Никола Скиннер
Шторм по имени Френки

Nicola Skinner

STORM

Originally published in the English language in Great Britain by HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollinsPublishers Ltd., under the title:

STORM

Text © Nicola Skinner 2020

Translation © EKSMO 2023, translated under licence from HarperCollins Publishers Ltd.

Nicola Skinner and Flavia Sorrentino assert the moral right to be acknowledged as the author and the Illustrator of this work respectively.

© Чомахидзе-Доронина М. Ш., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вся эта книга посвящена Бену и Полли. За исключением нескольких последних глав, написанных специально для Мег и Сола.

Полтергейст: привидение или дух, производящее громкие, хаотичные и разрушительные действия. Шумное привидение.

От немецкого poltern (шуметь) и geist (привидение).

Некоторые думают, что нас не существует.

Они ошибаются.

Часть I

1
Вспыльчивая

Ты рождаешься младенцем. С этим никто не поспорит. Но не просто младенцем. О нет!

Ты целая история.

Чудесная, непоседливая, лопочущая история.

Драгоценная история, которую берегут как зеницу ока.

Да не одна, ты множество историй одновременно. Приключение, любовный роман, триллер, иногда ужастик – да, я тебя имею в виду, малыш! – всё в одном флаконе. И после твоего рождения эту историю читает вся семья.

Что тут скажешь, дети – настоящий бестселлер, и с каждым днём он становится всё увлекательнее и увлекательнее. Во всяком случае, так считают родители.

Даже если никто не разделяет их мнения.

Родители обожают говорить о своих детях, правда? Задержитесь на минутку возле школьной калитки и услышите: «моё золотце то», «мой зайчик это…» А о чём они любят говорить больше всего?

О вашем появлении на свет.

То есть о родах.

Это совершенно особенная история.

Священная.

Бесконечная.

Оглядись вокруг. Прямо сейчас.

Видите родителей неподалёку? Они заговорили о родах? У кого-нибудь из них появился трогательно-умилённый взгляд? Кто-нибудь – и это самое главное – прочищает горло?

Если хоть на один вопрос вы ответили «да», то позвольте спросить ещё кое-что. У вас есть путь к спасению? Если да, то бегите! Немедленно.

Если нет, что ж, не повезло. У вас были планы на день? Можете с ними проститься. Потому что, когда родители принимаются рассказывать о родах, это надолго и прятаться уже поздно.

Вы непременно узнаете:

а. Когда начались схватки;

б. В какой роддом они поехали;

в. Какая песня играла по радио в автомобиле;

г. Отремонтировали сломанный светофор или нет.

Ну и конечно:

а. Сколько стоила парковка;

б. Не слишком ли это дорого;

в. Какие болеутоляющие предложили мамочке;

г. И сколько весил младенец.

Последний пункт по каким-то непостижимым причинам приковывает всеобщее внимание. Будто фермеры с их призовыми репами, родители только и думают о том, сколько весят малыши. Почему? Кто знает. Спросите у них, если не жалко потратить ещё один день своей жизни.

Как бы то ни было, слушайте внимательно. Ловите каждое слово и с умным видом кивайте во всех нужных местах. Делайте вид, будто чудесно проводите время. Потому что, если будете слушать недостаточно внимательно, они обязательно почуют это своим волшебным шестым чувством, которое бывает только у родителей, и начнут рассказывать с самого начала. И тогда болеутоляющие понадобятся уже вам.

Для ушей.

И вот что ещё я скажу. На протяжении всей жизни именно в обстоятельствах твоего рождения будут искать объяснение характеру. Почему ты такой, какой ты есть. Вот как рассуждают родители: «Ой, ну ничего удивительного, что наш Джаспер такой замечательный танцор, ведь он родился во вторник, сразу после того, как я съела сандвич с беконом» или «Конечно же, Дидре копуша, ведь она родилась недалеко от шоссе М25, а там вечные пробки!». А другие родители глубокомысленно примутся кивать в ответ, будто в этих словах есть хоть какой-то смысл, нальют себе очередную чашечку чая и скажут: «Напомни-ка, сколько она весила?»

Мои родители были точно такими же. Они вспоминали обстоятельства моего рождения по поводу и без. Особенно когда я сердилась. И всегда повторяли одно и то же: «А что вы хотели? Она же родилась в шторм».

Этими словами они только масла в огонь подливали. Поймите, очень сложно обсуждать несправедливый график выноса мусора, когда твои родители то и дело переводят разговор на погоду.

Которая была одиннадцать лет назад.

Но этим дело не заканчивалось. Стоило им начать, как остановить их было невозможно. Родители настолько хорошо отрепетировали историю моего появления на свет, что рассказывали её дуэтом. Словно они на сцене. У каждого были свои реплики, и они знали их наизусть.

говорили они.

Вот как начинал папа:

– Ты родилась хмурая, как грозовая туча.

Френсис Фрида Рипли – это я, кстати. Привет! Только, пожалуйста, не называйте меня Френсис. Лучше Френки.

А потом подхватывала мама:

– Дорогой, ты несправедлив. Френки была очень спокойной малышкой. Промокшей, конечно, и озябшей, но совершенно безмятежной. Такой тихой. Вид у тебя был на удивление беззаботный.

Вообще, это признаки гипотермии, мама.

– Ну да, ты была спокойной целую секунду, – добавлял папа. – Пока не сделала свой первый вдох, – и родители обменивались улыбками, нежными, мимолётными, словно взмахи птичьих крыльев. – Вот тогда ты начала бушевать. И до сих пор остановиться не можешь. – Затем, поймав мамин взгляд, он добавлял сквозь зубы: – Но мы любим тебя такой, какая ты есть! – и спешил в свой сарай-мастерскую.

А я скажу так: чего они ожидали? Конечно же я разозлилась, когда родилась. Вы только подумайте, это ведь они решили родить ребёнка на холодном пляже! Прямо на гальке! Посреди зимы! В шторм! Неудивительно, что я вспылила. Любой разумный ребёнок на моём месте поступил бы так же.

2
История моего рождения

Ивообще я не виновата. Это им вздумалось отправиться на пляж в тот день, хотя мама была глубоко беременна мной. Их не отпугнули даже тяжёлые чёрные грозовые тучи, кружащие над нашей деревушкой.

А могли бы поступить благоразумно. Например, съездить в ближайший роддом на всякий случай, а заодно и выяснить, во сколько обойдётся парковка и стоит ли она таких денег. Возможно, тогда из меня получился бы совершенно другой ребёнок, и я бы сейчас рассказывала вам совершенно другую историю.

Но они не были практичными людьми.

– Мне захотелось написать шторм, – говорил папа. – Постоять внутри него. Увидеть все его краски.

Папа часто такое говорил. Он был художником. Помешанным на красках. Зарабатывал он тем, что рисовал портреты домашних животных. Любых – чешуйчатых, мохнатых, симпатичных и страшненьких. Если вы могли позволить себе выложить 275 фунтов за изображение вашего питомца размером девять на двенадцать дюймов (без рамки), то папа, именуемый также Даги Рипли, или

был к вашим услугам.

А в свободное время он писал море.

– Мне никогда не удастся изобразить море таким, каким я вижу его в своей голове, – говорил он нам, мне и Бёрди, моей шестилетней сестрёнке.

– Зачем тогда рисовать? – спрашивали мы.

В ответ он загадочно улыбался своей кривой улыбкой.

– Меня тянет к нему, – произносил он наконец. – Сопротивляться невозможно.

Что это означало, непонятно.

А про маму даже не спрашивайте. Она была беременна уже почти девять месяцев в тот день, когда поднялся шторм. Лучше б она сидела на диване и жаловалась на отёкшие ноги, как все нормальные беременные женщины. Она могла бы сказать: «Нет, Даглас Рипли, мы не пойдём на пляж в разгар урагана ни за какие коврижки! Отвези меня в ближайший роддом, чтобы я спокойно родила этого младенца, и включи радио, потому что это, по-видимому, очень важно».

Но она поступила иначе.

– Мне надоело сидеть в четырёх стенах, Френки, и я решила, что морской воздух пойдёт и мне, и тебе на пользу. До родов оставалась ещё целая неделя, так что нечего так на меня смотреть.

Вот что они с собой не взяли:

1. Телефон;

2. Машину;

3. Что-то практичное, на тот случай если у одного из них начнутся роды.

А вот что они взяли:

а. Изъеденное молью одеяло для пикника;

б. Мамину любимую коралловую губную помаду;

в. Папин мольберт с красками.

В общем, как и следовало ожидать, у мамы начались схватки, как только они добрались до галечного пляжа у пристани. Кроме них, там не было ни души, потому что был январь. И шторм. А у нормальных людей есть мозги.

Очень скоро маму и папу осенило, что рожать меня придётся прямо на старом одеяле для пикника. Так что они просто швырнули его на жёсткую неровную гальку и стали надеяться на лучшее. Что полностью противоречит рекомендациям Национальной службы здравоохранения, особенно пункту под названием «Подходящие места для родов».

Медсёстры не спеленали меня в мягкую больничную простынку и не ворковали надо мной умилённо. Вместо этого меня завернули в сырой худи, и над моей головой пронзительно кричали чайки. А в довершение всего я открыла рот в поисках молока, но вместо него получила солёные брызги. Вот так я впервые попробовала жизнь на вкус:

я полной грудью вдохнула ШТОРМ.

Как считала мама, это и определило мой характер – навсегда.

– В тот миг ты изменилась, – говорила она. – Я своими глазами видела, как шторм охватил тебя внезапно, словно лихорадка. Ты сжала крошечный кулачок и возмущённо закричала прямо в небо, будто соревновалась, кто громче, – и улыбка кораллового цвета мелькала на её губах, словно рыбка, блеснувшая в воде. – Иногда мне кажется, что частичка того шторма так и поселилась внутри тебя.

Затем она неспешно направлялась в кабинет, задержавшись на пути, чтобы приготовить себе сотую чашку кофе за день. И вдруг, когда я уже надеялась, что на этот раз пронесёт, она говорила:

– Кстати, не забудь вынести мусор.

Вот так я и родилась.

А теперь я напомню вам один неизбежный факт, связанный с рождением любого человека. Можно дожить до 101 года, добиться оглушительного успеха, покорить все вершины и обзавестись толпами поклонников, но как бы ты ни жил и чем бы ни занимался, история твоей жизни закончится смертью.

Твоей смертью.

Вот такие пироги. Все человеческие истории заканчиваются более-менее одинаково. На последней странице. Где написано «конец».

Но, поскольку ты уже мёртв, то вряд ли ты узнаешь, чем дело кончилось.

Хотя бывают исключения.

3
Жужжание

В то Рождество – наше последнее Рождество – я сама себя не узнавала. Меня переполняли дикие эмоции, настроение не поддавалось никакому контролю. Я хлопала дверьми и рыдала по самым неподходящим поводам.

– Гормоны, – вздыхая, говорила мама папе, когда думала, что меня нет поблизости.

О гормонах я уже слышала. Правда, плохо представляла себе, на что они похожи, но подозревала, что они плохие. Словно крошечные чёрные монстры с крылышками, которые трепыхаются где-то внутри меня. Как гигантское осиное гнездо, которое мы обнаружили когда-то в стене, в комнате Бёрди.

Вот я и думаю, может, между мной и моими гормонами тоже всего лишь тонкая стенка. И если снять с меня кожу, то глубоко в костях я увижу злобное, пульсирующее гнездо, и все мои слова превратятся в жужжание,

Я часто слышала и другие слова: вспыльчивая, своенравная, капризная, несдержанная, слишком строптивая для одиннадцатилетней. Их писали в моём школьном дневнике. Произносили на родительских собраниях. Говорили в мой адрес так часто, что они крепко засели у меня в голове.

Я ни в коем случае не оправдываюсь сейчас, просто рассказываю. Для полноты картины, так сказать.

Наступил последний день рождественских каникул. Я была в мамином кабинете. Разговаривала по телефону со своей лучшей подругой Айви.

– Придёшь сегодня в «Краболовку»? – спросила она.

«Краболовкой» назывался новый ресторан у пристани. Внутри я ещё не была, но слышала хорошие отзывы. Вся деревня восхищалась их чизкейком с белым шоколадом. Айви говорила, он тает во рту.

Теа Трабвелл тоже так считала.

Теа Трабвелл ходила за нами, как приклеенная, всю четверть. По ней было видно, что она мечтает стать лучшей подругой Айви вместо меня. Казалось, будто я участвую в невидимом соревновании, о котором все молчат, но которое я, очевидно, проигрываю.

Теа была в одной команде скаутов с Айви, а я нет.

Меня выгнали из-за разногласий с лидером скаутов. То есть я называю это разногласиями, а она называет это поджогом. Но я не собиралась устраивать пожар во время ежегодной благотворительной дискотеки скаутов. Во всём виноваты свечки. Бракованные попались, и, как я сказала следователю, не нужно быть специалистом по противопожарной безопасности, чтобы это понять.

У Теи была лошадка.

У Теи были блестящие каштановые волосы, которые не пушились под дождём.

Теа никогда не устраивала поджогов.

Насколько мы знаем.

– Кстати, Теа Трабвелл тоже придёт. Не возражаешь? – спросила Айви.

Конечно, я возражаю.

– Ладно, – сказала я.

Теа Трабвелл притащит всю свою семью, только этого не хватало.

– Наши мамы очень дружат, – сказала Айви. – Они вместе занимаются йогой в ратуше. То есть занимались, пока её не закрыли на ремонт…

– Ясно.

– В общем, увидимся в Ка Эл.

– Где?

Айви рассмеялась.

– Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл.

– А, понятно. Супер. Увидимся в Крабе. Это мы его так называем, я и… э… другие люди.

Я положила телефон и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Затем направилась в гостиную.

По телевизору уже десятый раз показывали «Секретную службу Санта-Клауса». Бёрди собирала свой новый пазл. Мама листала журнал, поглядывая одним глазом на экран. И единственная йога, которой она занималась, – тянулась за бутылкой игристого возле своих ног и подливала вино в чашку со сколом, на которой большими буквами было написано

Папа возился с бумагой и растопкой у камина.

– Мы можем пообедать в «Краболовке»? – спросила я.

– В этом дорогущем месте на пристани? – сказал папа с таким видом, будто я предложила перекусить в крематории. – Наверное. Когда-нибудь.

– Нет, СЕГОДНЯ! Айви идёт со своей семьей, и она пригласила нас. Я сказала, что мы придём.

– Надо было сначала спросить нас, – заметил папа, поджигая скомканную газету на каминной решётке.

– Вот сейчас и спрашиваю.

Мама и папа переглянулись.

В горле сразу запершило. Так ВСЕГДА НАЧИНАЕТСЯ. Внутри рождаются слова, сильные и скользкие. Они так и норовят выпрыгнуть наружу, словно лосось из воды.

– Чудесная мысль, дорогая, – сказала мама, даря надежду и тут же разрушая её. – Но надо было предупредить пораньше. К тому же какой смысл обедать в ресторане, когда у нас холодильник забит едой? Индейка, между прочим, сама себя не съест. В другой раз сходим.

– Но если не хочешь обедать дома, – сказал папа совершенно не в тему, – устроим шикарный обед на лоне природы, в саду. У нас лучший вид во всей деревне, причём совершенно бесплатно – с этим не поспоришь.

Он действительно считал, что в плохую погоду нужно обязательно выйти из дома, и всё будет замечательно. Вот и сейчас он смотрел из окна на моросящий дождь и бурлящее море так, словно это самое красивое, что он когда-либо видел.

Наш дом неспроста называли Домом с видом на море. Трёхсотлетний, маленький рыбацкий коттедж, построенный на вершине холма за Клиффстоунсом, предлагал панорамный вид на – как вы уже догадались – море из каждой задней комнаты. Когда мама и папа купили его, тут не было ни электричества, ни водопровода. Как они частенько напоминали, наш дом стал результатом любви и большого труда. Почти каждый вечер и каждые выходные они ремонтировали его. Папа сидел на крыше в день их свадьбы, а в свой медовый месяц они ставили оконные рамы.

И хотя папа говорил о доме так, будто это лучшее его творение, честно говоря, я сомневаюсь, что это творение можно было назвать завершённым. Дом получился хлипким. И шатким. Мы мёрзли зимой, если заканчивались газ и дрова. Крыша всегда где-то протекала. Чистотой и порядком он тоже не отличался. Как говорили родители Айви, мои мама и папа были «людьми свободного духа». Я, конечно, не знаю, чем занимались люди свободного духа в других местах, но в моём доме они допоздна слушали чудовищную фолк-музыку, водили нас в походы, в лес, без туалета, а работа по дому вызывала у них аллергию.

Кофейные чашки усеивали всю свободную поверхность в мамином кабинете и стояли там неделями, незаметно обрастая неповторимой индивидуальностью, пока маме не приходило в голову поступить с ними самым радикальным образом, а именно отнести на кухню. Стопки бумаг на её письменном столе громоздились такими пластами, что вполне могли вдохновить на археологические раскопки.

Папа был ненамного лучше: он носил одни и те же джинсы, пока они не порвутся, всегда ходил с грязными ногтями, и за ним повсюду тянулся запах масляных красок, терпентина и сигарет-самокруток. И, как вы могли понять по его последнему заявлению, у него были очень странные идеи о том, как нам следует проводить свободное время – уж явно не обедать в «Краболовке». Он был уверен, что, если хочешь заняться чем-то по-настоящему увлекательным, нет ничего лучше, чем порисовать в бурю, родить ребёнка в совершенно непригодном для этого месте или – в крайнем случае – сидеть дома и смотреть в окно.

– Впитываем краски, девочки! – самый популярный лозунг в нашем доме. – Наслаждаемся видами!

Как вы понимаете, это сильно раздражало. Если вас интересует моё мнение, море бывает только трёх цветов: синее, зелёное и серое. Получается, мне постоянно советовали любоваться синяком.

4
Аномальное землетрясение

Я сделала ещё одну попытку попасть в «Краболовку».

– Но я сто лет не видела Айви! – воскликнула я. – Все каникулы! Пожалуйста, давайте сходим. Ну, пожалуйста!

– Увидишься с ней завтра, – сказала мама, – когда начнётся новая четверть.

Я в отчаянии оглядела комнату и заметила над рождественскими открытками на камине разочарованную физиономию. Себя. Глядящую из зеркала.

Мама часто повторяла, что когда-нибудь я научусь любить свою внешность, но ей-то легко говорить. Её подбородок и рот замечательно сочетались друг с другом, и, хотя волосы тоже завивались мелкими кудряшками, как и мои, они никогда не пушились.

Папа советовал мне принять мою уникальность. Звучало неубедительно. Ему-то прекрасно живётся с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, румяными щеками и квадратным волевым подбородком, который затмевал собой всё остальное. В любом случае почти всё своё время он проводил в сарае в саду, да и вообще мог отрастить бороду.

Мне досталась не лучшая генетика, это точно. Бёрди походила на маму, со своими карими глазами и шелковистыми волосами, которые совершенно не выглядели так, будто их случайно ударило током.

Папа зашуршал газетой. Мне попался на глаза заголовок:

АНОМАЛЬНОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НА БЕ…

Мама отпила из кружки и пошевелила пальцами ног.

– Сегодня особенный день, последний день каникул, да? Все мы вместе, дома, и нам некуда спешить.

– Что тут особенного, если торчишь дома всю неделю? – пробурчала я.

Папа бросил на меня предостерегающий огорчённый взгляд. В нашем доме можно было терять носки и домашнюю работу, даже портфель с учебниками можно было терять как минимум раз в неделю, – не будем называть имён (это я про тебя, Бёрди!), – но ни за что и ни при каких обстоятельствах нельзя было терять самообладания.

«Крики порождают негативную энергию и вредную межличностную токсичность, – говорил папа. – К тому же от них голова болит».

– Френки, – сказал он сейчас строго.

Бёрди поморщилась от беспокойства. Она похлопала по ковру рядом с собой.

– Хочешь собирать пазл вместе со мной? – предложила она. – Смотри, тут подсолнухи!

И она робко улыбнулась.

Мысли в голове вспыхивали и гасли, как гирлянда на ёлке. Вспыхнут.

Погаснут.

Вспыхнут…

Погаснут.

Чем дело кончится, неизвестно.

Может, я сяду к Бёрди. Может, буду собирать пазл. Может, мама права, и сегодняшний день надо посвятить семье и только семье.

Но вдруг я вспомнила, как легко Айви сказала: «Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл».

Она и Теа теперь не разлей вода, они говорят про себя «мы». Ей даже не пришлось называть её имя. Я и Айви тоже когда-то были так близки. Если я пропущу этот обед, может, она меня больше никогда не пригласит? Может, в нашем незримом соревновании Теа Трабвелл вырвется вперёд, к финишной черте?

Я перевела сердитый взгляд на родителей и посмотрела на них с чувством полнейшего бессилия и раздражения. Чего-то они недоговаривают. Дело не в забитом холодильнике. И не в драгоценном семейном общении. Дело в деньгах. Мои кости заныли.

И – у меня было время подумать, так что теперь я совершенно уверена, – именно в тот миг всё пошло наперекосяк.

5
Умирающий вид искусства

По словам его банковского менеджера, папина работа не соответствовала текущим рыночным тенденциям. Или, как говорил сам папа, портреты домашних животных были благородным, непонятым и умирающим видом искусства. Или, как говорила мама, мы были на мели.

Потому что по некой таинственной причине слишком мало жителей нашей деревни – или любой деревни, если на то пошло, – думали, глядя на своих питомцев: «Знаешь, о чём я мечтаю, моя драгоценная морская свинка? Увековечить твой образ на холсте за большие деньги!»

Папа винил Интернет. Всего за 9,99 фунта можно было загрузить фотографию вашего питомца с любого мобильного телефона, даже разбитого, и уже через два дня получить кухонное полотенце, футболку и вдобавок брелок с изображением любимой зверушки. Заплатить за всё это меньше десятки казалось большинству британцев гораздо более выгодной сделкой, чем 275 фунтов, которые брал папа за одну картину. На которую он тратил целый месяц работы, а не два дня.

И он ни за что не соглашался сбавить цену хотя бы до £274,99. Ну что ты будешь делать?!

– Мам? – я посмотрела на неё с мольбой. Мама зарабатывала тем, что подбирала персонал для кейтеринга, поваров и официанток. – Ты же говорила, что декабрь был удачным месяцем!

Но она покачала головой.

– Да, технически так и есть, но мы отложили мои комиссионные на то, без чего нам не выжить, – на еду и отопление…

– Которое всё равно не работает…

– А ну-ка! – сказал папа. – Сбавь тон. Энергетические поля в этой комнате только что скончались. Я нутром чувствую. Это очень печально.

Я закатила глаза так громко, как только могла.

– Это я тоже услышал, – пробурчал папа.

– Пожалуйста, перестаньте, – заныла Бёрди.

– Да уймитесь уже, – сказала мама. – Мой любимый фильм начинается…

– АХ, ПРОСТИТЕ! – рявкнула я. – ПРОСТИТЕ, ЧТО ПОРЧУ ВАМ ЖИЗНЬ СВОИМИ ПРОСЬБАМИ…

– Довольно! – Папа стал размахивать руками, будто отгоняя энергетические поля от источника опасности. – Уходи, Френки, – сказал он, – вернёшься, когда успокоишься.

– Но…

– Сейчас же.

Я сердито глянула на него, поняла, что смысла продолжать разговор нет, и потопала наверх, в свою комнату, а слова боли и отчаяния так и застряли в горле. Что происходит с сильными эмоциями, если тебе не разрешают их чувствовать? Куда они деваются?

Взрослые всегда начеку, правда? С самого нашего рождения они сортируют наши чувства на хорошие и плохие, наводят в них порядок, сминают, придавая им другую форму, если им не нравится, как они выглядят, будто чувства сделаны из пластилина. Детская песенка «Тише, малыш, не плачь» – на самом деле длинная лекция о том, как важно молчать, только положенная на музыку. А когда мы взрослеем, нам то и дело говорят «Не сердись!», «Успокойся!», «Не вешай нос!» и «Ни в коем случае не устраивай пожар в ратуше, даже случайно».

Когда мы грустим, нам велят радоваться, но если мы смеёмся, то всегда слишком громко. Когда нам весело, нам велят сидеть тихо. А потом пристают с вопросами: «Всё в порядке? Ты что-то затих». В этой игре не выиграть, как ни крути.

Никто не скажет тебе: «Кстати, насчёт того большого, страшного, оглушительного чувства, которое ты сейчас испытываешь… Вперёд, не сдерживайся! Дай ему волю. Мы не будем тебе мешать. Умница, вы только посмотрите, как замечательно она выражает свою потрясающую, многогранную личность – кричит, краснеет, как помидор, хлопает дверьми. Мы восхищаемся твоим стремлением прислушиваться к своему внутреннему «я» и хвалим за увлечённость, с которой ты берёшься за дело. Вот тебе приз!»

Нет. Такое они никогда не скажут. Поверьте. Я проверяла.

6
Я могла бы вести себя лучше

Через двадцать минут в мою дверь постучали.

– Что? – сказала я.

Мамина голова появилась в дверном проёме. Её щёки разрумянились от огня, который папа разжёг внизу, и от её предобеденного вина.

– Я знаю, как важна дружба, Френки! Особенно в твоём возрасте. И мы с папой оба понимаем, что тебе нужно общаться со сверстниками.

Я кивнула, плохо понимая, что она имеет в виду, но приготовилась слушать дальше.

– Да и твой день рождения скоро… – добавила мама, улыбаясь.

– Через семь дней.

– Так что, если для тебя это действительно так важно, в качестве подарка на день рождения мы сейчас пойдём в «Мухоловку». То есть в «Скраболовку». В общем, в это крабье место.

Она посмотрела на меня многозначительно.

– Но не потому что ты накричала на нас. Я знаю, в глубине души ты стараешься сдерживать свои эмоции. Мы понимаем, как тебе тяжело, и я рада, что ты прилагаешь усилия, честно! Но знаешь, Френки, иногда мне кажется, ты могла бы выбирать более серьёзные поводы для злости.

Я спрыгнула с кровати и обняла её.

– Спасибо, – прошептала я в мамины тёмные кудри.

Она замерла на мгновение, будто хотела что-то добавить. Затем обняла меня в ответ.

– А сейчас иди и извинись перед Бёрди, пожалуйста, потому что она терпеть не может, когда ты злишься, и будем одеваться к нашему праздничному обеду. – Она посмотрела в окно и улыбнулась. – Дождь перестал. Похоже, солнце всё же выглянет из-за облаков.

И я отправилась искупать свою вину. Извинения получились не ахти. Мне не терпелось выйти из дома. Я пробурчала «Прости» и «Я не хотела». Но Бёрди и этого было достаточно. Она сказала «Ничего страшного!» своим хрипловатым голосом и крепко обняла меня. Такой уж она была, незлопамятной. Иногда даже не верится, что мы сёстры.

В конце концов пришлось расцепить её руки, сказав, что мне нужно одеваться. Когда она попросила заплести ей косичку, я ответила «Не сейчас» и побежала в свою комнату выбирать одежду.

Признаться, в тот день я была не лучшей старшей сестрой. Если бы я знала, чем всё обернётся, я бы поступила иначе. Я бы обняла её изо всех сил. Часами заплетала бы ей косы. Сказала бы ей, как сильно я её люблю и почему.

А затем встала бы перед входной дверью и объявила: «Я передумала! Давайте даже близко не подходить сегодня к пристани. Будем сидеть дома весь день. Какая замечательная идея! Считайте, что вы под домашним арестом!»

Но я не сказала этого. Я стояла на крыльце с кислой миной и ворчала:

– Что вы так долго возитесь?

Я их торопила.

Я. Это сделала я.

Я.

Мы столько раз поднимались и спускались по тропе-убийце, что я могла пройти по ней с закрытыми глазами. Этой дорогой мы ходили в школу, на пристань и в деревню. На самом деле она называлась Кегмиллер-роуд, но мы прозвали её тропой-убийцей из-за крутизны. Другими её отличительными особенностями были крапива, колючие заросли ежевики, коровьи лепёшки и рытвины, а чтобы добраться до этой тропы, нужно было пересечь изрезанное бороздами поле, на котором пасся страшный бык по имени Алан.

Но я так радовалась походу в ресторан, что мне казалось, дорога выложена сахарной ватой. Я чуть ли не бежала вприпрыжку. Всего за несколько минут мы поднялись на холм и стали медленно спускаться в деревню.

– Как тихо, – проговорил папа. – Даже птицы смолкли.

Действительно. Вокруг повисло тягостное безмолвие. Ни с того ни с сего заложило уши, и, судя по тому, как Бёрди тёрла свои уши и морщилась от боли, не только у меня. А когда мы спустились на Харбор-стрит, заполненную людьми, наслаждавшимися холодным зимним солнцем, все привычные уличные звуки показались приглушёнными. Даже чайки и скрипящие мачты лодок, которые создавали довольно шумное музыкальное сопровождение во время каждой прогулки на пристань, стихли.

Будто Клиффстоунс затаил дыхание.

Мы зашли в ресторан. Остальные уже сидели за столиком возле окна.

– Ты пришла! – сказала Айви, обнимая меня.

– Конечно.

Через плечо Айви я широко улыбнулась Тее Трабвелл, постаравшись растянуть рот до ушей, а в ответ получила озадаченный взгляд. Что, не получилось мило провести время вдвоём, как ты планировала, да, Трабвелл?

– Простите, у нас темновато, – сказал официант, забирая наши пальто. – Электричество отключили.

– Да что вы говорите? – удивилась мама.

– Не волнуйтесь, – добавил он. – Через минуту всё заработает.

– Главное, чтобы «Просекко» было холодным, – улыбнулась она.

На улице возле портового мола залаял маленький белый терьер.

– Море сегодня необычное, вам не кажется? – сказал папа, усаживаясь на свой стул.

Лай становился всё отчаяннее. Пёсик нарезал бешеные круги, затем рычал на море. Подросток, который держал поводок, никак не мог взять в толк, что творится с его собакой.

– Да, – сказала миссис Трабвелл. – Такое гладкое.

– Слышали про землетрясение? – спросил кто-то. – Вроде во Франции?

– Только заголовок видел, – пожал плечами папа. – Не думал, что это так…

– Да. Совсем недалеко от нас, буквально в двух шагах.

Маленький белый пёсик охрип от лая.

Подросток перестал смеяться от растерянности и пытался уволочь пса подальше от мола. Люди на улице показывали в сторону горизонта, широко разинув рты и выпучив глаза.

– На что они смотрят? – проговорила мама, щурясь от солнечного света.

– Неужели дельфины? – воскликнула Бёрди, вскакивая со стула. Она обожала дельфинов.

Я выглянула в окно.

Нет,

7
Бракованная партия горячего шоколада

Случилась авария.

Я промочила постель. О нет. Такого давненько не бывало. Лет с пяти, по меньшей мере. Я промокла насквозь. Не только пижамные штаны. Я вся.

Щёки. Волосы.

Ресницы. Постойте, неужели у меня и вправду моча на ресницах? Разве такое возможно? За ночь я обрызгала себя с ног до головы собственной мочой? Может, выпила слишком много горячего шоколада вчера, когда мы вернулись из…

На одно жуткое, чудовищное мгновение мой мозг отключился… из «Краболовки»? Конечно. Наверняка я выпила слишком много горячего шоколада, когда мы вернулись домой.

Хотя, дайте подумать, разве мы вернулись?

Я никак не могла вспомнить. Не могла отыскать ни одного воспоминания о том, как мы попрощались и поднялись по тропе-убийце к дому. А что мы ели на обед? Какой вкус был у чизкейка? В голове пусто.

Постойте.

Нет.

Кое-что я помню. Была собака. Она лаяла. «Неужели это единственное, что ты помнишь?» – спросил внутренний голос.

Я нахмурилась и беспокойно заёрзала в луже. Нет. Всплывали и другие фрагменты. Не очень приятные.

Мы бежали?

– Быстрее, быстрее! – раздавался мамин голос, глухой, обречённый.

Почему мы бежали? Я ждала, затаив дыхание, что ещё мне вспомнится. Но нет, ничего. Моё сознание напоминало поле на закате, скрывающее невидимые тайны, шелестящие в траве.

Я подняла руку, чтобы смахнуть капли с ресниц. И только тогда обратила внимание на свои руки. Выглядели они неважно, сильно поцарапанные. Все ногти были вырваны.

В тот момент я впервые почувствовала леденящее прикосновение страха. Будто холодный мокрый нос неторопливо обнюхивал меня. Привет. Просто хотел тебе сказать, что я рядом!

К счастью, не всё так плохо. Я слышала обнадёживающий звук газонокосилки за окном. Если кто-то стрижёт газон, значит, жизнь продолжается. Это научный факт.

Хотя зачем папа стрижёт газон в январе? И с каких это пор наша газонокосилка так грохочет? И – вопрос из другой оперы, но, безусловно, заслуживающий внимания – что это скрипит у меня на зубах?

Я засунула палец в рот, чтобы проверить, и когда вынула его, оказалось, что он весь в песке.

Вода на ресницах. Песок во рту.

Мне кажется, именно тогда я всё поняла. Случилось что-то страшное. Мой мозг будто зарос высокой травой, и эта мысль мельтешила между стебельками так быстро, что я не могла разглядеть её как следует и подобрать правильное слово.

Но я всё поняла.

– Мам? Пап? Бёрди? Кто-нибудь?!

Я заставила себя сесть в кровати. Ещё одно неприятное открытие. Я была не в пижаме. На мне всё ещё была вчерашняя одежда. И вид у неё оказался чудовищный.

Синие джинсы выглядели так, будто их пропустили через шредер в мамином кабинете, – с моих ног свисали полоски ткани. Одну кроссовку я потеряла, вторая едва держался на ноге. А мой новый рождественский джемпер с блёстками, который я с такой радостью надела в ресторан, промок, растянулся и потерял форму. Да ещё и оба рукава были порваны.

А как такое могло произойти? Я упала с кровати? Зацепилась за что-то одеждой? Или сама порвала во сне?

Тот горячий шоколад явно был из бракованной партии.

Очень бракованной.

Я буду жаловаться!

Обессилев, я уронила голову и в замешательстве уставилась на свои ноги.

Множество крошечных белых штуковин торчало из моих бёдер, их было видно через порванные джинсы. Исцарапанными пальцами я попыталась вытащить одну, заметив, что кожа стала бледной и будто резиновой, как испорченный йогурт.

Может, так и бывает с кожей, если всю ночь спать в собственной моче?

Провозившись несколько секунд, мне удалось вытащить одну из белых штуковин, – при этом она издала чмокающий звук, будто присоска, – и теперь я держала её в руке.

Это была ракушка.

8
Возможно, они пострадали

Целая куча ракушек, вросших в кожу, торчали из моих бёдер. Ноги походили на апельсины, утыканные гвоздикой, которые висели на нашей ёлке внизу. И вроде бы мне должно быть больно, но боли не было.

Потому что у меня притупилась чувствительность из-за шока, вот почему.

– Мам? Пап? Бёрди? – закричала я.

Ответа не последовало.

Наверняка они в саду, любуются нашей новой шумной газонокосилкой. Я бросилась к своему окну – смутно вспоминая, что прошлым вечером я не задёрнула шторы, а это очень странно – и выглянула наружу.

Но папы не было в саду, и газон он не стриг.

Оглушительный рёв производили три вертолёта, рассекавших по небу цвета мокрого асфальта. Их поисковые лучи мерцали в облаках.

Я побежала в спальню мамы и папы. Пусто.

Заглянула в комнату Бёрди. Пусто.

Я подошла к её перекошенному окну, выходившему на море. Такого я в жизни не видела. Море походило на переполненную ванну, в которую побросали сломанные игрушки. Из воды торчали здания. Я заметила крышу начальной школы Бёрди. И по меньшей мере семь белых домов-фургонов, качавшихся вверх-вниз на волнах. То тут, то там виднелись красные и жёлтые лодки, разломанные надвое, будто цветные карандаши, испорченные капризным ребёнком.

Я поспешила вниз, хромая в одной порванной кроссовке.

– Мам? Пап? БЁРДИ?!

Я кричала не своим голосом и звала их на кухне, в гостиной и мамином кабинете. Но они не пришли.

После того как я трижды осмотрела дом сверху донизу, мне пришлось взглянуть правде в глаза.

Их здесь нет. Они пропали.

И я вам скажу, что ещё пропало. Их зимние куртки и сапоги – их не было в прихожей. Моя парка тоже исчезла. Та, которую я надевала вчера.

Они пошли прогуляться перед школой? Без меня, но с моей паркой? ЗАЧЕМ?

И как тихо. По утрам у нас дома бывает шумно, поп-музыка орёт по радио, Бёрди, перекрикивая её, жалуется, что не может найти портфель с учебниками, а древняя кофемашина перемалывает первую порцию кофе за день. Но сегодня наш дом больше напоминает безлюдный пляж, каким он бывает под вечер – когда волны смывают человеческие следы, стирая саму память о существовании людей.

Вдруг во входную дверь постучали.

Наконец-то!

Я разбежалась и проехалась по половицам, чтобы быстрее добраться до двери, но резко остановилась. Зачем они стучат? У них же есть ключи.

– Ау! – загудел мамин голос.

– Кто-нибудь дома? – прогремел папин.

– Пострадавшие есть? – спросил третий низкий голос.

Нет. Голоса звучали совсем не похоже на мамин и папин.

В нерешительности я попятилась к лестнице, затем тяжело опустилась на нижнюю ступеньку. Я обхватила себя руками. Дверь загрохотала, задребезжала и через несколько секунд разлетелась грудой больших деревянных щепок, и высокий мужчина, точно не папа, перелез через её остатки.

Вслед за ним вошла женщина, точно не мама, и мужчина пониже ростом, совершенно точно не Бёрди. На чужаках были тёплые водонепроницаемые штаны, которые шуршат при ходьбе, большие флуоресцентные куртки и защитные каски с надписями «Береговая спасательная служба». Я почувствовала облегчение и страх одновременно. Они не походили на грабителей и убийц. Но при этом они только что выбили нашу дверь.

Все трое собрались прямо передо мной. Серый свет, наполнявший тёмную прихожую, отбрасывал тени на их лица, и мне было трудно разглядеть глаза. Я невольно поёжилась.

– Ау! – сказала женщина.

– Здрасьте, – ответила я.

– Есть кто-нибудь? – сказала она, бросая тревожные торопливые взгляды вокруг.

– Да здесь я, – отозвалась я со своей ступеньки. – Но моих родителей и сестры нет. Поможете их найти?

– Ясно, – сказала женщина решительно, и я улыбнулась ей с благодарностью. – Возле дома стоит машина, значит, вполне возможно, жильцы всё ещё здесь. Я заметила детский велосипед в саду, так что тут могут быть несовершеннолетние. Возможно, они пострадали и не в состоянии добраться до двери. Хорошо бы найти фотографии, чтобы знать, кого мы ищем.

Мужчины кивнули.

– Хорошо, – сказала женщина. – Эд, разыщи электрощит и выруби тут всё!

– Понял, – сказал не папа, высокий мужчина.

Женщина обратилась к мужчине пониже ростом:

– Сначала проверим внизу.

– Но я уже всё проверила, – сказала я. – Как минимум трижды. Их точно здесь нет.

Несмотря на мои слова, они поспешили в гостиную.

«Решили перепроверить, – подумала я, вставая со ступеньки и направляясь за ними. – Это неплохо, наверное».

И мы принялись за дело.

9
Семейная фотография

Я и двое незнакомцев разглядывали ворох одеял и подушек на диване, опрокинутые кружки на полу, папину газету, распластанную на ковре. Я смущённо стояла в дверях, надеясь, что они не почувствуют запах мочи.

– Я уже проверяла здесь, – напомнила я как можно вежливее.

Мужчина и женщина ничего не сказали.

Неужели так трудно ответить? Хорошие манеры ещё никто не отменял!

Хотя, если подумать, взрослые бывают такими, когда пытаются сосредоточиться. Будто детские голоса мешают их мозгам работать, поэтому они требуют тишины, если нужно решить сложную проблему.

В школе такое часто случалось, а ещё когда родители ехали на новое место для кемпинга, но забывали карту дома – в который раз. Вот и теперь я видела, что взрослым нужна полная тишина, чтобы подумать.

Гирлянда на ёлке погасла.

Высокий мужчина вошёл в гостиную.

– Электричество отключил, – сказал он.

Он подошёл к камину в своих тяжёлых чёрных сапогах и стал перебирать рождественские открытки.

Постойте-ка!

Мало того, что меня игнорируют, теперь они переходят все границы. У меня запершило в горле:

– Эй! Это личное.

Его руки замерли на мгновение.

– Вы что-нибудь слышали? – спросил он.

Все трое затаили дыхание, будто старались уловить далёкий звук.

– Очень смешно, – пробурчала я. – Намёк понят.

Опять же, ничего нового. Типичный пример старого банального принципа «притворимся, что мы оглохли, чтобы преподать ребёнку урок хороших манер». Скучно, не смешно, но довольно популярно среди старшего поколения.

– Нет, – сказала женщина, – но проверим на кухне.

Двое из них бросились на поиски, а я смотрела, как высокий мужчина копается на нашем камине. Под его покрасневшими глазами залегли тёмные круги, будто он провёл на ногах всю ночь.

Если задуматься, остальные тоже выглядели неважно. В их движениях чувствовалась усталость. Им не помешало бы лечь пораньше и хорошенько выспаться, если вы спросите меня.

Высокий мужчина взял что-то с камина.

– Взгляните-ка, – крикнул он.

Те двое тут же прибежали обратно – усталость как рукой сняло – и стали разглядывать фотографию в рамочке, которую он держал в руке. Я улыбнулась, когда поняла, на что они смотрят. Наша единственная приличная семейная фотография.

Мы на свадьбе, все вчетвером. Сидим в ряд на тюках сена – я и Бёрди посередине, мама и папа по бокам. Мы раскраснелись, присели отдохнуть в перерыве между танцами. Мама смотрит прямо в камеру и смеётся. На ней изумрудно-зелёное платье, которое она купила на блошином рынке в Сванидже, красный педикюр на грязных босых ногах, глаза сияют.

Папина улыбка в тот день была особенно кривобокой – безошибочный барометр, подсказывавший, что он на седьмом небе от счастья. Он смотрит через мою голову на маму и выглядит довольно симпатичным – белые зубы на загорелом лице, непослушные волосы он в кои-то веки худо-бедно причесал. Бёрди и я обнимаемся. В наши волосы вплетены васильки. Они похожи на синие звёзды. Бёрди прикрыла глаза и, довольная, улыбается во весь рот, прижимаясь ко мне.

Трое незнакомцев слишком долго рассматривали эту фотографию. Слушайте, мы обычные люди! Серьёзно. Вы бы видели наши семейные альбомы, я там ужасно выгляжу…

Вдруг я заметила, что никто из них не улыбается. И всё вокруг изменилось. Словно капля краски, упавшая в воду, печаль окрасила комнату в мрачный, гнетущий цвет.

Женщина плотно сжала губы, прежде чем заговорить.

– Значит, ищем семью. Один мужчина, одна женщина и две маленьких девочки.

– Э, вам надо искать не двух девочек, – сказала я. – Только одну.

Я же здесь. Это моя сестрёнка пропа…

10
Правда

Правда плясала перед глазами, будто бенгальские огни в Ночь костров[1], дразнила своей неуловимостью, слепила глаза, внезапно гасла, оставив слишком много вопросов.

Но неужели это действительно правда? Шансы-то невелики!

Трое береговых спасателей поднялись на второй этаж, выкрикивая наши имена быстро, отрывисто.

Я поплелась вслед за ними, будто в оцепенении, пытаясь осмыслить происходящее. Чтобы проверить свою догадку, я подкралась к ним сзади на лестничном пролёте и закричала во всё горло.

Ноль реакции.

Ничегошеньки. Совсем. Даже не вздрогнули.

Мужчина пониже ростом зашёл в комнату Бёрди.

– Сейчас будет больно, – предупредила я и попробовала пнуть его ниже спины.

Как оказалось, беспокоиться не о чем. Моя нога остановилась в сантиметре от шуршащих штанов, будто его защищал какой-то невидимый барьер. Он даже не оглянулся.

Потрясённая, я бросилась в ванную на втором этаже и уставилась в зеркало над раковиной. Оттуда на меня глядело нечто бурное, могучее и неистовое – точно не я. Это были папины морские пейзажи, висевшие на противоположной стене.

Я помахала своей израненной рукой перед зеркалом. Ничего.

Последняя проверка.

Сделав глубокий вдох, я бросилась вниз с лестницы, специально ударяясь головой о стойки перил. И ничего не почувствовала.

Тогда я села на нижней ступеньке и посмотрела фактам в лицо. Я проснулась не в моче. Я проснулась в морской воде.

Теперь я помню, на что так отчаянно лаял пёсик. От чего мы пытались убежать. Внезапно, за одну кошмарную секунду, я вспомнила, что произошло.

Всё, как есть.

В начале, когда мы увидели волну с наших мест в ресторане, возле окна, мы даже не испугались. Мы отреагировали на неё, словно на плохую шутку. Волна ещё была довольно далеко, на краю причала, и мы были уверены, что дальше она не продвинется.

К тому же жители Клиффстоунса неторопливы по своей природе, они ничего не делают в спешке. Так уж принято в Дорсете.

Поэтому мы даже не думали бежать.

Просто смотрели на волну. Разглядывали её, пока она собиралась с силами, бесшумно, крадучись. Мы наблюдали. Конечно, мы не догадывались, что она тоже наблюдает за нами.

Глянцевое, как ежевика, море собралось в гармошку и покрылось рябью, а затем поднялось – морское чудище, порождённое самим морем, – и, вырастая до кошмарных размеров, оно будто говорило: «Спорим, вы не знали, что я так могу!» Тогда море изменилось до неузнаваемости – то море, где мы плавали на байдарках, с пронзительным визгом забегали в волны, ярко-синее море, где мы ловили крабов, море наших летних каникул, красивое, как на открытке, исчезло.

Это было другое, чужое море. Это было море глубин. То море, которое заставляет тебя содрогнуться и выдернуть руку из воды, когда ты вглядываешься в него с лодки.

Только когда волна перемахнула через пристань, а не обошла её, и проглотила людей, словно безумная мать собственных детей, в ресторане началась паника, хотя к тому времени было уже слишком поздно.

Мама и папа схватили нас, и мы бросились к двери, но там образовалась чудовищная давка. Папа поднял стул и швырнул его в окно, и мы выбрались наружу, второпях порезавшись о стекло.

Я взглянула на свои расцарапанные руки. Вот оно что.

Но даже когда мы выбирались из «Краболовки», даже тогда оставались сомнения. Море – наше море, наш друг – наверняка осознает свою ошибку. Опустится на менее пугающую высоту. Перестанет подкрадываться к нам, съёжится, отступит на безопасное расстояние за прибрежный мол, вернётся на своё место и скажет слезливо, с искренним сожалением: «Ой! Виновато! О чём я только думало?! Вот вам люди, которых я проглотило, – держите, и сделаем вид, будто ничего не было, ладно?», и все мы вздохнём с облегчением и вернёмся к своим делам.

Так и будет, в любую секунду.

В любую секунду!

Когда мы вчетвером выбрались через разбитое окно, то бросились бежать.

Папа, серый от страха, подхватил Бёрди на руки, пока мы, спотыкаясь, обходили толпу на тротуаре, но идти было тяжело, и сестра неуклюже подпрыгивала у него на руках, а её лицо, полное ужаса, застыло в немом вопросе. Через папино плечо её взгляд встретился с моим, и я постаралась сказать, как мне жаль, но мои губы скривились, а волна была так близко и шумела так громко, что она бы всё равно ничего не услышала.

Мама схватила меня за руку на бегу, сдерживая рыдания.

Волна уже добралась до берега, она всего в нескольких шагах от нас.

«Она обязательно отступит», – подумала я.

Но волна не отступила.

Она бросилась вперёд.

Перескочила через мол и протянула к нам свои жадные, длинные, покрытые пеной белые пальцы. Навсегда заткнула маленького пёсика. Вырвала руки из рук, разлучила людей. Вот так всё и случилось. Синяк, которым меня учили восхищаться, превратился в убийцу и прикончил нас на месте.

Я не могла вспомнить, как вернулась из «Краболовки», потому что я не вернулась.

По крайней мере, живой.

Я умерла. Утонула.

Я поднесла свои пальцы к лицу. Я не сгрызла ногти. Их вырвало. Я взглянула на лохмотья своей одежды, разодранную кроссовку, ракушки, торчащие из моих ног. Теперь всё встало на свои места. Рождённая у моря, у моря и умерла. Прощайте все!

И если бы папа был сейчас рядом, он наверняка перевёл бы разговор на искусство, произнеся какую-нибудь многозначительную фразу в своём философском стиле. Например: «Что ж, Френкс, если задуматься, в этом есть своеобразная печальная гармония», или «Возможно, мы действительно неизбежно возвращаемся туда, откуда мы появились на свет». Но его рядом не было, да и в любом случае это неправда.

Я не произведение искусства. Не аллегория, наводящая на глубокомысленные размышления.

Я ходячий мертвец.

Или что-то в этом роде.

11
Человеческая плоть отвратительна на вкус

Кстати, справлялась я неплохо. И моя смерть была не лишена некоторых преимуществ. И удобств. Я могла ходить. Разговаривать. Шевелить пальцами перед лицом. Единственное, чего я не могла, как оказалось, делать, так это общаться с живыми. И чувствовать физическую боль. Необычное ощущение, когда тебе не нужно дышать. Мои лёгкие не работали. Грудь не поднималась. Не человек, а полуфабрикат какой-то, да ещё и ошарашенный происходящим.

Я закрыла глаза и, замерев, прислушалась к вопросам, рождавшимся в голове. Вот таким: «Почему вернулась только я? Я теперь привидение? Дух? Вампир? Если я умерла, мне надо называть себя трупом?» Я взглянула на себя и содрогнулась. А потом подумала: «Какая разница, как себя называть?» Я умерла. Мы умерли. Паника охватила меня, словно лесной пожар. Внутренний голос прошептал: «И что теперь?»

Но главное, где моя семья? И чем мне занять себя, пока они не вернутся домой?

Они ведь обязательно вернутся, да?

Правда?

Вскоре команда спасателей появилась на верху лестницы. Я машинально подвинулась на ступеньке, где сидела, уступая им дорогу, но тут произошло немыслимое. Женщина прошла прямо сквозь меня.

Ощущение было тошнотворное. Словно меня придавило и растоптало стадо буйволов. Когда её тело прошло через моё, всё, что, как мне казалось, должно оставаться на своём месте, например, мои лёгкие, почки и другие хрупкие органы, которые следует вообще-то беречь, сместились для её удобства. Наверное, так чувствует себя тюбик, из которого выдавливают зубную пасту.

А самым ужасным был вкус, оставшийся у меня во рту. Фу, какая гадость!

Вы когда-нибудь пробовали человеческую плоть?

Хотя, знаете что, отвечать не надо. Предположим, что нет. Если в двух словах, на жареную курицу она совсем не похожа. Она отвратительна. Я ощутила вкус мышц, и жира, и крови, и наспех проглоченной яичницы с беконом часов двенадцать назад. У меня набрался целый рот человеческой плоти.

Кое-что другое я тоже уловила. Эмоции. Следы мыслей. Печаль, скорбь, усталость. Словно что-то мокрое и холодное проползло по моему языку.

Она вышла из меня с небольшим, но явственным хлюпом. А потом, поскольку я так и осталась на ступеньке, это произошло СНОВА.

А затем ЕЩЁ РАЗ, просто ради шутки.

Когда все они поучаствовали в этом «весёлом» аттракционе, меня затошнило. На языке осталось кислое послевкусие.

Все трое собрались в прихожей. Выглядели они скверно.

Не мама взглянула на остальных.

– Я сворачиваю поиски. Согласны?

Помолчав, мужчины кивнули.

Она достала свою рацию.

– Это команда спасателей, приём, – сказала она.

Прибор в её руках заскрежетал от статики.

Кто-то ответил:

– Каковы результаты, приём?

– Выживших не обнаружено. Дом тщательно проверили. Предполагаем, семья погибла внизу, на пристани. Курток и сапог в прихожей нет, в доме пусто. Приём.

Вот и всё.

Прибор помолчал, затем дребезжащий голос произнёс:

– Мы вернёмся за вами. Будьте готовы к отлёту примерно через двенадцать минут, приём.

Они направились к нашей сломанной входной двери. Высокий мужчина потёр глаза и задержался. Не мама коснулась его плеча.

– Эд, – сказала она тихо, – мы сделали всё, что было в наших силах. Здесь никого нет.

Он вздохнул.

– Просто у меня… такое ощущение, будто мы что-то упустили, понимаешь? Я всем сердцем чувствую, что здесь кто-то есть.

Он говорит обо мне? Неужели он… как-то чувствует меня?

– Я бы хотел ещё раз проверить внизу.

В гостиной я выложилась по полной. Кричала, пока не заболело горло. Но, хотя он слышал что-то, – это было очевидно, судя по тому, как часто он останавливался и наклонял голову набок, – я не могла к нему пробиться. Он был просто чувствительным человеком, он ощущал моё присутствие, но не более того.

Что-то заставило его остановиться. Он поднял газету с пола. Ту, которую читал папа, пока я не…

Пока я…

Что, хотите, чтобы я повторила ещё раз? Одного раза мне хватило.

Он пролистал страницы и швырнул её на пол, совсем повесив нос.

Я поспешила к нему. Газета упала разворотом вверх. Заголовок гласил:

АНОМАЛЬНОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НА БЕРЕГУ ФРАНЦИИ УНЕСЛО СОТНИ ЖИЗНЕЙ И ВСЁ ЕЩЁ ОПАСНО, ПРЕДУПРЕЖДАЮТ ЭКСПЕРТЫ

Я пригляделась. Под заголовком была карта с указанием, где именно во Франции произошло землетрясение: в небольшом городке под названием Омонвиль-ла-Петит. Клиффстоунс находится чуть ли не прямо напротив него. Всего в нескольких милях через Ла-Манш. Я снова посмотрела на заголовок.

ВСЁ ЕЩЁ ОПАСНО

В прихожей высокий мужчина тёр глаза.

– Какая трагедия. У них были все факты прямо перед носом. Если бы только они задумались, на что способно это землетрясение…

– Хватит, – сказал второй мужчина тихо. – Какой толк об этом думать. Многое надо было сделать по-другому. Экспертам следовало пораньше забить тревогу. Да и электричество отключили как раз перед ударом, и связь здесь была такая плохая, что вряд ли кто-нибудь увидел бы предупреждение на своих мобильных телефонах. Просто им ужасно не повезло.

Гул приближающегося вертолёта стал громче.

Высокий мужчина вздохнул.

– Очень грустно, что эта семья утонула, хотя жила в самом безопасном месте во всей деревне. Если бы они остались дома, они бы выжили. И тогда деревню не стёрло бы с лица земли полностью.

Женщина молча коснулась его руки, затем кивнула в сторону двери. Все трое выбрались через сломанную дверь к грохочущему вертолёту.

Я тяжело опустилась на пол в прихожей, мысли мельтешили в голове, будто стая чаек. Ясное понимание того, что он сказал – и того, что я натворила – нахлынуло на меня, словно холодная смертоносная волна.

Погибли все. Деревня стёрта с лица земли полностью, сказал он.

Но если бы мы остались дома, мы бы выжили.

А мы не остались дома, так ведь?

Так.

И чья это вина?

Да уж.

Как всегда, моя.

12
Гордиться нечем

Во всём виновата я. Никто из моей семьи не хотел идти в ресторан! Они хотели остаться дома у камина! Они пошли, только чтобы сделать приятное мне, потому что они были добрыми и любящими. А я отплатила за эту любовь тем, что привела их прямиком в пасть монстра, который проглотил нас – мимоходом, будто конфетку.

Я обхватила голову руками. Исцарапанными пальцами я принялась изучать своё новое мёртвое лицо. Нащупала открытую рану возле правой брови, порез на носу, ссадины на обеих щеках: результат того, что меня таскало по морскому дну несколько часов.

Ну что, вам нравится мой макияж? Мне его подарила Вселенная. Почему? Мне захотелось пообедать со своей лучшей подругой, чтобы она не нашла себе новую лучшую подругу, и, собственно говоря, ради этого я убила всю свою семью. Ты получаешь то лицо, которого заслуживаешь, так что вот моё лицо, изуродованное и мерзкое, ничем не лучше моего сердца.

Чувство вины, будто миллион крошечных рыболовных крючков, вонзилось в меня и засело намертво.

«Поплачь, и тебе станет легче» – так всегда говорила мама, и я постаралась изо всех сил, но мне не удалось выдавить из себя ни одной слезинки, потому что: а) я не заслуживала, чтобы мне стало легче, и б) мои слёзные каналы закрылись навсегда, потому что в) я умерла.

Грохот вертолётов затих, затем совсем исчез. Единственными звуками в доме были мои судорожные бесслёзные всхлипывания. Каждое имя я извлекала из глубин своего сердца с чудовищной леденящей тоской, будто пересчитывала мраморные шарики в мешочке.

Мама.

Папа.

Бёрди.

Я.

Айви и её семья, мои учителя и одноклассники, и женщина из кафе, где готовили рыбу с картошкой, и добрый дяденька, который пел матросские песни на скамье в порту каждую субботу после обеда.

Лучшая подруга Бёрди, малышка Эмма, со своим вечно чумазым носом, несмотря на который мы всё равно любили её, и…

Дяденька, который привозил молоко и…

Наш школьный хомяк.

Белый пёсик, который пытался предупредить нас.

Все. Все, кого я знала. Моя деревня. Вся моя жизнь.

Когда я закрыла глаза, я увидела жуткие картины, испуганные лица и протянутые руки, застывшие навсегда, будто насекомые в янтаре.

Мне отчаянно захотелось дышать, вынырнуть из своего горя и вдохнуть воздух полной грудью, сбежать от боли. Но море похитило мой последний вдох. Я беспомощно открывала и закрывала рот, будто рыба, которая знала, что ей осталось недолго.

Час шёл за часом. Я сидела мокрым комочком на ковре в прихожей, по-прежнему в сырой одежде, по-прежнему с морщинистой кожей, а небо постепенно темнело.

Мягкий свет гирлянд, развешанных на стойках лестничных перил, мерцал, пока не сели батарейки, и тогда мрак окутал меня с ног до головы. А я всё сидела и ждала маму, папу и Бёрди. Мне не терпелось увидеть их и извиниться. Мне так хотелось обнять их, заглянуть им в лицо – они отругают меня и простят. Мой разум отчаянно цеплялся за этот призрак надежды, словно за спасательный плот.

Они скоро придут. Совсем скоро. Они вернутся. В любую минуту.

13
Жить нелегко, когда ты умер

Лунный свет пробивался сквозь облака за дверью. Никто не приходил. Где они застряли? Заблудились, что ли?

Я заставила себя подняться с пола, оставив мокрый след. Моя кожа блестела от влаги, а во рту всё ещё ощущался привкус соли. Меня трясло от холода, как обычно бывает, если слишком долго ходишь в мокром купальнике. Интересно, это нормально? Я всегда буду выглядеть и чувствовать себя так, как это было в момент моей смерти? Мокрой и израненной, в морской соли с ног до головы? Утыканная ракушками, будто шкатулка из приморского магазина подарков?

Ну где же они? Может, подать им знак, что я здесь и жду?

Я бросилась на кухню. Фонарик, вот что мне нужно. Я подам им сигнал на азбуке Морзе из нашего сада позади дома. Если они в море, они увидят мой сигнал и вернутся.

Оставалась только одна крошечная проблема. Я не знала азбуку Морзе.

И ещё одна проблема.

Я не могла открыть ни один кухонный шкаф, чтобы найти фонарь. Сколько бы я ни старалась, мои пальцы соскальзывали с поверхности. Я вспомнила свою неудачную попытку войти в контакт с задней частью того спасателя – моя нога отскочила в последнюю минуту, будто магнит, поднесённый неверной стороной к другому магниту.

Однако себя я потрогать могла. Я могла выдирать ракушки из своей похожей на резину мёртвой кожи и проводить рукой по спутанным солёным волосам, – вот уж повезло! Но я не могла прикасаться к живым людям.

И, как оказалось, это правило распространялось также на физические предметы – стекло, дерево, металл. То есть на всё, кроме меня.

Я пристально посмотрела на выдвижной ящик. Наш фонарь лежит внутри него. Я попробовала ударить по ручке изо всех сил, уцепиться за неё, стукнуть по ней от досады, даже наорать, – ничего не помогло. Мне так и не удалось за неё ухватиться.

Итак: я могу сидеть на ступеньке, но не могу открыть ящик комода. Я могу подниматься и спускаться по лестнице и ходить по комнатам, но не могу открывать двери. Я могу слышать и видеть живых людей, но не могу заставить их увидеть и услышать меня. Я могу наблюдать, но не могу ни во что вмешиваться.

Эх, пока что смерть никак не способствует повышению самооценки.

Хотя постойте! Может, не всё так плохо. Если я умерла, умею ли я…

…летать?

Я постаралась изо всех сил. Всё перепробовала. То есть попрыгала немного, помахала своими исцарапанными руками, наклонилась вперёд, напрягая все мышцы, и глубокомысленно уставилась в пространство. Никакого результата.

Не летаю и всё тут, прям как пингвин.

В смерти вообще нет ничего интересного.

Я хлопнула себя по лбу.

Да какая разница?!

Мне нельзя отвлекаться. Нужно связаться с мамой, папой и Бёрди, а то им придётся провести на улице ещё одну ночь – я глянула в окно кабинета и невольно вздрогнула – там. Могу ли я проходить через двери или летать, совершенно не важно по сравнению с этим.

К счастью, входная дверь всё ещё была открыта – так и висела на петлях, после того как её выбила команда спасателей. Я выбежала через неё во двор и обогнула дом, оказавшись в саду, откуда открывался вид на море.

– МАМ! ПАП! БЁРДИ!

Ночь молча проглотила мои слова.

Я снова выкрикнула их во тьму.

– Я ЗДЕСЬ! ЭТО ФРЕНКИ! Я ДОМА! ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕСЬ!

Ночное море улыбнулось своей предательской мокрой улыбкой, сытой после вчерашнего пиршества.

– МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО МЫ ВСЕ ПОГИБЛИ! БЕЗУМНО, БЕЗУМНО ЖАЛЬ!

Из-за серебристых облаков донёсся крик. Неужели это Бёрди зовёт меня? Я замерла, словно трепещущая стрела, всем сердцем желая услышать её снова.

Но это оказалась всего лишь глупая чайка – И-И-И-И, И-И-И-И.

Что же ещё мне сделать, чтобы найти их? Кричать в темноту бесполезно.

Нужно вернуться туда, где это произошло.

На пристань. Немедленно. Нельзя терять ни секунды.

14
Морские петухи-воришки и корабли в ночи

Первым делом надо одеться потеплее. Я повернула обратно к дому, но остановилась. Ах да, я ведь больше никогда не смогу надеть свою парку. Что ж, тем лучше. Я, должно быть, потеряла её в той гигантской волне. Сейчас её наверняка носит какая-нибудь рыба; морской петух, скорее всего. У них всегда такой вид, будто они замышляют недоброе.

Я побежала на поле, где пасся бык Алана. Он встревожился, навострил уши, затем вздыбился и бросился наутёк. Было даже приятно, а в такой кошмарный день я готова была радоваться чему угодно. Не такой уж ты и страшный теперь, правда?

Когда я добралась до ступенек, ведущих через забор, облака рассеялись, и безжалостный лунный свет пролился на развалины Клиффстоунса.

Я не узнала свою деревню – не было ни детской площадки, ни недостроенной ратуши, ни маленьких рядов рыбацких домиков. Волна прошлась по ним и сокрушила всё на своём пути. И, глядя, как мерцающий свет крадётся по развалинам деревни, я невольно вздрогнула. Я погибла там. А теперь я собираюсь туда вернуться?

Чего ты боишься, Френки Рипли, умереть?

Мрачно ухмыльнувшись, я перепрыгнула через забор.

И тут случилось что-то странное. Как только я добралась до тропы-убийцы, мои ноги перестали двигаться вперёд. Они стали дёргаться в разные стороны, будто игрушка, у которой заканчивается батарейка.

Я стояла в замешательстве на безмолвной тёмной дороге. Неужели моё тело будет постепенно отказывать? Возможно, эти двадцать четыре часа были случайной вспышкой сознания на пути к настоящей смерти. Может, я, как курица, которая бегает с отрубленной головой – если так, то сколько у меня осталось времени, прежде чем я действительно умру?

Пока я мучилась этими вопросами, два огромных жёлтых глаза засветились в темноте, и раздался скрежет ржавого металла.

Нахмурившись, я вгляделась во тьму. Моё измученное сердце заколотилось от ужаса. Что-то поднималось по тропе-убийце. Что-то большое. Покрытое засохшей грязью, изъеденное ржавчиной. Что бы это ни было, оно надвигалось прямо на меня.

Когда до него оставалось всего несколько метров, облака вновь рассеялись и пролили серебристый свет на эту громадину.

Это были обломки судна. Мокрые, с гирляндами морских водорослей, усеянные бугристыми моллюсками. От ржавого корпуса несло солёной водой и гнилью.

Мамочки!

Неужели смерть наконец пришла за мной?! Неужели волна всё-таки заметила, что из её кошмарного улова пропала одна жертва, и отправила это судно, чтобы выследить меня и приволочь обратно?

Я хмуро глядела, как корабль, разбрызгивая солёные капли, приближался ко мне.

Ох!

Да это не корабль.

Это автобус.

Искорёженный, будто в аварию попал. Двухэтажный разбитый автобус. Стёкол в окнах не было, и, хотя он каким-то чудом двигался вперёд – пусть и с тяжёлым стоном, – все четыре колеса оказались спущены. А за рулём, похоже, никто не сидел.

Когда, накренившись, автобус приблизился ко мне, словно подвыпивший гость на вечеринке моих родителей, я услышала – едва уловимо, но совершенно ясно – детский плач и стоны, доносившиеся из его нутра.

А это, как вы понимаете, самый приятный, обнадёживающий звук.

15
Садись в автобус, мой птенчик

Остолбенев, я стояла и смотрела на автобус, со скрипом приближавшийся ко мне. Луна подчёркивала все его неприглядные детали. Вместо колёс – лохмотья искромсанной резины, которая выглядела так, будто последний раз её накачивали ещё в допотопные времена. Несколько крабов уцепились за крышу и угрожающе клацали клешнями, будто суровые испанские танцоры. Боковые панели висели буквально на соплях. Подует ветер – и с ними придётся проститься.

А с каждого этажа, словно яички из коробки, выглядывали лица, – все, конечно же, повёрнутые в мою сторону.

Завыл ветер.

Я нервно сглотнула. Может, позвать на помощь?

Но кто меня услышит? Никого не осталось.

Изнутри развалюхи донеслись неспешные решительные шаги. Через несколько секунд покосившаяся дверь со скрипом и грохотом распахнулась. И на пороге под пепельными лучами январской луны появилась женщина средних лет в бесформенном бежевом костюме и с канцелярским планшетом в руках. На носу у неё сидели самые большие очки, какие я когда-либо видела.

Она сверилась со своим планшетом, затем поглядела на меня.

Я выпрямила плечи и отважно посмотрела на неё в ответ.

Где-то заухала сова.

Женщина откашлялась.

– Погибла в Клиффстоунском цунами третьего января? – вежливо поинтересовалась она.

– Что, простите?

– Ты погибла в Клиффстоунском цунами третьего января?

– Так вот что это было, – сказала я. – Цунами?

Она вздохнула.

– Ты умерла или нет в Клиффстоунском цунами третьего января?

Летучая мышь соскользнула с искорёженной крыши автобуса и пропала в ночи.

– Наверное, – сказала я.

Такой ответ удовлетворил её, и она поставила галочку в своём планшете.

– Френсис Фрида Рипли?

– Да, – сказала я. – Откуда вы знаете? Вы не поможете мне разыскать мою се…

– Ты моя последняя пассажирка, – сказала она. – Прошу на борт.

Я уставилась на неё.

– Что?

Сквозь очки на меня глянули два бесцветных, бесстрастных глаза.

– Садись в автобус, мой птенчик. Добро пожаловать в Клуб загробной жизни, – сказала она. Её голос не вызывал ни капли доверия, как и колёса автобуса.

– Клуб загробной жизни?

– Да, дорогая. – Она показала на переднюю часть автобуса. – Читай.

На выцветшем указателе маршрута значилось:

КЛУБ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ ДЛЯ ДЕТЕЙ 12 ЛЕТ И МЛАДШЕ.

НАСЛАЖДАЙСЯ СМЕРТЬЮ С ДРУЗЬЯМИ, ИГРАМИ И БЕСКОНЕЧНЫМИ ВЫХОДНЫМИ!

Я всегда с большим подозрением относилась к восклицательным знакам, но этот был самым страшным из всех, что я видела. Я боязливо поглядела на него, затем перевела взгляд на женщину.

– Я… я не понимаю… Что?

– Согласно нашим отчётам, ты утонула в возрасте одиннадцати лет, так что это твой автобус.

У меня возник сразу миллион вопросов, например, что за лица выглядывают из окон?

– Кто ещё в этом автобусе?

– Куча детей, таких же, как ты, подобранных за годы работы, – сказала женщина. – Теперь автобус переполнен из-за цунами. Пришлось спускаться на морское дно и делать незапланированный крюк. Набрали целую прорву новых пассажиров. По правде говоря, немного досадно, что тебя там не оказалось, – добавила она, поджав губы, как это делали почти все мои учителя в школе.

– Гм, – сказала я. – Простите.

– Очень необычно, что твой труп покинул место смерти. Редко такое случается. Только с самыми трудными детьми, как я заметила. Ты у нас проказница, да? – Она глубокомысленно посмотрела на меня.

Я слушала её краем уха, увлекшись собственными мыслями. Если она была на морском дне, вылавливая жителей Клиффстоунса младше двенадцати лет, значит…

– Моя сестра у вас? – воскликнула я.

– Её имя?

– Бёрди. То есть Бриджит, но мы зовем её Бёрди[2], потому что она постоянно насвистывает. Бриджит Рипли.

У меня во рту пересохло, пока женщина сверялась со своим планшетом.

– Боюсь, что нет, – сказала она наконец. – Никого с таким именем в автобусе нет. Вероятно, она умерла по-настоящему. Младше тебя, да? Не такая… шалунья?

Я кивнула, проглотив язык.

– Сочувствую твоей утрате, – сказала женщина ласково.

Я сделала глубокий вдох и дождалась, пока боль утихнет. Мысли грохотали в голове, как сломанный игровой автомат. Если все мы мертвы, то…

– Это что… рай? – спросила я.

Женщина повернулась и задумчиво поглядела на обросшую ракушками развалюху позади неё.

С верхнего этажа раздавались крики и звуки спора. Несколько сопливых детей на нижнем этаже принялись ныть.

– Неужели похоже на рай? – спросила она наконец.

– Нет, – призналась я. – Не очень.

Она фыркнула.

– Ну и странное у тебя представление о рае, Френсис, если ты думаешь, что рай – это таскаться на ржавом драндулете по всему миру в поисках мелюзги, которая так и не научилась манерам при жизни и, по-видимому, считает, что теперь уже поздно начинать. Некоторым провожатым выпадает возможность объездить весь свет с Патриком Суэйзи[3] – вот так я представляю себе рай, – но нет, на бедняжку Джилл с острова Канви повесили малолеток, а это уж точно никак не вяжется с вечным миром и покоем, поверь мне.

– Но… почему? Если это не… почему я всё ещё здесь? Я могу ходить, говорить, думать…

Моргнув несколько раз, она вперила в меня свои уставшие глаза.

– А вот это тебе объяснят в автобусе. Мы подготовили специальное слайд-шоу. Нечего здесь стоять. Сядь в автобус и посмотри, неужели так трудно?

Я выпятила подбородок.

– Я вас не знаю. А меня учили никуда не ходить с незнакомыми людьми.

Джилл вздохнула.

– Ну пожалуйста!

– Я не сяду в автобус, пока вы не ответите на мои вопросы.

Она закрыла глаза, её плечи поникли.

– Ладно, – сказала она. – Твоя взяла.

16
Производственный брак

– Ну и? – сказала я.

Джилл поправила очки, но они тут же снова сползли на кончик носа.

– Послушай, – вздохнула она, – существует масса причин, по которым люди не умирают по-настоящему. Но самая частая из них – хвост.

Я чуть не рассмеялась.

– Что, простите?

– Хвост. Который висит на тебе.

– Не поняла.

– У тебя осталось незаконченное дело, – сказала она строго.

– А?

– Ты не сделала что-то важное, что тебе обязательно нужно сделать. Это называется «хвост».

– Ясно! – сказала я. – Важное дело.

– А я что говорю, – кивнула она.

– Например?

– Вот те раз, Френсис, откуда мне знать? Это может быть какая-нибудь мелочь. Не поверишь, как часто люди забывают выключить кухонные приборы. Может, ты газ оставила включённым?

– Мне одиннадцать.

– А, ну в таком случае ты забыла сдать домашнее задание?

Я задумалась. На верхнем этаже автобуса я заметила мальчика, которого знала по школе. Мы помахали друг другу.

– Возможно.

Моя странная собеседница тяжело вздохнула.

– Ясно, ну ты подумай хорошенько. Потому что как только ты это сделаешь, то сможешь умереть по-настоящему.

– А если я не знаю, что это за хвост? А если его нет? А если я всё сделала?

– Тогда, вероятно, ты задержалась здесь по другой причине. Может, ты – кривая пуговка.

– Кривая пуговка?

– Да, слишком упрямая, чтобы полностью перейти на другую сторону. Вообще-то довольно частый случай в этой возрастной группе.

Она бросила сердитый взгляд на автобус, рявкнула «ТИХО!» в ответ на ожесточённый спор, разгоревшийся на верхнем этаже (там спорили, чья очередь сидеть у окна), и сверкнула на меня глазами.

– Всё это есть в слайд-шоу, – сказала она с надеждой.

– Неа.

В её глазах отразилось безграничное страдание.

– Да, точно пуговка.

– Пуговка? – переспросила я.

– Представь, что жизнь – рубашка, а отверстия для пуговиц – смерть.

– Гм.

– Обычно, когда пуговица, то есть человек, умирает, он довольно легко проходит через отверстие для пуговиц, проскальзывает без проблем и выходит на другой стороне, то есть умирает по-настоящему. Или, как мы говорим между собой, он «мертвее мёртвого». Всё исчезает: сознание, дух, душа, – весь набор. Его хоронят, устраивают поминки, плачут, затем угощаются сандвичами, да? Вот так должно быть. По правилам.

– Ясно.

– Но если ты кривая пуговка, ты не пролезаешь в отверстие. Ты застреваешь посередине – одной ногой в смерти, другой в жизни, создавая административную проблему. В общем, обычно именно упрямые, твердолобые, проблематичные личности… – она многозначительно посмотрела на меня, что мне совершенно не понравилось, – не умирают как все нормальные люди. Они не покоряются смерти. Другими словами…

На мгновение я вспомнила, как убеждала себя, что волна отступит, что она не снесёт прибрежный мол. Даже когда вода вырвала мамину руку из моей, внутренний голос не сдавался: «Этого не происходит, этого не…»

– … они сопротивляются. В самый важный момент кривые пуговки не признают смерть, и их сознание каким-то образом втягивает их в это промежуточное состояние. Существование, лишённое настоящей жизни, – Джилл покачала головой. – Поэтому они и застревают в отверстии для пуговиц. Чему вас только в школах учат, непонятно.

– Так кто же я? Из-за чего я осталась? Из-за хвоста? Или я кривая пуговка?

Джилл покосилась на свой планшет, затем перевела взгляд на меня.

– Пока неясно. Может, и то и другое. Между нами говоря, эти отчёты из управления не стоят даже бумаги, на которой написаны. Уверена, скоро всё выяснится. А пока тебе нужно сесть в автобус. Ты несовершеннолетний ребёнок без сопровождения, а значит, тебе нельзя быть мёртвой в одиночку. Тебе нужен опекун, и это я, а ещё тебе нужно новое местожительство, и это автобус.

– Мне нельзя быть мёртвой в одиночку? Кто так решил?

– Тот, кто главный, – сказала она сухо, но твёрдо. – Мы должны строго соблюдать процедуры, правила и инструкции. Может, ты и мертва, Френсис, но безрассудство ещё никому не приносило пользы.

У меня появилась ещё одна тревожная мысль.

– Так значит, вы… Бог? Или… – я сглотнула, – тот, другой?

На мгновение мне показалось, что её зрачки как-то странно пожелтели, точь-в-точь как фары автобуса. Но улыбка оставалась доброй и мудрой. Или это лунный свет отражался на её лице?

В моей голове вспыхнули тревожные безумные мысли, будто я листаю чужой дневник, сую нос не в своё дело, и мне стало страшно. Она смотрела на меня с минуту, затем кашлянула. Сейчас она снова выглядела как самая обычная женщина средних лет в бесформенном костюме, и я даже удивилась, какое облегчение это мне принесло.

– Успокойся. Я Джилл. Опекун в загробной жизни. Не начальство, а рядовой работник. Тридцать три года на службе, между прочим, с тех пор, как меня доконал рак лёгких. Сигареты… – она бросила на меня тоскливый взгляд, – действительно убивают, как оказалось.

– А… куда идёт этот автобус?

– Куда хочешь, – сказала Джилл просто. – По крайней мере туда, где есть детские развлечения. С этим автобусом ты объездишь весь мир, хотя и без шика, как видишь. – Она бросила печальный взгляд на свой транспорт. – Но работу свою он выполняет. У нас запланировано множество остановок на пути, то есть ты сможешь выйти и размять ноги и, конечно, совершенно бесплатно покататься на аттракционах. Тематические парки, водные горки, ну и съёмочный кинопавильон Гарри Поттера, он пользуется огромной популярностью…

– А ехать долго?

– Это может занять всего несколько месяцев, если ты выполнишь своё незавершённое дело, или значительно дольше, если ты кривая пуговка и не можешь покориться смерти. Бывает, что дух разлагается намного дольше, чем тело. Тот, кто создал человеческий род, плохо продумал этот момент, и я уверена, что этот производственный брак до сих пор вызывает у него глубочайшие сожаления. А теперь, может, сядешь в автобус, птенчик мой?

Я поглядела на искорёженный автобус. Затем всмотрелась вдаль, туда, где лунный свет освещал развалины деревни. Если моя сестра не в автобусе, значит, она может быть только в одном месте.

– Нет.

Джилл устало посмотрела на меня. Глянула в свой планшет. Поправила очки на носу и смерила меня своим устрашающим взглядом.

– Знаешь что, Френсис, искренне надеюсь, что ты не была такой при жизни. Это слишком утомительно.

17
Ноги и другие проблемы

– Ну, хватит, – сказала Джилл. – Не усугубляй своё положение. Я тебе не враг, а опекун, и моя работа – проследить за тем, чтобы ты провела дни своей смерти под присмотром ответственного взрослого. Живо в автобус!

– Нет, – сказала я снова.

Несколько ребят одобрительно закричали.

Джилл напряглась.

– Слушай, детям младше двенадцати лет запрещено бродить по загробной жизни в одиночестве. Я делаю это для тебя, Френсис. Для твоего же блага.

– Я не могу просто взять и уйти, ездить по свету в каком-то непонятном автобусе и никогда больше не увидеть свою семью, – сказала я упрямо. – Они рядом, я точно знаю, и мне нужно дождаться их возвращения.

Лицо Джилл чуточку смягчилось, но она покачала головой.

– Сомневаюсь, дорогая. Если они не вернулись до сих пор, то, по всей видимости, они ушли навсегда. В любом случае я не могу оставить тебя в доме без сопровождения, ты ведь будешь совсем одна.

– Мне всё равно, – сказала я громко. – Не сяду я в ваш автобус.

Одобрительные возгласы стали громче.

Несколько детей заныли:

– Мисс, мисс, мы тоже больше не хотим сидеть в автобусе!

– Точно, выпустите нас!

Джилл тоскливо поглядела на свои пальцы с пятнами от никотина. Затем она принялась дрожащей рукой рыться в кармане пиджака. Она выудила оттуда заплесневелую упаковку жевательной резинки, развернула одну и стала жевать, бормоча себе под нос:

– У тебя же был ребёнок, говорили они. Тебе понравится эта работа, говорили они. Ты рождена для неё. Это такое счастье – присматривать за детьми…

Мне было жаль, что я создаю ей столько хлопот. Джилл мне нравилась, несмотря ни на что. Но я должна остаться. Моя семья погибла из-за меня. Я буду ждать их дома. Это меньшее, что я могу сделать. К тому же всякий раз, когда мы собирались идти в людное место, мама и папа говорили: «Если мы потеряем друг друга, оставайтесь на месте, и мы придём за вами. Никуда не уходите, ясно?»

Так я и сделаю. Останусь в Клиффстоунсе – точнее, в том, что от него осталось. Тут даже думать нечего.

– Покеда, – сказала я решительно и зашагала прочь.

Дети хлопали и всячески выражали одобрение, пока я обходила автобус сзади, чтобы вернуться на тропинку, ведущую на пристань. Однако, как и раньше, мои ноги отказались двигаться вперёд. Я сердито поглядела на них. Я вообще-то пытаюсь эффектно удалиться, а не шаркать беспомощно на месте. Хватит меня позорить!

Джилл поглядела на меня с сочувствием.

– А, вижу, ты обнаружила экстренный принудительный барьер для малолетних трупов.

– Что? – проговорила я сквозь стиснутые зубы, изо всех сил напрягая мышцы.

– Это защитная мера, – сказала она. – Она необходима, чтобы предотвратить как раз такое несанкционированное блуждание несовершеннолетних без сопровождения. По сути, трупам младше двенадцати лет запрещено удаляться больше чем на несколько сотен метров от своего дома, если они одни. Это правило ввели несколько лет назад, когда начальство наконец-то осознало, что нельзя позволять мёртвым рыдающим малолеткам бродить по стране.

Я тут же провела эксперимент. Как ни прискорбно, Джилл была права. Мне действительно казалось, что кто-то управляет моими ногами. Когда я делала шаг в сторону дома, они двигались как обычно. Однако любая попытка пойти вперёд – ну, не знаю, на пристань, чтобы разыскать свою погибшую семью, например, – приводила к тому, что ноги застывали на месте, будто угодили в цемент. Как тележки в супермаркете со встроенной сигнализацией, чтобы люди не увозили их дальше парковки.

Замечательно, нечего сказать.

Позади нас из автобуса с мёртвыми детьми послышались нетерпеливые звуки; кое-кто очень громко и показательно вздыхал. На лицах в окнах, секунду назад полных восторженного предвкушения, теперь читалось раздражение.

Кто-то принялся напевать «Чего же мы ждём?».

– Капризничают, – проворчала Джилл. – Чувствую, будет весело, когда поедем по М5. – Она снова поджала губы. – Слушай, Френсис, если ты останешься, ты никуда не сможешь уйти, и очень скоро тебе станет безумно скучно, особенно если ты будешь одна. Не обрекай себя на такие мучения, оно того не стоит.

Решительным движением она повернулась к автобусу и поставила одну ногу на подножку. Призрачный двигатель снова затарахтел.

повторила я.

Джилл повернулась в дверях и с сомнением посмотрела на меня.

– Разве ты не хочешь съездить в Диснейленд? – умоляюще спросила она. – Увидеть Дональда Дака?

В автобусе тут же раздалось несколько одобрительных возгласов.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Я слишком взрослая для таких глупостей. К тому же я не буду одна. Моя семья вернётся за мной. Они скоро появятся здесь. Я уверена.

Джилл молча стояла в дверях автобуса. Грязно-жёлтые фары едва рассеивали тьму.

Я решила воспользоваться своей козырной картой.

– Кстати, если вы заставите меня сесть в автобус против воли, я много лет подряд буду спрашивать, когда мы уже доедем. Снова и снова. Громко. Прямо вам в ухо. Сидя рядом с вами!

Она вздрогнула.

– В конце концов, какой от тебя может быть вред, особенно если ты не уйдёшь далеко от дома?

– Точно, – улыбнулась я, почувствовав близкую победу. – Этот экстренный барьер для малолетних трупов – как нянька. В любом случае я не буду одна слишком долго, к вечеру они вернутся.

– Договоримся вот как, – сказала наконец Джилл. – Я заеду проверить, как у тебя дела, на всякий случай.

– Что, простите?

– Когда я снова окажусь в твоих краях… – она заглянула в свой планшет, будто сверялась с расписанием, – я заскочу к тебе и проверю, здесь ты или нет. И если ты всё ещё будешь здесь, для тебя найдётся местечко в автобусе, – вдруг ты захочешь присоединиться к нам. Что скажешь?

Я была бесконечно тронута её заботой.

– Хорошо. Спасибо! Но вы зря переживаете.

Джилл кивнула.

– До свидания, Френсис Рипли, – сказала она. И повернулась к автобусу.

Я помахала рукой.

Но прежде чем исчезнуть в недрах этой развалюхи, она спустилась с подножки и подошла ко мне.

К моему удивлению, она вложила мне в руку стеклянную бутылку.

– Выпей, когда придёшь домой, – посоветовала она. – Это снотворное для мёртвых. Ты проснёшься, когда кто-то войдёт в твой дом. А пока ты ждёшь, тебе хотя бы не придётся страдать от одиночества.

Её лицо выражало искреннее сочувствие и мягкую, едва уловимую нежность, словно отзвук полузабытого прошлого.

Она отвернулась, и через несколько мгновений дверь со стороны водителя захлопнулась за ней с тяжёлым стоном.

И самый необычный автобус в мире, накренясь, продолжил свой неспешный ход прочь из Клиффстоунса.

Я помахала детям в окнах, и они помахали мне в ответ.

Прежде чем автобус исчез из виду, одна из его ржавых боковых панелей свалилась на землю.

Кошмарная мысль пришла мне в голову.

– Джилл! – закричала я. – Джилл!

Её тяжёлый вздох был слышен даже на таком расстоянии.

– Что ещё?

– Джилл, мой труп будет разлагаться? От меня тоже будут отваливаться части тела? Я буду… гнить?

Лысые колёса сделали несколько мучительных оборотов прежде, чем я наконец услышала её ответ:

– Нет, не будешь. Но твои воспоминания могут превратиться в труху.

18
Вечером

Победой я наслаждалась недолго. А что, если Джилл права? Что, если моя семья никогда не вернётся? Что я тогда буду делать?

Из-за этого барьера для трупов я не смогу попасть куда хочу. А, как я уже убедилась, мои пальцы не работают, перелистывать страницы книги или нажимать на пульт телевизора не получится. С другими мёртвыми детьми, которые могли бы стать моими друзьями, я только что распрощалась; этот автобус, так сказать, ушёл – в прямом смысле.

Мне вспомнились последние слова Джилл. Что она имела в виду, когда сказала «твои воспоминания могут превратиться в труху»?

Неужели она хотела сказать, что я забуду свою семью? Я забуду… нас?

Голова пошла кругом. Я на секунду прикрыла глаза, чувствуя себя так, будто стою на краю громадной зловещей пропасти. Но возмущение, словно упрямый росток, всё же пробило себе дорогу. Конечно же, я их не забуду! Джилл сморозила ерунду. В конце концов, откуда ей знать? Всю свою загробную жизнь она провела в тесном кузове автобуса с кучей визжащих детей, за которыми ей надо присматривать. Если уж говорить о проблемах, то начнём с неё!

К тому же как я могу что-то забыть? Я дома. Мне достаточно оглядеться вокруг. Моя семья здесь повсюду.

По крайней мере их вещи.

Я зашла в комнату мамы и папы. Постель была не заправлена, на комоде царил бардак, а возле корзины для стирки валялась гора грязной одежды, но их комната казалась мне самым прекрасным местом на свете. Не хватало только двух человек… И я подумала о Бёрди. Значит, трёх.

Почему же их до сих пор нет? Неужели они сердятся? Или хотят наказать меня?

Мысли беспокойно заворочались в голове. Я вспомнила, как папа смотрел на меня, когда я кричала про «Краболовку». С болью в сердце я вспомнила, как бросилась в мамины объятия, чтобы поблагодарить её, а она замерла на долю секунды – будто колебалась, – прежде чем обнять меня в ответ. Тень обиды в глазах Бёрди, когда я отказалась заплести ей косичку.

Я вела себя ужасно в то утро.

Я вела себя ужасно в то Рождество.

Возможно, я всегда вела себя ужасно. Неужели они решили, что без меня им будет лучше?

С облегчением я вспомнила слова странной Джилл.

«Рассмотрим этот момент подробнее», – подумала я. Что, если на мне действительно висит незавершённое дело? Значит, моя семья не возвращается не потому, что хочет меня расстроить. Они просто ждут, когда я сделаю это своё дело. Значит, мне надо сделать его, и мы воссоединимся, так?

Но что это за дело?

Может… может, вынести мусор?

Я бросилась вниз на кухню, нашла переполненную корзину с бутылками и пластиком. Я принялась изо всех сил скрести пальцами, пыталась перебрать мусор, взволнованная хрупкой надеждой, что моя семья терпеливо ждёт у входной двери. Но руки соскальзывали со всех контейнеров. Я застонала от негодования. Как же мы воссоединимся, если я не могу даже поднять пустую упаковку от йогурта? А в доме по-прежнему было пусто.

Часы в прихожей пробили полночь. Я мертва уже целый день, и это очень утомительно.

Я побрела обратно в комнату мамы и папы и попыталась приподнять стёганое одеяло, чтобы залезть в их постель, – я ужасно продрогла, – но пальцы снова отказались меня слушаться, и ничего не получилось. Поэтому я просто растянулась поверх одеяла, прямо посередине, между мамиными и папиными подушками.

Мамина подушка пахла её увлажняющим кремом. Я повернула голову набок и прижалась к ней щекой. Глаза закрылись. Так я и пролежала всю ночь, содрогаясь от тоски и потрясения.

Рассвет уже окрасил небо в бледно-розовый цвет, когда я решила встать. Часы на прикроватной тумбочке показывали 07:29. Вокруг царила атмосфера безлюдного морского берега, и я поняла, что это значит. Сразу несколько чувств охватили меня, все так или иначе посвящённые одной теме.

Паника – они до сих пор не вернулись?

Злость – они до сих пор не вернулись?

Печаль – они до сих пор не вернулись?

Я пошевелилась, чтобы встать. Что-то с мягким стуком выпало из моего кармана на матрас. Стеклянный пузырёк, который дала Джилл.

Она назвала это снотворным. «Ты проснёшься, когда кто-то войдёт в твой дом. А пока ты ждёшь, тебе хотя бы не придётся страдать от одиночества».

На бутылке была выцветшая этикетка с надписью от руки:

Ниже располагалась инструкция:

Я снова взглянула на этикетку. Одна капля на язык.

А что я теряю?

Я открутила крышку, радуясь тому, что хотя бы она подчиняется моим рукам, поднесла пипетку ко рту и капнула на язык. Жидкость была горькой на вкус, но терпимой, и через пару секунд растворилась.

Я вздохнула с облегчением, чувствуя, как меня одолевает дремота, приятная и расслабляющая, словно тёплая ванна.

А когда я проснусь, то наверняка увижу их лица.

Глаза закрылись. Я успела только подумать: «А снятся ли призракам сны?» – прежде чем мой мозг в кои-то веки затих, и все мои вопросы исчезли.

Часть II

19
Некоторое время спустя

ЗВОН. ПЕРЕЗВОН.

Гул. Бормотание.

Спросонья всё как в тумане. Я попыталась открыть глаза. Постойте-ка. Я не могу открыть глаза. Я ослепла! Я умерла, а теперь ещё и ослепла?

Об этом Джилл ничего не говорила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Или Ночь Гая Фокса, отмечают в Англии с 4 на 5 ноября. В 1605 году в эту ночь заговорщики, в числе которых был Фокс, попытались взорвать английский парламент. Но потерпели неудачу. (Здесь и далее – примеч. ред.).

Вернуться

2

От англ. Bird – «птица».

Вернуться

3

Американский актёр, популярный в конце ХХ века. Один из его самых известных фильмов – «Привидение» (1990 г.).

Вернуться