сознание-реципиент явно отличает от deja vu многократного.

Вход.

Что-то так в ушах свистит, как бы голова сегодня опять не заболела, пасмурно сегодня, давление наверное низкое. Рыбки купить что ли, надо глянуть. Кефалька вроде свежая, можно приготовить сегодня, только чистить не очень хочется… или уже почистить. Почём она… по 55. Взять что ли рыбки три. Эх. Или уже ладно. Что сегодня на ужин-то есть. Ладно, потом возьму, творожка сегодня уже взяла и супчик ещё есть, сегодня доедим. Ух, скользко тут, осторожно. Вечно тут скользко, посыпали бы хоть чем-нибудь, упадёшь – костей не соберёшь. Щас на тот камушек, хорошо хоть перила есть. Болеть щас нельзя, зимние экзамены на носу. Ох-ох-ох, ещё 40 тетрадей проверить сегодня. Половину до сериала успею, а половину после. Тимофеев опять, наверное, одну чушь написал. Не, такой уже не будет учиться, пропащий человек. Что с ним делать, отчислять что ли. Надоело уже до чёртиков. У нас раньше в два раза сложнее программа была, и ведь учились. А эти не хотят. Деградируем. Такая рань, а уже темнеет, зима… Тьфу, яиц-то опять забыла купить, ну уже возвращаться не буду, перебьемся. Если бы ещё лето было – другое дело, а по такому собачьему холоду, ещё и по льду, ещё и стемнеет сейчас. Омлетик конечно очень хочется. Ну да в следующий раз не забуду, тьфу-тьфу-тьфу, не забыть, дырявая голова. Сводить их в новый планетарий что ли на каникулах… Эти недоумки, конечно, вести себя не умеют, или всех не брать, взять человек 5-10. Иванову, Казанцеву, Лукянову… На Марс собираются высадиться. Столько лет назад на Луну сели, а до сих пор не могут Марс освоить. О, музыка хорошая, аж странно. А то такая глупость несусветная играет, самой стыдно, когда иду. Фух, утомилась, снег убрать не могут, дожили, тяжело идти. Уже есть захотела. Сосёт. Надо будет перед ужином перекусить. А масло-то в доме есть? Не, дотерплю уже, перекусывать вредно. Так и загнуться не долго, в 70. А что там, один бог знает. Может и отдохнем там. Нет, мы лучше пока тут поживём, помучимся, чем там лежать. Будто это всё уже было. Вот этот грузовик тут проезжал, а я про то, что ещё поживу как раз подумала, и о том что там будет, того никто не знает, то тайна. Точно, было уже. И не раз, будто бы. Удивительно, как бывает. Так, если уже было, то я должна помнить, что дальше будет. А что дальше будет? Если не помню, значит и не правда, что это всё уже было? С другой стороны, я и так знаю, что дальше будет всё как всегда. Рука отваливается, холодно. Хорошо, картошку по морозу таскать не надо. Летом – осенью поработали. Вот сволочь, уже зелёный свет, а он едет. Скоро всех передавят. Надо сказать Люде, чтоб осторожнее были. Мишка уже сам на улице гуляет. Уже 8 лет, а я его только три раза и видела. Денег нужно целый капитал, чтоб съездить увидеться. Дожились. Раньше каждый год летали. Правда, конечно, не в Америку. Запыхалась. Хоть бы ступеньки почистили. Так, теперь туда, пусть проходят, а потом я… Почти пришла. О, капитализм построили, снег убрать некому, каждый раз думаешь – убьёшься или нет. Особенно, когда ноги уже плохо ходят. Куда ключи-то положила? Передохнуть надо, а то потом наверх. От детской площадки одна раздолбанная скамейка осталась, на что деньги собирают? Ну, хоть присесть есть где. Бедные дети. Да и кто сейчас детей рожает. Все с собаками гуляют. О, повыходили. Ну, правильно, на бывшую детскую площадку, где ж ещё собакам погадить, давай, и пошла дальше. А вот и вторая. Хорошо ещё на поводках. Вот с собаками и живут. Всё в тучах, интересно, завтра снег будет? Сейчас подтает, потом как подморозит и всё, только убиться, всё заледенеет нахрен, а завтра на работу по темноте. Надо сегодня прогноз послушать. А сколько времени -то? Хоть пару десятков тетрадей проверить успею перед сериалом? Зайти сегодня, что ли, в 32-ю, поспрашивать как дела… Нет, не успею, завтра уже. Когда соседний дом утеплили, в том году, да кажется, той зимой, а до нашего очередь, интересно, когда дойдёт? Небось опять деньги собирать будут, и половину себе в карман, ну как обычно. Надо кого-нибудь завтра на работе поспрашивать, как их утепляют. Продрогла, однако, уже. Пошла дальше. Хорошо, лифт работает, так бы с сумками не дотащилась. Ну и ветер возле дома, сдувает…

Выход.

Нет, нам не нужен этот опыт для анализа иных сознаний, или для восприятия того, что мы не можем воспринять непосредственно. Находясь в полном осознании непосредственного восприятия, мы можем воспринять, понять и почувствовать всё ещё глубже, тоньше и полноценнее. Наркотик «Маленький мир» – это чистое искусство, у него нет прагматической цели, это лишь способ ограничения сам в себе. Когда-нибудь также, без цели, полностью прошедшая свой путь монада, ставши частью бесконечности, снова возвращается в практически бессознательное существо, без страха и раздумий, потому что она уже знает, что нет никаких маленьких миров и ограниченных сознаний. Она одевается в оболочки мнимых ограничений, и, оставаясь, как айсберг в океане, основной своей частью в вечности, отделяет от себя маленькую частицу, которая бредёт во тьме и не подозревает о своей природе, заново рождая в себе миры и открывая для себя вновь, шаг за шагом, мир раскрытой бесконечности.

Постапокалипсис

.

Смены

So people who don't know what the hell they're doing or who on earth they are, can, for only $2.95, get not just a cup of coffee but an absolutely defining sense of self: Tall! Decaf! Cappuccino!

«You've Got Mail». Nora Ephron

Знаете, почему сейчас никто не хочет быть необыкновенным, фантастическим, выдающимся, особо успешным? Это не популярно, потому что не естественно. Это редкость, почти чудо. Я усмехаюсь, но это правда. Сейчас ценна естественность, банальность. Банальность. Благословенная банальность. Мещанские ценности тихого мира, где никто ничего не ищет и ни к чему не стремится, разве что в не реализуемых никогда планах. Люди хотят мелких делишек, очень человеческих проблем, хотят безволия, обычных среднестатистических жизней, никуда не ведущих, главное, оставаться там, где они есть. Движение вперёд изжило себя, оно ведёт в пропасть. К тому же, оно и так продолжается, без нашей воли.

Мы приходим домой после работы, которая просто работа. Кто-то там пьёт чай в перерывах, кто-то пиво – после, кто-то вечно что-то доказывает клиентам, кто-то завершает большие проекты и готовит годовые отчёты, кто-то делает лучшие в округе пиццы и консультирует компании в вопросах экологического законодательства. Приходя домой, мы раздражаемся на вечный беспорядок в доме, который развели дети, на опять куда-то подевавшийся пульт от телевизора. Ужин, бездумное и подобревшее состояние. Время от времени праздники. Мелкое счастье или мелкое его отсутствие. Не важно. Всё равно хорошо. Глинтвейн становится густым, если добавить молотый имбирь, картошка в мундирах в микроволновке посыпанная прованскими травами. Изжога от переедания по праздникам, блины с маслом – это особенно замечательно, но лень печь. И, слава богу, блины – это вредно, да и не приедаются. Мороженое с ледышками. Видно, было подтаявшее, а потом снова заморозили. А может, когда нёс с магазина, успело подтаять в рюкзачке. Интересно, сколько воды выкапывает за месяц из протекающего крана, стоит ли вообще заморачиваться, чтоб менять пробки? Нет денег на новый второй монитор, но и старый, толстый, маленький не плох для просмотра фильмов. Единственное, что отравляет жизнь – это холодная постель. Ненавижу холодную постель. Хоть вообще не раздевайся вечером. А кто-то греет её феном, перед тем как лечь. Но мне так заморачиваться тоже лень. Я лучше потерплю…

Просыпаюсь. Неопределённое чувство болезненности, депрессии, голода, усталости и истощения, ломоты во всём теле. Вроде яркого света нет, но всё равно режет глаза. Глаза болят. Нет, только не это. Опять. Не хочу просыпаться. Не хочу сюда. Запах сырости, озона, матраса, каменных стен, горелой проводки, это самое страшное – горелой проводки. Этот запах приводит меня в действие. Ч-ч-чёрт. Не открывая глаз, медленно сажусь, снимаю шлем, мелкие присосочки, чмокая, отлипают от головы. Моя смена. Отсыревший матрас, наверное, от него так ломит и зудит всё тело. А почему так сыро? Коротнёт же. Да и лежать в такой сырости. Я уже и так болен. Как и все здесь. Чёртов кашель. Надо разобраться с кондиционером.

Значит, ничего этого нет и никого нет, ни её, ни детей, ни родителей, даже коллег с работы тоже нет. Каждое пробуждение – одно и то же открытие. Снова и снова. Это похоже на ад. Шесть дней в неделю обычная жизнь, а седьмой день – открытие, что никого нет и ты в аду. Розыгрыш. Может, лучше было бы просто умереть тогда, когда умирали все, чем проходить через всё это. «И живые будут завидовать мёртвым» – откуда это, уже не помню. А может, кто-то из них жив? Может кто-то лежит здесь? Я прохожу по залам спящих людей. Залов слишком много, кое-где трудятся одинокие дежурные, что-то чинят, что-то программируют возле мониторов. Вдруг один из спящих забился в судорогах – что-то замкнуло в его аппарате. Страшно даже представить, что происходит сейчас в его мире, наверное, он уже сошёл с ума. После такого редко остаются нормальными, дежурному приходится их добивать, они уже не могут адекватно взаимодействовать с системой, то спят, то не спят, то одно и другое сразу, там-то – это их дело, но, просыпаясь, они остаются тоже невменяемы. Слава богу, не на моей территории, слава богу, это не я сам.

Итак, за работу. Мне приходится разбираться в этой технике, хотя я далеко не специалист. Да и специалистов уже давно не осталось, по-видимому. Я разбираю заметки, оставленные предыдущим дежурным. Что-то всё время выходит из строя. Самое слабое место – питательная смесь, если она забродит, весь зал, который питается из одного источника, превращается в живых, гниющих, погрязших в своих выделениях мертвецов. А дежурный, конечно же, отвечает за свой собственный зал, чтоб мотивация была выше. Делаю химический анализ, проверяю образцы биологического анализа, поставленные на инкубацию трое суток назад, и ставлю свои, увеличиваю дозу антибиотика в смеси, потом пытаюсь определить, откуда несёт запахом горелой проводки, откуда-то в моём зале или снаружи, замыкание – это не менее страшно, чем забродившая смесь. Проверяю основные системы, начиная с тех, которые не проверялись особенно давно, нахожу настолько дефектный модуль, что он ещё не развалился, видимо, только потому, что к нему никто не прикасался, работает по инерции, вот что значит отсутствие движущихся частей в системе. Заказываю новый модуль на складе. Есть во всём этом спящем городе несколько человек, которые никогда не спят и следят за системой в целом, за теми её частями, что находятся за пределами залов. Всего несколько, этого конечно не достаточно, но и нас, дежурных по залам, тоже отнюдь не достаточно. К слову сказать, проектировщики постарались вместить основную сложность систем внутрь самих залов и сделать залы максимально автономными. Снаружи остаётся склад, пути подачи кислорода с фильтрами, гидрогенератор электричества, питающийся от подземной реки, что ещё… Вызываю склад, заказываю новый модуль, сам начинаю разбираться, как же его отсоединить и подсоединить новый. Индивидуальный модуль рассчитан на то, чтоб передать на время функцию заменяемого или вышедшего из строя элемента системы другим индивидуальным модулям, так, чтоб жизнеобеспечение спящего человека не прерывалось. Обесточить систему просто. Программа имеет очевидный визуальный интерфейс, я, вращая на экране установку, выбираю нужный модуль и нажимаю на пункт меню «отключить для замены», но потом я должен отсоединить его вручную и правильно присоединить новый. Тут конструкторы постарались сделать всё так, чтоб минимизировать ошибки: пазы индивидуальной формы, провода уникального цвета. Но у всякой простоты и очевидности тоже есть предел. Достаю из памяти и вывожу на экран технические описания модуля и алгоритма его замены, изучаю, на это уходит час. Как раз приходит новый модуль. Я уже давно со страхом обращаюсь на склад, если мира уже не существует, новые детали производить некому. Когда-то они должны закончиться. Мне кажется, они могут закончиться в любой момент. Но я ничего не знаю, это просто страх. Может их хватит на нашу жизнь и даже с запасом, а может заказанная мною деталь была последней. Кстати, вам не стало интересно, кто и за что согласился работать общесистемными администраторами и никогда не спать? У каждого из них пожизненное обеспечение. То есть, когда всё для всех закончится, и все поумирают, их индивидуальные запасы, которых им хватит на сто лет, останутся неприкосновенны.

Приходит новая деталь, полтора часа трачу на её замену и трёхкратную проверку всех соединений. После этого заменяю ещё два блока, которые уже вышли из строя, система сама оповестила об этом склад и, когда я проснулся, они уже были доставлены. Пока их функции выполнялись силами соседних модулей. Сменные дежурные никогда не встречаются, когда просыпается один, другой уже спит. Конечно, это не правильно, всегда должен кто-то бодрствовать, так раньше и было. Но биохимических ресурсов не хватает, а их гораздо меньше уходит на поддержание расслабленной физиологии спящего человека, поэтому время бодрствования всё сокращается. Я составляю лог для следующего по смене: результаты анализов, всё, что было заменено, найденные неполадки, ошибки системы, общее заключение. Недостаток питательных ресурсов ощущается как никогда. Я проснулся уже слабым и уставшим. Сейчас я еле соображаю и еле держусь на ногах. Главное, не думать о будущем. Главное, не думать. В конце смены я всё-таки долго проверяю свой модуль, бодрствование превращается в борьбу двух сил: с одной стороны – чудовищной усталости, которая стремиться сделать всё неважным, даже собственную смерть, только бы упасть и заснуть, невозможно двигаться, невозможно ни о чём думать и, с другой стороны – ужаса перед теми поломками, что я видел у других – это не просто смерть, это страшнее, это безумие, медленно ведущее к смерти такими путями, которых наш человеческий разум никогда не сможет представить. Моя смена уже закончилась, организм исчерпал все доступные для бодрствования ресурсы, но пока этот ужас побеждает, я продолжаю ещё раз проверять и перепроверять свой модуль, все его системы, все пазы, контакты и крепления, все жидкие среды. Пока какая-нибудь система не находится явно в критическом состоянии, таком, что, по идее, давно должна была перестать работать, склад откажется её заменить, поэтому я всеми силами стараюсь стабилизировать работу своей развалюхи. Часто дежурный засыпает в кресле, так и не подключив себя к системе, тогда это делает следующий проснувшийся дежурный. Каждый из нас несколько часов существования в реальном мире совершает подвиг воли, делая почти невозможное, трудясь часами тогда, когда тело уже не может даже подняться, беря откуда-то силы там, где физически сил давно не осталось, ещё и ещё раз, за всеми мыслимыми пределами, будто мы не биологические существа, а какие-то духи или боги, будто мы вечно можем совершать невозможное, будто нам нет границ. Вспоминаю в последний момент ещё одну важную вещь, которую, по идее, должен был исправить я. Бреду к монитору и вписываю в лог: «Критически высокая влажность, возможно образование конденсата, ведущего к замыканию. Исправить кондиционер в первую очередь». Бреду снова к своему креслу, падаю в него, в полусне одеваю шлем, подключаю себя к питательной системе, надеюсь, я делаю это на самом деле, а не вижу сон, как я это делаю, как это проверить, невозможно, надеюсь, это всё-таки правда…

Вау. Вот это аттракцион. Вот это я понимаю развлечение. Как ещё в этом мире остаются секс и наркотики, если цивилизация способна дать человеку такой опыт. Наверное, государство специально финансирует эти исследования, чтоб граждане, получив заряд такого опыта больше ценили свою реальную жизнь.

– Вы в порядке? – улыбаясь, спрашивает меня девушка – инженер лаборант компании нейронального моделирования, имитации и нейропрограммирования.

– Да, всё отлично, спасибо. Это было просто потрясающе, просто невероятно.

– Замечательно. Вставайте, как будете готовы, и можете пройти в зал для гостей, прийти в себя, выпить кофе или холодный напиток. Если пожелаете, можете оставить отзыв на нашем сайте. Я дам вам буклет с нашей контактной информацией в интернете и нашими новыми проектами, может, вам понравится что-нибудь ещё.

Девушка протянула толстый, яркий, приятно пахнущий новым типографским изделием буклет-книжку. Я слеза с кресла.

– Одно только я не пойму. Почему я не помню, как пришёл к вам, у меня в памяти осталось только, что я заснул дома в постели?

– Да, это нормально. Только так и бывает. Определенная часть памяти вырезается, иначе «там» вы бы помнили, что пришли к нам и знали бы, таким образом, что это всё не реально. А это – зря выброшенные деньги. – Девушка весело поморщила носик, улыбнувшись.

– Логично. Спасибо. – Я улыбнулся в ответ. У-у-у-ух, сколько во мне энергии. Йихо. Лучший способ понять как тебе хорошо – это почувствовать – насколько бывает плохо. Я ступил на мягкое ковровое покрытие светлого, с огромными окнами зала, приятный запах, какой-то такой высокотехнологический, по субъективному восприятию, это кондиционер так пахнет или ароматизатор такой, интересно? Запах будущего. Наверное, я этого никогда не узнаю. Я взглянул на большие мелко трепещущие на ветру деревья за окном и решил не оставаться тут даже ради бесплатного кофе, а пойти на воздух, хочу тёплого осеннего ветра, безумно по нему соскучился.

Уже когда я выходил на улицу, всё ещё вспоминая про бесплатный кофе, от которого отказался, моё настроение начало потихоньку приходить в норму – я вспомнил, сколько денег я потратил на это развлечение, каково моё теперешнее финансовое состояние, и осознал, что эту трату я не скрою от семьи никак. Да, не надолго меня хватает. Тут я ощутил какое-то неприятное чувство. Самообман, распознав который, становится особенно неприятно. Я, человек настолько безвольный, что не могу посуду за собой помыть, хожу ловить кайф от того, какой я герой в вымышленном мире, нормальному человеку не может не стать стыдно от этого. Ловлю кайф от своей жизни, которая в дерьме, сравнивая её с неизмеримо большим дерьмом. Да, это выход. Для таких, как я. Всё это пришло мне голову, пока я спускался с лестницы. Выйдя на усыпанную желтыми кленовыми листьями аллею и вдохнув сентябрьского воздуха я почувствовал, как мне снова стало лучше. Нет, всё-таки не так всё плохо, какие красивые листья плавают в лужах, жалко нет с собой фотоаппарата.

Искупление

Моим первым воспоминанием было, как мы гоняемся с родителями и няньками друг за другом вокруг большой белой беседки с колоннами на пригорке посреди большого луга. Я время от времени падаю на траву, громко смеясь. Я прожил среди этих любимых мною людей всю жизнь. Я рисовал и подписывал маме первую открытку, когда научился писать, няня помогала мне, учила меня разным художественным приёмам. Я поверял своей няне о своей первой любви, я мечтал, чтоб моя будущая жена была похожа мою мать, я восхищался ей, в детстве даже благоговел. И немного ревновал к своему отцу. Впрочем, я ещё в детстве решил, что он её достоин. В его кабинете всегда было безумно интересно. Головы оленей, скульптуры, огромнее красивые книги, написанные витиеватым готическим шрифтом, никогда не гаснущий огонь в камине, огромный глобус с приделанной к нему большой лупой, да много чего. Отца всегда было интересно слушать. В детстве, захотев с ним пообщаться, я сходу придумывал какой-нибудь глупый вопрос и заходил к нему, как будто узнать у него об этом. Он начинал объяснять и говорил, говорил, говорил, причём на дурацкие вопросы он отвечал очень интересно, я придумывал по ходу новые вопросы и слушал, слушал, слушал… Позже появились, конечно, и новые любимые люди, моя первая любовь, и вторая, и третья, самая долгая, которая меня пережила, мои дети, внуки. Я написал книгу воспоминаний, с желанием увековечить память о моих любимых близких людях. В чём смысл моей жизни, постоянно спрашиваю я себя. В чём смысл этого безмятежного счастья и любви, которыми была наполнена моя жизнь? Думаю, в нём самом. Ему не нужно внешних смыслов, оно само – сердцевина всех смыслов. Я выхожу на балкон на закате тёплым августовским вечером. Наш дом стоит на вершине холма, так что я вижу, как внизу верхушки деревьев слегка вздрагивают от ветра, слушаю звуки деревьев неподалёку, смотрю на загорающиеся звёзды и думаю о смерти: что я унесу с собой? Конечно, я возьму с собой этот упоительный запах летней ночи, это закатную тишину, этот полёт жука в темноте. Возьму с собой память о детстве, о детстве своих детей, возьму с собой память о наших первых месяцах с моей любимой, ещё до свадьбы, и первые месяцы после свадьбы, возьму на выбор несколько встреч нового года, они все были по-своему хороши, возьму с собой даже мою собаку, она такой же член нашей семьи, и любит меня не меньше остальных, и ту собаку, что была до неё и которая умерла на моих руках от старости, спокойной умиротворённой смертью, чувствуя на себе мою руку. Да, придётся брать с собой всю мою жизнь, жалко расставаться с каждым мгновением, я люблю всё, всё для меня бесценно, всё наполнено смыслом. Когда я писал свои мемуары, я сознательно ограничивал себя, мне казалось, я могу написать толстую книгу о каждом мгновении моей жизни, о каждом событии. Я мог говорить бесконечно о каждом из своих близких, о моём доме, о моём городе, о лесе, простирающемся возле дома и таком бесконечно разном и неповторимом весной, летом, осенью и зимой, обо всех дворовых людях, даже о моём деле, которому я посвятил свою жизнь. Для меня и оно – глубоко личное и очень мне дорого, я не хотел бы расставаться и с ним после смерти. Совсем стемнело. Нигде нет столько звёзд, сколько видно с окрестностей моего дома. Млечный путь становится виден, как только стемнеет. Интересно, что будет там, после окончания этой жизни? Есть ли там что-то и, если есть, какая нам там уготована судьба?

Вот пришёл мой черёд уходить. Я лежу на смертном одре, и не боюсь смерти. Дай бог любому прожить такую светлую и насыщенную, как молоко, жизнь. Дай бог любому быть таким же счастливым и умирать в окружении таких прекрасных, таких любящих и любимых родных людей. Да, я делаю им больно своей смертью, но я знаю, они переживут, они слишком полны жизни, полноценны и здоровы, чтоб не пережить. Ещё немного и я дожил бы до правнуков. Моя внучка уже беременна. Плачет у моей постели. Не плачь, моя дорогая, тебе нельзя волноваться, посмотри, я спокоен и даже радостен, мне не о чем грустить. И тут она перестаёт плакать, в её взгляде появляется удивление и сосредоточенность, будто она не понимает что происходит, но уже чем-то обеспокоена. «Что случилось, дорогая, ты себя неважно чувствуешь?» Она, тяжело дыша, медленно опускается на пол, её лицо искажается, и она начинает кричать, пронзительно, всё громче. Господи, у неё начались схватки, все забегали, засуетились, стали звать прислугу, мне кажется, даже моя смерть отступила на время. «Положите её на диван, поднимите её скорее», «несите теплую воду, скорее воду», «говорил же я тебе, не волнуйся, тебе нельзя волноваться». Тем временем схватки продолжаются, как-то слишком быстро, только успели положить роженицу на диван, уже и воды отошли, и вот появляется головка, нянька, исполнявшая роль повивальной бабки, вскрикивает и отскакивает. Но в ней и нет необходимости. Волосатое существо с ладонями обезьяны и головой кабана само высовывает руки, и, ехидно улыбаясь, помогает себе выбраться на свет. Кто-то в шоке хрипит, не в силах даже закричать, кто-то лежит без сознания, кто-то, как слепой, ищет выход из комнаты, натыкаясь на все предметы, кто-то просто заворожено смотрит, не в силах пошевельнуться. Тут мой сын поворачивается ко мне со странным выражением, будто хочет сказать: сюрпри-и-и-из, его лицо расплывается в улыбке и изо рта высовывается огромный, извивающийся, как змея, полуметровый язык, которым он, глядя на меня, поигрывает с грязно-эротичным подтекстом, да ещё подмигивает. Окровавленная внучка срывает с себя остатки одежды, с лёгкостью, невозможной сразу после родов, виляя бёдрами, подходит к моей постели, становится возле меня на колени, подпирает голову ладонями так, что её грудь оказывается прям возле моего лица и, вздыхая, произносит: «Ну что, дедушка?» Я понимаю по голосу, что она теперь – не моя внучка, с ней тоже что-то произошло. Подходит её младший семилетний брат с молотком и с невозмутимым видом с размаху бьет меня молотком по голове. Сестра даже не отстраняется, так и остаётся сидеть, подперев голову руками, моя кровь и мозги брызгают на её лицо и грудь.

Я оглядываюсь. Я нахожусь в каком-то узком пространстве из ходов и полостей, будто внутри гигантской губки. Вокруг меня они, они будто специально выглядят так, чтоб было не просто страшно, чтоб было изощрённо и извращённо жутко, чтоб сходить с ума от одного только их вида, чтоб, раз увидев, вскакивать потом всю жизнь от ночных кошмаров, это безумное сочетание животных и человеческих форм, эти сюрреалистичные улыбки на мордах, это не ужасы, это психически нездоровая карикатура на ужасы, и это особенно страшно. Тут я, каким-то внутренним чувством, может подсознательно уловленными чертами их морд, может по их движениям или просто непосредственным знанием понимаю, кому из моих близких соответствует каждое из существ, я вижу, что эти существа – это и есть те мои родные и близкие, кто сопровождали меня всю жизнь. Они произносят мои слова, те, которые я произносил в самые важные моменты моей жизни и обращал, получается, к ним, и тупо ржут. Когда шок проходит, начинается животный ужас. Я сиплю, не в силах закричать, а их морды наливаются удовлетворением. Им явно хорошо, и они расходятся ещё больше. На моих глазах то один из них, то другой, превращаются, кто в мою мать, кто в жену, кто в сына, и разыгрывают, пошло остря, ржа и издеваясь, сцены из моего прошлого. Эти сцены отходят постепенно от своего сюжета и превращаются в кровавое побоище, в котором мой маленький внук тычет в меня отрубленной, гниющей, но продолжающей ухмыляться с высунутым языком головой моей любимой жены в возрасте нашей молодости, потом мой сын срывает одежды с обезглавленного тела моей разлагающейся жены, тело при этом оживает, и они, громко стоная от страсти, совершают передо мной сексуальный акт. Выдумки существ неисчерпаемы. Я наконец устаю от безумия и шока, впадая в какую-то прострацию, продолжая тихо хрипеть. Существа немного теряют свой пыл, видимо, наигравшись, и превращаются в тени. В моём истощённом рассудке роятся какие-то то ли мысли, то ли образы, кажется, я мысленно продолжаю обессилено стонать. Мой разум – враг мой, почти любая внутренняя активность моего рассудка или моей души приводят меня почти в состояние агонии. Тут я начинаю слышать голоса. Теперь эти существа внутри меня. Они слышат каждую мою мысль, ощущают каждое моё чувство, даже малейшее душевное движение не ускользает от них. Жалость к себе, возникшая во мне, подхватилась ими и с гоготом, пошло кривляясь, юродствуя и паясничая, пошла в разнос, была нравственно разорвана на куски. Настала очередь для остальных процессов, происходящих в моём сознании и в моей душе, любая мысль о себе, представляю ли я себя сильным или слабым, человеком или недочеловеком, грешным или праведным, несчастным или смерившимся, уродуется ими в самых непредставимых формах, камня на камне не остаётся ни от одной мысли, ни от одного чувства, даже ни от одного элемента самоидентификации. На огне опошления, опускания, изгаживания, публичного растаптывания сжигается всё, абсолютно всё, что есть во мне. Грязная свора внутри меня ждёт: ну-ка, эть, чего ещё выдаст? Абсолютные специалисты по всем формам извращений, уничижений, юродств и грязного абсурда, ничего не помогает от них, даже если сам решишь отречься от всего, что в тебе есть, само это желание будет изничтожено, как и всё остальное. Даже внутренне безмолвие – достаточный материал для его распятия, унижения и самых бессмысленных, самых низких опусканий. Им не подсунешь подставную мысль, они всё видят, от них со страхом не спрячешь хотя бы самое святое, самое малое и безобидное, пытаясь не думать об этом, они были свидетелями моей жизни, с первых её дней, это они всё устроили, и они знают всё. Так продолжается долго. Бесконечно долго. Наконец, ничего не остаётся от моей человеческой природы, ничего меня больше не трогает, исчезла сама моя человеческая форма, уничтожено всё, что могло быть уничтожено. Во мне воцаряется глубокое безмолвие. Голоса стихают.

Меня оставили, по-видимому, ненадолго одного. Впрочем, и сейчас, наверное, они слышат меня. Моя память начинает проясняться. Я вспоминаю, что таких подставных жизней уже было бессчетное количество. Вспоминаю, что им нужно от меня. Они питаются моей болью. Когда-то они пытали меня физически, но видимо, больше их удовлетворяет боль душевная. Одно время они погружали меня в вымышленную жизнь и пытались выколотить из меня энергию страдания прям там, разыгрывая ужасы смертей, убийств, самоубийств, пыток, сумасшествий, мучительных голодных смертей, чудовищных предательств, трансформаций и даже пожираний моими любимыми людьми друг друга. Каждый раз выдумки их были так изощрённо чудовищны, что я практически сходил с ума, и на этом очередная игра заканчивалась. Теперь они перешли к другой стратегии: подстроить всю жизнь целиком от начала до конца, а потом изничтожить её на корню, минуту за минутой, не оставить ничего из того, что сформировало моё «я», мою человеческую личность, ничего из того, что только могло быть для меня важно, свято или дорого. Это похоже на медленное перемалывание между гигантскими металлическими шестерёнками, когда тело ещё живёт, а конечность, включая кости, уже превращается в фарш, потом другая конечность, туловище, грудь, а разум всё живёт и не имеет спасительной способности упасть в обморок от болевого шока, только глаза вылезают из орбит и лопаются сосуды в мозгу от боли. И так повторяется раз за разом. Я вспоминаю бесчисленные вариации своих вымышленных ими земных жизней. Я чувствую, что где-то там, на земле, оставшейся в иных мирах, когда-то бесконечно давно, в давно ушедших эпохах и была первопричина, начало и суть всего. Но какая же жизнь моя настоящая? Я не знаю, я уже ничего не знаю, не могу знать. Любое знание может быть их очередной внушенной уловкой.

Я вспомнил момент смерти, похожий на момент засыпания, вспомнил, как бегали и суетились окружающие, и как начался первый сон, как я начал сомневаться, что это сон, потому что он всё продолжался и продолжался, как граница сна и яви вообще потерялась, меняясь столько раз, что вряд ли я когда-нибудь ощущу прежнюю незыблемость картины мира. Какой-то странный страшный бред открылся по ту сторону жизни… После того, как голоса земного мира стихли, началась чреда то ли снов, то ли странствований. Стабильность данности существования, казавшаяся такой скучной, оказалось потерянным благом, растаявшей иллюзией. Когда-то мы вызывали духов и пытались увидеть в очертаниях мира, поплывшего от травяного варева, знаки иной стороны бытия. И вот я сам на иной стороне, земное прошлое встроилось в чреду смутных воспоминаний и стало лишь беспредметным странствием, в котором меня всё сильнее перемалывают жернова мира, всё страшнее будущее, всё неясней прошлое, всё слабее моё «я», теряющее всякую ориентацию, всякую почву под ногами.

Смутным тягостным воспоминанием, навалившимся, как давняя усталость, я вспомнил мир то ли всегда погружённый в сумерки, то ли от природы бесцветный и серый, вспомнил вечный голод и холод, прерываемый сном со сновидениями в точности повторявшими явь. Правда в детстве, в том мире, мне во сне иногда приходили прекрасные и фантастические картины иных миров, теперь я понимаю, что это были картины моей прошлой, земной, жизни. Они наполняли меня жгущей изнутри тоской, которую я пронёс сквозь всю свою жизнь. Тоска эта была единственным моим светлым и живым чувством. Медленно тянулся иногда тяжёлый, иногда просто монотонный, но всегда бессмысленный труд, который мы делали плохо, как рабы, но постепенно всё же оканчивали, и тогда приходила другая работа. Работа началась ещё в раннем детстве. Когда мы были там детьми, у нас, по-видимому, не было даже инстинкта игры, возможно, не хватало на игры энергии, а может и не нужны они были в этом безжизненном мире. Мы тихо сидели, притаившись по углам, и наблюдали за взрослыми, благодарные, когда нас не трогали. На моих глазах рано умерли родители, кашляющие кровью от стеклянной пыли. Начал кашлять с детства и я. Работая, я бесконечно натираю тряпьём что-то промасленно-металлическое, или толку то же стекло, которое толкли мои родители, кашляя и задыхаясь от стеклянной пыли. Вытоптанная земля чашевидной котловины, в которой находится наша деревня, полностью лишена растительности. Что-то растёт за её пределами, но столь скудное, что об этом не стоит даже упоминать. Тем не менее, эта скудная природа даёт нам скудную пищу, которой еле хватает, чтоб поддержать нашу популяцию. Серое небо без звёзд, серая земля почти без жизни, серые люди, уставшие, тупые и больные, как зомби, еле влачат своё существование, даже не особо цепляясь за жизнь. Меня постигла судьба моих родителей, я умер без страха, без особого страдания, с тупой болью и непониманием происходящего.

Дальше вспоминается движение во тьме, будто я куда-то плыву, потом, вращаясь, засасываюсь в какую-то гигантскую воронку. Как ни странно, вскоре я начинаю ощущать себя, будто не умирал вовсе, встаю на ноги, пытаюсь ощупью найти выход. Нахожу его. Выхожу на безжизненную поверхность пустыни, очень похожую на мой мир. Но тут ночь. Проходит много времени, но рассвет не наступает, всё так же темно. В полной темноте и тишине, когда органы чувств привыкли, начинаю, как будто ощущать чьё-то присутствие. Причём сначала вдали, а потом всё ближе. Наконец вокруг себя. То слышу чей-то вздох, то шорох. То вижу, будто чьи-то следы. Мне некуда спрятаться, нечем укрыться. Я, постоянно в страхе озираясь, брожу в тщетных попытках найти убежище, пока не опускаюсь на землю от усталости, сворачиваюсь калачиком, и, дрожа от холода, наконец, засыпаю. Во сне я чувствую, будто кто-то медленно подошёл ко мне, остановился надо мной и смотрит. Я холодею от ужаса. Что-то мягкое коснулось моей шеи. Я хочу закричать, вскочить, но сон слишком крепок, я пытаюсь себя растормошить, расшевелить, чтоб наконец проснуться, истошно ору во сне, мечусь, и начинаю просыпаться. Что-то увидело, что я просыпаюсь, и поспешно убегает. Я открываю глаза, но надо мной лишь тьма, пустота. Так проходят, по-видимому, долгие годы. Здесь нет ни смен времён года, ни смен времени суток. Но я в страхе засыпаю и в страхе просыпаюсь бесчисленное число раз. Иногда кто-то орёт мне на ухо, когда я сплю, иногда я чувствую какой-то укол, иногда призраки окружают меня такой плотной стеной, что мне кажется, что я в толпе, но это всего лишь безумие окружающего пространства, я остаюсь в одиночестве, у меня нет даже прямых доказательств чьего-то присутствия, но тем не менее, находиться тут бывает просто невозможно, всё живёт мёртвой жизнью, всё дышит холодным дыханием, всё толкает, всё пугает, всё склонилось надо мной, а мне некуда спрятаться от этого.

Однажды я спал на удивление спокойно. Я даже как будто выспался. Просыпаясь, я долго лежал с закрытыми глазами, размышляя над тем, почему так тихо вокруг, почему всё будто уснуло или оставило меня в покое. Я лежал как можно дольше, не шевелился, мне казалось, что этот мир забыл обо мне, и если я пошевелюсь или открою глаза, я напомню о себе, и он меня снова заметит. Наконец, я приоткрыл глаза и увидел, что всё изменилось. Раньше вокруг была ночь, но, как и во время земной ночи, небо содержало немного света, так что, когда глаза привыкнут, можно было видеть всё вокруг, сейчас же небо стало абсолютно чёрным. Земля, в свою очередь, стала местами слабо фосфоресцировать. Особенно ярко фосфоресцировали небольшие грибоподобные растения, рассеянные по тёплой и почти ровной пустыне. То тут, то там светились ещё более слабым светом участки самой почвы, освещая пространство непосредственно внутри себя. Между этими участками была непроглядная мгла. Вдали виднелись отроги острых скал, вершины которых были очерчены всё тем же слабым сиянием. Картина окружающих пространств казалась даже красивой, хотя и мрачной. Здесь меня ничего не тревожило, этот мир оказался комфортнее предыдущего, но бесконечные дни и недели, потянувшиеся в одиночестве, в полнейшей тишине и почти полной темноте обращали меня всё больше к единственному живому существу, даже к единственному предмету, на который тут можно было обращать своё внимание – к себе самому. В памяти будто всплывало что-то жуткое и страшное, что отказывался принимать разум, казалось, мне уже никогда не будет ни покоя, ни надежды. Вся Вселенная, казалось, была погружена во тьму, одиночество охватывало тисками тишины и неподвижности. Я бегал, носясь по мраку, мечтая сломать себе шею, падая в изнеможении и валяясь по земле. Я лежал, не двигаясь так долго, сколько мог. Я сидел в глубокой задумчивости, не пытаясь ничего вспомнить, но пытаясь, как бы найти выход. Не из этого мира, отсюда выхода не было, а выход вообще, выход существа, которое не может умереть, но не может больше и жить так, и надо что-то делать, но сделать ничего нельзя, или я, по крайней мере, не могу придумать. Я хотел бы найти такой уголок Вселенной, куда можно было бы забиться и решить проблему своего существования на веки вечные. Иногда грусть превращалась в ужас и отчаяние, я наиболее отчётливо понимал, что выхода нет. Но, иногда, я, как будто, убеждал себя, что Вселенная не может быть вся такая, что всё, что когда-то началось – когда-то и закончится. Когда-то наступит что-то иное, а может и что-то хорошее, пусть не сейчас, и не после того, как этот мир пройдёт, но вообще когда-нибудь, в принципе. Это слабое утешение. Но это лучше, чем ужас абсолютной безысходности.

Однажды я пошёл к фосфоресцирующим вдали скалам. В мире, где всегда царит ночь, и время существует лишь внутри тебя, можно идти куда-то вечно и расстояние – это лишь индикатор твоего внутреннего состояния. Я взбираюсь на ощупь вверх по скалам, всё выше. Взбираюсь долго. Натыкаясь на непреодолимую преграду, возвращаюсь на ощупь. Шарю по лабиринтам камней, иногда вожу руками по воздуху над пропастью, пытаясь найти очередной уступ. В темноте каждый раз, когда не находишь руками впереди опоры кажется, что ты висишь над бездной. Это безумие – лезть туда в темноте. Но только этим новым безумием можно перебить безумие простого существования в этом мире. Теперь я не знаю, как высоко я над землёй, вверху надо мной кромешная тьма и внизу кромешная тьма. Только призрачно светится вершина уже неподалёку, туда я и направляюсь. Взобравшись на вершину этого мира я, наконец, распрямляюсь, раскидываю руки, поднимаю голову к небу, глубоко вздыхаю и опрокидываюсь вниз, в чёрную пропасть по ту сторону скал. Я лечу, лечу, и падаю на что-то мягкое. То ли я так разбился, покалечился, но ещё не умер, и моё тело, онемевшее от удара, воспринимает поверхность пустыни как что-то мягкое, то ли действительно я упал на что-то мягкое. Скоро сомнений не остаётся: я начинаю погружаться в эту мягкую трясину. Я попытался встать, но ухватиться не за что, и я постепенно погружаюсь: сначала ноги, потом тело, я инстинктивно хватаюсь за трясину, дёргаюсь, стараясь вырваться, когда на поверхности остаётся лишь лицо, вытягиваюсь изо всех сил, чтоб сделать последний вздох, судорога сводит тело, задыхающееся и бьющееся в агонии, я чувствую, как мой открытый в ужасе рот наполняется жижей трясины…

Я не помню своего детства. Оно было исключительно бессознательным. Сознание начало просыпаться во мне с половой активностью, когда я начал выделять по запаху одно из существ в своём окружении. Обычно себе подобные вызывали во мне отвращение, бесформенные волосато-слизистые, робкие жалкие существа, прячущиеся в стойбищах-убежищах, где птицы не могли нас застать, и активизирующиеся только под действием сильнейших желаний, гонящих нас из убежищ. Все были такие же, как я, и видеть свою природу со стороны было страшно и тошнотворно. Но это существо непреодолимо притягивало к себе и, гоняясь за ним, я вместе с другими начал выбегать за пределы убежища. Однажды я, не в силах оторваться от запаха, стелящегося за ним, набросился на него посреди пустыря, наполз на него, мы переплелись и стали наполняться слизью, как распластанные улитки, я долго-долго овладевал им, совершая волнообразные движения всем телом, истекая из всех пор чем-то, что оно с жадностью поглощало. После оказалось, что я должен кормить потомство, так что мне пришлось обретать какое ни какое сознание и, преодолевая страх, выходить для сбора пищевого мха. Страсть была недолгой, остался лишь страх. Выходить из убежищ за пищей оказалось опасно. Чёрной бездной простирались широкие реки посреди залитого инфракрасным светом мира. Из бездны выходили огромные птицы со смотрящими сквозь нас полными скорби глазами и, укрывая нас крыльями, всасывали, оставляя на земле лишь скелет. Я не увидел, как выросли мои дети, впрочем, не сильно жалею об этом, родившись, они, как клубок червей, извивались в неприятно пахнущей слизи, и хрипло тонко попискивали. Я бы их сразу же утопил, но мне не позволили.

И я был всосан через поры во чрево большой птицы, что оказалось совсем не страшно и не больно, птица выделяла какой-то транквилизатор, так что я даже не пытался сопротивляться, понимал бесполезность, только чувствовал, как что-то проникает в моё тело, растворяет его, и я начинаю стекать, а что-то меня слизывает тысячью маленьких язычков и всасывает в себя. Как ни странно, такое же состояние отсутствия почти всех мыслей и ощущений, в которое меня привёл транквилизатор птиц, сохранялось во мне и в состоянии переваривания. Сохранялось и сознание. Я уже не имел формы, я был жижей, выделенной птицей, и медленно, перегнивая, просачивающейся куда-то вглубь болота, состоящего из нечистот больших птиц. Одно чувство сохранилось во мне во всей своей остроте – отвращение, никогда ни до, ни после мне уже не случалось быть живым жидким экскрементом. Я был теперь лишён активного, способного к движению, оформленного тела, но слизь, в виде которой я был выделен, всё же держалась единым комком.

В отхожем месте птиц, оказывается, тоже кипела жизнь. Вокруг меня плавали какие-то черви с явно осмысленным, почти человеческим взором, размером с кошку. Они вызывали во мне инстинктивный ужас, но уйти от их трубчатого рта я не мог. И они, проплывая мимо меня, отдирали от моей разлагающейся плоти по куску и плыли мимо. Я даже не мог подать знак, что я разумное существо. Я был лишь куском биомассы. Вскоре цельного меня вообще не осталось. Но моё «я» каким-то образом продолжало существовать. Сразу после растворения в желудках червей с осмысленным взором я оказался в медленном потоке, движущемся по гнетуще-мрачному миру. Весь мир находился под высоким сводом как бы уходящей вдаль пещеры, мрачной, залитой непонятно откуда исходящим полусветом. Поток будто олицетворяет собой неизбежность, внутреннее состояние моё раз за разом, мир за миром, становилось всё хуже. Поток тоже несёт меня, превратившегося в распадающиеся останки и непонятно почему сохраняющего сознание, явно не в лучшие миры. Я пытаюсь сопротивляться потоку, цепляться за стены пещеры, отчаянно мечусь, или мне только кажется, что я мечусь, мне трудно контролировать свою внешнюю форму, я уверен лишь в своём внутреннем состоянии. Как бы то ни было, конец потока уже близок, мерное бесстрастное слепое течение не изменяет своей скорости, плавно неся меня, наполненного страхом и паникой, к какому-то очередному переходу, всё ближе и ближе, хоть бы течение замедлилось или ускорилось что ли, мне кажется, меня сейчас перемелет какая-то бесстрастная машина. И вот меня вместе с потоком выплёскивает…

Воды потока выплеснулись не во что. Они исчезли, стали пустотой. Будто их изображение повернулось под другим углом и поэтому стало невидимым. Их внутренняя сущность не изменилась, просто в мире, куда я попал, она перестала существовать. Перестал существовать и я. Сначала будто вовсе. Но удивительное явление: как глаз, привыкнув к темноте, начинает различать слабый свет, который раньше казался кромешной тьмой, как ухо начинает различать звуки, привыкнув к полной тишине, так и сознание, привыкнув к почти полному небытию, рано или поздно начинает замечать, что оно всё-таки существует. Больше нечего сказать об этом мире, в котором не было ничего, кроме слабо брезжащей искры моего самосознания посреди вечной пустоты. Впрочем, в этой пустоте возникло и другое чувство – что что-то меняется, впереди меня ещё что-то ждёт, позже я ещё более уточнил своё ощущение – меня что-то ждёт внизу, я будто куда-то падаю. Скоро я почувствовал и конец моего падения – бесконечная розоватая ровная поверхность недвижимого раскалённого моря, в которое я, наконец, врезался и тут же пошёл на дно. Хотя у меня не было тела, та субстанция, из которой ещё состояло моё существо, видимо, начала сгорать в этом море, поэтому я запомнил такую боль, что не осталось ни мыслей, ни памяти, только агония, и ужас безысходности, потому что разве же может быть возможным выплыть назад из этого тяжёлого бесконечного раскаленного моря, да и ещё отделённого от мира прослойкой небытия, если я безволен даже пошевельнуться и могу лишь медленно опускаться на дно, как камень. Значит, и буду я лежать где-нибудь там, на дне, в такой агонии, что и секунды выдержать не возможно. Сейчас припоминаю, как погружение начало постепенно замедлятся, как море становилось всё более вязким, но тут началось его как бы бурление, избивавшее меня сполохами и потоками раскаленного вещества. Осознавать я мог, но агония была такой сильной, что осознание мне не пригодилось, я не мог сосредоточиться на чём-либо ни на мгновение, я весь был сплошной внутренний вопль. Я чувствовал, как я сгораю изнутри. Оценить, сколько это продолжалось, невозможно, на времени тоже нужно концентрировать внимание. Крик агонии был вне времени. Но те мои оболочки, которые стали моим мучителем в этой среде, постепенно сгорали или растворялись, так что мой крик начал стихать. Бурление закончилось, я же продолжал опускаться всё ниже. Море продолжало густеть, соответственно я опускался всё медленнее. В какой-то момент я перестал что-либо чувствовать, видимо все мои оболочки сгорели, но я чувствовал, скорее сознанием, а не ощущениями, абстрактно, некоторое пространство этого океана вокруг себя. Как будто огонёк сознания, оставшись совсем без тела, начинает принимать за тело просто шарообразную область окружающего пространства, что бы в нём не находилось. Скоро море стало таким густым, что я почти завис в нём. Неподвижный, бестелесный, висел я в каких-то неведомых пространствах, оставленный наедине с собой. И не было ничего, на что могло бы обратиться моё сознание, что-либо существовало только внутри меня. Я начал вспоминать, в памяти прояснялись, поддаваясь концентрации моего ничем не отвлекаемого сознания, моменты последней жизни, предыдущей, ещё одной. Долго, медленно, неуклонно, так постепенно в сознании возникли картины земного бытия. Я начал чувствовать, причём не только всё то, что чувствовал когда-то я, но и что чувствовали другие вокруг меня. Оказывается, я знал это всегда, чувствовал это всегда, но не обращал на это внимание, как бы отворачивался от этого, не принимал в расчёт, убедил себя, что не знаю, не чувствую или принципиально не интересуюсь этим. Теперь преграда между моим «я»» и «я» всех тех, кого я встречал ранее, исчезла. Теперь я был всем пространством, всем действом, разворачивавшимся вокруг меня. Причём, оказалось, я был свидетелем не только того, что происходило непосредственно на моих глазах, каким-то чудом я вспоминал и отчётливо видел, что происходило по моей вине в других комнатах, на других улицах, в других городах, что происходило гораздо позже моего влияния, даже то, что происходит сейчас. Мало того, я осознал, что видел это всё и раньше и знал это всё изначально, хотя и не был способен добраться до этого знания. Я увидел своё рождение, детство, молодость, я проживал снова и снова каждое мгновение жизни. Некоторые мне нравились, я с радостью вспоминал их, вспоминал наши игры во дворе, первый урок, празднично украшенный в день Нового года дом, вспоминал, как астроном показывал мне, маленькому, созвездия, и как меня узнавала моя пони, когда я входил на конюшню. Но тут сознание наталкивалось на то, от чего я с радостью бы отвернулся, но отвернуться я не мог. Я видел во всех подробностях, как убивают мою мать, как отец самолично вешает или перерезает горло тем, кого считает своими врагами, видел долгие истории во всех подробностях, как жили рабы вокруг меня, как жили они, уже будучи моими, как я вскрывал их живьём, как лягушек, чтоб увидеть, как работают органы у живого человека, вспомнил, как горели они живьём на кострах, принесённые в жертву богу, имя которого я всё время забывал. Я проживал жизнь и свою, и их, и их родных, и их родителей, и их потомков. Я оказывался в своём сознании не раз на их месте, огонь раскаленного моря вернулся вновь, уже не извне, а изнутри, вернулся агонией ужаса, не оставлявшей места никаким интерпретациям и рассуждениям. А проживание всё продолжалось, и остановить его, переключиться или отвернуться было не возможно. Вспомнил зрелость и старость. Вспомнил последние годы и дни жизни. Вспомнил тех девушек, которых я клал вокруг себя, чтоб своей молодой энергией они отсрочивали моё одряхление, я не то, чтобы верил в это, но делал это на всякий случай – а вдруг они таки и принесут мне хотя бы одну секунду продления жизни. После нескольких ночей я убивал их, чтоб они не рассказывали никому о моей дряхлости, о том, что я был не способен даже овладеть ими, разве что пальцами, что я и пытался делать время от времени, наслаждаясь их запахом. Вспомнил, как уже почти не мог двигаться, и раз или два раза в неделю меня погружали в ванную тёплой детской крови, лекарь предположил, что это может омолодить мой организм и придать мне жизненной энергии. Я проживал жизни каждой этой девушки, каждого этого ребёнка, раз за разом. Как-то в детстве я разбил окно в одной из залов и убежал, не сказав никому. Никто сразу не пришёл на звон, может, никого поблизости не было. Через какое-то время по дорожке, усыпанной битым стеклом, прошла процессия собравшихся на охоту друзей отца с прислугой. Отец уже выехал из дома. Процессия состояла из множества лошадей, холёных, специально выведенных и отобранных собак, если бы кто-то из них порезался, был бы такой скандал, что и представить не возможно, отцу пришлось бы публично извиняться перед ними и возмещать убытки. Когда мой проступок открылся, меня поругали за разбитое окно, и отец спросил прислугу и домашних: надеюсь, никто не порезался? Нет, нет, никто, точно никто, закивали все в ответ, и я активнее всех. Тут я мог бы быть уверен, хоть в этом правда была на моей стороне. Хотя уверен я был только внешне, внутри я с облегчением вздыхал – слава богу, хоть тут пронесло, всё могло бы быть гораздо хуже. Но в этот раз меня не пронесло, чем дальше, тем было хуже, и в моей жизни, и в её последствиях, простиравшихся гораздо дальше моего ухода, шаг за шагом, страница за страницей, нигде не проносило, я видел сошедших с ума матерей, изуродованных отцов, пытавшихся проникнуть в мои покои, чтоб убить меня, которые вместе с семьями, лишившимися кормильца, умирали с голоду, видел, как родители несли хоронить обескровленные тела своих младенцев. Снова и снова, снова и снова. И длилось это будто бы вечность, но не ту проносящуюся вечность, где время, будто не течёт, вечность, прожитую секунда за секундой, за жизни всех, кто когда либо были вокруг меня и всех, кто ощутили последствия моего существования уже после меня.

Но и такая вечность кончается. Оказывается, я медленно и незаметно всё же опускался, пока не достиг дна раскалённой субстанции. Под ним была пустота. Постепенно, опускаясь в пустоту, я обнаружил, что у меня снова есть тело, оно отделялось от субстанции моря очень медленно, миллиметр за миллиметром и повисало в пустоте. Видимо, в центре было что-то вроде гигантского пузыря, не пускавшего вниз массу океана. На каком-то этапе я почувствовал, что могу шевелить теми частями тела, которые свешиваются вниз. Я опускался и высвобождался так медленно, будто я не опускаюсь, а вырастаю из затвердевших низших слоев океана. Я с удивлением обнаружил, что у меня появились конечности, потом стал ощущать форму всего тела. Наконец, я упал вниз. Я приземлился на какую-то покатую поверхность и заскользил вниз по узкому тоннелю. Когда крутизна тоннеля уменьшилась, моё падение остановилось. Тогда я сам направился ползком дальше и полз, пока не упал в небольшое помещение. Я ощупал себя: теперь у меня не было рук, я был грубо высеченным из какой-то плоти животным с четырьмя ногами, заканчивающихся ступнями, как у слонов, и головой, но без носа и рта, только с глазами и отверстиями на месте ушей. Я осмотрел помещение, в которое попал. Из него шли во все стороны несколько ходов, пол был неровный, похоже, помещение было лишь расширением тоннеля в месте его развилки. Всё вокруг было залито сумрачным алым светом, который излучали сами стены, окружавшие меня. Я решил пробраться в один из самых горизонтальных тоннелей, чтоб можно было, при необходимости, потом вернуться. Тоннель оказался не длинным, другой формы, и тоже заканчивающийся развилкой. По дороге я заметил множество отверстий и впадин разного размера и формы. Побродив так некоторое время, я понял, что попал в большое пещеристое тело, оно всё состояло из множества больших и маленьких отверстий, ходов, тупичков, впадин и выступов. Что же мне тут делать? Я решил выбрать направление и двигаться преимущественно туда, даже если тоннели будут заканчиваться тупиками или сворачивать, тогда только буду искать другой проход. Но задуманное оказалось не так-то просто выполнить, системы тоннелей, которыми приходилось обходить тупики, тянулись долго и извилисто в совершенно произвольных направлениях, тупиком часто заканчивался с таким трудом найденный путь, я понял – в этом хаосе нельзя двигаться в каком-либо одном направлении. К тому же, я довольно быстро потерял ориентацию и несколько раз выбирал её заново. Через довольно большой промежуток времени, заполненный бессмысленным блужданием, я начал замечать вдали будто какие-то звуки и улавливать краем глаза иллюзорные движения, которые пропадали, когда я сосредотачивал взгляд. Забавно, когда у меня появилось какое-то очередное тело, я приобрёл способность сходить с ума от одиночества. Хорошо, что в этом теле мне не нужно спать. Постепенно пространство оживало всё больше. Я стал чувствовать нарастающее беспокойство, переходившее в явный страх. Я заметил, что в этом теле я стал более чувствительным, эмоции обострились, если это испуг, то испуг в полнейшем осознании, яркий, режущий, пронизывающий, если жалость и скорбь, то мировые, если безразличие, то какое-то трансцендентное, мировое молчание. Ещё я заметил, чем больше я тревожусь, тем сильнее оживает пространство. Наконец, я решил перестать блуждать и забился в какую-то небольшую нишу, плоскую и вытянутую, но высокую настолько, что там можно было и сидеть и лежать. Там я был ограждён с трёх сторон, сверху и снизу стенами и мог видеть всё свободное пространство перед собой. Я сидел там довольно долго, наблюдая, что происходит вокруг. Пока я прямо и пристально смотрел на какое-то место, оно оставалось спокойным. Только звуки, доносящиеся из щелей и тоннелей, становились всё громче: безумный шёпот, вой, стон, лай и визг, смех и крики слышались со всех сторон, но тоже как-то призрачно, не было ни одного звука, не остающегося под вопросом, я так и не пришёл к заключению – реальны эти звуки или это я схожу с ума всё сильнее.

Укладываясь в своей нише поудобнее, я ворочался, вертелся на месте, пытался лечь на спину или на бок, и, повернувшись в очередной раз лицом к стене возле которой лежал, я заметил краем глаза что-то выступающее из стены, чего раньше не замечал, резко повернулся туда и взвыл, в ужасе выпучив глаза, подпрыгнув, так что ударился о потолок ниши, заскользил ногами, потеряв координацию, визжал, не в состоянии отвести глаз от увиденного. Из стены ниши на меня бесстрастно смотрели неподвижные животные глаза посреди наполовину влитой в стену животной морды, что-то среднее между мордой волка и кабана. Голова завыла…

Замок

Величественные, головокружительно гигантские своды, арки, колонны, витиеватые резные украшения, узкие тёмные лесенки, вьющиеся внутри стен и выходящие на балкончики, расположенные на разной высоте, маленькие дверцы, ведущие с площадочек этих лесенок внутри толстых стен замка, за которыми маленькие, но уютные, потайные комнатки, с деревянными тяжеловесными кроватями, застеленными пуховыми перинами, большими столами из тёмного дерева, кожаными высокими креслами, с каминами, погребами, выходами в другие потайные комнатки. Смешение неясных стилей объединяет мощные каменные стены и лес изящных подпорных конструкций, переходящих одно в другое, пространства округлых сводов, уходящих в поднебесье, и огромные, но кажущиеся невесомыми, колонны с витиеватыми капителями. Всё объединено какими-то опирающимися на внутреннее совершенство законами, гармония которых проявляется во всём. Я – единственный житель замка. Я так же вечен, как и он. Окна замка темны. Они замурованы небытиём. Из хаоса небытия по законам, которых, возможно, вообще не существует, по анти-законам непознаваемого хаоса, порождающего иллюзию воплощённого бытия, быть может, был создан этот мир. Не знаю, единственный ли это существующий мир, или существуют другие, и смогу ли я их существование признать за существование, но мой замок – это всё что существует в моей Вселенной. Кто сотворил этот мир? Был ли его творцом случай, творящий бесконечность различных миров, среди которых случайно возникла и такая конфигурация мира, или творец был разумен и целенаправлен? А может, и то, и другое одновременно? Конечно, глядя на мой мир и на меня самого со стороны, приходит в голову идея о разумности творца. Но мало ли какие идеи могут приходить при взгляде со стороны, я не знаю никаких средств проверки этой теории.

Я не помню своего прошлого, своего возникновения. Моё существование длится в неизменности немыслимо, непредставимо долго, если у него есть начало, оно скрыто в тумане забвения, так же, как начало моего мира. Возможно, начала вообще не было, в смысле бесконечности временного существования меня и моего мира в прошлом, или в смысле его мгновенного появления, как мгновенно появляется всё видимое, когда включается свет, в таком виде, будто это уже серединная точка существования. Я давно облазил все уголки замка, но изредка всё же продолжаю находить какие-то неизведанные области, делать маленькие открытия. Такое открытие образует новую эпоху. В глубоких нишах и на полках, изящно вписанных в интерьер, покрытые слоем пыли лежат толстые фолианты, исписанные какими-то непонятными мне письменами, шкатулки с какими-то странными и красивыми предметами, рукописи, карты. Если у всего этого была какая-то история, её можно проследить. Найти следы инструмента каменотеса, которых нет сейчас в замке, определить характер писавшего книги, по особенностям почерка и опечаткам. Всё это находится, но не могло ли оно появиться одномоментно вместе с замком? Откуда, прежде всего, я обладаю теми представлениями, которыми обладаю? Откуда в моей голове эти слова, обороты, сравнения, в том числе касающиеся явлений, которых я никогда не видел? У моего «я» есть история? Похоже, что нет. Должна быть. Но я и мир вокруг меня будто вырезан из какого-то большего мира и помещён отдельно, так что всё, что оказалось внутри, поставлено под вопрос и существует теперь в виде чуда, но всё же существует. Быть может, есть миры, где существующее более объяснимо и исторично, где всё, что существует, есть лишь звено в бесконечной или замкнутой цепи созиданий и разрушений. Где-то. Но не здесь.

Если мой мир был создан из ниоткуда и из ничего, создан, как кружевная маленькая салфетка из ткани небытия, то что же ещё могло сплести небытиё в своём воображении, сколько миров в нём вспыхивают, никогда не пересекаясь, потому что каждый из них окружён только небытиём. Я представил себе маленькую капсулу, в которой, свернувшись в неудобной позе, лежит человек. И это весь созданный мир. Человек задыхается, потеет, его конечности немеют, ему страшно хочется выпрямиться, но это невозможно, существует только эта капсула, иного пространства нет. Капсула с человеком была рождена вне причин и логики из пустоты, и нет вокруг ничего, кроме пустоты. И ничего человек не чувствует, кроме страданий, и умирает очень быстро в страданиях. Злой мир? Нет. Понятие страдания внутримирно, это часть бытия, которое в сумме своей нейтрально, потому что его не с чем сравнивать, вокруг небытиё. Так что если в этом маленьком мире нет ничего кроме агонии, значит это уже не агония, это просто факт бытия, описание бытия в себе.

Мои мысли не вылетают далеко за пределы этого мира, я не представляю, что реально могло бы ещё существовать, но в фантазиях я могу представить что угодно. Например, могут ли существовать миры, в которых не одно разумное существо, а два или больше? Разум – это что-то столь абстрактное и нематериальное, всеохватное и не имеющее границ, что я не уверен, могли ли бы существовать два обособленных носителя разума, которые не сливались бы в общее поле единого разума. С другой стороны, я чувствую, что разум, способный взглянуть на весь мир со стороны, выйти за его пределы – это что-то слишком невероятное и уникальное, чтоб повториться дважды в одном и том же мире, а, скорее всего и во всех иных мирах, если только они существуют. Очень может быть, что я абсолютно уникален и внутри этого бытия, и за его границами. Да и даже если представить себе бесконечность различных существующих миров, само понятие обитаемости – бесконечно малая часть бесконечности иных понятий. Найти среди этих миров тот, в котором присутствовал бы разум в форме, которую я смог бы воспринять, практически невозможно.

А быть может, на самом деле мир иной существует, и он совсем другой, может он беспредельно, нескончаемо велик. Может, мой мир – это лишь часть того мира, специально отколотый кусочек, помещённый для чего-нибудь в небытиё. Быть может я и такие, как я – это капсулы, помещённые большим миром как бы в хранилища, защищённые небытиём, помещённые про запас, на случай катастрофы большого мира, например. Или, может, я отверженный, сосланный сюда большим миром, стёршим мою память, чтоб я не искал или искал, но не смог найти выход отсюда.

А может, я –  часть какого-то гигантского эксперимента, и нас таких нет числа. Может, я должен каким-то образом изменить этот мир, раздвинуть его границы или вообще отменить их. Может, избранные из этих миров развиваются во что-то иное? Быть может, скоро грядёт трансформация. Или, наоборот, мой мир навсегда откинут в безразличное, и впереди у меня неизменная вечность, такая же, как и позади. Возможно, если мой мир, не имея истории, содержит явные её следы в своём устройстве, то и вечность его – лишь иллюзия, быть может, он существует лишь мгновение, но в это мгновение он существует как бы с историей, с прошлым и будущим, с памятью. Создавшись на мгновение вместе со своей временной шкалой, через мгновение снова растворяется в небытие. Возможно, каждое мгновение где-то вне пространства и времени создаются и тут же исчезают бесчисленные мириады миров, и та сила, что выше сущего и не сущего, тестирует, таким образом, разные варианты существующего. Значит и этого продолжающегося времени нет. Оно есть в моей памяти как бы тянущееся из прошлого и как бы продолжающееся в будущее. Хотя, всё это лишь иллюзия, я появился мгновение назад уже с этой «памятью» о моём как бы предшествующем прошлом и через мгновение меня не станет. Кто знает, кто знает… Неоспоримо только одно – сейчас я существую.

Падение

Это вершина нашей жизни. Жизнь только в этот момент обретает смысл, только в этот момент преодолевается одиночество бытия, только в этот момент мы способны увидеть небо и землю. Если бы не было этого момента в нашей жизни, то какой смысл вообще? Когда приходит срок, мы находим её, она удивительно красива и источает такой аромат, что всё меняется, навсегда, только мы попали под её власть, мы уже никогда не сможем так просто отвернуться, уйти и жить дальше. Она ведёт нас на дерево, там мы висим на самой высокой ветке вниз головой, обмотав хвост вокруг ветки, я смотрю на неё, а она на меня. И нет для меня ничего кроме неё, и она так смотрит на меня, так… Меня тянет слиться с ней в одно целое, я выпускаю хоботок, которым хочу коснуться её, и тут, о чудо, она выпускает такой же хоботок мне на встречу, мы соприкасаемся хоботками, и я понимаю, как устроен мир, я понимаю, что такое жизнь, я вдруг прозреваю и вижу всю гармонию мира, мне кажется – я во всём, в деревьях, в воздухе, в ней, в самом течении времени, я – облака надо мной, я – план мира от самого его основания, и она висит со мной рядом, нежно сплетая мой хоботок со своим, и мы – само воплощение гармонии мира. Я понимаю, что основа существования всякого существа в этом мире – блаженство растворения в гармонии мира, и по-другому не может быть, ведь мы – создания этого мира, мы пылинки, кружащиеся в водовороте его совершенных законов, мы вдвоём, как одно целое…

И вот она втягивает свой хоботок, свершилось. И я как-то слабею в блаженстве, мне хочется раскрутить свой хвостик, и ощутить полёт, и она всё так смотрит на меня, ласково-ласково: ну давай, лети, раскрути хвостик, это нормально, это естественно, так надо, верь мне, верь всему миру, разве мы можем сделать что-то плохое, ты же чувствуешь, как тебе этого хочется. Тебе хочется стать слабым-слабым, тебе хочется послушаться моего прекрасного взгляда, тебе хочется закрыть глаза и сделать то, что я говорю, к чему бы это не привело, ты не можешь этому сопротивляться, ты всего лишь беспомощное радостное дитя в руках взрастившей тебя жизни, ты не знаешь грядущего, ты не знаешь, кто создал тебя и всё, что вокруг тебя, ты робко и радостно делаешь свои шажки вперёд по этой неведомой жизни, не отпускай руку тебя ведущую, никогда, куда бы она тебя не привела. Будешь ты грустен или весел – ты всегда прекрасен и прекрасна жизнь, ведущая тебя, ты всегда беззащитен и никто никогда не сделает тебе ничего плохого, всё, что будет с тобой – так надо, всё это забота о тебе. И нет у тебя иного пути. Она смотрит, смотрит на меня, и я исполнен этого взгляда, и я счастлив, и у меня кружится голова, и хочется, хочется, хочется стать маленьким, слабым и беспомощным, и хочется, не отрывая от неё взгляда, ослабить хвостик, вот он уже сам ослабляется, и полететь, полететь, и, летя, смотреть на неё, всё так же весящую, светлую, нереальную, такую божественную и земную… Хвостик мой раскручивается, я начинаю опускаться, и это прекрасно…

Но если я упаду, а она останется, я её больше не увижу, конечно, так тоже хочется, но может все-таки постараться удержаться, и продолжить это блаженство дальше, до бесконечности, висеть и смотреть, смотреть, смотреть, только трудно держаться, я весь расслаблен, и как-то это противоестественно, но я стараюсь, надо ещё ухватиться за веточку лапкой, так, уже крепче, зачем я это делаю, это так странно, хвостик мой почти совсем обессилил, я должен был упасть, плохо, что-то мне плохо, что это за шум? А, это лес шумит, сырой лес, сыро, сумерки, где-то капает вода, я цепляюсь за тёмную шершавую кору дерева, холодно… её взгляд – мой дом, но… она не смотрит на меня, она цепляется лапками за ветку, поворачивается и начинает медленно уползать от меня, куда же она, как же я, что же значил этот её взгляд… Цветные пятна вокруг, среди листвы, это… такие же, как мы, одно пятно из пары то там, то здесь вдруг отцепляется и летит вниз, и где-то далеко внизу глухой стук с треском ломающихся косточек, и мёртвое обмякшее тельце распластывается по камням, медленно в агонии съезжаются лапки, выгибается головка, я покрыт потом, я судорожно вцепился в ветку, залез на верхнюю сторону ветки, чтоб случайно не упасть, мрак вокруг, мне уже нет места в этом мироздании, я не знаю, что мне теперь делать, я должен был лежать внизу и агонизировать, а что сейчас? Меня съедят? Я сгнию заживо? Я умру от голода или от холода? Шестерни мироздания проворачиваются и скоро меня перемелют, для меня больше места нет, этим шестерням даже не интересно, как они меня перемелют, быстро или долго и мучительно, случайно отрывая лапку за лапкой. Меня для мира уже нет, я призрак, я лежу внизу… Когда одно цветное пятно из каждой пары, висящей вокруг меня, срывается, второе распластывается по нижней стороне ветки и медленно уползает… Я попробую ещё немного выжить в этом холоде. Или может лучше было бы всё же оказаться там внизу? Вряд ли я проживу слишком долго, если я по плану должен был уже умереть, и надежды уже нет. Мир – мой враг. Где найти силы и знания выжить? Поздно, поздно…

Тридцать лет

Круглый столик со светлой скатертью, набор из соли и перца, бумажные салфетки, пара длинных бумажных упаковочек сахара с логотипом кафе, поданных вместе с чаем. Обычное кафе, хорошее, уютное, но через дорогу есть почти такое же. Так вот для человека что-то объективно не отличающееся от бесконечного множества подобных аналогов, может иметь столь уникальное значение. Она носила пакетики сахара из этого кафе в кармане весь год. Сейчас она достала из кармана эти старые, уже потрепавшиеся, но ещё целые пакетики, и спрятала в тот же карман пару новых. Тот же запах, наверное, это главное, у каждого кафе свой уникальный запах, видимо слагающийся из запаха меню, предметов интерьера и окружающего пространства. Принесли маленькую горячую булочку с растопленным внутри кусочком масла. Божественный вкус. Она не пыталась приготовить или заказать подобное где-либо вне стен этого кафе, пусть это вкус остаётся только здесь. В прошлом году они сидели за столиками снаружи. Тогда погода была почти как в тот день, который память запомнила, как первый: солнце, нежное тепло, запахом лета и зелени, шумом пальм на ветру. Сегодня тоже уютно и хорошо, тёплый летний дождик, они будут сидеть внутри кафе. Кажется, в прошлый раз были какие-то другие скатерти, по крайней мере, она запомнила их по-другому. Что-то по мелочам всегда меняется. Кстати, вот пальмы должны были за эти годы сильно вырасти, но она уже как будто вовсе не помнит их маленькими, не обращала внимания, слишком незаметно для глаза они растут.

Она ждёт. Морось, лежавшая россыпью капельек на поверхности её шляпки, уже высохла. Она всегда приходит раньше, во-первых, ей хочется тут подольше побыть, всё заканчивается слишком быстро, особенно в последние годы, словно становится прошедшим ещё не начавшись, у неё возникает впечатление, что она начинает уже «вспоминать» встречу, которая сейчас происходит, и причём, не может её «вспомнить» с той детальностью, с которой ей бы хотелось. Во-вторых, всегда есть шанс, что он тоже придёт раньше, тогда они смогут побыть вместе несколько лишних минут. Каждый год тридцать лет они встречаются здесь в этот летний день, плюс-минус несколько дней, он приходит, но не хочет остаться, всё-таки он её не любит. А она готова жить только этими встречами, этим единственным днём в году. Если он может предложить ей лишь это, значит такова её судьба. Да, трудно, но кто сказал, что должно быть просто? Да и она уже не согласилась бы остаться с ним, она не хочет разрушать его семью, она переживёт, она привыкла. Если только к этому можно привыкнуть. Но она продолжает любить его и только его.

«Нормально ли это, что её жизнь напоминает ей сюжеты прочитанных книг» – значит, этот вопрос возникает не только у Кэтлин Келли, значит, она не одинока. В «Снежной королеве» сестра идёт через бурю и снег, через леса, полные разбойников, и волшебные сады – ловушки, идёт, доходит и спасает брата, в «Сказке странствий» путь поиска и скитаний длится десять лет, а сама ситуация её жизни, с этими встречами раз в году – она же встречается не раз в фантазийной памяти человечества. Всё романтическое, лиричное искусство – сплошное провозвестье единственности выбора, борьбы и преград, завершающихся воссоединением любящих сердец, даже не обязательно любовников, но обязательно воссоединением или смертью. Сказки окружают её с беспамятства раннего детства, в каждом возрасте приходят свои сказки, в книгах, музыке или фильмах, меняется язык, но не меняется идея. Идея, создающая её веру, её мечты, её жизнь. Есть, конечно, и другие сюжеты, но эти сюжеты не создают центральные мифы её жизни, так не трогают и не проникают так глубоко в её сердце.

Год за годом она встаёт по утрам с нежеланием жить, она гладит себя в душе, она идёт на ту же работу, на которой немного отвлекается, и страшные мысли о проходящей в никуда жизни ненадолго отступают на второй план, чтоб вернуться вечером снова. Что было в её жизни – множество простых человеческих радостей, не принёсших ей ни счастья, ни удовлетворения, случайные редкие связи с людьми, которых она сознательно на впускает глубоко в свой мир, и сохранение верности тому, что действительно важно, то, ради чего она живёт, единственного, что есть в её жизни и чем, по сути, является её жизнь, но этого мало, совсем ничего, один день в году, одна встреча, которая завтра уже станет постепенно угасающим воспоминанием, она будет согревать и поддерживать его в свой памяти так долго, как только сможет.

Она просыпается утром и видит сон. Сознание ещё не проснулось до конца, и разум ловит мгновение совсем иного мировосприятия. Воспаленное, всё сокрушающее желание близости, такое, будто природа сошла с ума. Всё, что она делает в своей жизни, все причины и принципы, её вера, всё её мировоззрение, все движущие и ограничивающие мотивы вдруг низводятся до уровня умственных идей, которые она пока не вспомнила, они ещё покоятся в непроснувшейся части сознания. Она выгибается, она страстно хочет любви, жизни, близости, ей кажется, что она сейчас одна по какому-то глупому недоразумению, по странному недоразумению, ибо это желание близости – это безусловно главное, что может быть в жизни, это единственное, что важно. Поэтому нужно срочно бежать, бежать в мир, строить, наконец, свою реальную жизнь, знакомиться, общаться, искать забытые номера, принимать иные решения, разговаривать со старыми и новыми людьми по-другому. Взволнованное сознание, наконец, окончательно просыпается. Она вспоминает. Она вспоминает свой выбор, своё прошлое, себя, свои решения, своё я. И остаётся лежать. С тяжестью внутри, но успокоенная и уверенная. Нет, пожалуй, не совсем уверенная. Она вспоминает, что с ней только что было, и в сознание проникает страх неуверенности. А вдруг это всё – самообман? Вдруг эти чувства и решения – лишь стереотипы? Кто сказал, что именно так всё устроено? Вдруг это не единственный способ жить, вдруг возможны другие реакции, восприятия, вдруг это не абсолютные ценности или вообще не ценности, вдруг это просто стрелочки, указатели на тропинках, которым она безоговорочно следует, но которые не так уж много значат? А ведь жизнь почти прошла. Настолько ли она уверена в своей правоте, как ей всегда казалось? Она вспоминает удивительную статью в одном из номеров старого молодёжного журнала. В нём молодая девушка, которую она назвала для себя «солдатом любви», описывает историю своей жизни, как она в 12 лет поспорила с дворовыми друзьями на бутылку водки, что влюбит в себя парня с её двора. И не только влюбила, но и ещё сделала так, что он до сих пор считает, что они расстались по его вине. Потом, в те же 12 лет, она стала любовницей школьного учителя, потом влюбила в себя отца своей ближайшей подруги. Она делала то, что другие девушки всегда считали низким, травмирующим, ужасным, неправильным, аморальным, но тут она контролировала ситуацию полностью, она была абсолютным хозяином положения, без малейшего упрёка в безупречности своего контроля. Она сама создала из старых элементов свой новый мир, свою жизнь и свой путь. Потом, лет в 20, родила ребёнка, растит его сама и продолжает жить по своим принципам и законам, полностью отвечает сама за каждый шаг своей жизни, причём, как за действия, так и за их оценку. Подобные примеры иногда поражали её, но они никогда не были частью её душевной жизни, она не могла встроить их в свою жизнь, они были как бы удивительными примерами из жизни инопланетян. А сейчас её столь крепкое «я» немного пошатнулось, и все эти истории начали просачиваться из памяти в её разум. Она начала вспоминать истории девушек, уходящих от кого-то, потом снова встречающихся через много лет, рожающих ребёнка от первого встречного, говорящих после первого же секса с ним: «О боже, как это было божественно», девушек, по природе своей даже не знающих о возможности существования таких идей и принципов, решений и чувств, которые организуют её жизнь, даже не знающих!

Тишина повисает в воздухе. Только тикают часы на стене, но и звук тиканья часов через минуту уходит, она снова начинает засыпать. Когда проснёшься утром и снова засыпаешь, сон уже не крепок. Какие странные и одновременно запоминающиеся сны снятся в это время. Ей снится, что она просыпается, открывает глаза, садится на кровати. И тут под её волосами, под кожей головы начинается шевеление. Она как бы видит себя со стороны. Шевеление всё интенсивнее. Наконец, становятся видны большие лапки с члениками и длинные тревожно шевелящиеся усики. Потом появляется голова огромного насекомого. Насекомое, перебирая лапками, вылезает из головы, всё больше становится видно огромное хитиновое тело. Теперь уже можно различить, что это за насекомое – это гигантский таракан. Он ведёт себя так, будто вылезает из яйца, он шевелит головой, перебирает лапками, пытается выкарабкаться на поверхность. «Какой огромный» – думает она. Как он мог вместиться в её голове? Где же тогда был её мозг? Где же был её мозг?

Архитектор

– Здравствуйте, господин Элдерман. Я представитель Международного клуба развития урбанистической архитектуры. Наш закрытый клуб состоит из небольшого числа влиятельных членов, содействующих развитию и реализации архитектурных проектов определённых направлений. Ваши работы заинтересовали наших членов. Мы бы хотели с Вами встретиться.

– В принципе, можно. А чем именно занимается ваш клуб, я не совсем понял?

– Я расскажу подробнее при встрече. Вам когда удобнее?

– Да хоть завтра, у меня свободный график. Только желательно не очень рано, я обычно работаю по ночам, поэтому рано не встаю.

– Хорошо, давайте тогда завтра в час в «5 o'clock». Знаете, где это?

– Конечно, я часто там бываю.

– Отлично, тогда до встречи.

… – тогда политика клуба была несколько иной, как и поддерживаемые им стили и направления. Теперь мы снова вернулись к современным формам модерна, конструктивизма, постмодерна, сосредоточившись на содействии отдельным архитекторам, работающим в данных направлениях. Мы продвигаем архитектора, помогаем ему получать крупные проекты, заказы, выигрывать гранты, сами при этом стараемся оставаться в тени, не создавая вокруг себя ажиотажа. Зачем? Мы всё равно осведомлены о ситуации в архитектурной среде, сами выбираем тех, с кем хотим работать, исходя из личных планов и мнений членов клуба, поэтому широкий пиар нам просто не нужен. Роль нашего клуба, как и подобных ему клубов в иных областях науки, творчества, промышленности, политики на самом деле очень велика, хотя сам клуб остаётся в тени. Если Вы посмотрите на список архитекторов, с которыми работал наш клуб за всё время его существования, если посмотрите на список проектов, которые были созданы с той ли иной долей его участия, Вы поймёте, что весь облик современных мегаполисов – это отчасти заслуга клуба. Деятельность клуба меня лично впечатляет.

Представитель улыбнулся и протянул мне распечатку алфавитного списка архитекторов с  аннотациями, в которые входили годы и места работы, а также самые известные проекты. Этот список сначала показался мне просто списком всех работавших и работающих более или менее успешных архитекторов этого и прошлого века. Но потом я заметил отсутствие в нём некоторых имён, и понял, что список включает в себя только архитекторов, работающих над стилями, имеющими хоть какое-то отношение к урбанистической архитектуре. Здесь не было известных эко-проектировщиков, не было архитекторов, работающих в кантри-стиле, в классических стилях прошлых веков или их современных реконструкциях.

– Да, список впечатляет. А скажите теперь, почему вы решили пригласить меня?

– Решение принимают действительные члены клуба, причём любой из них может принимать решение по своему усмотрению, я, кстати, сам не являюсь действительным членом клуба, я просто агент, работающий за зарплату. Если Вас всё устроит, Вы встретитесь с членом клуба, который решил вас пригласить, и он обсудит с вами план и детали сотрудничества. В целом же, можно сказать, что мы прилагаем основные усилия в двух направлениях – поддержка конкретных крупных проектов, выполняемых уже известными архитекторами, согласившимися с нами сотрудничать, и помощь в продвижении ещё не известных, но явно талантливых и перспективных архитекторов, вербовка, так сказать.

Агент засмеялся. Он был очень тихий, интеллигентный, аккуратный, невысокий, задумчивый. В процессе разговора уминал уже вторую булочку с тунцом и выкладывал из красивого кожаного портфельчика всё новые и новые распечатки, которые старался не заляпать жирными крошками и не залить чаем.

– Мы немного изучили Ваш путь, видели Ваши конкурсные и проектные работы. Думаю, рано или поздно Вы и сами станете архитектором с широко известным именем, так что мы заранее хотим включить Вас в свои ряды и помочь с реализацией Ваших творческих планов. Практицизм. Мы одни из первых Вас опознали, хотим, чтобы Вы были наш (закончил фразу он иронично-заговорщическим шёпотом, улыбнувшись).

Дополнительная поддержка мне бы не помешала. Недостатка в работе нет, но всё как-то по мелочи. Провинциальный университет, отсутствие крупных заказов, не выигранные конкурсы. Понятно, что каждый считает себя лучшим, но, видимо, всей моей объективности не хватает, чтоб понять или хотя бы предположить, в чём именно я там был не лучшим. Я верю, что в наше время труд сам пробьет себе дорогу, обществу, наконец-то, стал нужен конкретный результат, а не связи и регалии, рационализм – самое справедливое устройство общества, по крайне мере по сравнению с теми, что были раньше. Но, пока мир только на пути к рационализму, и чтоб начать выигрывать действительно серьёзные проекты, даже такому архитектору как я, живущему и дышащему лишь своим творчеством, видимо, нужно немало времени, может быть, пол жизни. Я задумался, а агент, видя, что я молчу, чтоб закрыть паузу, деликатно продолжал говорить, хотя не был уверен, что я его слушаю.

–… скорее творческий клуб, клуб идей, влиятельных лиц, клуб вдохновения, как я его для себя называю. Если архитектор соглашается внедрять элементы стиля и общую концепцию в проекты, то ему даётся зелёный свет. Детали остаются на нём, конечно, главное – общая концепция, заказчиками которой мы и являемся. Всё работает так: Вы соглашаетесь проектировать аэропорт в кубистически-модерновом стиле, и мы делаем так, что Вы выигрываете конкурс. При этом заказчик не имеет сам стилистических предпочтений, он даже не знает о нашем существовании. Да, при этом здесь нет коррупции, вы выигрываете заказ, только если ваш проект действительно объективно лучший, поэтому нам и нужны такие, как Вы.

Агент снова почти извиняющее улыбнулся.

– Это что-то вроде мета-заказа. На самом деле я не знаю, как это можно назвать. Да, когда мы заключим с Вами контракт, одним из пунктов будет обязательство держать личности членов клуба в тайне. Ну и это всё довольно серьёзно, не то чтобы члены клуба были аутистами, но всё-таки, это богатые черти, знаете, лучшие судьи на их стороне и всё такое, поэтому контракт и деловую порядочность лучше соблюдать буквально, так же, как это делают они сами, кстати. Если Вас всё устраивает на этом этапе обсуждения, и Вы можете дать предварительное согласие с нами работать, мы можем назначить встречу с действительным членом клуба, который ввёл бы Вас в курс дела более конкретно.

– Да, пока что мне всё нравится. Хотя я до сих пор плохо понимаю, что конкретно от меня будет нужно, то есть, за что именно я буду иметь те бонусы, которые вы мне обещаете. И в чём интерес самого клуба. Что им до того, в каком стиле будет сделан проект аэропорта?

– Ну, вот это вам и расскажет действительный член. На мне в основном организационные вопросы, а не Ваши, профессиональные. Как насчёт встречи через три дня, в воскресенье вечером?

– Замечательно.

– Хорошо, тогда нам нужно прямо сейчас утвердить одну вещь. Часть контракта, в которой говорится о неразглашении личностей клуба, я о ней только что упоминал, подписывается отдельно и заранее, прямо сейчас. Вы ведь встретитесь с членом клуба, то есть уже увидите его, даже ещё до подписания основного контракта. В этой отдельной части контракта подробно расписано, что Вы никому не должны раскрывать ни личность, ни имя, ни внешности члена куба, прямо или косвенно описывать его черты, по которым можно было бы восстановить его личность и прочее. Вот, почитайте. Внизу Ваша подпись, дата и расшифровка подписи.

В воскресенье я поехал по указанному в визитке адресу, найти дом было несложно, он оказался настоящим оазисом в одном из самых дорогих жилых районов города и красовался на одном из самых дорогих участков земли в этом районе с видом на Сити. Среди пальм и кипарисов стояло, отражая стеклом своих граней силуэты окружающей растительности, трехэтажное здание, имитирующее обломок чёрного кристалла. Да, сам этот дом говорит уже о многом. Члены клуба, видимо, очень последовательны в своих убеждениях. Я позвонил, мне открыл тот же агент.

– Хотите чаю или кофе? Агент придерживается строгой диеты, поэтому не сможет составить Вам компанию за чашечкой кофе, а одному Вам будет пить неудобно, поэтому он попросил меня предложить Вам что-нибудь выпить заранее. У нас, кстати, есть не только кофе, есть и Bunnahabhain, и Macallan Fine Oak 30-летней выдержки. Я составлю Вам компанию.

– Спасибо, я вообще всегда что-нибудь пью за работой, в основном зелёный чай, и сейчас ничего особо не хочу, а вот встречей с Вашим агентом вы меня порядком заинтриговали, так что если чего и хотелось бы мне сейчас больше всего, так это поскорее увидеться с ним.

– Хорошо. Тогда ещё несколько моментов. Агент выглядит несколько необычно, не в плане экстравагантности, а в плане того, чем наградила судьба, так сказать. Будьте к этому готовы, и я бы хотел предложить Вам выпить вот это. – Агент открыл коробочку с таблетками и вытащил пару стандартных белых таблеток, протянув одну мне. – Просто, даже если Вы, как и всякий порядочный человек, будете делать вид, что не видите его необычности, он ясно прочитает это по Вашим глазам, взгляду, эмоциям, те, кто необычен – очень чувствительны, они всё видят, их не обманешь. А это – совершенно безвредная смесь, на время притупляющая эмоциональную сферу, оставляя кристально чистым и не замутненным разум, даже более чистым и работоспособным, чем обычно, потому что эмоции не мешают, опять же. Я вторую приму вместе с вами, чтоб Вы были уверенней. Я делал это тысячу раз уже, и на меня совершенно не повлияло. Если через полгода Вы сделаете любые тесты и найдёте любые следы этого вещества в организме, то можете подавать на нас в суд. Это реально полностью не оставляющий последствий препарат.

Агент, не дожидаясь моего ответа, взял одну таблетку, разжевал и проглотил, запив водой в стакане. Всё это очень странно, агент – явно изнеженный богатенький эстет, что бы там ни было с его внешностью. На вопрос – что конкретно содержится в таблетке, я получил перечень невоспроизводимых по длине и сложности химических названий, которые сам агент, видимо, долго заучивал и произносил теперь, как китайскую грамоту, сам не понимая, что означают эти химические синтаксические навороты. Ладно, бизнес есть бизнес. Я выпил таблетку. Мы прошли в лифт, двери закрылись, в лифте включился свет, и мы поехали, но не вверх, как я ожидал, а вниз.

Проехав, судя по времени, 3-4 этажа, лифт остановился и мы вышли. Пошли по длинному коридору. Коридор находился под землёй, поэтому освещался искусственным светом, сам свет этот явно был не только функционален, но выполнял функцию формирования стиля и настроения, мы постепенно переходили от одного цвета к другому, пройдя все семь цветов, мы зашли в зону густого красного света, агент что-то включил на стене, и я почувствовал это. Не то чтобы звук, но какая-то вибрация или излучение, не воспринимаемое прямо, но регистрируемое телом косвенно. Пока мы шли, я начал чувствовать, как действует принятая мной таблетка, но оценить действие её в полной мере я не мог, поскольку мы попали в очень необычную, новую для меня обстановку, в корой всё было по-другому и воспринималось тоже иначе: этот ужасный монохромный свет, замкнутое подземное пространство, у меня возникло впечатление, которое я запомнил из подросткового возраста, когда мы баловались дешёвыми и слабыми нейролептиками, входя в состояние сознания, которое не имело никаких специфических проявлений, нельзя было описать, что же изменилось, кроме самого факта: что-то действительно по-другому. Наконец, мы вошли в большую залу, также залитую бордовым светом. Что за ужасное освещение. Зала, как и весь дом, была словно из дорого современного глянцевого архитектурного журнала, она была столь хороша, что ей, пожалуй, было место на обложке этого журнала. Матовые чёрные журнальные столики с бликами от зажженных свечей, горящих красными огоньками, модернистский симметричный диванный комплекс, скорее стильный чем удобный, очень хорош для комнаты деловых переговоров, строгие геометрические, слегка изогнутые формы. Чёрно-бело-красная композиция интерьера образовывала безупречное целое, кубизм форм сочетался с плавностью абстрактных статуэток, напоминающих то скруглённую спираль ДНК, то выполненную из метала и дизайнерски изогнутую ленту Мёбиуса. Типичный стиль современных дорогих городских апартаментов. Правда, мы в частном секторе, наверху всё утопает в зелени. А такие строгие интерьеры характерны для дорогих квартир в небоскрёбах большого Сити. Впрочем, тут, под землёй, по-видимому, свой мир. Агент сказал мне подождать члена клуба здесь и тут же ушёл. Через минуту из двери с противоположной стороны комнаты вошёл член клуба.

Лишь когда я увидел вошедшего члена клуба, я понял, насколько сильно действие принятой мной таблетки. То странное ощущение изменённого сознания, которое я как бы ощущал по дороге, было ничто, следовой эффект, на который не имеет смысла обращать внимание. Препарат, видимо, был действительно хорош, потому что он проявлял своё действие лишь там, где он должен был работать. Глядя на члена клуба, я чувствовал, что во мне действительно не осталось никаких эмоций. Одинаково бесстрастно я воспринял бы сейчас любое чудо, любое явление, любую новость, любую неожиданность. Отдел мозга, отвечающий за любые эмоции, за растерянность, шок, страх, радость, неуверенность, даже интерес, полностью онемел. Остался чистый разум. Разум, не стесняемый эмоциями, а может, и подстёгнутый той же таблеткой, стал кристальным, другого слова не подобрать. В комиксах обычно мысли героев отображаются в виде облачков, какими они, наверное, у большинства людей в нормальном состоянии и являлись бы, если бы их можно было увидеть. Но разум – это лишь механизм сбора и анализа информации, обработки данных и моделирования окружающей реальности. Только сейчас я это почувствовал. Всё течение моих мыслей стало работать, как программа компьютера: чётко, правильно, быстро, концентрированно и направленно. Не стало тех самых мыслей заднего плана, о которых говорят, когда они приходят: нет-нет, ничего, это я так, неважно. Мысли и первого, и второго плана имели своё логическое, практически обоснованное начало, развитие и завершение. Я поразился скорости и многопоточности своего мышления. При этом, возможно, реально я мыслил не намного быстрее обычного, но из-за разорванности и затуманенности процесса мышления в своём обычном состоянии я не замечал его скорости и сложности, как если бы полуслепой человек смотрел в окно быстро мчащегося поезда.

Член клуба представился.

– Здравствуйте, меня зовут Грлах.

– Очень приятно. Эрик Элдерман. – ответил я. Точнее подумал. Грлах общался со мной мысленно. Но я чувствовал, что общение двустороннее, я отчётливо и ясно, даже более отчётливо, чем, если бы мы общались при помощи слов, где что-то можно не расслышать или недопонять, воспринимал его молчаливые слова в своей голове и знал, что он слышит мои. Бессмысленного роя периферических мыслей в голове не было, я так же контролировал всю свою мыслительную сферу, как обычно человек контролирует свою речь на деловой встрече. Также я знал, что он воспринимает только те мои мысли, которые я в форме законченных выражений формирую для него, будто моё тело само знало, как это делать и сейчас лишь впервые воспользовалось этим знанием. Работа моего мозга в целом, обдумывания, не облечённые ещё в слова, оставались только моими. Мне казалось, что будь у всех людей в естественном состоянии столь кристальная чёткость и концентрированность мыслей, все смогли бы общаться мысленно. Грлах, впрочем, и мог общаться со мной только мысленно, ведь человеческого рта у него не было. На месте рта была трубка, которая, видимо, была предназначена для долгих гласных звуков. Он имел две длинные руки, две ноги, был тонок и высок, вытянутая лысая голова, глаза похожие на глаза какой-то рептилии.

– Да, вы правы, я не человек. Я игв.

– Кто это?

– Чтоб понять, кто такие игвы, Вам необходимо получить некоторую дополнительную информацию фундаментального плана. Сколько у Вас свободного времени? Я предложил бы Вам ознакомительную экскурсию, в процессе которой я рассказал бы Вам то, что Вы должны знать для успешного и сознательного сотрудничества с нами, и главное, Вы многое увидели бы своими глазами. Экскурсия получится краткой, потому что то, что Вы узнаете, будет столь новым для вас, что подробное знакомство с этой сферой бытия заняло бы слишком много времени. Но Вы сможете получить дополнительную информацию от нас позже, если Вам станет интересно. Как правило, люди находят это интересным. – Грлах улыбнулся! Да-да, он мысленно передал мне улыбку. Но эмоций у меня не было, я понял, что нет их и у него, и таблетка была предназначена на самом деле не для того, что бы не ранить его чувства, как объяснял агент, а чтоб я не отвлекался на шоковые состояния, которые были бы неизбежны у меня, увидь я его в своём обычном сознании, и мы сразу могли бы перейти к конструктивной беседе, причём более конструктивной, чем было возможно с моей стороны в обычном состоянии даже в отсутствии шока. Но улыбка, некий мысленный смайлик, идея улыбки, переданная мне мысленно, была неким политическим междометием, улыбкой встречающихся на переговорах политиков или бизнесменов. Я сказал, что совершенно свободен и могу уделить разговору и экскурсии столько времени, сколько потребуется. Грлах жестом предложил следовать за ним и открыл ту дверь, из которой сам вышел несколько минут назад. За дверью оказался небольшой узкий коридор, заканчивающийся небольшим сигаровидным помещением, эдакой стеклянной, судя по текстуре стен, капсулой. В капсуле было несколько кресел и столик. Мы сели. Дверь капсулы, через которую мы вошли, автоматически плотно закрылась (я слышал характерный пневматический звук воздушной изоляции, установившейся в капсуле при закрытии двери). Капсула освещалась изнутри слабым темно-красным светом, таким же, как и комната переговоров, только более тусклым. Стены капсулы были темны, но так как я видел по текстуре и по наличию рамы, что это стекло, я не мог решить, то ли это тёмное стекло, то ли прозрачное, но сама капсула находится в тёмном пространстве. Почему-то у меня возникло ощущение, что стенки капсулы всё-таки прозрачны, но вокруг неё чёрная пустота.

Только мы сели, я почувствовал, что капсула пришла в движение. Это была не отчётливая регистрация направленного движения, а смутное ощущение то ли головокружения, то ли потери ориентации. Мы начали разговор. Кстати, что разговор начинается, я тоже отчётливо и вовремя понял. До сих пор не понимаю, откуда брался столь ясный уровень взаимопонимания. Либо в том состоянии кристаллизации и сосредоточения сознания естественные интуитивные психологические маркеры, позволяющие нам невербально контактировать с собеседником и синхронизировать с ним свои действия, воспринимаются как отчетливые, непосредственно передаваемые невербальные сообщения или, действительно, как мы с Грлахом передаём вербализованные мысли, так же мы, если надо, способны передавать невербальные. Интересно, способны ли мы мысленно обмениваться звуками или образами?

– Ваши научные знания о мире пока что несколько одномерны, они охватывают лишь одну сторону физической реальности. Правду о другой стороне повествуют различные мистические тексты, но они тонут в море бреда, их губит отсутствие методологии верификации, поэтому эту информацию нельзя назвать валидной, до зерна истины в ней обычному человеку всё равно не добраться. Если же расширить картину мира, мы увидим, что вся таблица Менделеева – лишь одна достаточно узкая группа материальных структур. Вообще, различия между материей и энергией довольно размыты, слегка мы смещаем одно из свойств материи, и вот она уже не видна и не имеет плотности, взаимодействие её с тем миром, который остался видим и ощущаем, тоже становятся довольно сложными.

На планете Земля, так же как на других планетах, существует целая система миров, взаимодействующих лишь комплексными причинно-следственными связями, основная связь между ними – разумные существа, которые могут жить в разных своих формах в том или другом мире. Вы – представитель одного мира, я – представитель другого. Но вы не представляете, какой уровень практически вселенского торжества разума сделал возможным то, что вы увидели меня в моей оригинальной телесной оболочке внутри своего мира и сейчас посетите в своей оригинальной оболочке мой мир. (Грлах улыбнулся). Даже если я объясню вам технические детали этого процесса, вы всё равно не впечатлитесь так, как следовало бы, поскольку не знаете, сколько ступеней ведёт к этой пирамиде и высоту самой пирамиды.

В процессе разговора мне показалось, что движение капсулы стало более явным и направленным, я стал чувствовать, какой конец капсулы передний, а какой задний.

– А что это за помещение? Где пространственно находится ваш мир?

– Капсула сначала трансформирует материю, переводя её через промежуточные состояния, в которых она способна преодолеть твёрдую оболочку земли и переводит её на уровень материальности нашего мира, который пространственно находится в нескольких километрах ниже поверхности планеты, поверхности вашего мира. – Грлах сделал паузу.

– Я даже не знаю что спрашивать. Просто тут нужно спрашивать всё.

Пока мы разговаривали, вдали появилась небольшая красная точка, только сейчас подтвердилось моё предположение, что капсула прозрачная. За пару секунд точка увеличилась, и мы вылетели с огромной скоростью из тёмного тоннеля в воздух высоко над поверхностью нескончаемого города. Мир, залитый красным светом, в небе висит красное солнце. До горизонта горные массивы, многие из них имеют правильную геометрическую форму, тысячи транспортных систем пронизывают горные гряды, миллионы летающих механизмов перемещаются, кажется, даже не соблюдая законов гравитации. Мы поднялись выше, я с каждой секундой всё больше поражался индустриальной красоте и величию этого бесконечного мира-мегаполиса. Поражался интеллектуально.

– А кто-нибудь из людей, кроме меня, уже посещал ваш мир?

– Да, у нас давние и серьёзные связи с вашим миром. Учёные, деятели искусства, политики и общественные деятели постоянно посещают наш мир, а наши представительства в вашем мире вообще стали обыденностью.

– Вам есть чему поучиться у наших учёных? – этот вопрос пришёл мне в голову, глядя на простирающийся внизу мир, мне казалось, что они несколько впереди людей по уровню развития.

– Нет, нам нечему учиться у ваших учёных, наша наука далеко впереди. Наши контакты направлены на обогащение вашей науки и культуры.

Я взглянул на Грлаха. Он понял мой немой вопрос.

– Всякая цивилизация, как и всякий биологический организм, стремится к экспансии. Период экспансии дикой, подобной тому, что вы можете наблюдать в биологических сообществах, остался в нашей истории далеко позади. Впрочем, он остался позади у большинства развитых стран вашего мира. Я говорю о концепции открытого общества. Под экспансией мы подразумеваем культурную экспансию, если мы будем существовать на достаточно общем культурном поле, границы между нашими мирами, как и между самыми развитыми вашими странами, станут простой формальностью, наша цивилизация – слишком сложная и тонкая, хотя и устойчивая система, войны и катаклизмы нужны нам меньше всего. Мы верим, что когда-нибудь мы сможем свободно жить в вашем мире, как и вы – в нашем. Такой мир имеет максимальный потенциал развития, он наиболее безопасен и устойчив. Поэтому мы делаем со своей стороны шаги к развитию в вашем мире тех достижений, которые может предложить наша культура.

– Вы сказали, что существует система миров, и в них есть жизнь?

– Не во всех, но во многих. Если жизнь разумна и цивилизация достаточна развита, чтоб с ней можно было адекватно взаимодействовать, мы работаем в этих мирах тоже.

– То есть, для вас уже нет белых пятен в освоении мира?

– Белые пятна есть всегда. И не малые. Но не все миры заинтересованы в сотрудничестве с нами.

– Почему же? Они ещё более развиты, чем вы?

– Их развитие другое. Иные базовые принципы. Разум и технологии – это по сути нечто абстрактное, отделённое от природы окружающего мира, то, что пытается взаимодействовать с миром, как бы находясь в стороне от него. Хотя, этот путь вполне эффективен и, в конце концов, безграничен, но природа существ иных миров сама по себе содержит безграничный потенциал развития, они не абстрагируются от мира, работая с ним как бы изнутри. Поэтому интеллектуальное и техническое развитие для них второстепенно. Кроме вашего мира мы совместно инспирируем и создаём законы существования целого ряда миров, и наш подход несколько отличается от их подхода. Мы – приверженцы системы и закона, они же более волюнтаристичны. Не то чтобы их законы были не обязательнее или менее строги, это трудно объяснить, они более нелинейны что ли, менее формальны. Нам приходится создавать чёткую формальную систему организации общества, как и систему познания мира. В этом вы ближе к нам, чем к ним. Но мы все искренне стремимся к устойчивости, развитию, максимальному взаимопониманию, расширению своих связей. Все мы, жители системы наших миров, и системы миров внешней Вселенной искренне считаем, что наша природа и наш путь перспективнее, оптимальнее и совершеннее, чем у кого бы то ни было, все мы объективно и неустанно работаем над собственным развитием и совершенствованием, становясь день ото дня совершеннее.

– Чем же таким отличается ваша природа? Разве может быть, чтоб мир, породивший столь совершенный разум, как ваш, обделил вас в сравнении с существами иных миров?

– У разумных существ подавляющего большинства других миров природа принципиально иная. Мы – создания, можно сказать, искусственного мира.

– Кто же вас создал?

– Одна из самых мощных разумных единиц нашей планетарной системы. Сама материя нашего мира принципиально иная, она не связана с материей системы ваших миров физическими связями. Поэтому взаимодействия между нашими мирами столь сложны. Когда-то мы организовали высадку на поверхность вашего мира в тех пространствах, которые наиболее близки нашей природе. В тех пространствах поверхность вашего мира безжизненна. Но и там мы зарегистрировали следы присутствия вашей расы. Как я уже сказал – ваша природа безгранична. Некоторые ваши практики развития тела и разума позволяют вам силой собственной воли менять материальность своей природы и путешествовать внутри всей системы миров вашего мироздания. Такие путники чрезвычайно редки, но они существуют. Конечно, они не могут проникнуть в наш мир, потому что он находится вне природы вашего мира. Но, мы существуем, и мы открыты для контакта. Наш разум к вашим услугам.

– То есть, вы хотите сказать, что вся Вселенная создана естественным путём, а ваш мир – это амбициозный план какого-то отдельного существа? И много во Вселенной других таких обособленных миров?

– Во Вселенной всего хватает. В нашей планетной системе были и другие попытки создания миров с нуля, но наша оказалась наиболее успешной. Нельзя сказать, правда, что наш мир вообще не имеет физических контактов с природой вашего мира, поскольку разумные начала создатель нашего мира не создавал, игвами и иными одухотворёнными разумными существами нашей системы миров становятся разумные единицы внешнего мира. То есть, и тот, кто когда-то был человеком, может стать игвом, и игв может стать человеком.

– И часто так бывает?

– В последнее время всё чаще. Особенно любят наш мир ваши учёные и представители некоторых старых наиболее эффективных практик развития сознания. Им у нас есть, где развернуться. Но не всякий человек способен стать игвом.

Мы медленно летели между гигантскими скалами, превращенными в небоскрёбы. Меня потрясал и захватывал масштаб этого города.

– Вы используете, как я вижу, естественные горные массивы?

– Да, в этом отношении развитие технологий нашего строительства пошло иным путём. Возможно, потому, что ваши предки на ранней стадии разумной эволюции покинули пещеры, переселившись в леса, на просторы прерий и, главное, на побережья крупных водоёмов, осваивая технологии строительства зданий с нуля на ровном месте. Наш народ не был привязан к побережьям водоемов и источникам пищи, произрастающей на открытых пространствах, возле которых селились люди, мы смогли остаться в пещерах, развивая технологии преобразования горной среды обитания. Впрочем, наша горная порода гораздо более удобна для освоения, чем ваша по своей однородности и строительным свойствам. Впрочем, в наше время, как вы могли заметить, параллельно с освоением скальных массивов, мы также успешно строим небоскрёбы и отдельные невысокие здания с нуля, так же, как это делаете вы. Наша архитектура, как и искусство в целом, в последние века имеют много общего. Конструктивизм, модернизм, индустриальные стили, стиль городских апартаментов характерны как для вашей архитектуры, так и для нашей. Большинство образцов интернационального стиля ваших высотных зданий вы можете встретить в нашем мире. Это обусловлено как нашим влиянием, так и естественным развитием вашей культуры. Всякая традиционная культура в мирах, подобных вашему, заканчивается цивилизацией, а последняя порождает смесь математического, натуралистически-интеллектуального творчества, в смеси с хаотическим.

– Как же рациональность и математика сочетаются с хаосом?

– В математике и рациональности воплощается строгость единства формы, функциональность, сочетаемая с эстетикой больших объёмов. Хаос же оживляет конструкцию, в вашем мире это биоморфность форм, растительность сама по себе или моделирование форм растений, структуры, порождаемые самоорганизацией, паутины, пористые фигуры, текучий сюрреализм, эдакая природная иррациональность, она есть и в нашем мире.

Мы подлетали к центру мегаполиса, гигантские статуи, огромные кристаллоподобные строения, составляющие гармоничные комплексы, окружали несколько титанических остроконечных сооружений, напоминавших растущие с земли сталактиты. Мир игв, несмотря на то, что я действительно находил в нём разбросанные то тут, то там формы современной земной архитектуры, производил гораздо более фантастическое и урбанистское впечатление, чем земные города. Архитекторы этого мира проявляли более смелый полёт фантазии и масштабность в реализации форм интернационального стиля.

– Нам пора возвращаться. Действие вашей таблетки скоро пройдёт.

Я заметил на горизонте озёра и моря какой-то светящейся белой и розоватой лавы, делающие ландшафт ещё более фантастическим. Мы облетали вокруг сталактитоподобного комплекса, казалось, возвышающегося своими остриями до самых небес, мы находились при этом где-то на уровне высоты его средней линии. Видимо, здесь уже начинался закат, на теневой стороне комплекса зажглись миллионы огней. Я увидел невероятную по красоте, масштабности и смелости задумок подсветку большинства зданий, небо осветилось трансформирующейся сетью лучей мощных прожекторов, огромные экраны замелькали яркими красками, гигантские изображения появлялись как на двумерных экранах, так и в трёхмерном пространстве, начался праздник жизни вечернего мегаполиса. Мне неудержимо захотелось туда, вниз, окунуться в этот неведомый сверкающий мир. Кажется, я только сейчас ощутил его не как идею, не как что-то абстрактное, но как город, реальный город, самый фантастический и невероятный из всех, которые только может посетить человек. Я даже не представляю, какие чудеса я мог бы встретить там, у меня не хватит воображения, как не хватило бы воображения у человека из XVII века, если бы его прокатили на вертолёте над Нью-Йорком. Грлах поймал мой взгляд:

– Надеюсь, у вас ещё будет возможность не раз побывать в наших городах.

– А почему же вы не начинаете контактировать с нами открыто, на уровне государств?

– Мы начинаем такие контакты, но только со странами первого мира, да и то ограниченно, ваша раса ещё слишком непредсказуема и агрессивна для нас, пока принципы рационального развития и разумного мирного сотрудничества не проникли в ваше сознание прочно и окончательно, вы остаётесь потенциально опасны для нас.

– Мне понравилось то, что я увидел, я согласен сотрудничать с вами. Расскажите, в чём будет заключаться наше сотрудничество?

– Вы обязуетесь реализовывать в своей работе стили, инспирируемые нами, а мы обязуемся делать всё возможное для обеспечения Вашего благосостояния и карьерного роста. Всё просто. Под инспирацией мы подразумеваем как теоретическое ознакомление с особенностями рекомендуемых стилей и направлений, так и непосредственная инспирация Вашего творческого «я».

– Вы и такое умеете?

– Мы умеем больше, чем Вы можете представить, привыкайте ничему не удивляться.

– Но если вы сможете повлиять на такой интимный и глубокий процесс, как моё вдохновение, почему же тогда вы, в целях естественной экспансии, не обработаете сознания всех людей на земле и не соедините, таким образом, наши культуры?

– Во-первых, мы встретили бы большое сопротивление со стороны миров вашей природы, они так же инспирируют ваш мир, мы находимся в отношениях со многими из них в состоянии политического нейтралитета, а с некоторыми – в состоянии холодного противостояния, между нами действуют определённые договорённости, и постоянно идёт напряжённая борьба за сферы и величину влияния. Всё, что мы можем, это агитировать людей вашего мира сотрудничать с нами по своему свободному выбору. А во-вторых, всякое развитие должно осуществляться естественно, проходя все характерные для своей среды естественные стадии, иначе рано или поздно такой конструкт рухнет. Так что мы – рациональные гуманисты. Итак, если мы договорились, вскоре наш агент передаст Вам для подписи договор, там Вы найдёте все теоретические материалы, их просмотрите просто для ознакомления, детали мы оставляем за Вами, нам интересно лишь общее направление. В качестве вознаграждения мы начнём с того, что отдадим Вам дом, из которого мы начали сегодня наше путешествие. Это наш подарок. Наверное, не стоит напоминать, что никто не должен знать о подвальных этажах этого дома ниже третьего. Да и Вам самому я не рекомендую посещать их без нашего сопровождающего, эти этажи в высшей степени технологичны, уже в коридоре Вы подверглись глубокой перестройке Вашей материальной природы, как, впрочем, и я, лишь благодаря такой перестройке, мы физически смогли встретиться друг с другом, и лишь благодаря ей, я смог показать Вам свой мир. Кроме того, через два месяца будет объявлен международный конкурс на строительство высотного делового центра в новом строящемся сейчас районе Шанхая. Можете начинать работать над проектом сейчас. Документы, касающиеся проекта будут также переданы Вам агентом. Надеюсь, Вы хорошо поработаете и выиграете этот проект.

– Спасибо, не ожидал такой щедрости. Вы меня в очередной раз удивили. Это же проект колоссального масштаба.

– Не за что. Сотрудничество всегда взаимовыгодно, иначе мы бы его не предложили. Скажите, Вы хотели бы ознакомиться подробнее с проектными образцами нашей архитектуры, которую Вы обозревали сейчас с высоты?

– Непременно, если это возможно.

– Конечно, агент передаст Вам подборку проектов некоторых из самых интересных проектов нашего мира. Только сохраняйте свою творческую оригинальность, когда-нибудь близость наших миров приведёт к постановке вопроса об авторских правах, не хотелось бы, чтоб тогда начались проблемы, к тому же, мы хотим лишь инспирировать Вашу архитектуру нашей, а не заменить её.

– О, не беспокойтесь. Я не откажусь от творчества даже ради вас.

Мы вернулись назад. Агент встретил меня в той же комнате, в какой оставил и передал мне все документы на дом, контракт, бумаги по проектам. Несколько дней я занимался переездом и обживанием своего нового дома. Вечерами я до глубокой ночи, не в стоянии удержаться, изучал проекты архитектуры мира игв, делая по ходу заметки и зарисовки в своих рабочих блокнотах. Когда же я окончательно переехал и, наконец, решил вплотную вернуться к работе, я почувствовал колоссальный творческий подъём и жажду деятельности, осознал, сколько мне теперь нужно сказать людям в своём творчестве, я буквально захлёбывался идеями. Наброски следовали один за другим. Общий план уточнялся россыпью проявляющихся следом нюансов и более мелких ноу-хау. Проработав в общих чертах одну идею, я оставлял её и начинал следующую, принципиально другую. Но было в моих проектах что-то общее. Они были крайне фантастически урбанистичны. Перед моими глазами стоял простирающийся до горизонта мегаполис, утопающий в огнях, раскрашивающий небо сетью лучей прожекторов и лазеров, пестрящий огромными экранами, формирующими гигантские изображения прямо в пространстве.

Базовый уровень

Учиться, учиться и ещё раз учиться. Мир стал так сложен, что человек учится всю жизнь, а половину жизни вообще ничего полезного больше не делает, только учится. Правда программисты и психологи постарались сделать процесс обучения максимально интересным, но рано или поздно надоедает всё. Позавчера была логика. Математическая логика, внецелевые игры, пространственная логика, вербальная логика. Вчера весь день был посвящён истории. В пространстве передо мной раскрывались огромные карты с динамически меняющимися во времени областями. Я оказывался среди монгольских степей, реконструкции полчищ кочующих варваров, осаждающих города и казнящих пленных, я видел, как меняется со временем облик народов, их традиции и психология, как они сдают свои позиции, и на их место приходят новые народы, оказывающиеся сильнее старых. Сегодняшний день посвящён развитию памяти. Последующие несколько дней мы будем заниматься играми: социально-политические игры, реализации сценариев изменения истории, законов природы, технологического прогресса, экономические игры. Игры на постижение законов и динамики развития систем от физического и астрономического до социально-исторического уровней.

Затем, наконец, наступят выходные. Но, возможно, я просто перейду из школьной виртуальной комнаты в свою собственную. Мы встречаемся с друзьями в своём пространстве, каждому хочется показать остальным созданное им самим пространство, это прерогатива творческого самоутверждения пацанов нашего времени. Двое из нас теперь в другом городе, а мы договорились встретиться все вместе, так что придётся перенести встречу в виртуальный мир. Впрочем, цифровые миры теперь не на много менее реальны, чем сама реальность и чаще всего более интересны и разнообразны. В воскресенье, наверное, опять весь день буду играть. Игры сейчас вообще не отличимы от реальности, кроме того плюса, что в них можно мгновенно перемещаться в пространстве и времени, и в играх всегда даётся ещё один шанс. Боевые действия, исторические квесты, которые лучше не показывать нашим историкам, я, например, король средневекового германского королевства. И я побеждаю французов, вооружая свою маленькую армию настоящими танками, вездеходами и ракетами дальнего действия. Это забавно. Все относятся ко мне как к богу.

Но всё это не значит, что мы вообще не выходим наружу. Кинотеатры, торговые центры с сотнями кафе и ресторанчиков превратились в целые города и органично соединились с парками. Я не знаю человека, которому было бы не интересно там гулять. Мне кажется, только в пределах одного мегаполиса можно прожить сто жизней и это не станет менее интересно. Но вот наступает возраст, когда меня садят в машину и увозят в лес. Лесные учителя – одни из самых маргинальных людей нашего мира. Наверное, родители из современных мещан больше всего боятся, как бы их дитя, выросши, не стал лесным учителем, как в прошлых веках они боялись, как бы их отпрыски не стали писателями или актёрами. Действительно, в лесных учителях есть какая-то почти мистическая глубина, они излучают доверие и уверенность, будто их природа опирается на что-то незыблемое, в отличие от природы обычных людей. Я впервые за пределами города. То есть, я видел сверху, со стратосферы, эти уходящие за горизонт бесконечные сопки, покрытые лесом, но никогда не был внутри. Все мои соприкосновения с природой всегда ограничивались полянами и видовыми площадками в тщательно прибранных лесах и на побережье вокруг города.

Я выхожу из машины, плавно опустившейся на поляну, окружённую лесом, мои первые шаги по действительно дикой природе. Пока всё нормально. Похоже на лес вокруг города, там тоже создаётся максимально естественная среда. Мы углубляемся в чащу. Пожалуй, она как-то более хаотична что ли. Или мне так кажется, потому что я знаю, что это дикая чаща. Идём полчаса. Теперь я точно ощущаю, что лес более хаотичный. Паутина постоянно цепляется за моё лицо, это ужасно, я судорожно со страхом и отвращением смахиваю её с лица. Слава богу, самих пауков пока с себя не снимал. Проваливаюсь в ложбину полную листьев. Под листьями болотце, промочил ногу. Комары уже достали, я весь искусан и чешусь. Почему, если в этом лесу так много паутины, все эти пауки не переловят всех комаров? Продираемся сквозь кустарник, натягиваю рукава на ладони, чтоб не осталось ни одного оголённого участка кожи на руках и ногах, кустарник оцарапывает всё. Продираюсь практически с закрытыми глазами, боюсь, что ветка, отскочив, выколет мне глаз. За зарослями кустарника сразу же крутой обрыв. Скользим по обрыву вниз, цепляясь за мелкие деревца. Набираю полный ботинок земли, пару раз падаю. Цепляюсь за ветку, покрытую колючками, причём мелкими, как теперь вытащить из руки это оперенье из заноз? За полчаса ходьбы по этой местности я измотался, как никогда. А ведь ещё идти назад. Такое ощущение, будто лес высосал из меня всю энергию, чувствую себя разбитым, уставшим, грязным, мне кажется, мои волосы и тело под одеждой полно каких-то насекомых, я весь чешусь от чего-то, правда в реальности никого на себе не нахожу. Видимо, это от пота. На обратном пути начинаю чихать. Ну, вот ещё и аллергия на что-то. Добрели назад до машины. Заснул по дороге домой. Дома доковылял до своей комнаты, заставил-таки себя принять душ, есть не хотелось, только пить. Буквально упал на свою постель и тут же отключился на всю ночь. Нет, современный человек – мутант. Лес, из которого он когда-то вышел, теперь для него чужеродная среда обитания, как иная планета.

Второй поход в лес был посвящён ориентации. Я показал полную и безоговорочную неспособность к ориентации в лесу. Отойдя за пару деревьев, я уже не был способен вернуться назад. Лес для меня со всех сторон был супер симметричен. Учитель сказал, это придёт само, когда я получше пригляжусь к лесу. А пока он обучал меня рациональным методам ориентации: по звёздам и солнцу, по деревьям, по характеру растительности склонов, учил делать компас из подручных материалов. Чтобы приглядеться к лесу, я бродил там один. Учитель прикрепил мне на запястье датчик, показывающий моё местоположение, и отправил гулять по лесу. Я проходил много раз по одному и тому же месту, ломал голову, вспоминая зигзаги своего пути, искал и искал, пока не вышел к поляне с машиной. Второй заход мы сделали на следующий день. Тут я не смог выйти назад и учителю пришлось помогать мне, включая сигнал на датчике, когда я начинал двигаться в правильном направлении.

Следующие несколько недель мы посвятили детальному знакомству с лесом. Я поразился, сколько в лесу видов деревьев и трав, и убедился в своей полной неспособности различать породы деревьев, меня самого удивляло, как у меня всё сливается в единый неразличимый массив листвы и травы. Учитель рассказывал, как определять те виды растений, которые мне придётся научиться находить, и какую пользу из них можно извлечь. Съедобные растения, лечебные, ядовитые, растения, привлекающие или отпугивающие определённых животных или насекомых, растения, из которых можно построить жильё или соорудить лежанку, растения, вызывающие сон и, наоборот, тонизирующие. Массив информации, который мне пришлось освоить на этом этапе, впечатляет. Это и не удивительно, я знал, что природа – сложнейшая гармонично устроенная и многокомпонентная система. Пока я в свободное время сидел в своей виртуальной комнате и учил флору родного края, я дополнительно порылся в информации о взаимоотношениях растений в сообществах, о времени сбора лекарственных трав и влиянии сезона и времени суток на биохимию растений, о вариабельности ядовитых свойств ядовитых растений, о том, какими растениями кормятся какие животные и птицы, обитающие в наших лесах. После учитель начал учить меня находить грибы, ягоды, орехи, съедобные травы. Я уже научился ориентироваться в лесу, я знал в теории, какие грибы, где стоит искать. Но на практике, как всегда, что-то начинает получаться, когда мистически вживёшься в среду и заплатишь свою цену усердия и труда. Тогда грибы и ягоды постепенно сами начинают показываться на глаза там, где их раньше не было. На первое время учитель дал мне электронный прибор для определения ядовитых грибов. Теперь я, с горем пополам, мог прокормить себя в лесу и знал основы лесной медицины, а возможно и не только основы.

Через два месяца мы впервые попробовали срубить и распилить дерево. После мы развели наш первый костёр. На методы сложения костровища, поиск и определение сухих веток, методы поддержания костра ушло два дня. В будущем мне предстояло научиться, также, добывать огонь, используя лишь подручные средства природного происхождения, но это – одна из конечных стадий обучения. Пока что меня ждало поддержание однажды разведённого огня в течение недели. Предстояло научиться защищать сухие дрова и сам огонь от сырости, топить сырыми дровами, учиться греться, не замерзая и не сгорая, спать у костра, вовремя просыпаясь. Я узнал, какие породы деревьев славятся треском и искрами, какие дают самый хорошо заметный дым, а какие, наоборот, позволяют развести максимально незаметный костёр, хотя основу этого уменья составляет умение найти сухие дрова и сложить костёр определённым образом.

К этому заданию параллельно добавилось другое: ночёвка в лесу. Мы строили шалаш трое суток. Шалаш то разваливался, то продувался, то протекал. Сбор материала для шалаша оказался тяжёлым занятием. Особенно важно было научиться сооружать подстилку, чтоб тепло тела не уходило в землю. Начали мы просто с шалаша, первые пару ночей я спал на искусственном коврике с высокотехнологичным одеялом, в котором можно было спать, кстати, и под открытым небом, и у костра. Одеяло не промокало, не потело и не горело, поддерживая внутри строго заданную температуру. В последующие ночи от одеяла пришлось отказаться. Впрочем, учитель оставил мне обычное одеяло. Первая ночь прошла ужасно. Я засыпал лишь ненадолго, постоянно просыпаясь то от холода, то от неудобно твёрдой подстилки, то от звуков шуршания снаружи, то от жужжания какого-то залетевшего насекомого, то от ощущения, что по мне кто-то ползает. После того, как мы начали ночевать в лесу, мы переехали туда безвылазно на две недели.

Через несколько дней я то ли привык к лесу, то ли моя усталость достигла порогового уровня, но я перестал просыпаться по ночам. Но спать, не просыпаясь – не столь безопасно в лесу. Учитель стал подбираться ко мне ночью и бить меня палкой. Это подействовало на меня на удивление быстро, видимо, подсознание действительно не дремлет. Я начал просыпаться от малейшего шороха именно его приближения, не реагируя на другие звуки. Я так хорошо различал его среди всех остальных звуков, что ему пришлось менять тактику, имитируя приближение того или иного крупного животного или спокойно бредущего человека, чтоб настроить моё подсознание на действительную опасность. Переселившись в лес, мы дни напролёт учились строить ловушки, ловить и убивать животных, разделывать их, готовить на костре мясо. Правильно выбрать место для ловушки, сделать её незаметной и работающей оказалось не в пример сложнее, чем построить шалаш. Убийство животных – это чудовищно. Даже в лесу я постараюсь избегать этого, мне было нетрудно понять бродячих охотников ушедших культур, просящих прощение у убитых ими животных. Мы тоже просили прощение у тех, кого убивали своими руками и использовали их смерть по максимуму. Мы расширили наш шалаш, построив настоящий домик из некрупных веток и тростника. Там, под крышей мы работали, когда шёл дождь: выделывали шкурки животных, точили ножи, собирали ловушки, разделывали пойманных животных. В ясную погоду мы работали возле костра, сразу же сжигая всю ненужную органику. Мы жарили мясо, варили из него похлёбку с добавлением трав, особенно учитель акцентировал моё внимание на растениях, богатых витамином С, мы сушили мясо, вялили и солили его. Я научился на глаз отличать больное животное от здорового, есть ли у него паразиты, какими растениями прокладывать его для большей сохранности и отпугивания насекомых. А впереди было много искусств, которые ещё предстояло освоить: поиск и выслеживание крупных животных, ночёвки на дереве, искусство сливаться с лесом, становясь невидимым, бесшумно передвигаться, нейтрализовать свой запах, неделями жить без огня, шить из шкур себе одежду, создавать своими руками домашний скарб и орудия охоты и рыбной ловли… Я стал другим. Мысли, темперамент, манера говорить, даже движения. Иной ритм, может, иной уровень напряжённости труда, или иной паттерн приложения усилий, то, что так утомило меня в первые мои пол часа путешествия по лесу, теперь изменило меня. Жизнь и труд в городе был формой узкоспециализированной активности, я как бы встраивался в уже существующую, контролируемую и хорошо отработанную систему, я был, как бегун на беговой дорожке, который делает марш броски, а потом в комфорте отдыхает. Здесь же я оказался среди первозданного хаоса и пытался сам структурировать этот хаос. Я дозировал свои усилия, которые приходилось прикладывать беспрерывно с утра до ночи в различных направлениях. Внутри меня развилась способность концентрироваться на том, что я делаю, возможно, потому что сил на то, чтобы отвлекаться не осталось. В перерывах я стал способен сидеть по часу неподвижно, любуясь течением реки или движением облаков, и совершенно ни о чём не думать. Я стал ощущать лес, я заранее чувствовал, где имеет смысл ставить ловушку, где забрасывать удочку, где искать сухие дрова. Конечно, я использовал объективное знание, но в начале моей жизни в лесу это далеко не всегда помогало, рыба не клевала там, где, теоретически, она должна была клевать (кстати, в том же месте у учителя она клевала отлично), рядом с шалашом оказывался муравейник с довольно агрессивными муравьями, а чтобы найти действительно сухие дрова нужно было побродить пару часов, тогда как теперь я иду наугад и нахожу их в десяти минутах ходьбы. Лес – слишком сложная и хаотичная система, чтоб можно было эффективно жить в нём, не используя интуицию.

Вернувшись домой через три недели жизни в лесу, я почувствовал, как сильно я изменился, и как изменилось моё взаимодействие с городом. Раньше, выходя на улицу, я бессознательно попадал в сильнейшую, как я понимаю теперь, зависимость от взглядов окружающих. Как-то я поцарапал ступню, царапина стала быстро воспаляться, на второй день я уже встал с таким воспалением на ноге, что еле мог наступить на неё. Но всё-таки я оделся, обулся и вышел на улицу. Быстро я вообще перестал чувствовать боль, расходился – решил я. Проведя на ногах весь день, я вернулся домой, разулся, разделся и тут же почувствовал такую боль, что опять не смог даже наступить на воспалённую ступню, хотя ходил весь день очень быстро и не хромая. Всё, что я делал в обществе, даже если мне казалось, что я непосредственен и свободен в своих проявлениях, было на самом деле как бы работой на камеру. Я прилагал усилия, чтоб быть свободным и независимым, чтоб не думать об окружающих, когда садился на скамейку на улице, когда вставал с неё, когда поправлял штанину и завязывал ботинок. Я чувствовал, что нахожусь на виду. Теперь же, вернувшись из леса, я физически почувствовал, что какие-то нити теперь не связывают меня. Я мог идти по улице в грязной лесной одежде, без носков, хоть босиком, и меня это не волновало. Я стал спокойной, устойчивой, истинно самостоятельной и независимой от толпы единицей. При необходимости, я мог пройтись босиком по городу и раньше. Но всегда это сопровождалось внутренним напряжением, которое нужно было преодолевать работой над собой, созданием соответствующего настроя, подбиранием себе соответствующего образа, который оправдывал бы такое действие: «демонстративный асоциал», «хиппи», «счастливый идиот», «хочу и имею право и мне всё равно». Сейчас же работа была не нужна, не стало этих патологических связей. Я просто делал то, что мне было нужно. То же и во взаимоотношениях с учёбой, с виртуальным миром, с моим кругом. Я стал принципиально эмоционально независим от них. Я взаимодействовал с ними так, как считал нужным, я сам посылал им свои нити, но не стало тех нитей, которыми они связывали меня когда-то. Внутри меня восстановилась тишина, и моё тело сказало мне, что моё теперешнее состояние гораздо ближе к понятию гармонии, здоровья и силы, чем то, которое было раньше. Ощущение почвы. Ощущение естественной определённости верха и низа, в том числе в нравственных вопросах. Это не значит, что я стал непрошибаемым традиционалистом-почвенником в нравственных вопросах. Это значит, что я начал лучше отличать большое от мелкого. Как-то я видел ускоренную видеосъёмку ночного неба, меня поразило, как чётко на таком видео облака отделяются от небесного свода. Глядя на небо своими глазами часто не можешь понять, то ли в каком-то участке неба мало звёзд, то ли их загораживает облачко. На прокрученном с высокой скоростью видео облака мельтешат низко-низко, прям над головой, небесный свод же величественно поворачивается где-то в бесконечной вышине. Видимо, «видео» моего нравственного мира, соединённое с концами и началами всех наших помыслов и действий, стало прокручиваться с такой же скоростью. Я перестал играть во многие игры, в которые играл автоматически, бессознательно, перестал обманывать себя. Я не потерял интереса ни к чему, чем занимался раньше, но стал делать это более сознательно, не теряя независимости и внутреннего контроля. Хотя нет, кое к чему я потерял интерес: к компьютерным играм в виртуальной реальности, к играм ради игр. Я почувствовал, что они сильно затягивают меня, быстро разрушая мою независимость, они с невероятной скоростью плетут снова те нити, которые связывали меня с городом и делали тем, кем я был. Я почувствовал, что игра ради игры сможет, возможно, за сутки сделать меня прежним. А мне не хотелось терять свою свободу так быстро. И я решил не играть. Но дни шли, и нити города прорастали в меня, и я ничего не мог с этим поделать. Я внутренне зафиксировал своё состояние по возвращении из леса и был способен возвращаться к нему, но постепенно это состояние вырождалось до уровня призрачной умственной идеи, и вскоре я с грустью поймал себя на мысли: а не играю ли я в это состояние? Не преодолеваю ли я сопротивление, чтоб натянуть на себя образ под названием «я вернулся из леса»? Тогда я собрался и поехал к учителю.

Когда благополучие становится тотальным, и человек уходит от борьбы за существование в виртуальные миры, где всё меняется слишком часто, смыслы, цели и ориентиры, как призрачные замки, возводятся, чтоб чуть ли не через месяц исчезнуть или трансформироваться, человек начинает рассеиваться в пространстве своего духа, своей личности, как тающее облако. Это не значит, что динамизм и скорость это плохо. Это не значит, что не меняющиеся веками и тысячелетиями внушённые мировоззренческие стереотипы прошлого, типа религиозных, государственных и социальных верований в христианского «бога», царя батюшку и кучу ребятишек, сидящих по лавочкам – лучше, чем динамизм нашего дня. По крайней мере, сегодня все карты раскрыты, каждый сам выбирает свой путь, имея на руках всю информацию, которая ему нужна, мир рождает то, что он может и должен породить, и рождает он это свободно. Но человеческий дух лишь крайне не многих личностей столь устойчив, чтоб на него не нашлось нитей, игр, виртуальных воздушных замков, которые подняли бы его и понесли в свободный полёт, в котором верх и низ меняются местами неоднократно. И я не утверждаю, что борьба за существование первобытного мира, привязывающая человека к созданным эволюцией ориентирам победы и поражения – это идеальная и единственно возможная система смысловой и нравственной ориентации. Но я утверждаю, что не много найдётся людей, которые смогут противопоставить ей что-либо более прочное, глубокое, синтетическое, здоровое и перспективное в плане влияния на развитие личности.

Человечество стало слабеть. Человечество потеряло даже те ложные ориентиры, которые имело раньше. Человечество стало вырождаться в благополучии, как когда-то начинали вырождаться все великие цивилизации. Но наша цивилизация достигла такого уровня, какого человечество не достигало никогда. Человечество переселилось на другие планеты, оно овладело синтезом антиматерии, подчинило себе биологическую эволюцию и смогло разобрать по клетке и снова собрать человеческое тело. К чему привело бы вырождение такого человечества? Как выглядела бы картина его конца, и насколько растянулась бы его агония? Но наша цивилизация достигла такого уровня, поскольку научилась наиболее эффективно и системно соприкасаться с окружающей объективной реальностью, вовремя регистрируя и решая возникающие проблемы. Так проект «Спарта» родился в нашем «мире наступившего будущего». Каждый ребёнок в определённом возрасте должен пройти обучение в лесу. Должен соприкоснуться с диким миром, с началом, в котором зародилась человеческая природа. Должен научиться жить и выживать в лесу. Именно в лесу, в дикой природе, потому что выживание в жёстких условиях иерархии и конкуренции среди себеподобных только уродует человека, поскольку ему приходится бороться с уродствами окружающих. Ребёнок или его родители могут отказаться от проекта, но тогда этот ребёнок не сможет не только занять любую ответственную социальную должность, не сможет стать ни врачом, ни юристом, ни администратором государственного учреждения, он даже не будет иметь права голосовать на выборах. Общество максимально обезопасит себя от такого человека. Большинство заканчивают обучение на той стадии, которую прошёл я. Но некоторые никогда не смогут забыть свою обретённую свободу. Такие ученики добровольно выбирают следующую ступень – год одинокой жизни среди лесов. После, как правило, такой человек остаётся достаточно лёгок на подъём, чтоб, почувствовав, что нити города снова начинают изменять его, самостоятельно уйти в лес на некоторое время и восстановить своё «я». Интересно, что этого не могут, как правило, сделать прошедшие лишь первую ступень. Рано или поздно город затягивает их, и они могут лишь с грустью внимать своему бессилию, но, тем не менее, лес меняет всех и навсегда. Сама память о себе другом меняет человека необратимо. Я выбрал следующую ступень. Ничего не имеет смысла, пока я не свободен.

Рассмотрите цветы, вырастающие на границе разложения культуры. Вглядитесь, например, в образы поэтов серебряного века. Да, они ярки, они ценны для человечества. Но возникает ощущение их тепличности, как возникает ощущение тепличности любого аристократа, уверенного, что он рождён и самой природой создан для тех условий и того образа жизни, которые ведёт. Двадцатый век своими кровавыми шестернями развеял антропоцентичные мифы о предопределённости образа жизни и судьбы талантов, гениев и аристократов духа, расстрелами, ссылками, переселением в коммуналки, смешиванием с пролетариатом и с землёй. Каким необъяснимым хаосом, не выводимым из личного бессмертного надмирного пути и призвания, смотрелась после революции жизнь и смерть Цветаевой, Мандельштама, Гумилёва. Их декадентство было началом виртуальности нашего мира. Вернувшись из леса, попробуйте представить себе, каким вы видите человека будущего. Вы прочувствуете возникшим в вас непосредственным чутьём, что, несмотря на бесценность личностей и творений декадентов, они уже свернули на боковую, тупиковую дорожку в сторону от мировой эволюции. На дорожку виртуальности, тепличности, вырождения. У них самих ещё достаточно было сил, чтоб творить нечто ценное, но у идущих за ними таких сил уже не будет, за ними придут воздушные замки и мыльные пузыри. Представьте себе, что человек проживает не одну жизнь, что в следующей жизни он возвращается и, сублимировав опыт прошлой жизни, начинает свой путь по земле с новой ступени, став более совершенным. Каков будет следующий шаг ярких личностей серебряного века, идущих к совершенству? Мне кажется, их следующим шагом станет лес. Станет независимость от системы, независимость от виртуальности города и способность к созидательному творческому труду в любых условиях. Люди будущего. Они не опаздывают туда, где их ждут, они отвечают за каждое своё слово и дело, они всё учтут и всё предвидят, их не встретишь в праздности, или будучи сам праздным, каждая минута их существования наполнена смыслом и созидательным трудом, в котором они безупречны. Для них нет границ, для них не существует дверей. Трудности этого мира – лишь дополнительная закалка поступи их несокрушимого духа. Они сильнее день ото дня, и вот уже мир не может не только победить их, но и заметить их существование. Они сами приходят, когда таков их план.

Флэшка

Знаете, вокруг меня очень много странных соседей. Они такие серьёзные, увлечённые, склеивают модельки техники, разводят тропических бабочек или игуан, строят в гараже автомобиль будущего. Если вы начнёте расспрашивать об их хобби, они сначала будут отвечать, насупившись, и несколько скупо, но на самом деле им хочется рассказать об этом, не так много людей интересуются делом их жизни, хоть их и много в целом, каждый из них одинок. Одно из популярнейших развлечений странных людей нашей культуры – изобретение машины времени. Когда-то выходила газета под названием «Гравитон», посвящённая альтернативным научным теориям и загадкам науки. Половина газеты была посвящена бесплатным объявлениям, половина всех этих объявлений было от доморощенных изобретателей, изобрётших или почти изобрётших машину времени и «нуждающихся» в какой-то сумме денег, чтоб доработать своё изобретение или сделать действующий образец. Мой сосед был скромнее. Он изобретал машину времени сам и собственными же силами делал действующий образец. Замкнутый, творческий, в серой неприметной китайской курточке, всегда по деловому суетливый, с круглой головой и нечесаными волосами, весь в своих исследованиях, открытиях, преподавании кружков в клубе и школе, в подработках и заказывании новых книг и деталей. Я не очень разговорчив с соседями, но он меня забавлял, правда немного, и я частенько задавал ему какие-нибудь короткие простые вопросы. Он сурово, но охотно отвечал. Я задавал 2-3 вопроса, потом мне надоедало, и я делал вид, что теперь мне всё окончательно ясно, и я должен идти. Представляю, в какой культурной изоляции он жил, раз он полюбил меня за эти «разговоры». Со временем он стал разговаривать со мной первый, продолжая начатые раньше темы, вдавался в детали механизмов создаваемых когда-либо машин времени, поддельных и потенциально реальных, любил подробно описывать парадоксы поведения электромеханизмов необычных конструкций. В конце концов, доверие ко мне поднялось до изложения его альтернативной концепции устройства пространства-времени, на что потребовалось где-то два с половиной часа. В принципе, мне не очень трудно было слушать, полезное дело, к тому же, сталкивались мы редко, и наше общение было сильно размазано во времени. В следующий раз оказалось, что это ещё не предел доверия. Мой любезный сосед согласился, то есть сам предложил, показать мне свою недоделанную машину времени. Тут я в первый раз побывал у него в квартире. Выглядело действительно наворочено. Мало того, через месяц-другой, по уверению изобретателя-самоучки, машина времени будет доделана и, если испытание пройдёт успешно, он покажет мне её в деле. Я знаю, чем обычно заканчиваются подобные испытания. Изобретатели машины времени, конечно, не какие-нибудь идиоты-адвентисты, но неудачное испытание не вылечивает заболевание, игра продолжается, следует исправление ошибок, перерасчёты и новые испытания до бесконечности. Но через месяца три-четыре, когда я уже и забыл про планируемое испытание, на моё удивление он мне сам про него напомнил. Причём, напомнил явно в приподнятом настроении, сообщил, что эксперимент прошёл успешно. «И что, перемещались во времени?» – спросил я. «Нет, перемещал кошку. Теперь собираюсь попробовать сам, хотел попросить вас, чтоб поприсуствовали, на всякий случай». Ну что ж, мне несложно. В долгий ящик откладывать не стали, договорились на сегодняшний вечер. В 5 вечера меня угостили чаем, и мы, наконец, перешли к эксперименту. В работе эта симметричная груда оборудования выглядит ещё импозантнее. В ней что-то раскручивалось с большой скоростью, менялись показания разных цифровых датчиков, что-то где-то подсвечивалось и подмигивало. Оказывается, для создания машины мой самозабвенный изобретатель использовал даже сверхпроводник. Но самое интересное, что залезший в машину сосед, когда мигание и раскручивание достигло необходимого максимума, наконец, исчез. Секунд на пять. Да, это меня удивило. Видимо что-то он всё-таки изобрёл. Оказалось, по рассказу самого соседа, он был в прошлом веке, провёл там час и вернулся в то же время, из которого переместился, на пять секунд позже, чтоб накладок не было. Видя, что с соседом ничего плохого не случилось, я, конечно же, попросился тоже совершить путешествие куда-нибудь в прошлое или будущее, на следующей неделе (вдруг за неделю с соседом проявится какой-нибудь отсроченный эффект перемещения). За неделю с соседом ничего не случилось, даже кашлять не начал, поэтому я снова оказался в его квартире за кружкой чая. Сосед позволил мне самому выбрать, куда я хочу попасть. Я выбрал перемещение на пятьдесят лет в будущее. Хотелось бы подальше, но я не был уверен в сохранности человечества, за пятьдесят лет с ним, конечно, тоже могло что-нибудь произойти, но мне казалось, что с увеличением срока вероятность катастрофы возрастает, пятьдесят лет стало для меня, после некоторого размышления, компромиссом между интересом и опасностью. Кстати, шанс увидеть будущее будет у меня один, поскольку сосед – аскет заявил, после того, как я спросил у него, на что он собирается расходовать Нобелевскую премию и миллиард долларов за продажу патента, что человечество не готово к такому изобретению, и сделал он его исключительно для себя, для того, чтобы найти себе подходящее время для жизни. В качестве подходящего времени сосед избрал либо далекое доисторическое прошлое, до возникновения человека, а возможно и до появления млекопитающих, либо далёкое будущее, в котором люди станут адекватны. Короче, разберётся по ходу. А в «эффект бабочки» он не верит. Впрочем, если он создал саму машину времени, то и с фундаментальными аспектами воздействия на прошлое и на будущее тоже мог не прогадать.

Как бы то ни было, напившись соседского чаю, я залез в машину, получил подробные инструкции по практике и теории работы, управления и настройки машины, мы вместе установили параметры перемещения и возвращения, и я нажал кнопку пуск. Всё это дело замигало, поработало и остановилось, перейдя в режим ожидания. Я оказался в какой-то чистенькой подворотне. Солнечный день, приятный свежий ветерок, мягкие звуки города. Ну, что я могу сказать, пусть путешествие моё длилось всего час, прошло оно на славу. Я не променял бы его ни на какое путешествие по поверхности земли в нашем времени. Конечно, пятьдесят лет – достаточно маленький срок, мутанты и киборги по улицам ещё не ходят. Летающие машины уже есть, но мало. В основном очень красивые и бесшумные обычные, на колёсах. Всё красиво, чисто, зелено, уютно и приятно. Очень красиво. Но фундаментально не сильно отличается от красивых современных улочек развитых стран. Хорошая новость для всех путешественников во времени: в будущем царит такой эклектизм и разнообразие в стилях, поведении, психотипах и привычках, что шифроваться вообще не нужно. Если ваш внешний вид и манеры будут отличаться от доминирующих, все подумают, что вы чудак, и даже не обратят на вас внимания. Там чудаков и пооригинальнее вас хватает.

Слишком далеко за час я не мог уйти, поэтому можно было расслабиться и погулять в округе. Я сел на лавочку и попытался вжиться в этот мир, как можно лучше почувствовать его, как можно чётче запомнить этих людей, звуки, запахи, представить, что я живу тут, что мне не нужно никуда спешить. Мне хотелось понять, чем живёт этот мир. Но через 10 минут мне стало жалко тратить время на размышления, и я решил снова прогуляться по округе. Через улицу напротив я увидел рядок магазинчиков и направился туда совершить window shopping. Среди магазинчиков оказались банк, цветочный магазин, кафе, заведение непонятного назначения и маленький магазинчик гаджетов и электроники. Зайдя в последний, я встал перед дилеммой: хотя мне страшно хотелось посмотреть, на что способна современная техника, но вдруг окажется, что я её и в руках-то правильно держать не умею? Оказаться идиотом мне совсем не улыбалось. Я бегло осмотрел витрины, стараясь поддерживать рассеянный вид. Хозяин за прилавком поздоровался со мной. Я обратил внимание на цены, они, конечно, были огромны. Интересно, в ходу ли у них ещё банкноты нашего времени? Я, на всякий случай, сразу же придумал легенду о бабушкиной заначке, переданной внукам после её смерти. Кстати, сосед строго настрого запретил мне привозить что-либо из будущего, поэтому я автоматически искал глазами что-нибудь мелкое, что свободно помещалось бы в карман. Гаджеты необычной формы или с большими экранчиками стоили больше, чем у меня было с собой денег, хотя я, заранее подготовившись к этому путешествию, взял с собой почти всё, что у меня было. Рассматривая товары, я ожидал, что в магазин войдёт покупатель, отвлечёт от меня внимание продавца, уже готового подойти ко мне со своим навязчивым сервисом, которого я боялся, и, кроме того, мне хотелось посмотреть, как будут расплачиваться другие покупатели. Ну, представьте себе, вдруг уже денег нет нигде на земле, а я спрошу, можно ли заплатить наличкой. Или, например, я скажу, что ищу телефон, который бы мне понравился, а у них давно уже телефон телефоном не называется, или эти самые телефоны вшиты как-нибудь в мозг. Покупатель, действительно, вскоре появился, но расплатился, паразит, приложив браслет на руке к экранчику, который подставил ему продавец. Вот чёрт. Ладно, попробую. Может я такой фрик-старовер. Я заметил на витрине флешку, по-видимому, настоящую флешку, причём с ЮСБ разъёмом. Стоила она почти все деньги, что у меня были. Когда в магазине снова не осталось покупателей, кроме меня, и продавец снова повернулся ко мне, я сказал: «Можно мне это?» и улыбнулся, показав на флешку. Я решил не называть флешку флешкой, потому что не был уверен, что это флешка. Продавец сказал: «Конечно», взял из-под прилавка такую же, упакованную в коробочку, и достал экранчик для браслетов. «А можно наличкой?» – спросил я? «Конечно» – ответил продавец. Я отсчитал и подал ему бумажки. Он пересчитал банкноты и немного завис, рассматривая их, но виду не подал, положил передо мной на прилавок флешку и, улыбнувшись, проводил словами: «Хорошего дня». Выйдя из магазина, я ударил себя в лоб: зачем я отсчитал ему без сдачи, я же мог заполучить деньги будущего! Но было уже поздно исправлять этот косяк. Я положил флешку в карман и пошёл к своему переулку долгой дорогой, заходя во все подворотни, чтоб как можно лучше рассмотреть и прочувствовать этот мир, прежде чем покину его на пятьдесят лет.

В квартире меня встретил мой серьёзный сосед, выслушал мой восторженный рассказ, делал комментарии специалиста и при мне стал собираться в дорогу. На следующий день я его проводил. Он нагрузил два больших рюкзака всего, что может быть ему необходимо, поставил клетку с котом себе на колени, простился со мной и нажал кнопку. По его плану, он будет перемещаться в будущее с периодичностью в пятьдесят лет пять раз, так что, если окажется на территории исчезнувшей жизни, мгновенно, без остановки, повернёт машину назад. Он планирует проверить состояние человечества через двести пятьдесят лет, потом, если нужно, через пятьсот, потом через тысячу. Если человечество окажется так же подло, как и сейчас, тогда он уйдёт в доисторическое прошлое, по дороге вернувшись туда, где можно достать оборудование и инструменты для организации жизни в диких условиях.

Оставшись один, я достал, наконец, флешку и вставил её в компьютер. На моё удивление, флешка опозналась компьютером. Вот эту философию я уважаю, девайс поддерживает порты и протоколы пятидесятилетней давности. Одно это говорит о будущем всё, что мне нужно было знать. Девайс опознался как флешка, не знаю, может это что-то ещё, кроме памяти, но пока я открыл только эту сторону девайса. Решил посмотреть объём флешки, побежали цифры, «м» сменялся на «г», тот сменялся на «т», те на «п», тот на «э», а цифры всё бежали. Либо он не понимает, какой у флешки объём, либо её объём почти бесконечен, с нашей точки зрения. Решил проверить её объём экспериментально, подключил другой диск и стал копировать с него информацию. Поразительно, флешка, а так быстро копирует. Кажется, скорость ограничивается лишь самим компьютером. Вроде, всё скопировалось, проверил, запустил с флешки пару фильмов и музыкальных треков – всё работает. Тогда делаю образ дисков компьютера и копирую их на флешку. Всё влезает. Решаю начать более долгий эксперимент – начать копировать содержимое всех своих внешних жёстких дисков, пока место на флешке таки не закончится. А внешних жёстких дисков у меня много. Бесконечные папки с видео, документальным и художественным, с высочайшим разрешением и портативные, доставшиеся мне коллекции малоизвестных и «некоммерческих» никому не нужных фильмов, оцифрованых прямо с телевизора и скачанных мною опер и рок-фестивалей в формате наивысшего качества, музыка в мр3, в основном вся сосредоточенная в первом моём терабайтнике, начало моей музыкальной коллекции, потом в lossless форматах с CD качеством, и, наконец, DVD аудио, супер аудио CD, оцифровки винила с частотой дискретизации 96 и 192 кгц. Бесконечные папки с литературой в текстовых форматах, гигантские коллекции с точными, естественными, гуманитарными науками на русском и английском языках, с медициной и историческими первоисточниками, с журналами и моими собственными оцифровками книг, с аудиокнигами, звуковыми семплами, коллекциями картинок, моими собственным фотографиями и видео. Терабайты шли за терабайтами, а флешка всё не кончалась. Время от времени я проверял, читается ли то, что я скачиваю. Знаете, китайцы навострились подделывать флешки, отображается большой объём, всё копируется, но реально объём флешки минимальный, и копируется туда всё по кругу, после чего, конечно, не читается. Нет, я не подозреваю технологии будущего в таких проколах, но от того, чтоб проверить, время от времени не удерживаюсь. Наконец, после недели копирования мне уже нечего было копировать. Копирование с собственных дисков – ужасно геморройная вещь. Казалось бы – поставил на копирование и занимаешься своими делами. Но в реальности, как только отойдёшь, программа найдёт какой-нибудь системный файл или файл, который почему-то не копируется, задаст вопрос и спокойно висит, пока не ответишь. Когда уже кто-нибудь изобретёт проводник, который будет продолжать копировать при любых условиях, вообще не задавая вопросов.

Так, надо всё-таки попытаться эту флешку заполнить. Поставил скачивать прям на флешку несколько подборок фильмов в высоком разрешении и коллекций бутлегов Led Zeppelin и The Rolling Stones с рутрекера, самые большие, которые только там были, скорости позволят закачать их за пару суток. Это нереальное концептуальное замусоривание места на диске, заодно посмотрю, как флешка справляется с многопоточной записью. Кстати, когда драйвера устанавливались, флешка что-то написала во всплывающем сообщении, не успел заметить, наверное, ругалась на то, что могла бы работать и быстрее, если вставить её не в такой древний компьютер, как мой.

Да, похоже уровень USB нашего поколения для этой флешки ничего не значит, ни при какой из тех скоростей, на какую способны наши компьютеры, и вне зависимости от числа потоков записи. То есть, всё, что теоретически может этот USB на моём компьютере, может и эта флешка. Потом поставил на закачку ещё несколько коллекций, и ещё. По ходу возникла идея действительно создать себе масштабную подборку. Прошёл месяц непрерывных высокоскоростных закачек. Флешка всё ещё готова принимать новый материал. Надо придумать что-нибудь действительно экстремальное. Открываю шару, в которой расшаривают свои файлы двадцать тысяч клиентов моего провайдера. Общий размер расшаренного в локальной сети – несколько петабайт. В программе оказалось возможным нажать правой кнопкой на имени пользователя и выбрать в меню пункт «скачать». Так, а если выбрать их всех? Выбираю, нажимаю правую кнопку. Программа думает минуту, но контекстное меню появляется. Нажимаю «скачать всё» и указываю свою чудо флешку. Закачка пошла со скоростью в 10 раз большей, чем из интернета. Наверное, 90% расшаренного в локальной сети – повторы одного и того же, но зачем перебирать, если у меня есть такая флешка. Качается.

Ещё через полтора месяца скачалось всё, что могло скачаться, остались только висящие файлы, которые, видимо, исчезли из сети навсегда. Так, на флешке всё ещё есть место. Что предпринять сейчас? Дома мне больше нечем её заполнять, по крайней мере, быстро. Можно, конечно, снова поставить её под торренты, и пусть продолжает качать из интернета. Но я придумал более быстрый метод её заполнения. Несу мою флешку на работу. Вечерами делаю бэкап всей информации всех компьютеров нашей лаборатории и всей локальной сети. Пора выходить на промышленный масштаб. Пишу письмо своему знакомому в суперкомпьютерную лабораторию института Технологий и программирования, что выглядывает из-за деревьев у нас за окном, предлагаю бэкап всей их информации и информации, обрабатываемой суперкомпьютером. Объясняю, фантазируя, мистифицируя, сочиняя. Прихожу в их институт, подключаю флешку, за час показываю, что она может. Этого времени хватило, чтоб скачать на неё объём информации, превосходящий объём самого вместительного из существующих жёстких дисков, так показываю им, что у меня действительно есть что-то необычное. Откуда я взял флешку, рассказать отказываюсь, сказав, что иначе меня убьют, как и всех, кому я рассказал. Напугать наших людей легко, они верят в непобедимые и могущественные силовые сферы собственной страны, владеющие сверх-технологиями. Ставим на глобальный бэкап каких-то мощных научных систем плюс всей межинститутской локальной сети. Гм, тамошние суперкомпьютеры копируют во много раз быстрее моего совсем не плохого домашнего компьютера. Мой знакомый утверждает, что скорость копирования – это скорость работы компьютера, практически совпадающая со скоростью самого протокола. Оставляем на несколько дней. Всё, скопировано. Проверяем. Вся информация скопирована верно и остаётся рабочей. Ну что ж, мои идеи кончились. Выходить на ещё более высокий уровень не хочу, так как не хочу распространяться о технологиях, которые ещё не изобретены. Буду продолжать потихоньку скачивать интернет-коллекции, коллекции моих друзей и знакомых, кстати, у кого-то, помнится, была терабайтная коллекция тяжёлого рока, раз в месяц буду заходить в Институт технологий, делать суперкомпьютеру глобальный бэкап. И ждать. Пока появятся технологии, объясняющие, как можно вместить в такие размеры такой объём памяти или когда у меня появятся такие объёмы информации, которыми станет возможно забить эту флешку. А то когда есть свободное место на дисках как-то… непривычно, что ли.

Кстати, я один раз слышал шум в квартире соседа. Видимо приезжал за какими-нибудь инструментами или деталями.

Временной апокалипсис

Кто только не изобретал и не изобретает машину времени. Пожалуй, больше было только попыток изобрести вечный двигатель. Ну, это понятно, его проще создать. К машине времени даже не знаешь, как подступиться, пространство, время, всё такое. А вечный двигатель – это просто. Например, система магнитиков, проскакивающих мимо друг друга, или система металлических полосочек, собирающих из пространства энергию полей, имеющих бульварные названия. Но, к сожалению, из-за простоты гипотетического устройства вечного двигателя, он надоел патентному ведомству первый. В 1775 году Парижская академия наук приняла решение не рассматривать заявки на патентование вечного двигателя из-за очевидной невозможности их создания. Патентное ведомство США не выдаёт патенты на perpetuum mobile уже более ста лет. Кроме того, если вечный двигатель принципиально не возможен в нашей Вселенной, по крайней мере, в той её части, которую изучает наша физика, то машина времени принципиально возможна, правда только в критических случаях, включающих трудноосуществимые ситуации пространственно-временных искажений, чёрных дыр и многомерных пространств.

То есть, практически, машина времени сейчас «абсолютно невозможна». Но все мы знаем, в какое время мы живём. Сегодня профессионалы говорят, что для расшифровки генома человека потребуется ещё от ста до тысячи лет, а через год они втихаря в рабочем порядке дорасшифровывают его, и даже особо не празднуют. При этом им самим известно увеличение производительности оборудования, почему бы в свободное время не припомнить тренд последних двух лет, не сесть в уголок с листочком и ручкой и не нарисовать простенький график увеличения производительности их же собственной работы, прежде чем втирать нам про столетия. Самое интересное, изменения касаются и того, что считалось законами природы. Вчера говорили, что человеческое ухо может воспринимать сигналы только с частотой от 20 герц до 20 килогерц, сегодня оказывается, что это касается лишь монотонного тестового звука, а в случае естественной звуковой картины отсутствие более высоких и низких частот делает звук не таким натуральным. Не верьте тем профессионалам, кто говорит о невозможности реализации тех или иных идей. Они удивительно слепы относительно того, о чём сами будут говорить буквально через пару лет, если они сейчас говорят о принципиальной невозможности чего-либо, то значит, это не возможно прям сейчас, в тот момент, когда они это говорят, но не более того.

Даже если не обсуждать «мелкие» технические проблемы создания машины времени, тут не обойдётся и без «больших» фундаментальных вопросов, например: куда я вернусь, если изменю что-либо в прошлом, или: откуда я возьмусь, если убью в прошлом своего дедушку, или: если я отвезу в прошлое устройство, которое ещё не изобрели, так что в будущем окажется, что его никто не изобретал, а просто привёз из будущего, то откуда оно возьмётся в будущем? Этими и другими вопросами машина времени родственна и вечному двигателю и соприкасается с самой причинно-следственной природой нашего мира, противореча законам сохранения вещества, энергии и информации. Но это лишь при прямом её приложении. А мы что только уже не обходили. Мы даже смогли обойти второе начало термодинамики, не нарушая его, и развившись в мире распада и рассеяния до такого уровня сложности, что сами себя познать не можем. В принципе, даже на фундаментальном уровне всё оказалось не так страшно, как представлялось сначала. В Мультиверсе, как оказалось, возможны все мыслимые и не только мыслимые варианты развития событий, так что изменяй, что хочешь, просто назови это потом иным вариантом. Даже внутри нашего варианта мира не всякое размазывание бабочки по подошве в прошлом приводит к политическому беспределу в будущем, в самоорганизующемся, детерминировано хаотичном мире структура в целом отчасти не чувствительна к флуктуациям элементов, если этот элемент не был критической флуктуацией, но такой элемент попробуй ещё найди. Но все эти рассуждения хорошо бы уложить в общую астрофизическую концепцию единого пространственно-временного континуума, в котором вообще нет движения, ни в пространстве, ни во времени. Просто есть монолит из трёх пространственных координат и одного временного. Изменения во времени – это лишь различия между срезами монолита, сделанными по временной шкале. Вообще-то измерений у монолита не четыре, если учитывать свёрнутые размерности, удерживаемые суперструнами в пространствах Калаби-Яу, но это сути не меняет.

Так или иначе, на сегодняшний день я могу постулировать не много законов и закономерностей, выглядящих абсолютно неотвратимыми и не имеющих предположительных путей обхода сейчас или в будущем. Один из таких законов: неотвратимость явлений прогресса, вытекающих из логики его развития. Неотвратимость и, что ещё важнее – неконтролируемость. То есть, если человечество доросло до чего-либо в своём развитии, то это появится, рано или поздно, и этот момент можно лишь отсрочить, но не отменить. Люди могут лишь предсказывать, просчитывать, предполагать, как будет выглядеть мир в будущем, с какими проблемами они столкнутся и как их удастся или не удастся решить. Но процесс эволюции цивилизации, приводящий ко всем этим проблемам и открытиям – это уже внеличностный процесс, такой же, как процессы эволюции космической или биологической.

И вот это время пришло. «Метод использует синусоидальные колебания электрической бомбардировки поверхности с сингулярностью Керра первого типа в непосредственной близости от сингулярности Керра второго типа, в результате возникает эффект Лензе-Тирринга, имитирующий эффект двух точечных масс на почти радиальных орбитах в 2+1-мерном пространстве анти-де-Ситтера. В результате, мы получаем круговые временные искажения, соответствующие модификациям геометрии Alcubierre, что позволяет изменить топологию системы от одной пространственной границы до другой. Так мы создаём пространственный конверт с полным замыканием кривых времени Godel типа». Первая портативная машина времени, мощности которой хватило, чтоб перенести кошку на пять минут в прошлое, а потом автоматически вернуть обратно, была создана в The University of California, Berkeley. Пока машина времени была ещё маленькой и маломощной, её создание не контролировалось государством, но потом исследователи смогли переместить в прошлое и вернуть оттуда человека, что сделало машину времени потенциально опасным стратегическим открытием, подобным открытию атомной бомбы. Работу засекретили и сделали приоритетным государственным направлением военных исследований. На таких отборных государственных дрожжах открытие оттачивалось и росло над собой не по дням, а по часам. Проблема была только в одном, прежде чем машину времени засекретили, исследователи своим чередом публиковали все научные данные, касающиеся её создания, так что фундамент был обнародован, а остальное – дело техники. Поэтому у государства была одна задача – сделать как можно больше в этой области и сделать это как можно скорее, чтоб, когда другие игроки выйдут на поле, мы уже сидели бы в окопах и за укреплениями. Впрочем, даже без публикации исследователями Калифорнийского университета результатов своих экспериментов стоило ожидать повторения исследования в научных коллективах других государств. Помните, как практически одновременно совершались разными исследователями в разных концах земного шара одни и те же открытия? Поступь развития науки на удивление космополитична и синхронна.

В народе пошли слухи, подросла масса тематических бульварных публикаций, шизоиды, одержимые теорией заговора добавили новый абзац в свои мифы и фантазии. Между тем правительство сделало первым шаг навстречу другим государствам, имеющим потенциал для изобретения в скором будущем машины времени, и предложило создать международную исследовательскую комиссию, заключить пакет секретных соглашений, регулирующих сферу потенциально опасных для всего мира исследований, одним из которых являлась машина времени. Всем игрокам идея понравилась, и все использовали актёрское мастерство, скандируя сначала наедине перед зеркалом, а потом и в присутствии зарубежных коллег: «У нас в стране машины времени нет!» Когда подобные утверждения стали выглядеть совсем уж неприлично, страны участники соглашения переглянулись, и кто-то первый спросил: – А что, если её изобретёт какая-нибудь параноидальная страна третьего мира, контролируемая коммунистическим диктатором или наркобароном? После такой постановки вопроса старые игры решено было оставить, или, по крайней мере, видоизменить. Между тем, в голове у каждого посвящённого возникал простой и очевидный вопрос: – Все мы знаем, как мы «не разрабатываем» химическое оружие, как мы «поддерживаем» и «соблюдаем» договоры по двустороннему не использованию шпионажа друг против друга. Так не используют ли машину времени страны, имеющие её, причём на всю катушку? Не менялся ли мир уже неоднократно? А может уже давно идёт временная война? Точечные точно рассчитанные воздействия в прошлом, приводящие к падению геостратегических противников и собственному возвышению в настоящем. А действительно ли некоторые страны третьего мира были таковыми изначально? Не возникнет ли скоро ситуация, когда машиной времени будет владеть лишь одно государство, быстрее остальных приготовившее и осуществившее акцию по глобальному опусканию остальных государств в прошлом? Все ощутили себя сидящими за круглым столом, где у каждого под столом кнопка, нажав которую он сможет, никак не выдав себя, мгновенно убить всех окружающих, и если кто-то ещё не сделал это, то возможно, это случайная заминка, лишь мгновение перед смертью, мгновение до прихода осознания и срабатывания реакции. Те немногие, кто участвовал в проектах, связанных с машиной времени, первые ощутили эту новую разновидность страха, высокотехнологичного и экзистенциального одновременно, страха, что мы живём не в изначальном мире, что завтра утром он может не проснуться или проснуться совершенно другим, в других условиях, в другом мире, и никто не знает, каким будет этот мир. Уже в следующее мгновение тебя может не стать, мало того, ты исчезнешь из памяти мира вместе со своим прошлым, окажется, что тебя никогда и не существовало. Бессмысленно прятать рукописи в дальний ящик или вкладывать деньги в жильё для детей. Исследователи, работающие над машиной времени, осознав такую опасность, ввели понятие матричного мира – изначальной версии мира, существовавшей до временного вмешательства, и активно начали работать над созданием временных капсул, просчётов вариантов развития мира и над поиском критических точек его эволюции, благо, средства у богатых развитых государств были неограниченные.

Число персонала, вовлечённого в работу с машиной времени, только в нашей стране стало измеряться тысячами. Среди такой армии всегда найдётся альтернативно мыслящий солдат, а в наше время полной информационной прозрачности один нестандартный солдат побеждает всю армию. В общем, схемы машины времени, протоколы экспериментов и засекреченные публикации проекта появились в Wikileaks и, таким образом, стали достоянием всего человечества. Это был следующий необратимый этап совершающейся трансформации мира, необратимой революции, фазового перехода, после которого мир, каким мы его знали раньше, ушёл навсегда. Сразу после того, как машина времени оказалась официально и открыто существующей, страны, имеющие таковую, собрали внеочередную сессию ООН, пригласив даже страны в ООН не входящие. Страны, отказавшиеся приглашать своих представителей на переговоры, тут же были заняты войсками ООН, и какая-либо не контролируемая международным сообществом научно-техническая деятельность на их территории прекратилась. Разговоры о правовых нюансах процесса отложили на потом. Внеочередное заседание постановило наложить всемирный официальный запрет на сборку и неконтролируемое использование машин времени. Прерогатива собирать и испытывать это устройство осталась только у специально созданных ООН международных лабораторий. Также внеочередное заседание ввело всемирное особое положение по этому вопросу, решения принимались большинством голосов, против несогласных тут же принимались военные санкции, блокирующие всю страну, как систему, представляющую смертельную угрозу человеческой цивилизации. Но как остановить открытие, известное всем? Крупные технологические корпорации, конечно, заявили, что не собираются собирать никакие машины времени. Но тысячи и тысячи специалистов с альтернативной точкой зрения во всём мире продолжали работать со схемами машины, выкладывая результаты своих трудов в специально создаваемые сообщества. Очень быстро конструкция машины усовершенствовалась настолько, что её смогла бы создать любая более менее оснащённая университетская лаборатория и в Европе, и в Ливане, и в Китае. Между тем, усовершенствование машины, осуществляемое трудами волонтёров всего мира, продолжалось. Вскоре схемы, появляющиеся в интернете, по многим параметрам стали превосходить схемы, созданные в правительственных лабораториях. Машина времени стала поистине всенародным детищем. Так создание машины стало потенциально доступно любому обеспеченному и технически образованному индивидууму. Специальный совет ООН предпринял первую в истории человечества официальную попытку предотвращения преступления распространения секретных материалов, касающихся машины времени путём предупреждения его в прошлом. Исследователь, выложивший материал, погиб в автокатастрофе незадолго до того дня, когда документы впервые появились в интернете. Но историю это не изменило. Исследователь был не дурак и за полгода до открытого выкладывания залил материалы на несколько десятков серверов, которые должны были автоматически открыться через пару лет. Кроме того, обнаружилось, что у него были сообщники, дублирующие его преступление в случае, если с ним что-то случится. Можно было устранить его полностью, например, ещё в детстве, но он внёс значительный вклад в разработку машины в нашей стране, и правительство не было уверено, что за нашей страной без него сохранится приоритет в разработке, а поскольку этот путь исторического развития считался условно проверенным, то есть, наша страна, изобретя машину времени первой, никого при этом не загнобила и не разрушила мир, так что лучше приоритет за ней оставить, в других же игроках участники совета не были так уверены. Кроме того, в наше свободолюбивое время такой акт, как рассекречивание секретных документов, не является необычным шагом больного человека. Это настоящее веянье времени и полноценная новая идеология. Так что рано или поздно, кто-нибудь всё равно это сделал бы.

Всё описанное выше было, так сказать, теоретическим созреванием революции, латентной её фазой, россыпью флуктуаций ещё не ставших критическими. Но эта фаза не могла продолжаться долго. И вскоре первые гражданские лица незаконно собирают свои первые машины времени и создают первые в истории человечества временные петли. Всё очень просто, никакой политики: берёшь какое-нибудь устройство, отвозишь его в прошлое, патентуешь, возвращаешься очень богатым человеком. Государства пытались предотвратить постройку частных машин времени, заполонили города датчиками, регистрирующими характерные временные искажения. Кого-то удалось поймать. Но машина времени, как инфекция. Если кто-то прорвался, то процесс становится неконтролируемым. А прорвавшихся становилось всё больше, поскольку доморощенные инженеры совершенствовали средства защиты от обнаружения параллельно с совершенствованиями средств обнаружения, производимыми государством. И эта борьба была столь выраженной лишь в развитых государствах. В странах второго и третьего мира машины времени создавались и использовались практически безнаказанно. В результате, имена многих знаменитых учёных и изобретателей не имеют в своём активе ни черновиков изобретения, ни долгой истории своей исследовательской деятельности, а весь их след в истории состоит из одного или нескольких гениальных изобретений, взятых ими «с потолка», то есть всё больше их оказывается проходимцами. И если первые из них хотя бы меняли прошлое «экономно» и «экологично», перехватывая изобретение буквально за год до его обнародования в матричном мире, внедряя устройство в одной из первоначальных его версий, то тем, кто следовал за ними, приходилось идти ещё дальше в прошлое и внедрять более продвинутую версию устройства. Мир менялся беспрестанно. Точнее, все знали, что он должен меняться беспрестанно. Это воздействие было, как радиация, невидимо, не ощущаемо. Но, в отличие от радиации, от этого было не укрыться ни за какими свинцовыми стенами, не ощутить воздействия этого даже в будущем. Люди просто продолжали жить в ином мире, зная только его. Ситуация, наконец, полностью вышла из-под контроля. Но где-то в прошлом, пока не разразилась атомная война или эпидемия вируса из будущего, человечество не исчезло вместе со своими машинами времени, значит, жизнь продолжается, хотя и не для всех, изменяя прошлое, пираты – путешественники изменяли личные истории миллионов людей, кто-то появлялся, кто-то исчезал из истории бесследно навсегда вместе со своими родами. В мире, возникшем de novo, появляются новые проблемы и решения, новые устройства и направления технического развития, как правило, более продвинутые, чем были в матричном мире, поскольку прошлое засыпано ноу-хау, импортированными из будущего. А как же правительственные лаборатории, временные капсулы? Этим уже мало кто интересуется. Возможно, кто-то забаррикадировался во временных капсулах и сидит, пережидает, пока всё устаканится, а может никаких временных капсул ещё вообще не существует. В народе ходит фантастическая идея глобального отката в матричное состояние мира, но все понимают, что это вряд ли осуществимо.

Вскоре машины времени дошли до рук крупных и мелких торговцев. Началась прямая поставка товаров в прошлое. За ней последовала покупка территории для сброса мусора и радиоактивных отходов, территории для постройки особняков и заведения охотничьих угодий. Технологии внедрялись уже на заре цивилизации, бизнес готовил почву для продажи и внедрения технологий, являясь людям прошлого в виде богов, обучая их, навязывая нужную идеологию, формируя рынок с нуля. Разработка ископаемых, добыча природных ресурсов и сброс отходов сместились в доисторические времена, в эпохи до появления на земле человека. Это уже угрожало всему ходу эволюции, создавшей человека разумного. Единственное, что ограничивало вмешательство – довольно дорогая энергетическая составляющая переброски больших масс во времени, но машины времени продолжали быстро совершенствоваться и становиться всё более экономичными.

Мировое сообщество подписало новый пакет договоров и законов совместного контроля над прошлым. Гигантские ресурсы человечества брошены на тотальный контроль над прошлым. Огромное количество агентов пытаются стабилизировать ситуацию в её теперешнем состоянии, они есть в каждом городе, в каждом времени, они пресекают любое несанкционированное перемещение из будущего, они уничтожают саму незарегистрированную машину времени, и все живые и неживые объекты, которые машина в себе несёт, уничтожают без предупреждения, уничтожают всё, что предположительно было незаконно привезено с использованием машины времени из будущего ранее, они вычисляют точку перемещения в прошлом и ждут преступников, чтоб уничтожить их в момент перемещения. Постоянных агентов хватает только на исторические эпохи. Треть агентов беспрестанно путешествуют по миллиардам лет доисторической эволюции, выслеживая незаконные следы присутствия человека. Но в матричное состояние уже не вернуться. Менталитет людей прошлого изменён необратимо, знания и технологии не уничтожить. Даже если прекратить все контакты с будущим, мы оставим в прошлом совсем другую культуру.

К сожалению, на этом революция не закончилась, впереди нас ждали не менее великие открытия. Дело в том, что хотя теоретически перемещение в будущее из точки настоящего представлялось более возможным, чем перемещение в прошлое, искажения геометрии Alcubierre, которую использовали машины времени известной конструкции, были ассиметричны и позволяли перемещаться именно в прошлое и только в прошлое, возвращаясь затем назад в точку отправления. Следующим шагом развития «машиностроения» была постройка машины с симметричным типом искажений, машины, которая могла перемещаться как в прошлое, так и в будущее. Сама постройка такой машины стала очередным фазовым переходом в состоянии реальности. Не знаю, что сдерживало их раньше, но в момент постройки машины агенты будущего заполнили мир. Инженер, построивший машину, не успел даже обнародовать своё открытие (оно было обнародовано позже). Мощные силы будущего влились в систему сдерживания и контроля. Принесли свои человеческие ресурсы, своё оборудование и свои знания. Оказывается, будущее долго и активно работало, чтоб отсрочить этот момент, но это было неизбежно. Несмотря на совершенные системы контроля, повсеместно появляются нелегальные технологии будущего. Наука и технологические исследования входят в трудно формализуемое состояние смеси перманентной революции, стагнации и судороги. Зачем тратить ресурсы и время на исследования, если завтра какой-нибудь гастарбайтер привезёт из будущего готовую технологию более совершенной конструкции или прямо контейнер готовой продукции. Единственным источником прогресса стал нелегальный импорт из будущего, временные петли протянулись теперь из будущего в наше время.

Почему же будущее не стабилизировало ситуацию «ещё в прошлом» и мгновенно для нас в каком-либо устойчивом, конечном состоянии? Для объяснения этого возникла идея промежуточных состояний. Когда-нибудь память об этих состояниях сотрётся из памяти нашего мира, но всё-таки они существуют, так же, как когда-то существовало матричное состояние. Настоящее и прошлое ещё неоднократно изменится. Мы существуем в версиях реальности промежуточного типа, которых не станет вместе с их историей. Мы переживаем момент хаоса перед полной перестройкой реальности. Всё закончится достижением точки временной сингулярности. Прошлое, настоящее, будущее станет единым пространством, живущим и развивающимся по трудно представимым сейчас законам. Возможно, точка сингулярности выльется в полный контроль с участием более могучих сил будущего, контроль, прерываемый катастрофами, которые будут исправляться впоследствии, возможно, ещё до их наступления, или мир стабилизируется силами естественной самоорганизации, навсегда оставшись в режиме постоянной межвременной эволюции и представляя собой проходящую через все времена единую цивилизацию «вечного города». Похоже, мы идём именно ко второму варианту.

Что же представляла из себя теперь культура нашего времени? Что станет с культурой будущего? Духовная культура более тонкая материя, чем неизбежная поступь цивилизации. Культура очень чутко реагирует на среду, в которой возникает и развивается. Первые исследователи стояли перед важнейшим вопросом: остаётся ли связан со своим временем путешественник, отправившийся в далёкое прошлое, так что при изменении мира в точке отправления затронут ли изменения путешественника, находящегося в прошлом? Если нет, можно было бы обойтись спасением артефактов матричного мира в прошлом, к примеру, книги, картины, музыкальные произведения переправляются в прошлое и продолжают существовать всегда в своих петлях, порождённые миром, которого уже не существует. Эти писатели, художники, музыканты как бы никогда не существовали, но в книгах, переданных из будущего, когда оно было ещё в матричном состоянии, их произведения, как и описания матричного мира, будут существовать всегда. Оказалось, природа мира реализует худший для нас вариант – при изменении мира в точке отправления изменения отражаются на путешественнике в прошлом мгновенно. Видимо между путешественником и миром, из которого он прибыл, сохраняются какие-то нелинейные причинно-следственные связи. Поэтому, при изменении прошлого, великие имена следующих эпох и поколений меняются. Постепенно прошлое становится вечным единым городом, грязным и неустроенным, потому что менталитет людей прошлого ещё не позволяет создать эффективную социальную систему, для этого нужны столетия естественной эволюции, хотя силы будущего помогают, как могут, начиная работу по навязыванию космополитического интернационального цивилизованного менталитета во всё более ранних эпохах. Чистый город быстро распространяется в прошлое, вплоть до границ социального развития человека, до предков, которых ещё почти невозможно ничему научить. Для них разрабатываются психосоциальные технологии воспитания, обучения и контроля. Одновременно на всём протяжении существования человечества восстанавливается окружающая среда. Когда цивилизация окончательно убивает традиционную культуру, великие имена исчезают навсегда. Кстати, нелегалы, меняющие прошлое, так же рискуют, как и все, не редки были случаи, когда будущее от их действий менялось так, что они исчезали в прошлом вместе со своими нелегальными товарами. Это одно из удивительнейших парадоксов времени – самосхлопывающиеся петли, нелегалы исчезали, исчезало то, что они привезли и чем изменили реальность, но будущее уже не менялось обратно, поскольку их отсутствие – есть продукт уже изменённого будущего. Некоторые сравнивают этот парадокс с квантовым парадоксом Кота Шрёдингера, в том смысле, что они существуют, меняя прошлое, и не существуют одновременно. Но вернёмся к культуре: все или почти все жанры искусства остаются и представлены многими прекраснейшими примерами локального масштаба, видимо жанровая и техническая эволюция искусства надперсональна и подчиняется неким естественным законам, так что, даже без Леонардо да Винчи, рано или поздно человечество своими силами сделает стилистические творческие открытия, подобные тем, которыми мы были обязаны изначально ему. Трудно описать, что представляет из себя культура сейчас, можно сказать лишь, что это абсолютно другая культура, абсолютно иное человечество, абсолютно иной мир. Мир универсальной вечной цивилизации сверхтехнологического настоящего.

Хотя матричный мир утерян навсегда, временные изоляты всё-таки были созданы человечеством. Первые шаги принадлежат миссии из будущего, привёзшей уже существующую технологию. Артефакты и природные объекты настоящего помещают в пространственно-временную капсулу, в которой они существуют как бы вне пространства и времени, так что могут храниться там вечно, вне пространственно-временных процессов, происходящих в нашей Вселенной. Капсулы отвозят в далёкое прошлое и на космическую орбиту. Правда и они уязвимы. Если изменения, приводящие к не-созданию и не-отправлению капсул, произойдут в будущем, капсулы исчезнут в прошлом, материя же, заключённая в капсуле, навсегда останется и бесследно исчезнет вне пространства и времени. Поэтому проект по консервации элементов существующего мира начнёт действовать, только когда мир войдёт в эпоху временной сингулярности. Главное, начинает появляться надежда. Надежда, что стабильное будущее наступит, пусть и не такое, как мы представляем, пусть нас в нём не будет и даже память о нас сотрётся из структуры Вселенной, но мир и человечество всё-таки будет существовать. А пока, засыпая, каждый из нас просто надеется, что для него тоже наступит утро.

Сталкер

Зачем было встречаться именно здесь? Почему здесь? То тут, то там сверху спускаются ржавые металлические столбы. Иногда крыша мира сотрясается, прогибается, и столбы чудовищно скрипят, раскаты громового скрипа невыносимо режут слух, а сверху просачивается пыль. Неудержимо хочется убежать, я каждый раз срываюсь, но потом возвращаюсь назад. Может это проверка? Группа начинает сходиться. Все четверо на месте. Один без лапы и с половиной правого уса, другой совсем молодой, ещё половинного размера, третий – сталкер с треснувшим крылом и я – четвёртый. Все, кроме сталкера, идут, не зная куда, не зная зачем. У каждого свое представление о пути и его цели. Но ведь в конце что-то одно? Значит большинство, а то и все, будут разочарованы. Или мы найдём там каждый своё? Или, найдя что-то одно, все поймём, что это и было изначально нашей целью, просто мы этого не понимали? Когда-то, говорят, не было никаких опасностей, и на всём протяжении пути жили племена, которые свободно ходили, куда им вздумается. Но потом мир изменился. Теперь те, кто уходят без сталкера, надеясь лишь на собственные силы, не возвращаются. Никто из тех, кого мы знаем, ни разу не видели тот мир. Его видел только сталкер. Как он нашёл путь туда – мы не знаем. Он странный, другой.

Мы вышли. Рядком друг за другом мы идём в дальний край нашего мира, сверху льются тонкие полосы света, ведь я всегда задумывался о том, что там, и теперь мне суждено увидеть изнанку мира, войти в этот свет. Мы ступаем на вертикальную поверхность и идём дальше. Я не раз ходил по ней, но так близко к крыше нашего мира никогда не поднимался. Сталкер идёт впереди. Часто останавливается и шевелит усами. Но здесь мир не сильно отличается от того, что внизу. Наконец мы подходим к щели. В этом месте щель особенно широка, и можно свободно выйти на свет. По сути, это не щель, а пещера, залитая светом. Пока мы идём по ней, становится всё светлее, но мои глаза успевают привыкать к свету. Я волнуюсь. Наконец-то я увижу крышу мира с обратной стороны. Сталкер стал двигаться медленно, короткими перебежками, надолго замирая. Замедлились и мы за ним. Так, не спеша, мы вышли на свет. У меня захватило дыхание. Мир, открывшийся мне, потрясал и пугал одновременно. Инстинктивно мне захотелось тут же сбежать назад, в уютный замкнутый тёмный мир. Неудержимо захотелось отступить в тень. Мне казалось, что весь мир наблюдает за мной, что смерть растворена в свете, что сейчас, сию минуту, что-то произойдёт. Но я сдержался. Хотя и не мог уже шевелиться так свободно, как внизу.

Сталкер сказал, что задерживаться тут очень опасно, и что наше желание уйти в тень инстинктивно правильно. Что мы будем держаться тени везде, где только это будет возможно. Мы пошли короткими перебежками по границе между горизонтальным миром внизу и вертикальным миром справа. Слева была бесконечность открытого пространства, я ещё никогда не видел таких далей. Откуда-то из беспредельности доносились звуки, и лился свет, заливающий этот мир, тот самый свет, что проникал через щели крыши мира в наш мир. В небесах шевелились, время от времени, гигантские массы. Сталкер сказал, что это такие формы жизни, и они очень опасны. По сути, это боги. Они сотворили этот мир, но не саму материю. Они непознаваемы, безжалостны и жестоки. Они несут смерть. Но они же и дают нам кров и пищу. Главная наша задача в открытом мире – держаться тени, держаться углов, держаться пещер и щелей, куда можно спрятаться, и всеми силами стараться, чтобы шевелящиеся горы нас не заметили. А они очень чутки. В этом мире перемещаются только короткими перебежками – шевелящиеся горы особенно хорошо замечают движение. В этом мире никогда не возвращаются тем путём, каким пришли, потому что шевелящиеся горы постоянно меняют верхний мир. Верхний мир – это их мир. Отклоняться от пути, прокладываемого сталкером, крайне опасно. Обгонять его – опасно, задерживаться – опасно. Сталкер учил нас поведению в верхнем мире. Это лишь самые элементарные правила, без которых тут не выжить однозначно. Но знание базовых правил совсем не гарантирует выживание. Наш компаньон без уса считает себя самодостаточным со своими жизненным опытом, ухмыляясь «мистифицирующему» сталкеру и показывая свою независимость, молодой не выдерживает медленного передвижения, и всё время порывается перемахнуть долину за пару минут. Сталкеру еле получается их сдерживать. Через всю долину протянулась белая меловая черта. Уже при приближении мы почувствовали что-то неладное. Сталкер запретил всем даже ощупывать черту усиками, и повёл искать место, где черта заканчивается или хотя бы прерывается. Это возмутило и рассмешило молодого и безусого. Почему бы просто не перемахнуть через неё, зачем тратить неизвестно сколько времени на бессмысленные поиски конца линии, подвергая себя реальной опасности открытого мира? Молодой решил перемахнуть через черту, не говоря никому ни слова и показав всем дурость сталкера. Когда мы шли воль черты, поодаль от неё, молодой, пристроившись последним, неожиданно свернул и, набирая скорость, побежал к черте. Но при приближении собственный его страх и болезненное ощущение, распространяющееся от черты, его остановили. Он лишь коснулся усиками черты и остановился, как бы прислушиваясь к своим ощущениям. Потом он повернулся к нам, безмолвно ждущим, чем же это всё закончится, и посматривающих то на Молодого, то на сталкера. Несколько секунд нам казалось, что ничего не происходит, Молодой, казалось, готов был крикнуть сталкеру что-нибудь насмешливое и продолжить путь, но на собственное удивление, не издал ни звука. Его насмешливая полуулыбка застыла на лице на неестественно долгое время. Нет, все-таки, что-то здесь не так. Черты лица Молодого начали подёргиваться, полуулыбка уже не казалась полуулыбкой, она скорее воспринималась лицевой судорогой, искажением, от которого Молодой не в состоянии был избавиться. Молодой начал подёргиваться всё сильнее, потом упал на спину, пытаясь перевернуться, стал дёргаться в судорогах. Сталкер успел подбежать и оттащил его назад. Целый час мы ждали, пока молодой придёт в себя. Сталкер говорил, что принадлежи он к старому поколению, он бы умер. В новых генерациях развивается резистентность к черте. Через час молодой стал способен идти, но какие-то повреждения остались, при движении он дёргался, а когда мы шли по вертикальной поверхности, казалось, что он вот- вот сорвётся и упадёт. Сталкер продолжал говорить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.