Евгений Салиас де Турнемир
Тьма
История маленького человека

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав

"Об информации, информационных технологиях и о защите информации"

ФЗ РФ от 27.07.2006 N 149-ФЗ (ред. от 31.12.2014);

Ст 146 УК РФ (лишение свободы до 5 лет)

2014 © Издательство «Седьмая книга». Редакция. Зыбин Ю.А.

2014 © Издательство «Седьмая книга». Редакция, составление, оформление

* * *

Посвящаю

памяти моей няни

Дарьи Дмитриевны

Ширяевой.

Глава 1

Ночь. Все тихо в детской. Катя и Соня спят. Няня тоже спит. Если ближе подойти к няниной постели, то слышно, как ее часы на стенке в шелковом башмачке стучат. Если поближе подойти к маленькой постели Кати, то слышно, как она дышит, и видно, как ее маленькие ноздри морщатся и раздуваются; но хорошо рассмотреть ее вздернутый носик нельзя, потому что розовая лампадка чуть-чуть светится в уголку и, уже почти догорая, едва освещает образа…

Все тихо. Начинает рассветать. Стекла на окошках сначала были черные, потом стали серые и делаются все белее.

Вот раздался первый удар благовеста в заутрени. Подумаешь, этот колокол рассердился на кого и заворчал на то, что его так рано разбудили. Вот еще раз, еще громче…

Соня шевельнулась на своей постельке и навострила маленькое ухо.

Еще раз проворчал колокол и, будто подумав про себя: звонить, так звонить – зачастил как всегда: раз! два! раз! два!..

«Благовестят, а няня еще спит», – думает проснувшаяся Соня и начинает смотреть на огонёк лампадки, на образа…

Кровать няни скрипнула.

– Няня?

– Что ты?

– Тебе пора. Благовестят…

– Слышу, слышу. Что ты не спишь? Спозаранку проснулась – головка будет болеть. Засни.

– Я спала, да колокол твой ударил, я и проснулась.

– Попробуй, засни опять. Еще рано. Почивай, а я тебе просвирку принесу.

– Сегодня Ваня именинник, няня.

– Да, да.

– Он и в гимназию не пойдет. Папа вчера сказал.

– Почивай, дружок. Днем наговоримся.

Няня оделась, глядит в окошко. Окошки белые, но все-таки еще очень рано, и в комнате как-то непонятно, и не темно и не светло.

Когда няня уйдет, в этой комнате страшно будет.

– Ну, почивай же, – говорит няня, нагибаясь к кроватке и целуя Соню, – Христос с тобой. Посмотри, как Катя спит, она умница; я ей просвирку принесу.

– И мне! Я сейчас засну.

– Заснешь, и тебе принесу, не заснешь, обе Кате отдам.

Няня надевает салоп и капор, потом тихонько отворяет дверь и выходит.

В коридоре она поворачивает направо и отворяет дверь в соседнюю комнату.

Там тоже две постели. Около одной из них сидит на стуле мальчик лет десяти и, полусонный, еле-еле напяливает сапоги.

– Ты же, Федя, куда?

– В гимназию.

– Да ведь тебе, голубчик, позволили не ходить для Ванюшиных именин. Так спал бы да спал себе.

– Да я, няня, проснулся, так уж все равно пойду, а то ведь все говорит папа, что мы ленимся, вот я нынче пойду – это будет значить, что я не ленюсь. Ну, а Ваня именинник.

– Как знаешь, голубчик мой. Про тебя-то ведь никто не говорит. Это все Ванюшу так-то… лентяем честят. И няня вздохнула.

– А ты, няня, Ваню к заутрени хочешь будить?

– Просил вчера непременно разбудить. Да уж я думаю оставить, пусть поспит, а потом скажу, что будила, да не добудилась.

– Да ведь этак ты, няня, солжешь.

– Да ведь для него же солгу-то. Ну, да с тобой не сговоришь. – И няня подходит к кровати спящего и грустно смотрит на него.

– Ты его, няня, оставь выспаться для именин, а потом скажем, что так нарочно сделали, чтобы он выспался.

– Ну ладно. Прощай. Поцелуй меня. И тебе бы тоже спать да спать.

– Я уж пойду. Буду знать, какие уроки на завтра. Ване лучше будет, я помечу и в его книге.

Федя умывается; няня выходит, бормоча:

– Детки! Детки! каторжная вам жизнь!

А в комнатке, откуда вышла она, все тихо, только слышно, как колокол ворчит за окошками.

– Отчего это он в это время всегда гудит, – думает Соня, – никогда не опоздает. Как темно за Катиной постелью. Зачем я проснулась! Разбужу Катю. Катя?!.. Право страшно. Лампадка догорает – темно будет, совсем темно будет!.. Катя! Ты спишь! Катя!?.. как она смешно сопит… Завернусь-ка я с головой. Как темно под одеялом, а не страшно. Что это скрипнуло! Катя! Катя!

– Что тебе? – отзывается полусонная Катя.

– Ты спишь? – И Соня высовывает из-под одеяла свою курчавую головку.

– Да, сплю. Что тебе?

– Няня ушла к заутрени.

Катя молчала.

– Нынче Ваня именинник.

Катя только промычала что-то.

– Тебе спать хочется, Катя?

– Хочется… А тебе?

– Хочется, да боюсь.

– Как? Чего?

– Да не знаю…

Катя подымается и садится на постели. Снова тихо в комнате. Огонек все прыгает и качается перед пытливыми глазками Кати. Соня полулежа оперлась локтем на подушку и нетерпеливо дожидается, что скажет старшая сестра, которой уже много лет! Много! говорит няня. Целых девять! Она умнее ее, Сони, потому что ей только семь.

– Надо спать! – вдруг выговаривает Катя как-то загадочно и скоро завертывается с головой в одеяло и Соня еще скорее делает то же самое, но все-таки допытывается:

– Что ты, Катя?

– Ничего! Надо спать.

– Тебе тоже страшно?

– Н…ет. Только… Катя не хочет сознаться.

– Уж коли тебе тоже… так ты лучше не говори мне… а то эдак еще хуже… – замечает философски Соня. – Давай спать! А то няня просвирок не даст.

Снова тихо в комнате, но уж не так страшно, потому что из окошек все светлее делается, и потом они обе не спят.

«Нынче весело будет, – думает успокоившаяся Соня, – Ваня именинник. Что-то ему подарят? Верно книжки – он уж большой».

Глава 2

В комнате светло. Уж десять часов. Лампадка потухла, и в углу у образов, где прежде было всего светлее, теперь наоборот – совсем темно стало. За дверью, в коридоре шумят, хлопают наружною дверью на блоке. Семен комнаты прибрал и стоит в коридоре, думает – снять ему из угла паутину, или до завтра оставить? Место не видное, уж давно висит там эта паутина, так уж еще-то один день, ништо ей провисеть, а то поди, полезай за ней, еще загремишь, господ разбудишь.

«Пущай уж до завтрева!» – думает Семен, ковыряя в носу грязным пальцем.

Впрочем, он каждый день так думает, и уже два месяца откладывает: до завтрева.

Кузьма носит дрова и раскладывает у печек, чтобы топить.

– Что ж ты, дьявол эдакий, ножищами-то своими покои пакостишь? – тихо шепчет Семен, глядя на цифру восемь, которую пролагают по полу мокрые и грязные сапоги Кузьмы.

– А ты вот поди, вылижи языком-то двор да лестницу, так я не буду пакостить, – тоже злобным шепотом ответствует Кузьма.

– Э-эх-ма! – грустно отзывается опять Семен. – Только слава, что, о люди, а как есть кабарда какая-то…

Кузьма молчит и отомщает на дровах, протискивая штук 26 в одну печь.

– Ну, тебя, лезь что ли, анафема! – шепотом уговаривает он огромное березовое полено.

Дверь на блоке зашумела. Няня воротилась от обедни и проходит в детскую.

– С именинником, матушка, – шепчет Семен.

– Спасибо! здравствуй, Кузьма. Не топи ты так, голубчик, нашу печку. Просто страсть вчера. Подойти нельзя – как огненная. Чтой-то вы дров господских не пожалеете. Ведь они не казенные, а на деньги покупаются!

Няня проходит в детскую.

– Здравствуй, няня! – кричит проснувшаяся Соня.

Няня снимает свою шубку и, повесив ее на гвоздь, целует Соню. Катя тоже проснулась и кричит.

– Няня, я не сплю. И меня поцелуй.

– Ну, поздравляю вас с именинником. Вот вам просвирки, на стол поставлю. Встанете, Богу помолитесь и съедите с чаем. А большую – это Ванюше, за его здоровье вынула: все-то он хворает, голубчик мой. Как взяли его от меня, так и хворает. А отчего? Разве Андрею так усмотреть за ребенком, как я усмотрю? Э-эх, право!

Задумавшаяся после поцелуя няни, Соня вдруг пришла в себя.

– Няня, какие у тебя холодные щеки!

– На дворе мороз, дружок.

– И нос холодный, – говорит Катя и таращит глазенки на няню. Ее удивило, как это нос холодный, а цветом ничего – такой же, как и всегда.

– Нос не холодный, а только щеки, – решает Соня.

– Нет, и нос, и нос, – громко настаивает Катя.

– Полноте, полноте. Еще не поднялись, а уж за спор. Стыд какой!

Соне стыдно, а Кате еще больше; она совсем насупилась и в угол скосилась. Это значит всегда, что ей очень совестно. Няня нарезывает хлеб ломтиками и устанавливает их в коридорной печке пред огнем. Чрез открытую в коридор дверь видно, как все ломти стоят хорошо, только с одним няня никак не может справиться, он все падает. Установив его, няня входит и начинает надевать Кате чулки. Эта дергает ногой и смеется.

– Не шали же. Дай надеть. Держи ножку прямее.

Катя все болтает ногой. Няня останавливается.

– И не стыдно тебе это делать? – говорит она. – Старуха няня из церкви пришла, еще не пила, не ела, а ты ее мучаешь. Стыдно! А я думала, что ты меня любишь, и еще просвирку тебе несла.

Катя стала серьезная.

– Не буду, няня, не буду больше. Не сердись, поцелуй.

Няня пошла в комнату к Ванюше и будит его.

Хорошенький, белокуренький мальчик 12-ти лет, бледный и худой, раскрывает свои большие синие глаза и, улыбаясь, протягивает руки к няне.

– Поздравляю тебя, мой дружок. Ненаглядный мой, милый.

И няня со слезами на глазах целует и ласкает головку Вани.

Ваня молча улыбается. Лицо у него всегда бледное, всегда грустное и всегда такое, как будто он о чем-нибудь задумался.

– Вставай, родной, и приходи чай пить.

– А Федя уж встал?

– Да. Он в гимназию ушел.

– Зачем же? Ведь ему позволил папа не ходить. Что же это!

– Сказал мне, что коли уж встал, так пойду. Уроки, замечу по книжкам… Вставай, мой родной.

– Зачем ты меня няня к обедне не разбудила?

– Ну, вот еще, дитятко, в кои-то веки выпадает тебе денек соснуть побольше, а я буду тебя будить! Итак, вишь, совсем хворый!.. Господь простит! Я Ему, Создателю, за тебя помолилась. Авось моя молитва дойдет… Помочь тебе одеться-то?

– Нет, няня, я сам… Ступай, я сейчас приду.

Няня кладет ему платье поближе и уходит. Ваня молча и тихо начинает одеваться и изредка поглядывает на пустую кровать брата.

«Зачем он ушел!» – думает Ваня.

Девочки при помощи Марьи умываются.

– Няня, я чистая! – говорит Катя, утираясь полотенцем.

– И я чистая, и я чистая, – поет Соня, перебравшись с кровати на нянин сундук и прыгая по нем в одной рубашке.

– Полно ты шалить, востроглазая! Смотри, самовар уйдет, без чаю останемся, – замечает няня.

Но Соня все прыгает по сундуку.

– Сюда, сюда, пожалуйте, батюшка! – говорит Марья за дверями. – Барышня здесь шалит. Возьмите ее, батюшка, в мешок к себе, никакого сладу нету.

– Слышишь ты, шалунья, – шепчет няня. – Вот идет уж сюда. Перестань скорее!

Соня живо перепрыгивает на постель и, прячась за подушку, выглядывает оттуда на дверь.

– Няня, не буду. Няня!

– Ступайте своей дорогой. Бог с вами, – говорит няня громче. – Нам вас не надо, у нас дети умницы, никогда не шалят. Уходите, батюшка, Бог с вами.

Няня начинает одевать Соню. Какая она вдруг послушная сделалась. Катя между тем уже молится перед образами. Сначала читает вслух: «Отче наш», потом «Богородицу» и вдруг останавливается. Она всегда и уже давно произносит в одно слово деворадуйся и теперь вдруг не поняв, хочет узнать, что она говорит.

– Няня!

– Что?

– Что такое: деворадоваться?

– Как так?

– Да ведь говорится: Богородица деворадуйся.

– Ну да!

– Так что же такое: деворадоваться?

– Полно шалить. Грех какой! Богу молишься и шалишь.

– Я ей-Богу не понимаю, няня. Я не шалю.

– Ну, кончай, после скажу! Как ты столько лет молишься, и не спросишь? Ну, кончай уж прежде.

– Ангел хранитель, сохрани и помилуй рабу Божию Екатерину, – продолжает Катя. – Господи, помилуй мамашу и папашу. Господи, помилуй бабушку. Господи, помилуй тетю Надю, тетю Варю и дядю Митю. Господи, помилуй Ваню, Федю и Соню. Господи, помилуй няню. Господи, упокой дедушку и тетю Любу. Господи, помилуй Марью и всех православных христиан. Няня! Все? – добавляет Катя, стоя на коленках.

– Ну все, поцелуй меня, – говорит няня.

Катя подходит к столу.

– Няня, сегодня мне на твоем кресле чай пить! – вдруг отзывается Соня. – Катя вчера сидела.

– Тебе, тебе. Помолись Богу и иди.

– А я завтра сяду на кресло, – говорит Катя, завистливо косясь на нянино кресло и усаживаясь на простом стуле. Они обе уже года два садятся поутру на это кресло по очереди, и все главные ссоры происходят из-за него, так что няня грозится, что никого никогда не посадит на свое кресло, а всегда будет сама на нем чай пить. Но сестры знают, что няня этого не сделает. Няня только на словах – строгая.

Глава 3

В коридоре слышен звонок. Девочки встрепенулись и бегут к матери в спальню; Ваня тихо идет за ними, но останавливается в зале. Папа встречает его.

– Здравствуй, Jean. Поздравляю. Что ж, рад, что в гимназию не пошел?

– Нет, мне все равно. Я бы и пошел.

– К чему же врешь? Вижу, что радехонек. Ты, брат, не из прилежных. Похвастаться нечем; ничем не взял, одним лицом разве, да и то бледный всегда. Федя где?

– В гимназии.

– Вот как! Его какая муха укусила?

Папа насвистывает что-то про себя и уходит, не дожидаясь ответа. Ваня отходит в угол и, усевшись на большое кресло, задумывается: ему очень невесело.

– «Скоро ли Федя придет? – думает он – отчего это я няню и Федю люблю больше, чем папу и маму. Ведь это грех! Да!»

Скоро мама выходит и, поздравив и поцеловав один раз Ваню в лоб, усаживается на диванчике с ногами, и тяжело опускается на шелковую подушку. Она всегда слабая, больная, но доктора к ней не ездят и ее не лечат. Горничная Акулина говорит, что она просто прикидывается.

– Тише, не шумите, – говорит она. – Вы меня оглушили. Катя! ты совсем мужичка. Не висни так, ты мне все платье измяла. Надо вам гувернантку, а то вы совсем мужичками растете.

Входит папа и несет книжки в красных переплетах.

– На вот тебе, баловень! Ты! Гусь! Держи же!

Ваня молча берет книжки и глядит в сторону. Он боится, что сейчас его разбранят.

– Что же ты не благодаришь? – говорит мама по-французски.

– Merci, – тихо отзывается Ваня, и целует папу, потом маму.

– Да они тебе не нравятся?

– Нет, нравятся.

– Так что же ты насупился-то, губы надул?

Ваня молчит. Он не знает, что сказать, потому, что вовсе не насупился, а ему, так, грустно от чего-то.

– Удивительный мальчик! – недовольно говорит мама. – Ничем не угодишь. Отец хлопотал, вчера нарочно в магазин ездил…

Ваня опустил глаза в землю и молчит, только руки его тихонько дрожат.

– Ступай в залу… или к своей дуре няньке, которая тебя так избаловала, что ты уж ни гроша не стоишь, – говорит папа, – уж кончится тем, что тебя придется отдать в пансион!

Сердце у Вани больно шевельнулось: он тихо выходит, а в ушах у него все повторяется «к дуре няньке» будто эти слова не раз сказали, а все шепчут ему на ухо без конца.

– Или мы его избаловали донельзя, или он просто совершеннейший пень, – говорит папа по его уходе, но так громко, что Ваня услыхал это, переходя залу, и разронял книжки. У него слезы на глазах. Молча, собрав опять книжки, он садится на то же кресло в углу залы и, не развертывая их, глядит в окно.

«Скоро ли придет Федя? – думает он. – Зачем я с ним не пошел в гимназию».

Отчего же ему так грустно? На сердце точно что-то давит и так сильно, будто что-то тяжелое там, будто свинцу налили в грудь.

– Поди ко мне. Ты, моя милая, умница, всегда веселая, розовенькая! – говорит папа в гостиной, усаживая к себе на колени Соню.

Чрез полчаса в этой зале шум. Катя с Соней разыгрались. Няня сидит у окна с чулком. Она грустна и изредка косится на Ваню; ей бы хотелось подойти к нему, да нельзя. Ее и так сейчас бранили за то, что она Ваню так испортила, что он гроша медного не стоит. Ваня слышал это из залы и все думал:

«Ведь они няню обижают?! Зачем же они и ее и меня всегда обижают?»

Катя стряпает что-то под стулом. Верно шалит. Соня, держа на голове доску с камешками, ходит по зале и кричит во все горло:

– Пироги горячи! Пироги горячи!

– Эй, разносчик! что стоят пироги? – говорит Соне какой-то чужой, который пришел к папе.

Соня потупилась и молчит.

– Соня! перестань же! – говорит папа: – и ты у брата переняла молчать и в пол глазами упираться. Отвечай!

Но Соня молчит.

– Сколько же стоит, разносчик? – говорит опять чужой.

Соня все молчит, но вдруг повертывается к нему спиной и опять кричит, шагая по зале:

– Пироги горячи! Пироги горячи!

Чужой и папа смеются и уходят.

Через полчаса Катя уже кучер, а Соня лошадь, и держит в обеих руках веревочки.

Они стали за креслом, где конюшня, и собираются выезжать.

– Няня, кричи: подавай! – говорит Катя.

– Ну, подавай! – невесело отзывается няня, косясь на молчащего Ваню.

Катя чмокает, а Соня (как и всегда) начинает брыкаться и нейдет.

– Стой! Т-п-п-р-ру-у! – кричит Катя.

Но лошадь все брыкается и нейдет к подъезду.

– Т-п-прру! Соня! Эдак нельзя играть! – Ты не знаешь, когда надо брыкаться. Теперь не надо. Эдак нельзя!!

– Да я с норовом!

Катя сердится, погоняет, а Соня все пятится, брыкает и прыгает.

– Я ударю, Соня!

– Не смеешь!

– Нет, смею. Я кучер.

– Нет, не смеешь!

Катя дергает возжей и попадает лошади по спине. Лошадь останавливается, и вдруг, заткнув глаза кулачонками, начинает громко плакать и бежит к няне.

– Тебе больно? – говорит Ваня, быстро подбегая к сестре.

– Что такое? опять подрались? Нет уж, теперь я пойду пожалуюсь на вас.

Няня берет Катю за руку и хочет вести к маме.

– Няня, оставь, не ходи! Няня! – тихо говорит Ваня.

Няня оставляет Катю и садится снова на стул. Соня перестала было плакать, но входит в залу папа, и она опять начинает.

– Соня! Соня! Что с тобой, Соня? Поди ко мне. Кто тебя обидел? Уж не вы ли, господин Молчалин? – сердито говорит он Ване.

Ваня молчит.

– Так ты еще драться стал вдобавок! А?

– Эх, батюшка, полноте! – произносит няня. – Он отродясь ни одной мухи не обидел, а вот ваши любимицы, как играть, так и драться!

– Так это ты, Катя?

Катя молчит тоже и ломает ногу у гусара. Папа берет на колени Соню и начинает бранить Катю. Эта долго слушает и начинает потихоньку плакать все громче, а Соня уже перестала и глядит на сестру во все глаза, будто первый раз от роду видит как та плачет.

– Ну, перестань же. Ведь это скучно. То один, то другой; с вами с ума сойдешь. За что ты ее прибила?

– Она на-на-а-аш-аша…

Катя захлебывается и не может выговорить.

– Она ло-о… ло-ош-ша-адь бы-ы-ла.

– Ну что ж, что лошадь? Все-таки драться не следует. Она тебе сестра. Она маленькая, тебе можно ей уступить.

– И все б-брык-рык-рыкалась… а я хоте… ла, – силится Катя говорить.

– Ну, помиритесь сейчас и играйте без драки. Мама не здорова, а вы все ее огорчаете ссорами.

Вскоре Катя снова кучер, а Соня снова лошадь. Снова кричит няня невеселым голосом.

– Кучер, подавай!

Они подъезжают к крыльцу, лошадь уж не брыкается. И Катя возит барина с визитами по городу, т. е. по зале. Домой (в угол за кресло) Катя ворочается лошадью, а Соня кучером. Лошадь ставится в конюшню, и ей задают овса.

Далее залы ездить с визитами не позволено. В гостиную к маме можно входить только людьми, а лошадьми и вообще зверями можно быть только в зале.

Долго возятся так девочки. Ваня сел уже давно около няни и тихо шепчет ей:

– Который час, няня?

– Третий. На что тебе?

– Да скоро ли Федя придет!

Глава 4

На часах бьет три. За воротами показывается фигура Феди с сумкой. Ваня бросается на лестницу и целуется с братом. Скоро они уже сидят вместе в углу залы и шепчутся.

– Ведь ты помнишь, – тихо выговаривает Федя: – его хотели все проучить? Ну вот, как он вышел, Тихонов ему в спину сзади и закричал: «волк! волк! Белянина запорол! Кровопийца!» Он обернулся и весь, Ваня, сделался красный, совсем как сукно красное. Глядит на нас, глаза, знаешь, как-то прыгают, а сам не кричит, как всегда, а молчит и на всех глядит. Всех, Ваня, глазами оглядывает, даже как-то страшнее кричанья выходит. Мы притихли. – Кто, говорит, сейчас закричал, что я будто Белянина запорол? Разве вы, мерзавцы, не знаете, что он от горячки умер? не знаете? – Мы молчим. – Кто, говорит, думает, что Белянин умер не от горячки, а от чего-нибудь другого, пусть руку подымет! Ну, кричит, живо, сейчас! – Мы не шелохнемся. – Ага! кричит, ты негодяй, который кричал мне в спину, видишь весь класс со мной согласен, что от горячки.

– Как же это, Федя?

– Да ведь никто же руки не поднял. Я было, Ваня, хотел… потому что это правда… Все знают, что Белянин под розгами умер.

– Ну!

– Да меня Тихонов держал и все шептал: «если ты, зюзя эдакая, подымешь руку, то я себя сам выдам, что я кричал». Ну, я и боялся. Он ведь не лжет никогда. Он сейчас бы признался.

– Ну что ж Волк?

– Ну, походил по классу весь красный и вышел в коридор. А как вышел, так опять уже человек десять и закричали: Пьяница! Кровопийца! Белянина запорол! А Тихонов кричит: Убил! убийца! За это в Сибирь ссылают!

– Как? Так и закричали?

– Да. Но Волк уже не воротился. А солдат говорил нам, как мы выходили: «какое, говорит, у Гаврилы Семеныча лицо сделалось, как он в коридоре стоял, а вы кричали! Дергало ему, говорит, лицо, все дергало!»

– Что вы все шепчетесь, мне не скажете? – говорит няня. – Верно в емназии беда какая?

Федя с Ваней пересаживаются к ней ближе и тихонько передают ей происшествие.

– Завтра опять хотят кричать то же, – добавляет Федя.

– Ну, уж вы-то, детки, не кричите. А то еще попадетесь…

– Да как же, няня, если все будут… Как не кричать? Ведь это нехорошо, говорит Ваня: – ведь за это всегда подлецом называют, когда кто отстает. Притом он известный злодей!

– И это правда, няня, – говорит Федя. – Это правда, все знают про эту историю, про Белянина. И его, говорят все, скоро прогонят со службы, потому что до смерти засекать не позволяют. Его непременно прогонят, и скоро. Он кровопийца.

Няня слушает и качает головой.

– Уроки пометил ты? – спрашивает Ваня через минуту.

– Да, все. А из географии какой урок, Ваня, – беда, весь курсивный. Вся Швейцария, и вся курсивная.

– Отчего же вся курсивная?

– Как отчего? Такая уж земля. Горы, возвышенности, речки, кантоны, города, деревушки…

– Что ты?

– Право. Да разные еще достопримечательности, например, сколько в Женеве часов делают, да сколько работников этим занимаются. Просто беда, хуже Англии.

Федя берет географию Ободовского и, раскрыв на месте, где большими буквами напечатано слово: «Швейцария», показывает брату. Между строками беспрестанно попадаются курсивные, а все, что курсивом, надо учить наизусть.

– Да, да! Курсивная! – с оттенком ужаса произносит Ваня. – Вот страна-то! Ведь столько курсиву ни в одной еще стране не было.

– Ну, Ваня, в Италии его тоже много. Погляди-ка.

И Федя повертывает несколько листов.

– Да, и эта бедовая. А когда мы до нее дойдем? К январю, пожалуй. Ну, как он ее на праздники задаст?

– Нет! Что ты! К марту разве.

– Раньше, Федя. Он говорил, что к экзамену мы захватим Европейскую Турцию.

– Это, где Турка живет? – вмешивается няня.

– Да.

– Ну, вот еще, и Турку учи. О нем, дураке, чай, и учить-то нечего.

– Как, няня! – восклицает Ваня: – там у них Константинополь, говорят, такой чудный город, что таких нету нигде. Там ведь наша царица Ольга крещенье приняла.

– Как так?

– Она там крестилась в православную веру.

– У Турки-то? Что ты, Ваня! Христос с тобой!

Ваня оторопел и глядит на Федю. Федя даже рот разинул и глядит на Ваню.

– Как же это, в самом деле? Ведь и то правда. Они ведь мусульмане.

Через залу идет папа. Ваня шепчет брату: спроси.

– Папа! – подходит Федя. – Ведь царица Ольга в Константинополе крестилась?

– Что за дичь!

– Вот и я, батюшка, говорю, как мол это можно! – прибавляет няня.

– Ольга приняла крещенье у греческого царя Константина Багрянородного в 857 г. в Царь-граде. – Папа произносит это очень важно.

– Видите вы, глупые! Еще в городе-то каком – в Царе-граде! Вот это так!

«Стало быть, более тысячи лет назад», – уже расчел про себя Ваня.

– А где же он? – допытывается Федя.

– Да он… – мямлит папа, – он… в Греции. Какой глупый вопрос, Федя! – добавляет он вдруг сурово. – У греческого царя, в Царь-граде, стало быть, в Греции, а не… не в Персии или Турции!

– Как? – тихо восклицает молчавший Ваня. – Да ведь Константинополь и Царь-град одно и то же.

Папа неспокойно ищет что-то в кармане.

– Да, почти… не совсем… но почти то же. Куда я девал?.. Есть разница, но небольшая, т. е. маленькая… Вот будете учиться, будете поменьше именины справлять, так и знать будете… это и все вообще узнаете.

Папа куда-то поспешно вышел. Горячий спор затевается у няни с Федей. Ваня молчит и припоминает что-то.

Через полчаса, когда папа поспешно опять проходит через залу, Федя кидается к нему.

– Узнали, папа, узнали! Ваня вспомнил, – кричит он. – Греки завоевали у турок Константинополь и назвали его Царь-градом, тогда Ольга и крестилась.

– Ну да, да. Ведь я же вам говорю. Константинополь и Царь-град все равно… одно и то же… только маленькая разница есть…

– Какая же?

– После, после… Мне некогда.

И папа поспешно выходит.

«Сам-то ты, батюшка, должно быть, получше Вани именины-то справлял, когда учился, – думает няня про себя. – Да и рожденья, я чаю, не позабывал тоже».

Через минуту в доме суматоха. Приехала очень важная особа. Она величественно входит в гостиную, встречаемая мамой и папой. Она изволит садиться и, проглотив аршин, любезно говорит маме, что не заметила ее на прошлом большом бале. Папа человек подначальный этой особе, поэтому мама рассыпается и вертится перед ним, как бес перед заутреней. Особа желает видеть детей. Папа кидается в детскую, натыкается на Андрея, едва не падает, ругает его мимоходом и велит вести детей в гостиную. Няня, поправив чепец, как овец гонит их гурьбой. На пороге встречает их папа, но, завидев Ваню, останавливает шествие.

– Нет, нянюшка, вы этого болвана приберите в детской. Он еще мне беды какой наделает со своей молчанкой.

Папа берет девочек и Федю, вводит их, представляет, улыбается и, вертясь, нещадно возит ногами по полу.

Особа милостиво ухмыляется.

– По стопам отца? – говорит она Феде.

Федя не понимает и молчит. Папа и мама встрепенулись. Особа все ждет. Федя все молчит.

– В гусары или в уланы?! – объясняет особа. Федя меняется в лице, но, опустив глаза, упрямо молчит. Мама и папа рады бы влезть оба зараз в кожу Феди, чтобы отвечать. Но это невозможно, и особа ждет опять, а Федя все молчит, как убитый. О ужас!

– Он очень робок… оробел… – ввязывается папа. Детям велят выйти. Они тихо отправляются.

– Ну, няня, в другой раз и меня без Вани не возьмут. Я больше его молчал, и всегда буду так делать. За что они его прогнали? Он не хуже нас.

Няня, узнав обо всем, уговаривает Федю. Ее внутренне глубоко обидел папа; она рада, что Федя отомстил за брата, который, остановленный на пороге, ушел прямо к себе и заперся; но все-таки няня уверяет ребенка, что нехорошо делать родным на смех.

– Я, няня, не на смех, – восклицает удивленный Федя. – Я только хочу, чтобы нас обоих брали всегда, или и меня оставляли с Ваней.

Но за обедом, к пущей горести именинника, Федя сидит без пирожного.

Глава 5

Уже вечер. Дети бегают и играют в зале, освещенной двумя стенными лампами. Ваня тоже развеселился и ловит сестер. Изредка все они останавливаются и прислушиваются к шуму проезжающих карет. Наконец, одна из них смолкла у ворот, и дети видят на дворе два двигающиеся к подъезду фонаря.

– Надя, Саша! – кричат они и выглядывают в переднюю, – Они! они!

И вся гурьба кидается в переднюю. Расфранченная горничная, ливрейный лакей и камердинер папы, Андрей, раздевают мальчика лет 10-ти и девочку, ровесницу Вани. Целая куча: платочки, наушники, теплые сапожки, муфты, салопы, фуфайки, меховые боа, – все скопляется на дубовой скамье передней. Можно подумать, что не двух, а десяток детей привезли в них. Разоблаченье еще не кончилось, а уже крик:

– До каких пор? Когда за вами приедут? Кто?

– Мама сама приедет к твоей маме, – говорит кокетливо одетая Надя.

– Чудо, чудо! – подымается крик. – Стало быть, надолго?

– Мама с Аннетой на бал поедут в 12 часов.

Все бегут в залу.

– А у нас новые лошади! – говорит Саша, страшный хвастун и корчащий большого человека. – Папа три тысячи за них дал!

Но Ваня и Федя с ним не очень дружны. Он постоянно рассказывает про себя и своих, очень груб с их няней, говорит, что она мещанка, и беспрестанно кричит, все у всех отнимает, ломает, дерется и сам же пойдет потом жаловаться. Когда у него спрашивают новые знакомые дети, как его имя, он, вместо «Саша», отвечает: le prince Alexandre Oubinine. Отец его, князь Убинин, важное лицо.

– Сегодня утром, – продолжает Саша, – к маме бедные приходили, какая-то женщина и две девочки. Какие они смешные, пугливые. Мама говорит, что они совсем des sauvageons!.. (дикарки (франц) А когда они ушли в девичью чай пить, то в гостиной мама курить велела, потому что ужасно дурно пахло.

– Они прежалкие были, – вступается Надя. – Грязные, в больших башмаках, и салопы совсем худые. Я одной даю мою куклу старую, Лизбетту, ты знаешь, Катя?

– Как? Да ведь ты очень любила Лизбетту?

– Мне очень жалко стало, – добрым голосом говорит Надя. – Ну, я старшей даю Лизбетту, а она, вообрази, прячется от нее за юбки матери.

– Она верно никогда кукол больших не видала и испугалась, – хохочет Саша.

– Ты, Саша, всему хохочешь. Все говорят, что ты злой! Вот что! – нравоучительно и укоризненно говорит Надя брату.

– А ты в девичьей все сидишь с девками. Это даже мама говорила и сердилась, – злобно произносит брат. – Хороша княжна! В девичьей! – добавляет он вчера слышанные от отца слова.

Дети отворачиваются от него к Наде. Они все не любят Сашу, потому что у него даже голос злой. Все идут к маме.

– Матушка, – говорит приехавшая горничная няне, – не подпускайте вы княжну нашу к окошкам. Все они кашляют. Мамзель проклятая их простудила.

– Отчего это их с вами прислали? – допытывается няня. – Мамзель-то что же?

– Да так! – многозначительно улыбается расфранченная горничная. – Она, кажется, отходит… Нынче утром с княгиней повздорили…

– Да что ж такое? за что?

– Не знаем-с! – ухмыляется горничная, – она очень дурно с княжной обходилась. А уж сами знаете, наша Надежда Николаевна как есть андел. Редкий ребенок. Совсем не похожа на княжеское дитя, ни гордости этой нету, ни чванства. Ну, а мамзель с ними не ладила, особливо за уроками… Ну, княгиня нынче ее и распекала, а она отказалась. Не хочу, говорит, оставаться, грубить стала.

– Да ведь они с вашей старшей барышней приятельницы большие?..

Горничная насупилась.

– Ну, княжна Анна Николаевна… сами изволите знать… нрава крутого. Повелевать любят, а эта мамзель Луиза все им потакала и всякие подлости около них делала. Ну, княжна и дарила ее всем. А я, матушка, что ж, не завидую. Я княгиней много обласкана. А должна сказать правду. Я за 7 лет от Анны Николаевны ниточки экой не видала, а не то, что платьица, али чего другого… А мамзель эта, матушка, приехала к нам, у нее один худой сундучишко был. Просто срам! Хуже нашей сестры; уж на что мы, горничные девки, а и у нас именьице кой-какое есть. А теперь, матушка, три сундука битком набиты милостями господ, да княжны. Будет съезжать, четвертый прикупит в Гостином дворе: в трех не вывезешь всего добра. Ей-Богу с! А уж скряга какая! Раз, об святки, наряжались мы промеж себя. Вот и пришла я к ней увальку попросить надеть…

Дети вбегают в залу. Расфранченная горничная шепчет и, раскланявшись с няней, подходит к Наде.

– Княжна, я домой поеду-с. Не прикажете ли маменьке что сказать?

– Нет, Анюта, ничего. Погляди только, чтобы папашина собака игрушки не испортила.

– Извольте, моя ненаглядная! Нарочно с работой буду сидеть в детской.

Горничная целует руку у Нади и, поглядев на Сашу, прибавляет грубо:

– А уж вы, ваше сиятельство, взлохматили себе волосики на головке. Точно наш портной деревенский – Алеша. Право! А еще князь!

Саша краснеет, как рак. Дети смеются. Горничная прощается со всеми, у девочек целует ручки и, не обращая никакого внимания на Сашу, выходит в переднюю, где разговаривают и тихо хихикают лакеи дома с приезжим.

– Иван Иваныч, – обращается она к ливрейному лакею, – поедемте, мне еще княгиню на бал одевать.

– Ну, поспеет еще. А я вот про мамзель-то им рассказываю… Ну-с, я вот эфто и заприметил, – обращается он опять к Андрею. – Как она только за угол, а этот офицер уж ждет; сейчас извозчика, пролетку и марш куда-то. И все значит в одну сторону! Так ты, думаю, князя надуваешь, на его деньги с офицерами шляндаешься да дебоширничаешь! Хорошо! Вот мы-с и порешили меж собой князю открыть ее надуванье. Я это его вчера раздеваю, и эдак, знаете, тонким манером и говорю: «Что я, мол, ваше сиятельство, ваш верный завсегда слуга, и по гроб моей жизни милости ваши не забуду, но мамзель эту самую на угле с офицером видал многие разы»… Как это он вскочит с дивана, как был на босу ногу. Побелел весь лицом. Руки трясутся!

– Что вы?

– Провалиться сквозь землю! Себя не помнит. Врешь! кричит мне, неправду говоришь! Я тебя под суд, кричит, упеку. «Я, значит, говорю, вас сведу сам на угол. А коли прикажете, мол, батюшка, ваше сиятельство, так мы рады стараться для вашей милости. Мы вам и офицера и ее – живьем доставим. Только приказать извольте!» Так, знаете ли… просто чуть не плачет, ходит по комнате и все по французскому что-то говорит. А в комнате, окромя меня, никого нет!

– Недаром французинка. Эдак завладать!

– Ну-с, а нынче утром, слышу: в детской у них разговоры, – вступается горничная. – Я по-ихнему малость понимаю. Детей-то князь выслал, в залу, а сам ей все говорит: кошон, тронпе, але-вузан… К дьяволу, то есть, значит. Ты, свинья, надувать меня вздумала, так съезжай сейчас к своему офицеру. Что ж, вы думаете, она? Прямо к барыне. А я к дверям и слышу, говорит ей: ваш, говорит, князь вас не любит; меня, говорит, любит, пристает ко мне, а я, говорит, честная девушка, сирота! Мне, говорит, нельзя оставаться, и я, чтобы ваше счастье не расстраивать, сама уеду.

– Ну, что ж княгиня?

– Страсть! В обморок! Уж мы хлопотали, хлопотали с ней. Измучились все.

Глава 6

Во владение детей отдается, кроме залы, еще одна гостиная и столовая, чтобы прятаться. Уже раз они прятались, все найдены и ходят по гостиной, и никак не найдут Федю.

– Вот спрятался-то! Не ушел ли он в детскую? Няня, он верно в детской!

– Нет, нет, здесь! Ищите! – говорит няня, хитро улыбаясь. – Молчи, Федя. Не сказывайся.

– Молодец Федя! Молодец! – ликует Ваня, радуясь, что брат всех превзошел.

– Я знаю, где он! – шепчет Надя на ухо Вани.

– И я знаю, да не скажу. Пусть ваш брат постарается, пусть намучается побольше.

– Пусть, пусть. Не надо говорить, Ваня.

И они, переглядываясь, не ищут, а стоят в стороне. Девочки все обшаривают, а Саша, весь мокрый, с остервенением лазит по всем углам, под всякое кресло и страшно сопит. Его начинает сердить, что он всех нашел скоро, а за Федей возится полчаса.

– Хорош ваш Федя! – восклицает он вдруг злобно. – Говорит, что никогда не лжет, а теперь его ищут, зовут, а он молчит и всех надувает.

– А ты не молчишь, когда тебя ищут? – запальчиво вступается Ваня за брата.

– Да я не хвастаюсь за то, что всегда правду говорю. А Федя ведь все кричит: не надо лгать, а сам выходит такой же обманщик.

Саша злится и угрюмо ходит по комнате, уже не обшаривая ничего.

– Какая злючка! – шепчет Надя.

– Обманщик, обманщик! – повторяет он. – Федя! Ты где!? – кричит он и прибавляет, – видите, молчит, как и мы все; надувает.

– Да я здесь! – раздается наивный голос Феди.

– Э-эх, дурачок ты мой! Молчал бы да молчал, – говорит няня. Между ее юбкой и платьем зашевелилось что-то и на свет показывается растрепанная голова Феди.

Все кидаются к нему. Хохот. Крики.

– Глупый, зачем ты ответил? – кричит Надя. – Ведь он нарочно тебя спрашивал.

– Он говорит: я обманываю, – смущенно объясняет Федя. – Ну, я и ответил…

– Э-эх, Федя! – укоряет его брат. – Такое место и даром пропало. Ты бы меня, няня, посадила туда. Я бы молчал.

– Христос с тобой, мой родимый. И Федя насилу уселся… а ты вишь какой уж вырос, тебя сейчас бы нашли. Экой ты, Федя, право! – добавляет она.

– Э-э-эх! Федя, Федя! – укоряют все. Федя только руки растопыривает: Саша в восторге.

– Прятаться! Прятаться! Соне искать!

Соня остается в зале. Все рассыпаются в гостиной. Слышатся голоса:

– Саша, тише, занавеску оборвешь!

– Пусти, я первый.

– Мама не велела около канделябров. Надя, слышишь… Не велела!

– Так я уйду в другое место.

Гостиная пуста. Только чуть шевелятся занавески; кто-то пискнул под диваном. Саша расхохотался уже Бог-весть откуда.

Через темную столовую, прыжками, как козочка, летит Надя, и вдруг останавливается на середке.

«Как темно! – думает она. – Да чего же бояться. Бояться нечего! Зато искать долго будут, да еще побоятся прийти, чудо!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.