Владимир Голубев
Загадки литературной сказки
От Лёвшина до Писахова
Очерки

Сказка, как создание целого народа, не терпит ни малейшего намеренного уклонения от добра и правды; она требует наказания всякой неправды и представляет добро торжествующим над злобою.

А. Н. Афанасьев

* * *

© Владимир Голубев, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

* * *

Предисловие

«Для кого ты пишешь эти очерки в XXI веке?» – расспрашивали меня друзья и знакомые и продолжали размышлять вслух: мол, какие-то полузабытые сказки и сказочники времён чуть ли не царя Гороха. Кто их помнит, для чего ворошить предания старины глубокой? Так или почти так говорили мне, узнав о моих изысканиях, и добавляли: мол, вокруг нас полным-полно всякой современной беллетристики – фэнтези, детективы, мейнстрим, да ещё жив постмодерн, а ты всё зависаешь где-то в мире детских выдумок, вышедших из глубины веков. Чему у них учиться? Просто-напросто позабыть и не вспоминать, хватит время терять…

Чем возразишь, как ответишь? Видимо, они были правы, и я время от времени откладывал ручку (шучу, шучу – клавиатуру ноутбука) и брался за другие дела. Но воспоминания о далёких от меня – по времени, но не по духу! – сказочниках не давали покоя, словно мотыльки, мчались они в полночный час на огонёк (другое напрашивающееся сравнение приводить не буду). Потому главный читатель этой книги – я сам. А ещё, как мне кажется, если, конечно, найдётся у этой книги читатель кроме редактора и корректора, то ему будет лет так пятнадцать-шестнадцать, а может, и поменьше или поболее, в общем – до ста лет. Но он всенепременно влюблён! Как говорил один известный политик, однозначно! Втрескался в юности или в старости или же родился с чувством привязанности к литературе, особенно к той её части, где всё ещё прозябает фольклор и бьётся в конвульсиях литературная сказка. Я – один из них…

1980 год. Мне пятнадцать лет, я ещё не бреюсь, мало думаю об учёбе – больше о девчонках и футболе. Но вот однажды в родном книжном магазине натыкаюсь на стоящую на пыльной полке тоненькую брошюрку издательства «Наука» – «Скандинавская литературная сказка» Людмилы Юльевны Брауде. Искра ли блеснула или бабочки в моём животе закружились в ламбаде либо ещё в каком экзотическом танце, но я влюбился с первого взгляда и не раздумывая отвалил всю наличность, целых 35 копеек (кстати, стоимость скромного обеда в школьной столовой). С тех времён она – конечно, книжечка, а не профессор Брауде – странствует со мной по России-матушке, от Анадыря до отчего Подмосковья. А я с тех давних пор, увы, превратился в стойкого оловянного солдатика, преданного народным и литературным сказкам.

* * *

Многие взрослые, особенно если у них есть дети, а ещё лучше – внуки, возвращаются к литературным сказкам в зрелом возрасте, порой пытаются сами творить подобное либо просто понять, что такого в сказках заключено, что мы не можем без них прожить. Вот для них – моя книга. А как же не вспомнить молодых мамочек и папочек, что ежевечерне выдают на-гора тонны не серебра или злата, а новых сказок.

Значит, друзья-единомышленники, возьмёмся за руки и примемся шагать вперёд, разбираясь не только в хитросплетениях чужих судеб, но и в нелёгкой доле сказок. Будем, как водится в народных преданиях, искать истину и разгадывать тайны. Попробуем выяснить, откуда взялись сказки и когда, и поймём, чем поэма нашего искромётного Александра Сергеевича, одного из главных творцов русской литературной сказки, «Руслан и Людмила» отличается от «Сказки о царе Салтане».

* * *

Российские политики и мыслители издавна спорят о нашей национальной идее, о тех самых скрепах, что много веков хоть и скрипят, но всё ещё сдерживают от погибели в ужасном хаосе мироздания корабль под названием Россия. Не станем им мешать и спорить, нам некогда, тем паче что правд-то много-много, а вот истина – одна, и часто она незаметна для обывателя, занятого повседневными заботами. Потому, как тот самый румяный Колобок, покатимся своей тропой, но не к зайцам и волкам. В этой небольшой книге очерков мы поговорим о замечательных людях отечественной литературы, что созидали давным-давно или совсем недавно, а ныне их светлые дела продолжают творить нашу неповторимую культуру, что крепче цемента всё ещё связывает народы на одной шестой части земной суши. Оставив на перекрёстках истории позабытых атлантов, что держат на своих плечах шар земной, не давая ему сгореть дотла во всепожирающем огне, мы сохраним дорогие нашим сердцам предания старины и проторим дорогу в будущее для новых поколений, что не сбросят в тёмную пучину безвременья наши принципы и идеалы. Всё это зависит только от нас.

Впереди нас ждёт суровый XVIII век, позабытый информационный материк с плеядой авторов: Михаилами Чулковым и Поповым и Василием Лёвшиным, а также галантный XIX век с Орестом Сомовым и Николаем Вагнером, а ещё беспокойный ХХ век с грустным Степаном Писаховым, сочинявшим бесконечно радостные сказки, и таинственным Фимой Честняковым и его добрыми текстами. О ком-то поговорим более подробно, о других – только в части сказочного творчества: всё зависит от судьбы сказочника.

А теперь нам остаётся лишь поднять паруса – и вперёд! К ним, к настоящим островам и континентам, носящим имена славных литераторов прошлого, чьи судьбы и произведения достойны внимания современного читателя, порой уткнувшегося в гаджет. В их авторских сказках при внимательном рассмотрении можно выискать настоящие самородки вечных истин. Копнём оставленный предками плодородный слой нашей культуры и откроем миру те самые корни всем известных литературных творений!

* * *

Ну и, перед тем как пуститься в долгий и опасный путь через рифы и мели, где, не ровён час, можно подхватить неизлечимый вирус сказколюбия, сделаем одну ремарку. Безусловно, не стану лукавить: сказочники, о которых пойдёт речь на страницах книги, не совсем позабыты – их изучают филологи и фольклористы, по теме их творчества защищают диссертации, издают монографии, с коими я знакомился при написании очерков. Но вот широкому кругу читателей они незнакомы. Они из тех писателей, чьи книги редко встретишь на главных полках библиотек и в частных коллекциях библиофилов. Хотя тот же Степан Писахов широко известен в Архангельской области, ему в центре города поставлен замечательный памятник, а ещё героям его произведений – и это действительно здорово. Даёшь каждому сказочнику по памятнику! Другой же, Ефим Честняков, художник и писатель, о котором мы из-за формата книги, к сожалению, расскажем не так подробно, как хотелось бы, знаменит в пределах своего родного Кологривского района и Костромской области. В наше время его творческое наследие охраняется, на народные деньги восстановлен его дом в д. Шаблово, где сейчас расположен музей.

Иные, как Орест Сомов, известны в основном специалистам, а от таких, как Василий Лёвшин или Михаил Попов, не осталось даже надгробий…

Вот мы и выбираемся потихоньку из тёмного леса невежества к свету, на тропу знаний, чтобы самим пробиться сквозь вековые снега забвения и, может, кого-то вывести следом за собой.

Пролог

Литературная, или авторская, сказка – один из популярнейших жанров в русской классической литературе, особенно любимый детьми. Вслед за народной литературная сказка одной из первых, подобно светящемуся маяку, поднялась из обширных вод фольклора и книжной культуры, осветив перед жаждущими развлечения и мудрости долгий, но увлекательный путь личного творчества, основанного на чистейшем вымысле. Возможно, в этом причина парадоксального успеха детского, по мнению многих читателей, жанра, что сочетает в себе как будто несочетаемое: реальность и фантазию, иронию, юмор и серьёзные нравственные вопросы, отголоски былинного эпоса и первобытного представления о мире, миф и легенду, анекдот и басню…

Сказка ныне может иметь форму повести, романа, поэмы, эпического произведения. Велик и, вероятно, необъятен океан современных литературных сказок, и, пускаясь в дальнее плавание по волнам различных придумок, перед тем как поднять парус, мы всё же поначалу выберем маршрут и отправимся в те моря, куда редко ходят пассажирские лайнеры и даже крепкие сухогрузы, гружённые бочками с филологами и гуманитариями. Изредка утлые челны любопытных исследователей заглядывают в эти совсем не потаённые места. Вот и мы давайте махнём прямо в мир позабытых русских сказочников и их творений.

Но, прежде чем волны побегут за нами белыми барашками, мы, преодолевая трёхсотлетний путь, поведаем о рифах-проблемах, что подстерегают нас в дороге. Первый – что такое литературная сказка. Второй – как она соотносится с народной (фольклорной). Третий – каковы виды литературных сказок. Четвёртый, похожий на Большой барьерный риф, – отсутствие надёжных источников. Но об этом будет много сказано дальше.

* * *

Определений литературной сказки существует более ста, мы не станем упоминать их все, перед нами стоят другие задачи, а воспользуемся классическим определением Л. Ю. Брауде из книги «Скандинавская литературная сказка». Вот оно: «Литературная сказка – авторское художественное прозаическое или поэтическое произведение, основанное либо на фольклорных источниках, либо придуманное самим писателем, но в любом случае подчинённое его воле; произведение преимущественно фантастическое, рисующее чудесные приключения вымышленных или традиционных сказочных героев и в некоторых случаях ориентированное на детей; произведение, в котором волшебство, чудо играет роль сюжетообразующего фактора, помогает охарактеризовать персонажей».

Говоря о различиях между литературной и народной сказками, отметим, что разграничить оба жанра неоднократно пытались разные исследователи. Кто такие Андерсен и братья Гримм? Собиратели фольклорных сказок или авторы литературных? Время от времени читатели да и, что скрывать, начинающие авторы в обиходе называют сказкой как народную, так и авторскую, то есть литературную, а то и новомодное фэнтези, ставя их в один ряд. Действительно, в народном сознании высокие образцы классической литературной сказки порой сливаются в единый жанр с популярной фольклорной сказкой: как, например, «Сказка о царе Салтане» А. Пушкина, «Иванушка-дурачок» из собрания А. Афанасьева, «Аленький цветочек» С. Аксакова, «Сивко-Бурко» и многие другие.

Но мы с вами не станем блуждать в глуши в поисках волшебных помощников или мухоморов и поганок и остановимся на определении известного сказковеда Э. В. Померанцевой, к тому же проверенном временем. Итак: «Народная сказка (или казка, байка, побасёнка) – эпическое устное художественное произведение, преимущественно прозаическое, волшебное, авантюрного или бытового характера, с установкой на вымысел. Последний признак отличает сказку от других жанров устной прозы: сказа, предания и былички, то есть рассказов, преподносимых рассказчиком слушателям как повествование о действительно имевших место событиях, как бы маловероятны и фантастичны они иногда ни были».

Для того чтобы развести в разные стороны авторскую (литературную) и народную (фольклорную) сказку, укажем некоторые основные отличия между ними. На самом деле их очень много, этой теме можно посвятить отдельную книгу.

• Литературная сказка всегда записана, и вид её неизменен. Имеет автора. Фольклорная сказка не имеет строго устоявшегося текста, каждый сказитель мог по своему желанию что-то добавить в неё или убрать.

• В литературной сказке отражается личный взгляд автора на мир, его представление о жизни и справедливости. В фольклорной сказке отражаются идеалы и ценности всего народа.

• Литературная сказка является отражением эпохи и особенно активно расцветает во время перемен, слома моральных устоев и господствующих в тот период литературных течений; народная сказка в меньшей степени подвержена влиянию культурных веяний и общественно-политической жизни.

* * *

Говоря о видах литературной сказки, стоит рассмотреть основное деление огромного массива произведений. Исследователь Л. В. Овчинникова сообщает, что примерно в 60-70-х годах XVIII века уже формируются два основных направления развития литературно-фольклорного синтеза, повлиявших в дальнейшем на оформление сказки в литературе: «сочинение литературной сказки на основе сказки фольклорной, с заимствованием из последней отдельных специфических элементов содержания и формы» и «пересказ народной сказки с явным стремлением удержать в нём по возможности максимум её характерных признаков». Мы видим разделение на литературные сказки, основанные на фольклорных образцах, и авторские, с минимальными заимствованиями. В данной книге мы будем говорить в основном о сказках, много почерпнувших из народного творчества, порой нерасторжимо связанных друг с другом крепкой пуповиной.

Подобно литературным произведениям разных жанров, литературная сказка спаяна с мировоззрением сказочников, с их идейно-политическими и литературно-эстетическими взглядами. Потому мы будем вынуждены порой подолгу останавливаться на биографиях писателей, чтобы понять, откуда что взялось в их произведениях.

В литературных сказках, как, впрочем, и во всяком литературном произведении, будь то сказка «Аленький цветочек» или роман «Мастер и Маргарита», оставили след давно ушедшие эпохи. Словно молчаливый сфинкс, они каждый день поджидают своего первооткрывателя, готового с головой окунуться в мир необузданной фантазии, в историю России и русской литературы. Вот только, пожалуйста, возьми с полки любую книгу, да хоть сборник сказок, и, будь добр, переверни страницу.

Часть I. Осьмнадцатый век

Глава 1. Неведомое столетие

Милостивые судари и сударыни, подскажите: а чем пахнет XVIII век? Далёкое столетие, пропитано порохом, балтийским бризом, запахом пота и пылью бесконечных дорог, резким степным духом причерноморских трав да едким дымом, тянувшимся от курных изб и из леса, где чумазые углежоги день и ночь жгут древесный уголь для железоделательных заводов. От такого букета запахов, пропади он пропадом, режет глаза и слёзы нет-нет да и застят глаза. Чу! Слышно, как где-то поблизости скрипит телега, а возница, кутаясь от мелкого дождя в дряхлый армяк умершего брата, кстати сгодившийся в этих чухонских болотах, зычно подгоняет умаявшуюся лошадь. Только к концу века зазвенит на большаке колокольчик под дугой почтовой тройки, а пока возчик всё хлещет и хлещет конягу…

Холодные времена, как указывает Н. Я. Эйдельман в книге «Твой восемнадцатый век». В феврале 1799 года средняя температура в Петербурге – 37 градусов Цельсия. Выходит, на XVIII век, по данным современных учёных, пришлась кульминация второй половины малого ледникового периода – локального похолодания, продолжавшегося в Евро – пе с XIV по XIX столетие. Зимы суровые и долгие, частые неурожаи. Неурядицы начались ещё в 1704 году, когда в Центральной России 20 мая нежданный мороз побил ржаные посевы. Напасти не прекратились, и в 1708–1709 годах выдались необычайно холодные зимы. Как отмечалось в «Походном журнале» Петра Великого, «немало шведских солдат пропало, также и в наших людях от морозов было не без упадку». Вот опять объявился генерал Мороз – спаситель России, скажет капризный читатель. Но мы оставим бесконечные равнины с лесами и болотами дотошным историкам и географам…

* * *

Вперёд, дорогие читатели, с головой окунёмся в постпетровскую эпоху, попробуем хоть чуть-чуть ощутить аромат того времени. Тот вроде бы совсем не дальний век весьма плохо известен нашему современнику, даже по сравнению с веком XIX, который большинство из нас хорошо представляют себе благодаря не только историкам, что день и ночь пропадают в архивах и на раскопках, но и, скорее всего, поэтам и писателям, сделавшим замечательный слепок с эпохи, пусть во многом и неточный и субъективный. Вот и мы с вами, откинув политику, навешанные кем-то ярлыки, стародавнюю грызню между литераторами, обиды и склоки, просто поспешим навстречу малознакомым людям, глянем на них не с железной телеги прогресса, везущей человечество якобы в неведомый рай, а по-семейному, по-свойски, как на собственных предков. Покинем шумные столицы. Изредка, правда, будем заглядывать на их пыльные улицы и проспекты – как без этого обойтись? – но в основном примемся странствовать по лесам и полям России-матушки в поисках истоков литературной сказки, непременно заглянем в дворянские усадьбы, купеческие хоромы и крестьянские избы. Попробуем разобраться, с чего вдруг потянуло городских и сельских грамотеев к пустозвонным выдумкам, различным быличкам и легендам…

* * *

Несмотря на трудности, доставшиеся в наследство после сонма бестолковых указов и нескончаемых войн Петра I (только кампания со шведами длилась двадцать один год) и его преемников, становление экономики России проходило под влиянием введённых в начале века реформ. Кстати, большинство их так и не было доведено царём до конца. Шальной император в перерывах между битвами и кутежами торопится просветить растерянных от его напора соотечественников, действуя иногда лаской, но чаще насилием, пинками загоняя нерасторопных россиян в светлое будущее. Он спешит основать Академию наук, но не университет, кунсткамеру с бесплатными угощениями для посетителей, налаживает массовое издание книг, выпуск газеты… Наследники реформатора время от времени тоже возвращаются к заветам шумного предка и, вспомнив о культуре и образовании, основывают публичные библиотеки, Московский университет, гимназии, поощряют развитие книгопечатания и открытие книжных лавок. Например, в губернской Туле с населением всего-то под двадцать пять тысяч человек, в конце века имелись аж четыре (!) лавки. Но не стоит обольщаться, книги стоили безумно дорого, ни много ни мало около двух рублей за штуку. На эти деньги можно было прикупить тёлку, двести килограммов ржи или двухлетнюю крепостную девочку… Всё в издательском деле было так, как и ныне: чем меньше тираж, тем заоблачнее цена и, следовательно, тем недоступнее книга для потенциального читателя. Замкнутый круг: общество теряет читателя из-за высоких цен – тиражи скукоживаются, а стоимость книг летит к звёздам. Неужели снова вернёмся к рукописным книгам?

А что же приобретал массовый читатель? Призовём в свидетели известного и авторитетного Н. И. Новикова, просветителя и крупнейшего издателя того времени. Вот что он пишет в журнале «Живописец» (1779): «Кто бы во Франции поверил, что волшебных сказок разошлось больше сочинений Расиновых? А у нас это сбывается: „Тысячи и одной ночи“ продано гораздо больше сочинений г. Сумарокова… О времена, о нравы! Ободряйтесь, российские писатели; сочинения ваши скоро и совсем покупать перестанут». Но и сам Новиков лукавит, как арендатор университетской типографии в Москве издаёт в ней восточную сказку Марианн Аньес де Фок «Визири, или Очарованный лавиринф» в переводе В. А. Лёвшина, а затем, в 1780–1783 годах, – и «Русские сказки» самого Лёвшина. Как ни крути, но сказка наряду с романом и повестью была самым популярным жанром у читателей, живших во второй половине XVIII века.

* * *

Α ещё по всей необъятной державе, от Балтики до Охотского моря, стучали молотки да кирки, шла перестройка городов в соответствии с новейшими архитектурными идеями и вкусами. В крупных провинциальных центрах появились литературные и научно-популярные издания, а главное – образованные люди, такие как старший современник Василия Лёвшина, одного из героев нашей книги, известный просветитель из Тульской губернии Андрей Тимофеевич Болотов, проживший огромную жизнь, прямо целую эпоху (1738–1833).

Всё это привело к тому, что в России создавалась пусть небольшая, но всё же просветительская среда, влиявшая не только на образованные слои общества, но и на городское и сельское население. Так кто же читал книги, для кого денно и нощно скрипели гусиными перьями господа литераторы?

Начнём с того, что денежный оборот в стране был скудным. Среднестатистический туляк на рубеже XVIII–XIX веков тратил на покупки 17 копеек в год (в то время как парадное платье фаворита Екатерины II Григория Потёмкина стоило под двести тысяч рублей). Такие малые расходы объясняются тем, что горожане вели натуральное хозяйство и практически не покупали продукты питания. В 1800 году деревянный барский дом на пять комнат в Туле оценивали в 25 рублей, «людская изба» в барском дворе для прислуги стоила 10 рублей, конюшня – тоже 10 рублей, ворота – один рубль. Скотину оценивали так: корова стоила 4 рубля, бык – 3 рубля, свинья – 1 рубль. Овцы – по 40–50 копеек, куры – по 5 копеек.

Крепостные крестьяне и дворовые люди тогда тоже имели свою цену; надобно помнить, чей труд обеспечивал благополучие богатых помещиков, в том числе Пушкиных, Лермонтовых, Тургеневых, Толстых и иже с ними. Барин просил за молодого мужчину 20–30 лет 70-100 рублей, за женщину – 20–30 рублей. Мальчики как будущие работники стоили, как и их матери, 15–30 рублей, а девочек оценивали всего в 5-10 рублей.

Канцлер Российской империи граф Александр Воронцов (1741–1805) носил с собой в качестве карманных денег в среднем 30–40 рублей, их ему хватало на полтора месяца. А вот князьям Алексею и Михаилу Андреевичам Голицыным обучение в Страсбурге, по подсчётам современных исследователей, стоило менее тысячи рублей. Средний бюджет на целый год у крестьянской семьи с двумя детьми 1780-х годов составлял около 27 рублей; например, только на соль тратилось около 70 копеек.

Какие доходы, такие и цены. В сборнике «Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века» Леонтий Автономович Травин пишет, что в 1718 году в Псковской губернии, откуда он родом, и в Сибири ржаной хлеб стоил 5,5 коп. за пуд, то есть 0,34 коп. за 1 кг. Практически на копейку можно было приобрести 2,5 кг. Пшеничная мука ручного помола обходилась несколько дороже – 1,84 коп. за 1 кг. Окорок свиной – 2,5 коп. за 1 кг. В блистательном Петербурге, где цены всегда были выше, чем по стране, просили 3,6 коп. за килограмм отборной говядины. Мясо похуже качеством можно было прикупить за 2,4 коп. При этом свиное сало стоило 12 коп. за 1 кг. За белугу и осетра по требованию царя, не могли брать более 12 коп. за 1 кг, а цена такого деликатеса, как чёрная икра, ограничивалась 18,3 коп. за 1 кг.

Завершая разговор о ценах, лишь добавлю, что инфляция также существовала, особенно при Екатерине II, но после указанных цен на питание особенно страшишься суммы знаменитых долгов А. С. Пушкина. Перед дуэлью они составили 92 500 рублей частным лицам, а казне – бюджету, как сейчас говорят, – Александр Сергеевич был должен 43 333 рубля…

* * *

Оставим цены – не сохранилось в людской памяти таких эпох, когда их бы не бранили, – и вернёмся к книгам, одному из первейших развлечений в тогдашней жизни, в отличие от нынешней. Несмотря на то что в ту пору в городах появляются публичные театры и особенно много частных, в имениях богатых и даже средних помещиков главными забавами образованных дворян по-прежнему остаются игра в карты, охота, рукоделие да книги с журналами. У дворян, проживавших в городах, было принято гулять по улицам в праздники и по воскресеньям вместе с жёнами и взрослыми дочерьми. Простые мещане часто сидели на лавках, приодевшись в лучшие наряды. Но по правилам приличия требовалось, чтобы девушки не выходили за ворота на улицу, оттого они любовались разряженной толпой через щели в заборе или из окна.

А что же творилось в деревнях? Мы обычно представляем себе сельскую Россию, какой её описывал А. Н. Радищев (спасибо советской школе, хотя и в нынешней мало что поменялось, ярлыки навешивают те же) в своём «Путешествии из Петербурга в Москву», которое он издал анонимно в 1790 году. Но, как ни странно, существовало и другое крестьянство, не похожее на нищее и забитое, – например, торгующее. В 1778 году в Северной столице в розничной торговле крестьян было до 50 тысяч. В торговле даже крепостные крестьяне, и это несмотря на запреты, в конкуренции побеждали городское купечество. На селе преобладал оброк, то есть зависимые крестьяне расплачивались с помещиком деньгами, а в крупных имениях барская запашка часто полностью отсутствовала, и крестьянам там жилось полегче. В таких деревнях было сильное расслоение крестьянства; в воспоминаниях А. Т. Болотова есть упоминания о таких сельских богатеях, что писали на него жалобы самой Екатерине II и, будучи дворцовыми крестьянами, продавали хлеб государству втридорога.

Крестьянская верхушка из больших имений, как и государственные люди, жила достаточно неплохо. Например, В. Шкловский писал, ссылаясь на олонецкого наместника (ныне Республика Карелия) Тутолмина (1785), что зажиточных крестьян больше, чем бедных. Ему возражал известный поэт и общественный деятель Г. Р. Державин. Будучи сам в то время олонецким губернатором, он всё же подчёркивал, что лично встречал в Повенецком уезде дома, где крестьянка в шёлковых чулках поила его изысканным кофе…

В журнале М. Чулкова «И то и сё» за 1769 год встречается распространённое выражение: «достаточен, как олонецкий мужик». О мебели из красного дерева в избе такого селянина пишет и академик Н. Я. Озерецковский в книге «Путешествие на озеро Селигер» (1817). Отмечал эту особенность и Η. Μ. Карамзин, говоря о коломенских фабриках под Москвой и о старообрядцах…

Вот это разбогатевшее крестьянство имело свою литературу – лицевой лубок и не только. Виктор Шкловский ссылается на свою библиотеку с книгами XVIII столетия, с надписями «принадлежит крестьянину такому-то» и проставленными библиотечными нумерами. На одной был аж номер 200. Существовали целые издательства, такие как типография Решетникова, работавшие на подобного читателя. Особенно ценно свидетельство Н. П. Барсукова в книге «Жизнь и труды Погодина», где рассказывается, что будущий историк и писатель в 1813 году поехал в Медынский уезд Калужской губернии, к своей бабушке, крепостной помещика Салтыкова, и в глухом селе мальчик нашёл у своих родственников-крестьян множество книг и, кстати, впервые прочитал «Письма русского путешественника» Н. Карамзина. К слову, известный историк и писатель Михаил Погодин ещё сыграет свою пусть не прямую, а скорее, косвенную роль в становлении одного из героев нашей книги.

К сожалению, в XIX веке крестьянина-торговца, крестьянина-промышленника, крестьянина-грамотея заменил бедный поселянин, горбатившийся от зари до зари на своего прижимистого барина, порой аж до семи дней в неделю. Вслед за достатком грамотность и книги постепенно уходят из деревни. Дворянин, которому теперь не надо служить царю и отечеству, перебирается в своё поместье, где пытается разбогатеть и заменить собой на рынке купечество и оброчного крестьянина. Чем все эти «благостные» усилия закончатся, мы с вами знаем из учебников по российской истории XIX века или, например, из поэмы Н. В. Гоголя «Мёртвые души», с портретами весьма выразительных помещиков. Да и знатоки истории литературы подтвердят это на примере помещичьих забот Льва Толстого и Ивана Тургенева. Последний честно называл себя безалабернейшим из русских помещиков. Но имелись и положительные примеры, однако, скорее, как исключение из правил. Например, тот же мелкопоместный Болотов…

Глава 2. Страдания по В. Лёвшину

Разговор о забытых сказочниках XVIII века начнём с Василия Лёвшина, практически неизвестного широкой публике литератора, которого уже не первое столетие хотя бы помнят специалисты, о чём говорит несколько диссертаций и статей, посвященных разным аспектам его литературного творчества. Деятельность Лёвшина на ниве русского просвещения весьма разнообразна: писал он и об экономике, и о стряпне на кухне, но мы прикоснёмся в основном к сказочной теме его творчества, остальные обойдём стороной или только едва упомянем.

Василий Алексеевич Лёвшин родился в Смоленске 6(17) августа 1746 года. Древний город, согретый летним солнцем, раскинулся на семи холмах, утопая в зелени садов, а в низине, среди увалов и оврагов, шумел Днепр. Мальчик оказался четвёртым сыном капитана Алексея Денисовича (Дионисовича) Лёвшина (1710–1772), находившегося во время его рождения в очередном военном походе. Мать будущего сказочника и просветителя Елена Егоровна, дочь полковника, в девичестве Клочкова, была второй супругой Алексея Денисовича, но рано умерла, в 1757 году, когда Василию исполнилось одиннадцать лет.

Семья Лёвшиных принадлежала к старинному дворянскому роду Тульской губернии. Род Лёвшиных имел фамильный герб: в верхнем поле – серебряная звезда, а под ней – серебряная луна рогами вверх (так называемый Герб Лелива), в левом голубом поле – чёрный медведь с серебряным мечом в лапах, а в правом красном поле – выходящий левой стороной до половины белый орёл с распростёртым крылом. Щит увенчан дворянским шлемом с короной. Своим родоначальником Лёвшины считали некоего Сувола (Сцеволу) Левенштейна по прозвищу Левша, выехавшего из «немецких земель» (Швабии, юго-запад Германии) с двенадцатью верными рыцарями (ну прямо как апостолы) к великому князю Дмитрию Ивановичу (Донскому) в ноябре 1365 года (согласно «Бархатной книге» и «Общему гербовнику дворянских родов России»).

По легенде, причиной выезда из графства Левенштейнского были гонения на него со стороны Римского папского престола. В Новгороде, по семейному преданию, тот самый беглец – граф Сувол – на вече принял русское подданство и был весьма обласкан новгородцами, в результате чего женился на боярышне Марии Васильевне, взяв за невесту огромное приданое. Красивое семейное предание, передававшееся из уст в уста, – и не более того, но, как ни крути, закреплённое в документах. Знать со всего мира любила подчёркивать своё нездешнее происхождение, как и русские дворяне, впрочем…

Поведав такую интересную историю, которая попала во многие родословные документы и публикации о Лёвшине, сейчас немного разочаруем читателей. Н. В. Мятлев в своей статье о происхождении рода Лёвшиных приходит к следующему выводу: «Никакого подтверждения в летописях или иных достоверных источниках эта легенда о происхождении Лёвшиных не находит и, вероятнее всего, возникла не раньше конца XVII века, а потому… должна быть признана фантастической и совершенно отвергнута» (Родословная легенда Лёвшиных // Известия Русского генеалогического общества, вып. 2, отд. 1, с. 35–36).

Однако, как ни крути, Лёвшины, даже несмотря на их отечественное происхождение, верой и правдой служили Русскому государству: участвовали в отражении набегов и в походах против татар. Так, белёвский воевода Семён Семёнович Лёвшин в 1536 году самолично убил татарского царевича Ахмета в битве под селом Темрянь, о котором мы поговорим ещё не раз. Но через два года сын воеводы Данило Семёнович Лёвшин был сражён в жестоком бою, там же, при отражении очередного набега. Опричниками Ивана Грозного числились Василий Семёнович и Никита Яковлевич Лёвшины (1573). Во второй половине XVII века многие Лёвшины были при царском дворе стольниками.

А в 1614 году первый царь из Романовых, Михаил Фёдорович, за исправную службу пожаловал Ивану Даниловичу Лёвшину (пращуру нашего героя) половину села Темрянь в том самом белёвском уезде, где их предки служили не жалея головы. Афанасий Иванович Лёвшин (прапрадед В. А. Лёвшина) служил верой и правдой, будучи воеводой в Белёве в 1618–1619 годах. Отец же В. А. Лёвшина, Алексей Денисович, тянул армейскую лямку в русской армии. В 1756 году в чине полковника он вышел в отставку, а в 1772-м скончался, побыв белёвским воеводой; погребён в Темряни. Он был трижды женат, имел двенадцать сыновей и одиннадцать дочерей.

* * *

Будущий литератор родился в годы царствования Елизаветы Петровны, дочери Петра I, и, как мы говорили, рано потерял мать, ещё в 1757 году. Впечатлительный мальчик, видимо, сильно переживал утрату. Отец уже находился в отставке и вскоре вновь женился. Образование Лёвшин получил, скорее всего, домашнее, что для того времени было нормальным явлением. Не исключено, что его, как и будущего просветителя Н. И. Новикова, русской грамоте обучил какой-то дьячок. Судя по тому, что он хорошо знал иностранные языки, вероятно, учителем у него был немец – ими, искателями счастья на далёкой чужбине, в то время была наводнена Россия. Вспомним, например, про не раз описанных в литературе домашних учителей В. Жуковского или Л. Толстого. Быть может, с маленьким Васей занимался сам отец, и, видимо, в семье было немало книг, в том числе рукописных повестей, былин, о пропаже которых при пожаре Василий Алексеевич будет позже не раз вспоминать.

Полученное даровитым мальчиком образование было обширным и разносторонним, что впоследствии позволило ему исполнять обязанности судьи, секретаря, управлять имением, переводить иностранные литературные произведения с немецкого, французского и итальянского. Да и в армии Лёвшин служил при штабе и, самое главное, занимался литературным творчеством и различными прикладными науками. Также не исключено, что он много раз бывал на представлениях в домашних театрах, которые в то время устраивали богатые помещики у себя в усадьбах, после чего сохранил на всю жизнь любовь к театру и драматургии. Лёвшин оказался ровесником плеяды выдающихся деятелей России XVIII века: просветителя, журналиста, книгоиздателя Н. И. Новикова (1744–1818), писателя-сатирика Д. И. Фонвизина (1745–1792), писателя и мыслителя А. Н. Радищева (1749–1802), философа и драматурга П. С. Батурина (около 1740–1803), не раз упомянутого нами А. Т. Болотова.

* * *

Новоиспечённая, во многом непонятная для простого народа дворянская культура в XVIII веке постепенно распространялась из обеих столиц, охватывая все уголки страны и проникая в каждую семью: и в знатную, ведущую свой род от самого Рюрика, и в крестьянскую. Детство недорослей из служилых и помещичьих семей проходило в атмосфере усиленно насаждаемой светской культуры, заимствованной у Западной Европы, непременно с немецким языком, а со времён Екатерины II – и с французским. Со Святой Русью, считай, было бесповоротно покончено, хотя стоит отметить, что даже ярый прозападник Пётр I понимал отличие своей посконной родины от просвещённого Запада, уже тогда рядившегося в одежды праведника и учителя. Та свежеиспечённая культура во многом определяла взгляды и настроения, вкусы и моду, просветительский тип сознания подрастающего поколения, о котором особенно пеклась Екатерина II. Становление личности писателя В. А. Лёвшина проходило в русле формирования «независимых, оригинальных, свободных личностей», родившихся в 20-50-х годах XVIII века. Однако следует отметить, что белёвский просветитель до самой смерти сохранил искреннюю веру в Бога.

* * *

Всю жизнь, за исключением восьми лет армейской службы, В. А. Лёвшин провёл в своём имении – в селе Темрянь Белёвского уезда Тульской губернии. Поговорим немного об этом, ныне полузабытом, месте с разбитой просёлочной дорогой, редко навещаемой грейдером, с разрушенной кирпичной церковью и навеки исчезнувшим барским домом семейства Лёвшиных, где теперь лишь в тёплое время года можно встретить отдыхающих дачников. Впервые мы посетили Темрянь на майские праздники в 2022 году. Расспросив жителей, выяснили, что ныне в селе старожилов практически не осталось, все разъехались или умерли, а из местных обитателей есть лишь одна пожилая женщина, но, к несчастью для меня, редко посещавшая свой дом в селе, на родине умершего мужа.

Родовое гнездо Лёвшиных находится всего-то в шести верстах от Белёва, на правом берегу Оки, ближе к реке. На речке Темрянке были устроены два пруда. Помещики жили в каменном доме, что большая редкость для того времени. Дом окружал большой сад, а с холма открывался вид на Оку, пойму, простор лугов и лесов. Кстати, в двенадцати верстах от поместья, на другом берегу Оки, находилось село Мишенское (а по прямой будет едва ли более пяти), где в господской усадьбе отставного секунд-майора Афанасия Ивановича Бунина Елисавета Турчанинова, она же турчанка Сальха, вьюжной зимой 1783 года родила не кого иного, как будущего поэта Василия Андреевича Жуковского, бесспорно, вошедшего в сонм русских литературных классиков, одного из основоположников романтизма, переводчика поэзии (как-никак автор классического перевода гомеровской «Одиссеи») и прозы, литературного критика, педагога, мнившего себя учеником Η. Μ. Карамзина, участника литературного объединения «Арзамас», литературного наставника А. С. Пушкина.

Продолжая тему белёвских уроженцев, отметим, пожалуй, ещё два имени. Первое золотыми буквами написано на скрижалях народной культуры России – Пётр Киреевский, писатель, фольклорист, мыслитель, который, например, в отличие от советских историков, чьи суждения и поныне встречаются в книгах и учебниках, считал, что «Пётр I, пресекший преемственное развитие русского народа, подчинивший церковь светской державе и положивший начало отпадению образованных классов от народного ствола, причинил величайший вред России». Как бы сумасбродно это ни звучало, повторим: со времён первого императора России образованный класс говорил на немецком, а ближе к концу столетия в моду вошёл французский, и нам ещё крупно повезло, что бабушка научила маленького Сашку Пушкина русскому языку.

Второе имя – Зинаида Николаевна Гиппиус, поэтесса и писательница, тоже баловавшаяся сказками и также родившаяся в городе над Окой. Она в октябре 1917 года напишет провидческие строки в знаменитом стихотворении «Веселье»:

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь!

* * *

Уездный Белёв, расположенный на левом высоком берегу Оки, в XVIII веке был оживлённым городом с 15 церквями, двумя монастырями, семинарией на сто шестьдесят учеников. В городе было 46 каменных и 1008 деревянных домов, 36 улиц и переулков. В нём жили полторы тысячи мещан, около тысячи купцов и семьдесят мастеровых, умевших «сверх обыкновенных ремёсел» делать столовые ножи «самой лучшей работы». Город фактически был торговой столицей Тульской губернии: к примеру, купцов там проживало поболее, чем в самой Туле. Это было связано с тем, что через Белёв осуществлялась бойкая торговля тульским хлебом. Пшеницу, рожь, овёс свозили на здешнюю пристань и стругами по реке вывозили в различные области России. А по весне, по ещё полноводной Оке, сюда прибывал и хлеб из чернозёмной Орловской губернии.

Сохранилось в опубликованной в 1858 году книге «Белёвская вивлиофика» «Описание г. Белёва и Белёвского уезда… 1792». В нём содержатся сведения о Темряни конца XVIII века. Село было небольшим – всего-то 37 дворов. Там проживали сто пятьдесят душ мужского пола и сто двадцать пять – женского. Усадьба Лёвшиных занимала 27 десятин, пашня – 166 десятин, покосы – 53 десятины. Самую большую площадь в имении имел лес – в 541 десятину, – который сохранился до настоящего времени. Всего братья владели 820 десятинами земли. Рядом проходила большая дорога из Белёва в Чернь. В селе была каменная церковь Покрова Пресвятой Богородицы, стоял каменный барский дом с примыкавшим к нему плодовым садом. Усадьба была добротной и зажиточной, во всём уезде было только десять каменных господских домов и из 218 церквей – лишь двадцать две каменные. Стоит добавить, что земли в уезде не отличались плодородием, в отличие от чернозёмной части Тульской губернии, потому и урожаи были скромные, на что неоднократно жаловался писатель.

* * *

С девятнадцати лет В. А. Лёвшин находился в армии. Сначала, с 1765 года, он служил в Новотроицком кирасирском полку, а позднее, с 1768 по 1773 год, – в штабе генерал-майора Давыдова в качестве адъютанта. Он поступил в армию, когда Семилетняя война (1756–1762) с победными походами русских войск в Европу закончилась. Ему пришлось принимать участие в русско-турецкой войне (1768–1774) и в малоудачной для русской армии кампании 1769 года, но в сражениях юный офицер не участвовал. В армии младой и, главное, небогатый дворянин, живший на жалованье, столкнулся с негативными сторонами воинской жизни…

Военная служба в мирное время, при самозваной императрице Екатерине II, приобрела совсем особый характер, она сделалась не столько службой, сколько светским времяпрепровождением, и не только в гвардейских полках. Офицеры изо всех сил старались превзойти друг друга в роскоши и весёлых кутежах, жить на широкую ногу: держать карету, много прислуги, роскошную квартиру – всё это было для каждого из них практически обязательно. Мог ли молодой офицер Лёвшин соответствовать этим правилам?

Навряд ли. Но он удержался от соблазнов и стал усердно заниматься чтением и дополнять своё образование.

Здесь кроется одна из загадок литератора, ведь Лёвшин мог бы не связывать свою жизнь (всё же целых восемь лет!) с армейской службой, ибо в 1762 году появился знаменитый «Манифест о вольности дворянства», который освобождал дворян от обязательной государственной службы и, кстати, от телесных наказаний (а до этого дворян пороли как миленьких). Правда, дерзкие гвардейцы быстро отплатили своему освободителю и свергли законного императора, посадив на трон его жену-немку…

Но вернёмся к Лёвшину. По всей вероятности, он отправился на военную службу по настоянию отца либо по собственному желанию, не желая находиться в Темряни, ведь отец к тому времени вновь женился.

В. А. Лёвшин вспоминал позднее, что всякий благородный и хорошо воспитанный человек не может долго находиться в армии, преследуемый «лютостью, невежеством и наглостью» полковых начальников, но, согласно его родословной, опубликованной им в 1812 году, которая приводится ниже почти полностью, он уволился с армейской службы по состоянию здоровья.

«Василий Алексеевич, четвёртый сын Алексея Дионисовича от второй его супруги Елены Егоровны, родился в 1746 году, Августа б дня в городе Смоленске во время похода родителя его с полком в Ляфляндию, в службу вступил 1765 год, продолжал оную сначала в Армии в бывшем Новотроицком кирасирском полку, находился в походе против турок в первую кампанию с 1769 года, и дослужась порутчичьего чина, за приключившеюся ему болезнью перешёл в штатскую службу, по которой производим был чинами до надворного советника; в 1803 году по имянному его величества государя императора Александра I Указу определён к делам, особенно от его величества препорученным действительному камергеру и статс-секретарю Александру Александровичу Витовтову, при которых и поныне (по 1812 год) состоит, получая жалованья из императорского кабинета по 2000 рублей в год. Склонность его к словесным наукам и притом к опытам по экономической части сопровождала его во время служения: свободные его часы, остающиеся от должности, были сему посвящены и приносили ему услаждение. Приобретённые им познания от всегдашних занятий частью хозяйственною были причиною, что в 1793 году Октября 29 дня избран он в члены императорского Вольного Экономического Общества С. Петербургского, по которому в последствие отправлял должность непременного секретаря, и избран в непременные члены комитета; в 1795 году избран он в почётные члены королевского саксонского экономического общества.

1803 года июля в 7 день его императорское величество Александр I, милосердный покровитель наук и полезных трудов, возложил на него орден святыя Анны 2-го класса…

В 1804-м году марта 15 дня по высочайшему имянному его императорского величества указу произведён он в коллежские советники…

В том же году избран он в С. Петербург установленного по высочайшему соизволению Филантропического общества в члены, в котором 1795 год заседал старшиною, а потом исправлял звание непременного секретаря.

1806 года избран он в члены Италианской Академии Наук, имеющей пребывание своё в Неаполе.

В 1808 году избран в члены императорского общества Испытателей природы, основанного при Московском Университете.

По разным случаям сей Василий Алексеевичь удостоился пожалован быть от его императорского величества в разное время пятью бриллиантовыми перстнями; от Императорского Вольного Экономического общества получил семнадцать золотых и четыре серебряных медали, как за решение задач, предложенных оным обществом, так и по другим случаям и между прочим при коронации государя императора Александра I-го получил по имянному его величества повелению одну золотую медаль.

1810-го года июля 28-го дня государь император Александр I, продолжая монаршее своё благоволение, возложил на Василия Алексеевича орден св. Владимира 4-й степени…»

* * *

Но так случилось, что в 1772 году в Белёве бушует страшный пожар, сгорает более 70 домов. И в тот же год отец Василия Алексеевича умирает и оставляет сыну небольшое наследство. Заметим, что А. Д. Лёвшин в 1756 году по указу Елизаветы «за болезнию отставлен из воинской службы, с награждением за тридцатилетнюю службу полковничьего чина». Вот так Василию Лёвшину, правда, совместно с братом, перепало более пятисот душ крепостных обоего пола в Тульском и Калужском наместничествах. Также родовой Темрянью два брата, Василий и Николай, владели вместе с 1773 года. Как видно, писатель был всё же мелкопоместным небогатым помещиком, ему приходилось искать сторонние заработки и фактически на них содержать свою немаленькую семью…

Получение наследства позволило В. А. Лёвшину в 1773 году немедля выйти в отставку в чине поручика. Приблизительно в это же время и в таком же малом чине оказался в отставке и будущий издатель и журналист Н. И. Новиков. В своё время такая же судьба ожидала и Η. Μ. Карамзина. Кроме официальных причин выхода в отставку В. Шкловский предполагает, и с ним трудно не согласиться, что оттолкнуло Лёвшина от военной службы прежде всего столкновение интересов его как мелкопоместного дворянина с крупным дворянством внутри самой армии. Об этом мы узнаем из одного отрывка, запрятанного в «Русские сказки», как прячут контрабанду в двойное дно сундука.

«…Лютость и невежество, во зло употребляющие установленные от премудрых государей военные законы, и предводительствуемая тем наглость полковых начальников казались мне удобными выгнать в отставку всякого благорождённого и хорошо воспитанного человека. Молодой господчик, возрастший посреди нежной роскоши, не знающий ни о чём, кроме мод и ветреных нравов, кои занял он у француза своего учителя, чрез знатных родственников вдруг получает полк. Не ведая нимало военной должности, думает, что необходимо надлежит приучить воина знать вкус в нарядах, бить оного за то, есть ли время зимы в платье, сшитом покроем иностранным, изнуряемый строгостию хлада согнётся, не понимая того, что всякая одежда должна согласоваться климату; неровно напудренная голова есть у него преступление, заслуживающее изувечение» (ч. VII, с. 137–138).

Эта обида сделала небогатого дворянина чувствительным и к положению солдата:

«…За малую ошибку, которая иногда в том состоит, что несогласна с его нравом, ругает их как скотов. С гордостию обыкновенно сообщается ненависть, а от них происходит безчеловечье, вымыслившее неслыханное доселе наказание, по полторы тысячи ударов палкою, что никогда и над осуждёнными на смерть не чинят; у них сие обычайное воину за малую нечистоту оружия или иное маловажное преступление. Офицер же добронравный, не подражающий сим тиранствам и соблюдающий здоровье подчинённых воинов к пользе государства, бывает называем дураком, не знающим должности, лишаем чина, выгоняем из полку. Дворяне, видя нещастный пример своих собратий, оставляют службу, и на их места одобряются подражающие намерениям своего начальника; отчего происходит, что в больницах бывает вдруг по триста больных; и в случае брани выходит полк, изображающий более дряхлость, нежели мужество, долженствующее сносить трудность похода, и казать в сражении силу тогда, как переломанные кости велят им охать и падать от изнурения» (ч. VII, с. 138–140).

Сам мелкопоместный дворянин, он же офицер в строю, испытывает притеснения. Полковой начальник заставляет его одеваться по-щегольски.

«…На что вычитывает у них из жалованья деньги, так что у иного останется за вычетом в треть только рубли по четыре на содержание, то можно ли недостаточному, живущему на одном жалованье, проживать сею суммою?» (ч. VII, с. 140).

И мелкопоместный дворянин уходит из армии. Начальник «за малую погрешность не токмо обругает его, как лошадь, но лишит и чина: потому что право одобрения на оный имеет в руках своих» (ч. VII, с. 143). Такое положение дел заставляло мелкопоместного дворянина либо терпеть превратности судьбы и стараться подняться по служебной лестнице, либо уходить в отставку.

Наконец-то оказавшись в родной Темряни, В. А. Лёвшин с головой погрузился в усовершенствование своего хозяйства и занялся литературной деятельностью – и в том, и в другом одинаково преуспел. Решающее влияние на определение творческих интересов отставного поручика оказали столичные литераторы 70-х годов XVIII века: Н. И. Новиков, Ф. П. Ключарёв, Н. М. Карамзин и другие. В. А. Лёвшин стал одним из активных членов «Собрания, старающегося о переводе иностранных книг» (1768–1783). Это было объединение переводчиков, в котором состояли выдающиеся литераторы и учёные тогдашней России: И. Ф. Богданович, Я. Б. Княжнин, Я. П. Козельский, А. Н. Радищев, С. Я. Разумовский и другие. Всего в «Собрании» участвовало более ста переводчиков. Они подготовили к изданию 112 книг за 15 лет, в том числе книги знаменитых французских энциклопедистов. Просвещённый круг, в котором оказался белёвский дворянин, произвёл на него огромное впечатление. Особенно большое влияние на В. А. Лёвшина оказал Николай Иванович Новиков, имевший активную просветительскую позицию – он стал единомышленником просветителя.

* * *

Н. И. Новиков в последней трети XVIII века оказался центром всей просветительской среды в России, а главное, активно её формировал и расширял её границы. Не станем уделять много внимания фигуре Новикова, писателя и философа, бесстрашного полемиста и деятельного издателя: о нём достаточно упоминаний в различных литературных источниках. Своей работой Николай Иванович обогатил русскую культуру публикациями древних рукописей, изданием первого в России «Опыта исторического словаря о российских писателях», переводами трудов европейских философов – от античных до современных Новикову просветителей, энциклопедистов и английских материалистов. А. С. Пушкин справедливо заметил, что Новиков «подвинул на полвека образованность нашего народа».

Главное, деятельность просветителей способствовала тому, что в русском обществе в конце XVIII века стало принято читать книги, журналы и газеты, ходить в театр, слушать музыку. Новиков издавал доступную по цене, интересную широкому кругу читателей литературу: романы, сборники сказок, письмовники, песенники, книги прикладного, практического характера, содержащие основные сведения о торговле, сельском хозяйстве, быте, всякого рода «руководства, лечебники, травники». Книга стала помощником в постепенном усвоении знаний других народов в разных областях жизни, способствовала избавлению российского общества от средневековой замкнутости.

Принадлежность к кругу деятелей просвещения обусловила интерес В. А. Лёвшина к масонству, о чём мы упомянем, чтобы не оставлять недомолвок, которыми могут воспользоваться нынешние сторонники теории заговора. Не только он, но и многие мыслящие люди второй половины XVIII века, в том числе деятели культуры: например, Н. И. Новиков, вначале не придававший значения масонскому движению, но со временем поменявший своё мнение, – искали в нём пути к общественному и нравственному совершенствованию. Тогдашних масонов объединила неудовлетворённость нравственным и политическим состоянием общества. Лёвшин принадлежал к левому крылу масонов, что доказывало его связь с либерально настроенным дворянством. Они исповедовали веру в возможности разума, в демократические идеи равенства людей перед природой, законом. Пушкин в своей статье «А. Радищев» писал о масонах так: «В то время существовали в России люди под именем мартинистов… странная смесь мистической набожности и философского вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их поколение».

* * *

Русская жизнь в то время представляла собой весьма пёструю картину, особенно в столичных городах, где соседствовали внешний лоск и стремление к европейской образованности, увлечение новыми идеями французских энциклопедистов и мыслителей и крайнее невежество, распущенность и грубость нравов, суеверия, ханжество, жестокость по отношению к крепостным. По воспоминаниям современников, например статс-секретаря императрицы Екатерины II А. М. Грибовского, немногие даже из сиятельных вельмож хорошо знали русскую грамоту, что из всех них только князь Григорий Потёмкин и граф Александр Безбородко владели русским правописанием.

Вернёмся к литературе. Ещё в 1773 году, то есть в год выхода Лёвшина в отставку, в типографии Московского университета (заметим, самой крупной в Москве) печатается его дебютная книга «Загадки, служащие для невинного разделения праздного времени», а уже через пятнадцать лет он стал автором целого ряда прозаических произведений, а также басен. Через два года после выхода книги загадок молодой литератор обращается к собственному художественному творчеству и в 1775 году в духе зарождающегося в России сентиментализма пишет «Утренники влюблённого», как он сам отмечал, первый опыт сочинения о любовных чувствах. Книга была посвящена будущей жене и состояла из шести утренних монологов молодого человека, разлучённого со своей любимой, и из четырёх нравоучительных писем – «утренников», адресованных «легкомысленной» женщине, где автор касается щекотливых вопросов измены и ревности, супружеской любви. Современный исследователь А. Курилов в своей статье о Лёвшине определяет, что сочинение написано хорошим языком и является ярким образцом нашей ранней сентиментальной прозы, и если бы молодой литератор пошёл этой стезёй, то слава первого сентименталиста могла по праву достаться ему, а не Карамзину.

Всё это поставило молодого литератора-сентименталиста в один ряд с создателями русской демократической литературы конца века. Он примкнул к писателям-разночинцам М. Д. Чулкову, М. И. Попову и Ф. А. Эмину. Последний и сам отметился на ниве сентиментализма в 1766 году в «Письмах Ернеста и Доравры». Деятельность этой группы литераторов имела своей целью просветительство и критику дворянства, а также служила для них источником средств к существованию.

Не исключено, что чувственная и дышащая любовью книга не подвела её создателя, и в 1776 году В. А. Лёвшин женился на дочери надворного советника С. Л. Казаева – Федосье Степановне Казаевой. На следующий год белёвское дворянство выбрало его заседателем уездного суда на 1777–1779 годы, а после и судьёй. Но Лёвшин не замкнулся в семейном и служебном кругу, а продолжал активную творческую работу: начал подрабатывать переводами в качестве члена «Собрания, старающегося о переводе иностранных книг», куда был принят по рекомендации Н. И. Новикова. Отметим, что переводческая деятельность Лёвшина, а переводил он с немецкого, французского и итальянского, не прекращалась до последних дней его жизни, но и её ему приходилось постоянно совмещать с собственным творчеством, службой и управлением имениями, пусть и небольшими, но всё равно требовавшими к себе внимания. В лице Лёвшина мы видим государственного служащего, переводчика, писателя и хозяйственника-экономиста, а ещё отчасти фольклориста – данной деятельностью он также занимался. Всё это позволило в полной мере проявить и реализовать «склонность его к словесным наукам и притом к опытам по экономической части».

* * *

В то время, когда молодой литератор из-под Белёва выходил на литературную тропу, в России господствовал классицизм, основы которого в первой половине века заложили российские просветители А. Кантемир, В. Тредиаковский, М. Ломоносов, тем самым способствуя культурному развитию общества и созданию национального искусства. Но со временем классицизм стал уводить литературу всё дальше от действительности, сделав её антииндивидуальной. К тому же в литературе классицизма главное – поэзия, потому его сторонники относились к зарубежным и первым русским бытописательным романам и повестям с пренебрежением, а порой и с прямым осуждением, объявляя прозу «презренной».

Однако в 60-е годы массовый демократический читатель проявлял интерес именно к повествовательной литературе на русском языке. Образованное дворянство также зачитывалось европейскими романами, но в подлиннике: на немецком или французском языке. В. А. Лёвшин сам мог наблюдать страсть мелкого провинциального дворянства, купечества, мещанства, грамотной верхушки крестьянства к бытовавшим тогда рукописным повестям и романам. К этому массовому читателю было обращено творчество писателей-разночинцев Ф. А. Эмина, М. Д. Чулкова и других литераторов.

Но оригинальных прозаических произведений в русской литературе пока было слишком мало. Поэтому отечественные литераторы, что отважились писать прозу и желали удовлетворить всё возрастающий спрос «третьего сословия» на национальную книгу, начали массово переводить европейские повести и романы. В период 60-80-х годов на книжном рынке появились переводы почти всех выдающихся произведений античной и западноевропейской литературы. На неискушённого читателя обрушился поток переводных плутовских, авантюрных, политических, нравоучительных и, наконец, новомодных сентиментальных сочинений. А первое место по количеству переводов занимали сочинения Вольтера. Широкому знакомству с работами этого автора и французских энциклопедистов российский читатель обязан упомянутому нами «Собранию, старающемуся о переводе иностранных книг». Оттого книгами французских просветителей торговали не только в книжных лавках, их даже пытались продавать как горячие пирожки – вразнос на улицах Петербурга. Этим занимались писатели, актёры, известные сановники, такие как И. А. Алексеев, С. И. Гамалия, И. А. Дмитриевский, А. М. Кутузов, М. И. Попов, А. Н. Радищев и другие.

* * *

Василий Лёвшин тоже попал под обаяние произведений Вольтера. Однако к концу 80-х годов нашёл в себе мужество порвать с «вольтерьянством». В 1788 году он публично покаялся в специально написанном трактате под названием «Письмо, содержащее некоторые рассуждения о поэме г. Вольтера „На разрушение Лиссабона“». В своём произведении Лёвшин, несмотря на давивший на него авторитет французского вольнодумца, вступил в спор с его идеями. В трактате он приводит десятки самых разнообразных примеров, делает множество отсылок, доказывая, что знаменитая поэма, как и бóльшая часть сочинений Вольтера, – жестокое заблуждение, «хула на Бога». Свои писания белёвский мыслитель определил как «защищение» всеми доступными и допустимыми средствами «закона христианского». Конечно, это не была защита, полностью основанная на догматах христианства. Он признаёт наличие провидения, веры, видит смысл жизни человека в добродетели. Позиция Лёвшина опиралась на популярный в то время деизм, к счастью, не такой революционный, как у Вольтера и его последователей.

* * *

Мы не просто так упомянули интерес к русскому народному творчеству, которое Василий Алексеевич, видимо, прекрасно знал с самого детства. Пристальное внимание к устному фольклору, истории России, обычаям и нравам народов у русских писателей второй половины XVIII века, в том числе и у Лёвшина, в основном было вызвано просветительской идеологией. Русские беллетристы выдвинули проблему национального характера, проявили неподдельный интерес к русскому языку. Писатели из демократического лагеря, к коим относился и наш герой, использовали народное творчество для сближения литературы с действительностью.

В то время интерес к «славянским древностям», русской старине и национальной мифологии активно и неустанно пробуждают у россиян своим творчеством М. Д. Чулков и М. И. Попов (о них мы ещё поговорим позже). Подобное увлечение вывело Лёвшина-переводчика на эту тропу. Сначала он работает над переводом с немецкого «восточной повести» «Визири, или Очарованный лавиринф» (ч. 1–3, М., 1779–1780), а затем приступает к многотомной «Библиотеке немецких романов» (ч. 1–3, М., 1780). В ней были собраны «германские древности» – романы как рыцарские, так и народные (бытовые). Видимо, опыт составления этой библиотеки, а также знакомство с ранее вышедшими в Париже «Всеобщей библиотекой романов» и «Голубой библиотекой» народных романов (сказок), как отмечают практически все исследователи творчества Лёвшина, наводят его на мысль о создании такой же библиотеки, но уже романов собственно русских. «Библиотека немецких романов», переведённая Лёвшиным с немецкого, – вещь предромантическая, так говорит В. Шкловский. А мы от себя добавим, что именно романтизм являлся благодатной почвой для расцвета литературной сказки.

«Романы, – писал Лёвшин в предисловии, – были первые книги большей части народов. Они содержат вернейшие изображения наших времён, наших обычаев, пороков и добродетелей. Оные суть толико ж нравоучительных картин, где истина скрывается под покрывалом выдумки. Дичайшие орды, равно как просвещённые народы имеют оные собственные». А раз так, то, что, мол, говорить о народе русском, издавна просвещённом (в смысле, принявшем христианство). Писатель убеждён: в России также имеются свои романы, но они из-за того, что русские «опоздали выучиться грамоте», не удостоились «предания на письме» и «хранятся только в памяти», а потому никто до сих пор не «почтил оные собранием и изданием в печать». Вот эту историческую несправедливость и решает исправить Лёвшин. Он приступает к их составлению – реконструкции и в «подражание» прежде него «начавшим подобные предания» (имеются в виду М. Чулков и М. Попов) издаёт в 10 томах – 5 книгах под общим названием «Русские сказки, содержащие Древнейшие Повествования о славных Богатырях, Сказки народные и прочие оставшиеся чрез пересказывание в памяти Приключения» (ч. 1–4, М., 1780; ч. 5–10, М., 1783; 4-е изд. – 1829) «с намерением сохранить сего рода наши древности и поощрить людей, имеющих время, собрать всё оных множество, чтоб составить Библиофику Русских Романов» (ч. I, с. 4).

Для писателя XVIII века роман, что удивительно, занимал не то место, какое занимает в наше время, когда он почти вытеснил остальные жанры. В те времена проза уже одним тем, что она проза, считалась (за исключением ораторской) литературой низкой пробы. Поэтому представитель высокой литературы Сумароков резко высказывается против романа, делая исключение только для «Дон Кихота» как романа, направленного против романа. Но рыцарский роман, так удачно пародируемый Мигелем де Сервантесом, не умер, он продолжает существовать до сих пор. Роман также нещадно осмеивался и позже, в эпоху романтизма, пока не появился вновь, уже в другом качестве. Он был вскоре переосмыслен писателями, вобрал в себя национальный оттенок, возникла установка на психологию героев, их развитие по ходу повествования, на мотивирование поступков, явились новые способы поэтического изображения. Даже космополитизм старого рыцарского романа, убитый романтизмом, вернулся в XX век благодаря фэнтези.

* * *

Переводчик Василий Лёвшин в примечании к части I упоминал, что для нас также имеет большую ценность, о стиле, языке романов, который он после перенесёт на свои «Русские сказки»:

«Прелагая на наш язык сии Немецкие древности, которые в оригинале представлены самым тогдашнего времени наречием, должен я сколько возможно сохранить древнюю Литературу: почему читатели да извинят отступление моё от слога нынешнего, ибо следует мне переводить оные Литерально, дабы сколько возможно дать понятие каковыми степеньми вычищались от грубости своей слово-предложения и вкус сочинителей».

Также исследователи отмечают ироническое отношение к тогдашней сказке у Лёвшина, и не только у него. Автор вроде бы извиняется за свои «безделицы». В то же время в Европе существовала и другая реакция на подобные произведения. Например, чрезвычайная заинтересованность в сказке у представителей высокой литературы в Германии (Г. Лессинг, И. Гёте, К. Виланд).

В русской литературной сказке Лёвшина произошло похожее явление. Многие романы немецкого сборника галантны, переполнены любовными приключениями или сказочно-пародийны. Отсюда и идёт та пародийная сказочность, которую мы потом находим в «Русских сказках», что, по уверению В. Шкловского, по своему построению является при чередовании жанров подражанием «Библиотеке немецких романов», и поэтому они, конечно, более сборник романов, чем сборник сказок.

Полагая, что «повести о рыцарях – не что иное, как сказки богатырские», Лёвшин создаёт на основе русских былин, исторических преданий и песен цикл повестей – богатырских сказок о временах «Великого князя Владимира Святославича Киевского и всея России», повествующих о том, как «сражались и служили у него славнейшие Богатыри: Добрыня Никитич, Алёша Попович, Чурило Пленкович, Илья Муромец и дворянин Заолешанин», с чьей помощью «побеждал он греков, поляков, ятвягов, косогов, радимичей, болгаров и херсонян» (ч. I, с. 3, 7). Считая, что «начертания» жизни и «обыкновений» народных есть сказки (романы) народные, Лёвшин «во удовольствие любителям сказок» пишет несколько оригинальных литературных произведений (новелл) – бытовых сказок плутовского, аллегорического и комического характера, основанных на реалиях современной ему российской действительности (о Тимоше, попавшем в ученики к разбойникам и сумевшем их обмануть; о Цыгане; о воре Фомке; о чиновнике-пьянице и «новомодном дворянине»). Эти сказки, значительно меньшие по объёму, чем богатырские, и составили «второе отделение» его «Русских сказок».

* * *

Говоря о русских литературных сказках XVIII века, как и о «Русских сказках» В. Лёвшина, мы должны понимать, что они весьма и весьма отличались от аналогичных сказок следующего, XIX, века, а тем более от народных. Во второй половине галантного столетия в невообразимом кипящем котле стряпались новые лекала, вот только достались они не тем поварам, что разрабатывали рецепт и дышали дымом и паром, а их литературным наследникам. В. Шкловский чересчур сурово отмечает, что, говоря о первых русских сказках, нельзя настаивать даже на слове «русские», потому что разница между оригинальным произведением и переводным для того времени не так уж велика. В тогдашние сказки вводили, как мы покажем, сказку переводную, даже порой не изменяя имён.

В екатерининские времена сказками не только пользовались, не только их переделывали, но и создавали. «Повествователь русских сказок» (автор неизвестен, возможно, некто Тихонов), изданный в Москве в 1787 году, интересен тем, что в нём видно превращение лубочного листка в сборник сказок. В начале «Сказки о славном и храбром богатыре Илье Муромце и соловье-разбойнике», которой открывается первая книга сборника, находится прямое указание на источник: «…оный именитый витязь родился у нас, есть ли должно верить тем исправным историкам, которые, слышав по преданию от старинных людей, вместилища древности, какую повесть издавали в свет на листках. И так во удовольствие некоторых любителей вознамерился я о сем знаменитом герое написать историю не витийственным, а простым слогом». Сам сборник содержит в себе схематические пересказы сказок.

Сказки эти похожи друг на друга, потому что неизвестный повествователь, очевидно, записывал их, не понимая, что иногда это варианты одной и той же сказки. «Сказка о принце Карзамане» – точный пересказ переводной сказки из «Тысячи и одной ночи». Далее, продолжает В. Шкловский, источниками для так называемых русских сказок в то время являлись: пародийная французская сказка, которая переводилась в чрезвычайном количестве; сказка, очень часто пользующаяся псевдоарабскими обрамлениями; рыцарский роман; затем опера и, наконец, отдельные элементы прежде существовавших русских сказок.

* * *

Вернёмся к Лёвшину. Представление обо всей этой системе может дать «Известие» Лёвшина в первой части книги «Русские сказки»:

«Издать в свет книгу, содержащую в себе отчасти повествования, которые рассказывают в каждой харчевне: кажется был бы труд довольно суетный; но я уповаю найтить оправдание моё в следующем.

Романы и Сказки были во все времена у всех народов; они оставили нам вернейшие начертания древних каждыя страны народов и обыкновений и удостоились потому предания на письме, а в новейшие времена, у просвещённейших народов, почтили оныя собранием и изданием в печать. Помещавшие в Парижской Всеобщей Вивлиофике Романов повести о Рыцарях ни что иное как сказки Богатырские, и Французская Bibliotheque Bleue, содержит таковыяж Сказки, каковыя у нас рассказываются в простом народе. С 1778 года в Берлине также издаётся, Вивлиофика Романов, содержащая между прочими два отделения: Романов древних немецких рыцарей, и Романов народных. Россия имеет также свои, но оные хранятся только в памяти; я заключил подражать издателям прежде меня начавшим подобные предания, и издаю сии сказки Русские с намерением сохранить сего рода наши древности; и поощрять людей имеющих время, собрать всё оных множество, чтоб составить Вивлиофику Русских Романов.

Должно думать, что сии приключения Богатырей Русских имеют в себе отчасти дела бывшие, и есть ли совсем не верить оным, то надлежит сумневаться и во всей древней Истории, коя по большей части основана на оставшихся в памяти Сказках; впрочем, читатели есть ли похотят, могут различить истину от баснословия, свойственного древнему обыкновению в повествованиях; в чём однако никто ещё не успел.

Наконец, во удовольствие любителям Сказок, включил я здесь таковыя, которых никто ещё не слыхивал и которыя вышли на свет во первых в сей книге».

Состав книги, таким образом, явно указывает, что в ней содержатся рыцарские романы; в последнем абзаце упоминается то, что обыкновенно называется фацециями (потешками). Материал арабских сказок литератором не упоминается.

Каким образом вводился местный материал, мы видим: аналогичная ситуация и в предуведомлении к сочинению Михайла Попова «Старинные диковинки, или Приключения славенских князей» (СПб., 1778). Книга эта в первом издании, правда, называлась «Славенские древности» (СПб., 1770–1771) и побудила кого-то искать в ней подлинную историю. Поэтому во втором издании Попов сделал следующую оговорку: «…царствуют здесь одни вымыслы забавных и чудесных приключений старинных Витязей, прикрашенные по местам Славенскими историческими и баснословными некоторыми Достопамятствами, что и было мне побуждением ко прежнему наименованию моего Романа».

Вставки в сказках сделаны не всегда удачно. Например, этнографический материал (к примеру, песня) у Лёвшина попадается иногда не в самом тексте, а в примечании к «Повести о славном князе Владимире Киевском Солнушке Всеславьевиче и о сильном его могучем Богатыре Добрыне Никитиче».

Чудесное в сказках представлено чередой превращений, они так многочисленны, что совершенно понятно заявление одного из героев романа Попова «Старинные диковинки»: «…Не странна мне была сия перемена, ибо к чудным сим превращениям имел уже я привычку». Данные метаморфозы сильно напоминают фрагменты из оперы, даже как будто слышится стук молотков за сценой, а иногда с нескрываемой иронией показана театральная механика превращений: «Пока ещё Светлосан, с Оруженосцем своим, стоял от удивительного сего приключения в недоумении, в то время превратившийся пустынник, махнув стрелою, проговорил несколько странных слов, за которыми последовал преужасный шум и стук молотов, по окончании коих пещера превратилась в великолепную колесницу, запряжённую шестью единорогами».

Ещё большей «оперностью» отличается следующий отрывок из «Русских сказок», из «Повести о дворянине Заолешанине, богатыре, служившем князю Владимиру»: «…При первом взгляде за оным представилось Громобою волнующееся море, и выскакивающие из оного чудовищи разевали страшные свои пасти, грозя проглотить всякого приближающегося. „Вам должно броситься в сие море и плыть посреди сих чудовищ; достижение к драгоценной вещи не может уступить опасности“. „Я ничего не имею в сердце, кроме Миланы“, – отвечал Громобой и побежал повергнуться в море. В самое сие время тьма распростёрлась над водами, и невольник без пользы говорил Громобою, чтоб он подождал, поколь тьма исчезнет; он бросился с берега.

„Ты шутишь надо мною“, сказал Громобой, когда опять просияло, и увидел он стоящего близь себя невольника. „Здесь только игрище, и я вместо моря и волн упал на растянутую холстину, кою поддували мехами“. „Нет, государь мой, – отвечал невольник. – Благодарите вашей отважности; без неё вы не разрушили бы сея очарованные бездны, и волны её иль чудовищи конечно бы вас поглотили. Но впереди там уж не очарование: с природою вам надлежит сразиться, ступайте“. Громобой следовал, и вдруг преужасная пламенная река пролилась впереди их. Сверкание пламени было ужасно, и казалось, что растопленная медь готова была обратить в пепел каждого приближающегося. „Вам должно перейти сию реку, – сказал невольник остановись. – Здесь уже мужество вам не поможет, естьлиб вы были не человек, а вещество несгораемое… Не лучшель возвратиться? безумно на верное умереть; ибо по смерти нет от любовниц никаких ожиданий, воротимся“. „Слабый, – молвил Громобой с досадой. – Разве забуду я, что смерть моя полезна Милане“. Сказал сие и бежал в огонь.

Он вдруг остановился и искал, чем бы побить невольника. Представлявшее издали огненную реку был ряд выпуклых зеркал, поставленных на дрожащих пружинах так противу солнца, что отвращённые онаго лучи ударялись прямо в глаза приближающимся».

Таким образом, мы видим, как опера повлияла на сказку, а в самой литературной сказке стало возможно и даже модно объяснять чудеса с рациональной, а не волшебной или магической точки зрения. Кстати, данный приём активно используется многими авторами в настоящее время.

Поразительная история о ковре-самолёте рассказывается в «В повести о богатыре Булате»: «Наконец летающий ковёр стал готов. Оным можно было управлять так на воздухе, как ладиёю на воде; оный поднимался на высоту, опускался вниз, стремился вдоль и оборачивался в каждую желаемую сторону. „Посредством ковра сего о, Роксолан, – сказал мне Аспарух, – намерен я подкрепить храбрость и надежду нашего народа. Ты ведаешь, что нужно утверждать простолюдинов в предрассудках как для того, чтоб привести их в повиновение, так и затем, чтоб можно было при всяком нужном случае возбудить их ревность и храбрость под предлогом защищения вещи, кою сочтёт он за святыню. Венец, мною соделанный, конечно, заслуживает сие предпочтение, в рассуждении предписанных на оном законоположений; однакож надлежит деятельнейшим способом привести народ к рабскому оного обоготворению; ибо без сомнения твёрдо простоит держава, где Государь следует надписанному на венце сем и где подданные каждое повеление своего Государя приемлют за глагол божественный. Я намерен предстать к моему сыну Русу, и уверить его о покровительстве Богов и о обещании оных послать ему с неба венец, на коем предписаны будут правила, как ему должно вести себя на престоле. Я подвигну его ко всенародным молениям, и тогда пред собранием народным ты должен будешь, сокрывшись в летающем ковре, опустить оный на золотой нити на главу Русову Я отрежу притом нить так, что народ сего не приметит и сочтёт венец слетевшим с небес по воздуху. Ты предвидишь, я чаю, всю пользу такого благонамеренного обмана? Я не сомневался в сей истине и следовал воле моего учителя“.

В назначенный час сели мы на ковре, забрав с собою сосуд, венец, зеркало, таинственные книги и орудия, и поднявшись на воздух, пустились к столице Руской. Достигнув оныя опустились мы в великом лесу близь солёного озера с южной онаго стороны. Аспарух, взяв с собою златый сосуд и зеркало, пошёл во Дворец, а меня с венцом оставил, повелев, чтоб в следующее утро поднялся я на ковре довольно высоко и высматривал надлежащего времени, когда следовать будет опуститься ниже и свесить венец.

Аспарух принят был как некое благодетельное божество. Князь Рус и весь тайный его совет внимали с набожностью его пророческие глаголы и сделали распоряжение к утреннему всенародному молению.

Едва багряная Зимцерла распростёрла на востоке свои оживляющия природу ризы и отворила врата к изшестию благотворительного Световида я поднялся на ковре в высоту и ожидал надлежащего времени, держа в руках конец длинной к венцу укреплённой златой нити. Вскоре показался Рус, водимый родителем своим Аспарухом, в провожании несчисленных полков воинства, всего народа и самых жён и детей. Они шествовали на поле до холма, посвященного громоносному Перуну; жрецы несли торжественно истукан Чернобогов, некоторые из них пели песни, а прочие вели чёрных агнцев, покрытых чёрным аксамитом на пожрание Богу мстителю, и белых, увенчанных связками красных цветов для всесозжения пред Перуном. В приближении их к холму дневальные жрецы близь стоящего жертвенника неугасаемого Знича повергли на огнь благовония и с гласом труб и рогов соединили встречную песнь. Наконец приходящие жрецы, переменяясь с стоящими на холме пели покорно похвалу обоим Богам; народ всем множеством оканчивал последние стихи песней и колебал воздух своими восклицаниями. Истукан Чернобогов поставили рядом с Перуновым: заклали агнцов, возложили на пылающие жертвенники, и общественно упав на колени, приносили благодарные мольбы за обещание, низпосланное небесами через уста мудраго Аспаруха. Сей по пожрании огнём жертв приступил к истуканам, и упав на одно колено, простёр вверьх свои руки, и произносил следующую молитву: „Великий Перун, отец Богов! И ты, о Чернобог, защитник Рускаго народа! примите сию жертву благодарения от страны, ожидающей исполнения священного вашего обета, да познают враги наши, что меч, толико им страшный, управляется вашим водительством, что заступление ваше будет вечно на Князях, увенчанных венцом небесным. Я с коленопреклонением исповедую, что словеса божественныя не могут быть пременяемы; но чтоб не произошло некогда сомнения о предсказании моём о вашей воле, явите, что уста таковаго, как я, сединами покрытого старца лжи вещать не могут. Да ниспадёт всенародно с небес венец вашего благословения на главу того, коего избираете вы водителем Рускаго народа, и котораго потомство достойно будет споспешествовать его славе и благоденствию!“ В сие мгновение опустил я летающий ковёр к низу».

Как мы видим, в приведённом отрывке чудеса достаточно традиционны для сказочного повествования и одновременно рационалистичны. А национализация материала происходила путём внесения примечаний географического и главным образом местного мифологического характера.

Например: «Сие боговещалище, или Оракул, находилось близ пригородка Елабуги при речке Тойме, впадающей тут же в Каму; которого поднесь ещё видны каменные развалины, известные под именем Чортова городища. В оном жрецами был содержан обожаемый Великий змий, которому людей давали на снедение вместо жертвы» (смотри записки Путешествий Капитана Рычкова, лист 44 и 45, ч. I, с. 47–48).

В сам текст произведения часто вставлялись редко связанные с сюжетом то полемические выходки, то элементы злободневной социальной утопии. Так, например, Россия в «Старинных диковинках» Михаилы Попова описана следующим образом:

«В Государстве его заведено было премножество разного рода заводов и фабрик, на коих делали всякие вещи, какие только были в употреблении в тогдашнее время. Инде ткали парчи, бархаты, штофы и другие шёлковые материи; там делали сукна, полотны и всё то, что человеку для одеяния потребно; в других местах выкапывали из земных недр разные металлы и по очищении их делали из оных всякие дорогие сосуды и орудия для великолепия и пользы всенародной. Одним словом, не было такого искусства, которое бы в сей благополучной Державе могло уйти от рук тщательных её обитателей: и малый и старый были тамо в деле, которое сходствовало с их силами и знанием. Все содержатели таких заводов и фабрик платили Государю подать, которая весьма увеличивала его сокровище, а им была ни мало не отяготительна. Люди там не имели нужды в чужестранных товарах; ибо всё нужное имели дома; а иностранцам тогда только давали деньги, когда от них хотели научиться какому ни будь новому мастерству».

Ни один из элементов этого описания, правда, не попадает в текст произведения, но всё равно перед нами попытка привязать повествование не к какой-либо сказочной стране, а к России. В нём мы видим одни чудеса и превращения.

* * *

Говоря о влиянии первых авторских сказок на последующее развитие русской литературы в первой трети XIX века, сразу зайдём с козырей. Вот Пушкин в своей поэме «Руслан и Людмила», как это отмечалось ещё В. Сиповским в книге «Пушкин и его современники», заимствовал ряд мотивов из «Русских сказок» Лёвшина. Пародийность «Руслана и Людмилы» – это пародийность сказок XVIII века. А элегичность настроения Руслана, которая была отмечена критикой как ошибка, – это тоже элегичность XVIII века. Вообще Пушкин в поэме «Руслан и Людмила» ещё достаточно архаичен. Вот приведём крохотный отрывок из песни третьей, каждый может открыть томик поэта и продолжить:

Он видит старой битвы поле.
Вдали всё пусто: здесь и там
Желтеют кости по холмам,
Разбросаны колчаны, латы…

А вот, по-видимому, источник данной картины, отмечает В. Шкловский, в «Повести о славном князе Владимире Киевском Солнушке Всеславьевиче и о сильном его могучем Богатыре Добрыне Никитиче»: «Чрез несколько дней взъехал я на пространную долину, которая вся покрыта была человеческими костьми. Я сожалел о судьбе сих погибших и лишённых погребения и предался в размышления о причинах, приводящих смертных в толь враждебные противу себя поступки. Но задумчивость моя пресеклась тем, что конь мой вдруг остановился. Я понуждал онаго в перёд; он ни шагу не двигался. Я окинул взорами и увидел перед собой лежащую богатырскую голову отменной величины».

Кстати, очень похоже на «Повесть о Силославе» М. Чулкова («Пересмешник», ч. I, вечер 2). Этот отрывок использован самим Лёвшиным в девятой части «Русских сказок»: «Он видит исполинский остав, одетый бронёю; долгота времени, обнажившая кости, не лишила сию красоты её: броня сияла от лучей солнечных и великий мечь лежал вместо возглавия под черепом богатырским» (с. 207–208. Повесть о богатыре Булате).

Только в сказке В. Лёвшина под богатырской головой лежит не меч, как у Пушкина, а ключ. Это ключ от горы, в которой находится меч. Пушкин, видимо, ужал сюжет, сделал его ещё более пародийным, а также ввёл литературную пародию («Двенадцать спящих дев»). Например, отрубленная голова обладает каким-то характером, она ещё ругается. Руслан её ударяет. Всё это трудно себе представить у Лёвшина.

Из тех же «Русских сказок», вероятно, заимствован и волшебный сон Людмилы: «Она спала на постеле, усыпанной розами. Я приближился, пожирал глазами её прелести, не смея дышать, дабы не возмутить её покоя. Но ах! сей сон её был действие очарования. Три дня сидел я у стены хрустального здания, ожидая её пробуждения, не вкушая никакой пищи, но безплодно: Зенида опочивала» («Повесть о богатыре Булате»).

У Пушкина:

В сетях открылася Людмила:
Не веря сам своим очам,
Нежданным счастьем упоенный,
Наш витязь падает к ногам
Подруги верной, незабвенной,
Целует руки, сети рвёт.
Любви восторга слёзы льёт,
Зовёт её – но дева дремлет,
Сомкнуты очи и уста,
И сладострастная мечта
Младую грудь её подъемлет.

Приведём высказывание Николая Полевого из «Очерков русской литературы» об этой поэме Пушкина: «Бесспорно: в Руслане и Людмиле нет ни тени народности, и когда потом Пушкин издал сию поэму с новым введением, то введение это решительно убило всё, что находили русского в самой поэме. Руссизм поэмы Пушкина была та несчастная, щеголеватая народность, Флориановский манер, по которому Карамзин написал Илью Муромца, Наталью Боярскую дочь и Марфу Посадницу, Нарежный Славянские вечера, а Жуковский обрусил Ленору, Двенадцать спящих дев, и сочинил свою Марьину рощу».

Старая флориановская, виландовская, лёвшинская народность была ещё народностью условной, она перешла и к Пушкину в указанной поэме, и Полевой это понимал. Не помогает автору упоминание Днепра, отеческих русалок, лешего, хазарского хана, Руси и прочего…

* * *

Вернёмся к Лёвшину. Новеллы сращиваются в «Русских сказках» двумя способами.

Первый способ: герой рассказывает о своём прошлом. Обыкновенно за этим рассказом вводится новый герой. Приём этот настолько условный, что герой иногда пересказывает другому герою такие события, в которых тот сам был участником.

Второй способ – это переход от отца к сыну. Рассказывается история отца, затруднения к браку, например, а потом переходят на историю сына.

Этот сложный приём есть, например, в «Повести о дворянине Заолешанине» и взят, вероятно, из «Тысячи и одной ночи» (история принца Камаральзамана).

Лёвшинский сюжет, сюжет ходовых вещей XVIII века, основан на занимательности. Но нередко части повествования не связаны друг с другом. XVIII век знал народность, но народность эта во многом ещё пародийная, как утверждал Виктор Шкловский. Трудно быть первым, часто неблагодарное это дело. Чулковские сказки и сказки Лёвшина пытаются найти в тёмном лесу тропинку к истинной народности, в чём не слишком преуспевают. Народность в литературных сказках, и не только, взятая всерьёз, как направление, – это дело грядущего, XIX, века.

Особняком в сборнике «Русских сказок» стоят части VII и VIII. Они представляют собой одно произведение – «Приключения Любимира и Гремиславы». Это самый большой слитный кусок во всех десяти томах «Русских сказок». Слитность, конечно, условная. В основе её лежит любовный роман, данный в манере романа «История кавалера де Грие и Манон Леско» популярного французского писателя, аббата Прево. Это рассказ молодого человека Любимира о его несчастьях.

Во времена Лёвшина сказки не столько собирались, сколько просто-напросто сочинялись. Белёвский писатель всё же несколько расширил тематику сказки и вызвал этим возражение рецензента в «Санкт-Петербургском вестнике» от апреля 1781 года. Вот что писала газета:

«Что касается до издания старинных богатырских сказок, мы согласны с г-ном издателем, но правду сказать хотели бы, чтоб он в самом исполнении своего намерения больше придержался старинного сказкослагателей слога, историческими и етимологическими своими примечаниями изъяснял тёмные места. В сём, однако, как и во многих других делах, гораздо легче желать, нежели исполнять.

Из прибавленных издателем новых сказок некоторые, как то: о воре Тимохе, Цыгане и пр. – с большею для сея книги выгодою могли бы быть оставлены для самих простых харчевень и питейных домов, ибо всякий замысловатый мужик без труда подобных десяток выдумать может, которые ежели все печати предавать, жаль будет бумаги, перьев, чернил и типографских литер, не упоминая о труде господ писателей».

Это «известие», как отмечает Виктор Шкловский, кажется, единственный дошедший до нас отзыв современников о «Русских сказках».

* * *

В 1787 году Лёвшин издал «Вечерние часы, или Древние сказки славян древлянских», которые служат продолжением «Русских сказок». В отличие от «Русских сказок», они разбиты на «вечера», то есть в них есть непосредственное влияние «Тысячи и одной ночи». «Сказки славян древлянских» включают в себя ещё меньше национальных элементов, ещё меньше попыток записать так называемую подлинную сказку, чем «Русские сказки». И тут ещё заметно большое влияние французской сказки, сильно модернизированной, и присутствуют элементы фантастики. Сочинитель пускается в пространные рассуждения, растолковывая чудеса, как в научно-фантастическом романе, и в этом нет ничего удивительного, когда подобный жанр только зарождается. Как видно, Лёвшин мечется из стороны в сторону. Так, например, он делает попытки рационально обосновать возможное существование подводных людей, ссылаясь на французский журнал.

«Сказки древлянские» также эротичны, чародеи действуют в них уже не только чисто символически. Напомню, сказки читают вовсе не дети, а взрослые. Волшебные предметы, помогающие героям, стали иными, более разнообразными по сравнению с народными сказками. Среди них мы встречаем не только привычное волшебное кольцо, но и, к примеру, волшебные карманные часы. Сюжеты построены преимущественно на бесчисленных приключениях, часто весьма галантных, в духе времени.

Бытовой комический материал здесь присутствует в меньшем количестве, чем в «Русских сказках», и сосредоточен главным образом на одном герое – Простое («Повесть о княжиче Вадиме»). Локальные элементы по-прежнему остаются в примечаниях, заимствованных из Энциклопедического словаря, в попытке поведать древнюю историю России. Книге предшествует «Известие», в котором автор рассказывает о древних племенах, населявших Россию, и местах их обитания.

В «Сказках древлянских» уже отсутствуют примечания мифологического характера. По этому поводу сам Лёвшин сделал следующее примечание: «За бесполезное почитаю объяснить о упоминаемых здесь Славянских божествах. Читавшим Русские Сказки, также и Славянские Сказки и древности, известно, что Лада была богиня любви; Световид бог дня, или Феб; а Зимцерла Аврора, или богиня Зари» (ч. I, с. 24).

Лёвшин ссылается здесь на свои «Русские сказки», а также на книги Чулкова («Пересмешник, или Славянские сказки») и Попова («Славянские древности»). В это время, то есть к 1787 году, во многом нафантазированная система российской мифологии была уже сформирована, широко известна в читательских кругах, и у автора не было потребности пояснять новым читателям, кто её герои.

«Русские сказки» выдержали четыре издания и вскоре надолго ушли в лубок. Хотя сам В. А. Лёвшин задумывал эти произведения, ориентируясь на читателя среднего образованного слоя: это дворяне среднего достатка, купцы, чиновники. Для них он старательно делает примечания, приводит ноты и ссылается на иностранные источники. Но книгу ожидала своя судьба, она стала жить совсем не в той среде, для которой предназначалась. Издатель Решетников раздробил её на отдельные, уже лубочные, выпуски, то есть для так называемого «низового» читателя – мещан и грамотной части крестьянства, которые ещё сохранили в своей среде кондовые взгляды XVIII века. Сборник публикуется по частям. Например, популярная «Повесть о новомодном дворянине» выходит отдельной книжкой во многих издательствах.

* * *

В литературе XVIII века широко применялись условные имена и фамилии героев. Так, у М. Чулкова в романе «Пригожая повариха» героиню, хотя она родилась в Полтаве и переехала в Киев, зовут Мартона, её любовники называются Светон, Ахаль и Свидаль. Или же, как в комедиях, у людей русские имена и при этом фамилии, выражающие качество. Этот приём сохранился надолго и в комической литературе продержался почти до XX века.

Лёвшин в «Русских сказках» пользуется именем для придания герою или славянскому богу локальной окраски. Но в «Приключениях Любимира и Гремиславы» действия, очевидно, современные, хотя с необыкновенными анахронизмами, а имена – условные или условно русские. Так, Гремиславы и Любимиры живут рядом с Клорандом, Агнезой и т. д.

Это имена, бесспорно, условные, выражающие явную отделённость произведения от системы обыденной жизни, в некоторой степени сказочность. Этим приёмом, кстати, пользуется и Пушкин.

«Евгений Онегин», по определению самого Александра Сергеевича, – роман в стихах. Жанр средний, с несколько пародийным словарём, видимо, поэтому Пушкин решается ввести в него имя Татьяна, так оговорив его:

Её сестра звалась Татьяна…
Впервые именем таким
Страницы нежного романа
Мы своевольно освятим.

К «Татьяне» Пушкин сделал следующее примечание: «Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы напр. Агафон, Филат, Фёкла и проч. употребляются у нас только между простолюдинами». Эта глава датируется 1823 годом. В 1828 году Пушкин пишет «Полтаву» – поэму историческую, и хотя в романе Пушкин восхищался именами Агафон, Филат, Федора, Фёкла, в «Полтаве» он называет героиню Марией, следующим образом оговаривая это имя в примечании: «У Кочубея было несколько дочерей: одна из них была замужем за Обидовским, племянником Мазепы. Та, о которой здесь упоминается, называлась Матрёной».

Заканчивая разговор об именах героев, обратим внимание на фамилии персонажей пушкинского романа: Онегин, Ленский, гусар Пыхтин, Зарецкий, уездный франтик Иван Петушков, Скотинины, толстый Пустяков и так далее. Далеко ходить не надо – традиция живёт и поныне.

* * *

С 1780 года Василий Лёвшин состоял в переписке, а в 1782-м познакомился лично со своим земляком А. Т. Болотовым, жившим и служившим тогда в Богородицком уезде Тульской губернии. Предпринятое Болотовым издание журнала «Экономический магазин» (1780–1789) очень привлекало В. А. Лёвшина. Будучи сторонником использования достижений науки, опыта передового земледелия и вообще хозяйствования, Василий Алексеевич стал одним из самых активных его корреспондентов, а позднее, уже после войны с Наполеоном, в 1814–1815 годах, сам предпринял издание похожего журнала, «Экономический и технологический магазин».

В. А. Лёвшин встречался с А. Т. Болотовым чаще всего в Туле. В 1787 году, например, они «имели удовольствие свидеться» и «говорить о многом» на новогоднем маскараде в Благородном собрании. Любопытно, что Болотов, сообщая о свидании со своим другом и корреспондентом Лёвшиным, довольно пренебрежительно упоминает о его сочинениях. Хотя Лёвшин был уже автором «Русских сказок», изданных Новиковым в 1780–1783 годах:

«После обеда приезжал ко мне друг мой г. Лёвшин и просидел до вечера, занимаясь приятными разговорами. Оба мы были тогдашнего времени именитейшими литераторами и, помогая друг другу, трудились в пользу отечества. Я занимался экономическими, а он переводами разных книг, а отчасти также кой какими и сочинениями».

В Москве Лёвшин часто бывал у Н. И. Новикова, где он встречал и Болотова, и Карамзина. А в конце 1780-х годов Болотов едва не породнился с Лёвшиным: брат последнего Фёдор Алексеевич некоторое время был женихом дочери Болотова Елизаветы. Как мы уже указывали, Василий Лёвшин был человеком бедным и брался за такую работу, от которой отказывался даже многотерпеливый и работоспособный Болотов. Так, в 1788 году, приехав в Москву, Болотов встретился с Лёвшиным у Новикова.

«…Заезжал я опять к Новикову и у него я сей день и обедал. Тут нашёл я и знакомца своего Василия Алексеевича Лёвшина, такого же трудолюбца, как и я; оба мы с ним были в сие время – черкасские волы и трудились над сочинениями и переводами без отдыха. Г. Новиков отдавал ему тогда переводить огромную немецкую книгу, которая напечатана потом под заглавием „Хозяин и хозяйка“ и состояла в 12 томах. И я рад был, что от труда сего избавился, ибо сперва хотел было г. Новиков на меня сей страшный и скучный труд навалить».

К 90-м годам XVIII века В. А. Лёвшин стал тяготеть к исследованиям экономического и исторического характера. В этих областях он был как активным переводчиком, так и создателем оригинальных произведений. В 1791 году Лёвшин избран корреспондентом Вольного экономического общества, спустя два года, в 1793-м, стал его членом, а позднее – непременным секретарём и непременным членом комитета общества. В. А. Лёвшин внёс значительный вклад в деятельность общества своими экономическими сочинениями, прежде всего «Топографическим описанием Тульской губернии», которое до настоящего времени является, по определению специалистов, одним из лучших из всех существующих топографических описаний губерний. В. А. Лёвшин также был пионером геологических разведок на территории Белёвского уезда.

Являясь членом Вольного экономического общества, Лёвшин был в курсе исследований А. Т. Болотова, агронома И. М. Комова, известного учёного XVIII века А. А. Нартова. В конце XVIII – начале XIX веков членами Вольного экономического общества были известный политический деятель и военачальник М. И. Голенищев-Кутузов, адмирал А. И. Синявин, поэт Г. Р. Державин. Помимо Вольного экономического общества Лёвшин с 1809 года был членом Общества испытателей природы при Московском университете, почётным членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (с 1818-го), Московского общества сельского хозяйства (с 1821-го). Заслуги Василия Алексеевича в изучении хозяйства и экономики, в распространении в России достижений европейских учёных сделали его имя широко известным в Европе: в 1795 году он был избран почётным членом королевского Саксонского экономического общества, в 1806-м – членом Итальянской академии наук.

Отметился Лёвшин и на ниве драматургии. Так, в 1779 году в Москве отдельным изданием вышла первая переводная пьеса В. А. Лёвшина «Фраскатанка» Ливиньи. Последующий двадцатилетний период его работы как переводчика и создателя драматических произведений подарил русскому театру 11 оригинальных и 19 переводных пьес, которые с успехом шли на столичной и провинциальной сценах. Тех, кому интересна данная тема, отсылаю к статье И. Немировской «Лёвшин и традиции музыкального театра». Его перу принадлежит несколько лучших либретто русских комических опер XVIII века. Всё это связано с тем, что с 1794 года он руководил Калужским публичным театром, который имел пусть и полупрофессиональную, но постоянную труппу и осуществлял постановки в том числе и в Туле, где наместник выстроил специальное здание под театр. В. А. Лёвшин оказался лучшим среди своих современников переводчиком знаменитых пьес венецианского драматурга и либреттиста Карла Гольдони.

Стоит остановиться и поведать о недописанной Василием Лёвшиным утопической повести с фантастическим сюжетом «Новейшее путешествие, сочинённое в городе Белёве», где человек земли по имени Нарсим на построенной им самим летающей машине с орлиными крыльями улетает на Луну. Там он встречает счастливых лунатистов, не знающих ни религии, ни государства, живущих по заветам Жан-Жака Руссо. Видимо, заезженный фантастический сюжет служит только поводом для философских раздумий автора. Старец Фролагий рассказывает Нарсиму: «„У нас не приобретающий руками своими пищи считается ненужною тягостию для земли…“ Нарсим краснелся от стыда, слышав слова сии. Вот как разумеют здесь, помышлял он, плод трудов моих! Боже мой, сколько людей посадили на хлеб и на воду, если бы хотя одну только Академию нашу отдали сюда на свидетельство!»

Вероятно, произведение не очень понравилось тогдашней цензуре, потому что в дальнейшем продолжении оно уже становится странствием во сне, а затем вводится другой путешественник, лунатист Квалбоко, который одновременно с Нарсимом знакомится с нашей планетой. На Земле он попадает в Турцию, где едва не лишается жизни и откуда бежит в могущественную Россию, которую хвалит долго и льстиво.

Лёвшин в своей повести призывал вернуться к земле и заниматься простым трудом. Так, уже в XIX веке возвратился в родное поместье Лев Толстой, уроженец Крапивенского уезда Тульской области, и так в своих сказках он заставлял работать чёрта, и мера наказания, применённая к неземледельцу, была такая же – сидеть на хлебе и воде.

Вообще в творчестве Лёвшина, по мнению В. Шкловского, имеется много совпадений с творчеством Толстого. Это и своеобразный дворянский агностицизм, и отрицание необходимости познания. Лев Николаевич прожил начало своей жизни в остановленном времени. Он не слушал старые русские сказки, ходившие среди простого народа, а внимал слепцу, рассказывавшему «Тысячу и одну ночь» в переводе, сделанном в XVIII веке, и истины, которые были для Толстого так несомненны, пришли из того же века, по мнению Шкловского. Отсюда призывы графа Толстого вопреки прогрессу жить своим трудом на земле, упростить быт.

Вот что писал Лёвшин в своём «Письме… о поэме Вольтера»:

«Рассуждать о ненужных вещах, и которыми ни склонности наши не делаются совершеннее, ни нравы поправляются, ни обществу услуги оказываются, есть уклонение от истинного пути, или вредное замедление в нужной дороге: ибо вместо сего могли бы мы предпринять что нибудь полезное».

* * *

Продолжая говорить о новаторстве на ниве отечественной литературы, нельзя обойти стороной интерес Лёвшина, Чулкова и Попова к теме русской истории, к русским легендам. Современные исследователи в то же время подчёркивают условную, сказочную сторону созданного этими авторами типа повествования. Речь идёт об определённой повествовательной модели, которая обладает рядом устойчивых черт сюжетики и поэтики. Авторы монографий и диссертаций, посвященных прозе XVIII века и истории русского романа, такие как Серман И. 3. (Зарождение романа в русской литературе XVIII века // История русского романа. М.; Л., 1962), Степанов В. П. (Чулков и русская проза 1750-1770-х годов: автореф. дис. канд. филол. наук. Л., 1972), Троицкий В. Ю. (Предромантические веяния // Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982), относят сочинения данных авторов к ранней исторической прозе, отмечая при этом, что «историческая действительность» была осмыслена ими при помощи «жанра авантюрного романа». Особенная роль в становлении исторической беллетристики отводится сборнику Лёвшина, который «осуществил введение в печатную литературу русского эпоса в качестве исторического и художественного материала».

* * *

Творческая работа приносила Лёвшину радость познания и минуты вдохновения, но не могла служить постоянным источником дохода. Так, в 1798 году, как раз после написания и издания его комических опер и замечательного перевода «Слуги двух господ» Гольдони, долг титулярного советника В. А. Лёвшина составил 1800 рублей, с залогом имения – села Темрянь и села Троицкого Одоевского уезда. Эти трудные обстоятельства заставили Лёвшина в 1799 году обратиться к влиятельному родственнику, князю П. В. Лопухину, с просительным письмом. «Мне почти 60 лет, в семействе моём сам двенадцатый, имение малое, которое по малоземелью не токмо не приносит столько дохода, чтоб мог я прилично дворянину себя содержать, но не доставляет оного на проценты», – писал В. А. Лёвшин. В письме содержалась просьба помочь ему «в старости, имеющему десять детей, в том числе пять дочерей, ожидающему и с ними остаться без пропитания». Прошение имело княжескую резолюцию: «Пусть терпит».

Литератор продолжал «терпеть» и нашёл в себе силы после этого в 1803 году составить для Вольного экономического общества «Топографическое описание Тульской губернии», перевёл несколько пьес немецкого драматурга Августа фон Коцебу. Так сложилось, что в начале XIX века, занимаясь больше экономическими, историческими сочинениями и переводами, а также хозяйственными экспериментами, В. А. Лёвшин отходит от активной литературной деятельности, впрочем, как и Н. И. Новиков. В прошлом осталось увлечение вольтерьянством, сочинение социальных утопий, комических опер. Всё это, по правде говоря, задержалось где-то в XVIII веке, устрашённом в последние десятилетия разразившейся кровавой французской революцией, якобинским террором, грянувшими наполеоновскими войнами и борьбой за независимость от Великобритании Североамериканских штатов.

Однако, чтобы хоть как-то поправить материальное положение семьи, В. А. Лёвшин в 1803 году – в возрасте 57 лет (глубокий старик по понятиям того времени) – вынужден был вновь отправиться служить, но теперь по гражданскому ведомству: его назначили чиновником особых поручений при статс-секретаре А. А. Витовтове. Действительно, как говорится, в России надо жить долго. Вскоре на творческую деятельность белёвского дворянина обратил внимание император Александр I, взявшийся в первые годы царствования опекать науки и художества. Лёвшин в книге «Управитель, или Практическое наставление во всех частях сельского хозяйства», изданной в Москве в 1809 году, напечатал благодарственное обращение к императору за то, что имел «в преклонности дней питание, спокойствие, почесть, признание». На следующий год он посвятил свою книгу «Полное наставление, на гидростатичных правилах основанное, о строении мельниц» графу Н. П. Румянцеву, дружеской поддержкой кружка которого он также пользовался.

В отставку В. А. Лёвшин вышел только в 1818 году, 72-летним статским советником, был награждён орденом Анны 2-й степени и орденом Владимира 4-й степени и получил от государя пять бриллиантовых перстней. До конца своих дней, даже несмотря на потерю зрения, он продолжал заниматься литературным трудом – переводил, теперь уже с помощью детей.

Конец жизни Лёвшина описан в некрологе, опубликованном в «Северной пчеле» 1826 года (№ 105), написанном тульским историком И. Ф. Афремовым:

«1818 года Февраля 20, при отставке, награждён чином Статского Советника с пансионом по 2000 рублей по смерть, после него жене по смерть же, и двум дочерям до выхода в замужество.

Склонность его к словесным наукам и в особенности к опытам по экономической части сопровождала его во всё течение жизни, и в самых преклонных летах, когда уже зрение его померкло, продолжал он заниматься переводами с помощию детей своих, из коих один читал, а другой писал им переводимое…

1812 года избран учёным корреспондентом Филотехнического общества. 1818 года С.-Петербургское Вольное экономическое общество любителей словесных наук и художеств почтило его званием почётного члена; и, наконец, Московское общество сельского хозяйства в 1821 году признало его своим почётным членом».

Обращалось внимание на чрезвычайную доброту и бескорыстие В. А. Лёвшина, так как лучшие его издания были им напечатаны безвозмездно либо проданы по самой низкой цене. Лёвшин до последних дней своей жизни сохранял любознательный и весёлый характер. На смерть белёвского писателя также отозвался журнал «Московский телеграф», в некрологе упомянули, что Василий Алексеевич был одним из самых трудолюбивых русских литераторов.

* * *

Умер Василий Лёвшин тихо, спокойно в Белёве 29 июля 1826 года, оставив после себя много неизданных книг, как мы знаем из одной статьи, присланной в «Москвитянин» из Тулы, где после ряда сведений о Болотове сообщается и о Лёвшине:

«В. А. Лёвшин был одним из деятельнейших писателей русских… В. Α., посвятив всю свою жизнь литературе и сельскому хозяйству, печатал множество сочинений и переводов. Болотов, Новиков и Лёвшин всеми зависящими от них средствами старались подвинуть вперёд некоторые отрасли просвещения, хотя направление умственных их занятий совершенно параллельны были одно другому. Взгляните на „Роспись российским книгам“ Смирдина, и вы невольно удивитесь разнообразным трудам В. А. – одних названий до пятидесяти, а книг им изданных восходит до полутораста… Такая плодовитость изумляет и даже ужасает… Пересматривая его издания, замечаешь не поверхностное изучение всех отраслей наук, а обширные познания, которыми обладают немногие из новейших писателей. Пушкин не мог умолчать о В. А. в своём Евгении Онегине, и его два стиха скорее напомнят о Лёвшине отдалённому потомству, нежели все полтораста томов, написанных В. А. Кто, спрашиваю вас, не знает наизусть этих стихов Пушкина:

Вы, школы Лёвшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы…»

* * *

Лёвшин похоронен в селе Темрянь. Могила писателя была утрачена в 70-х годах XX века, потому что местные жители по неизвестной причине не пожелали сохранить место упокоения знаменитого земляка. В настоящее время подле разрушающейся церкви Покрова Пресвятой Богородицы, что в конце XVII века выстроил воевода Афанасий Лёвшин, – ныне поруганной и обезглавленной, оставшейся без куполов, с разрушенной колокольней, без дверей, местами разобранной на кирпичи – покоится скромная плита, установленная администрацией Белёвского района, на которой можно с превеликим трудом разобрать надпись, гласящую, что здесь похоронен русский писатель и просветитель Василий Алексеевич Лёвшин.

Свежие могилы и ограды, среди бурьяна и кустов, рытвин и ям, куч мусора, жмутся к едва живому остову храма и к памятному знаку, навсегда упрятав от благодарных потомков места упокоения не только известного просветителя, но, видимо, и его родных и близких.

Оглядываемся. Вокруг всё печально, несмотря на погожий день. Рядом с Окой когда-то находился каменный дом – усадьба Лёвшиных, он, естественно, не сохранился. В последние годы неутомимые исследователи обнаружили остатки его фундамента и некогда шумевшего поблизости сада. Они мечтают восстановить усадьбу, создать музей… Каждому своё: кто-то рушит, кто-то воссоздаёт из земного праха. А пока недалеко от давно никому не нужных и заросших бурьяном брошенных полей и поймы реки дачники в вымершей Темряни под музыку жарят шашлыки и копают огороды…

* * *

Семья Лёвшина была многочисленной. Он имел шестнадцать детей, семь из которых умерли в младенчестве. Старшие сыновья: Владимир (1777 г. р.) и Алексей (1785 г. р.) – окончили Сухопутный шляхетский корпус. Владимир в 1836 году стал полковником. Сын Александр (1787 г. р.) тоже был офицером, в 1836 году – капитаном второго ранга. Сын Степан (1786 г. р.) служил в контрольных экспедициях, сын Лев (1797 г. р.) окончил морской кадетский корпус ислужил на Балтике. Село Темрянь перешло к его внучке Екатерине Степановне Лёвшиной, вышедшей замуж за В. Соловцова. Сын Е. С. Соловцовой, Александр Владимирович Соловцов (1847–1923), был последним владельцем родового гнезда рода Лёвшиных.

Как утверждает тульский историк Г. П. Присенко в книге «Просветитель В. А. Лёвшин», на которую мы во многом опирались в ходе работы над настоящим разделом нашей книги, взгляды Лёвшина никогда не были реакционными, он не укреплял охранительно-аристократические позиции дворянства. В. А. Лёвшин до конца жизни остался верен идеалам просвещения, направив всю свою энергию на организационные дела и ведение хозяйства. Более того, он остался предан увлечениям молодости, связанным с деятельностью новиковского кружка. В 1809 году он анонимно издал перевод злого памфлета Альбрехта о князе Г. А. Потёмкине, который был «гонителем и притеснителем» их кружка. Жизненный путь В. А. Лёвшина можно описать словами немецкого поэта-философа Кристофа Виланда, которого он так любил: «Кто любит муз и любим ими, тот в самом уединении не будет празден и всегда найдёт для себя приятное дело. Он несёт в себе источник удовольствия, творческую силу свою, которая делает его счастливым». Добавим, что белёвский просветитель открыто выступал против вольтерьянства и атеизма – но с позиций просвещения.

* * *

Василий Лёвшин не создал своей школы, его основной труд – «Русские сказки» – ещё при его жизни был записан на имя Н. Новикова (Кайсаров Α., «Славянская мифология»), а затем все историки литературы и библиографы считали его автором М. Чулкова («Словарь русских писателей» митрополита Евгения (Е. А. Болховитинова). «Русские сказки» и «Сказки древлянские» приписаны сразу и Лёвшину, и Чулкову). Η. Μ. Языков в письме к брату от б января 1823 года писал: «Пришли ко мне „Историю“ Карамзина и, если можно, собрание „Русских сказок“ Чулкова: ето важная вещь для меня…»

Между тем известность этой книги росла среди простых людей. «Сказки» перепечатывали различные типографии, специально занимавшиеся изданиями лубков, их выпускали отдельными листами, и в редкой крестьянской избе не было лубка с эпизодами из лёвшинской сказки…

Жизнь и творчество В. А. Лёвшина имеют свою историографию. Впервые о нём написал в своих «Записках» А. Т. Болотов. В 1843 году тульский историк Η. Φ. Андреев упомянул о краеведческой деятельности Лёвшина в статье «Прогулка по Туле и путешествие по её окрестностям», опубликованной в журнале «Москвитянин». Имя В. А. Лёвшина вошло в 17-й том «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона, изданный в 1896 году, в 10-й том «Русского биографического словаря», вышедший в 1914 году, в 4-й том «Краткой литературной энциклопедии», вышедший в 1967 году, и даже в «Сельскохозяйственную энциклопедию». Но, несмотря на то что ещё в 1818 году его избирают почётным членом Петербургского общества любителей словесных наук и художеств, Лёвшин как писатель оказался практически забыт читателями на долгие годы: причина – в анонимности изданий его самых знаменитых книг. И «Русские сказки», и «Вечерние часы» вплоть до 30-х годов XX столетия приписывались М. Чулкову, о чём мы неоднократно упоминали. И это несмотря на то, что ещё в 1812 году был опубликован перечень сочинений Лёвшина, где упоминались «Вечерние часы» и «Русские сказки», а в 1818-м имя автора этих произведений прямо называет К. Ф. Калайдович. Тем не менее историки литературы почему-то поверили А. Ф. Смирдину, который безоговорочно относит их к ряду сочинений М. Чулкова.

В 1880 году в «Дополнениях» ко II тому «Справочного словаря о русских писателях и учёных…» Г. Н. Геннади говорит об авторстве Лёвшина, ведь его ранее поправлял библиограф Н. П. Собко, указывая подлинного автора. Казалось бы, правда восторжествовала – имя Лёвшина извлекли из небытия, но нет… В 1894-м с аргументацией в пользу авторства М. Чулкова неожиданно выступает Н. С. Тихонравов, и его точка зрения становится доминирующей вплоть до 1933 года. Только книга В. Б. Шкловского «Чулков и Лёвшин», на которую мы уже неоднократно ссылались выше, окончательно вносит ясность в этот вопрос.

Виктор Шкловский впервые в советской историографии охарактеризовал творческую деятельность В. Лёвшина и обнародовал список его работ. В 1945 году Д. Д. Благой вводит Лёвшина в курс «Истории русской литературы XVIII века». Затем постепенно начинаются публикации его произведений: сначала – отдельных басен, затем – отрывка из «Новейшего путешествия», наконец – «богатырских» и «народных» сказок. «Утренники влюблённого» и большинство басен никогда не переиздавались. Имеется ряд статей о В. А. Лёвшине, опубликованных в центральной и тульской периодической печати современными краеведами: А. А. Петуховым, 3. П. Тишиным, А. Кондрашовым. Особо следует упомянуть работу Н. А. Малеванова «Энциклопедист из Белёва». Это обширная статья об увлечениях Лёвшина, опубликованная в газете «Неделя» 12–18 марта 1967 года. В первом номере «Русской словесности» за 1997 год выходит интересная работа А. С. Курилова «В. А. Лёвшин», также в периодике имеются статьи, посвященные его театральной деятельности и элементам фантастики в «Новейшем путешествии».

Глава 3. Михайло Чулков и Михайло Попов

«Биография Михайлы Чулкова до сих пор была темна. Светлые её места состояли из ошибок», – писал Виктор Шкловский, один из главных исследователей творчества Чулкова, Лёвшина и Попова. Что ж, попробуем… Итак, Михаил Дмитриевич Чулков родился, вероятно, в Москве 8(19) ноября 1744 года или, по данным того же Шкловского, в 1743 году, умер 24 октября (4 ноября) 1792 года, немного не дожив до полных сорока восьми или сорока девяти лет (последняя цифра указана родственниками на табличке для памятника, которая сохранилась, – следовательно, Шкловский прав). Русский писатель, этнограф и фольклорист, издатель, историк, экономист.

Михайло Дмитриевич родился в Москве, в семье солдата московского гарнизона. По всей видимости, мальчик от природы был смышлёный и любопытный, и, судя по публикациям в журнале «И то и сё», грамоте его выучил русский учитель, после чего «начал он прилежно и неусыпно к чтению духовных книг и, что ему казалось примечания достойного, выписывал он на бумажку». Несмотря на излишне строгое воспитание, будущий литератор попал в разночинское отделение гимназии при Московском университете (1755–1758), учился хорошо и потому оказался в списке учащихся, представленных к награждению. В гимназии студентов только подготавливали к обучению в университете, маловероятно, что Чулков затем слушал лекции профессоров Московского университета по «словесным наукам». Видимо, это легенда, придуманная самим литератором для поднятия своего реноме. Кстати, учился он вместе с братьями Фонвизиными и Н. И. Новиковым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.