Неокантианство. Десятый том
Сборник эссе, статей, текстов книг

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0060-8927-3 (т. 10)

ISBN 978-5-0059-8583-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сборник Эссе, статьей, текстов книг немецких мыслителей с воторой половины XVIII до первой половины XX вв

Сборник статей немецких мыслителей объединен тематическим принципом: в совокупности дают представление о разнообразии идей, тем и методов философского поиска начиная со второй полвины XVIII до начала XX вв. возникших под влиянием учения и идей И. Канта. В этом сборнике впервые переведены на русский язык тексты, опубликованные в немецких журналах и отдельными книгами.

В настоящем 10 томе представлены работы: Т. Остеррайх [продолжение, начало в 1 т. ч. 1], Ф. Убервег [продолжение, начало в 1 т. ч. 1], А. Кронфельд [продолжение, начало в 1 т. ч. 1], М. Дробиш [продолжение, начало в 3 т.], Г. Лассон [продолжение, начало в 1 т. ч. 1], Ф. Бенеке [продолжение, начало в 2 т.], М. Монрад [продолжение, начало в 8 т.].

Используются следующие сокращения из сочинений Канта:

«Критика чистого разума» (сокращенно: Кр. д. р. В.), «Критика практического разума» (сокращенно: Кр. д. пр. В.) и «Религия в пределах чистого разума» (сокращенно: Рел.) по изданиям Кехрбаха, «Основоположение к метафизике чувств» (сокращенно: Грундл.) и «Пролегомены к одной из двух основных метафизик и т. д.» (сокращенно: Пролег.) по изданиям фон Кирхмана. (сокращенно: Proleg.) по изданиям фон Кирхмана, остальные сочинения – по «Кантаусгабе» Розенкранца (сокращенно: R.).

Трауготт Константин Остеррайх

Философские течения современности [Продолжение]

«В Австрии Майнонг достиг примерно такого же значения, как Гуссерль в Германии. Он тоже основал новую дисциплину, не ориентированную на установление реальных фактов в мире, которую назвал теорией предметов. Основная идея схожа с идеей Гуссерля. Как признает Мейнонг, наука не всегда имеет дело только с реальным, но иногда и с нереальным, даже с невозможным: например, когда логика имеет дело с невозможными предметами, такими как деревянный утюг, и описывает такие противоречивые вещи как невозможные. Предрассудки в пользу реального должны быть преодолены. В самом деле, все, что представляется только в мыслях, может стать объектом вдумчивого исследования. Так возникает идея теории объектов вообще, в которой под объектом понимается все возможное содержание мысли. Процедура носит чисто априорный характер. Особое развитие теория объектов получила в математике».

Второе крупное эпистемологическое течение современности – позитивистско-эмпириокритицистское – также относится к концу XIX века. Его цель – как можно более чистая проработка опыта, освобождение его от пут метафизических идей, – цель, на лбу которой написано ее происхождение из натуралистической эпохи. Конечно, это движение не равно по значимости неокантианству, по крайней мере, по влиянию в рамках собственно философии; наибольшее влияние оно оказало в кругах точных наук, которым оно рекомендовалось в силу своего интеллектуального происхождения. Его основатель – австрийский физик Эрнст Мах (1838—1901), совершенно независимый от Авенариуса (1843—1896), влияние которого на современность столь незначительно, что он не может быть рассмотрен здесь, несмотря на тесную связь их идей. Мах и его последователи также отвергают вещь-в-себе. Но, в отличие от неокантианства, они делают акцент исключительно на стороне восприятия, от упущения важности которого Мах также был защищен своей физической практикой. В результате устранения метафизического балласта эта школа приходит к пониманию того, что вся реальность состоит исключительно из ощущений. Все, что в сознании предстает как нечувственное, Mах без лишних слов описывает как просто еще недостаточно проанализированное. Предположение о наличии субстанции, стоящей за ощущениями, совершенно излишне, как и гипотеза причинности в смысле внутренней конкатенации процессов, ненужный ментальный компонент. Это понятие причинности должно быть заменено свободным от метафизики математическим понятием функции, которое просто выражает фактическую зависимость величин. Поскольку все реальное состоит из ощущений, то с этой точки зрения различие между физикой и психологией заключается уже не в объекте, а только в способе его рассмотрения, так как все чувства, мысли и волевые акты также целиком состоят из ощущений. Если их рассматривать в зависимости от определенного комплекса ощущений, который мы называем нашим организмом, то возникает психология. Если же их рассматривать только в их отношениях друг к другу, полностью игнорируя эту зависимость, то возникает физика. Если старый позитивизм в лице физика Кирхгофа считал задачей науки полное описание мира, то новый позитивизм рассматривает ее с биологической точки зрения и видит в ней средство самосохранения индивида в борьбе за жизнь. Тем самым он демонстрирует решающее влияние дарвинизма. Польза науки теперь заключается в экономии опыта, поскольку каждый закон природы позволяет предвидеть бесчисленные процессы в природе, так что нет необходимости сначала делать соответствующие опыты. Кроме того, мышлению не нужно блуждать между бесчисленными возможностями, а сразу же находится нужная («экономия мышления»). МАХ оказал влияние на философские круги, особенно в Австрии, например на Вахле, Штохера, Г. Гомперца, а в Германии – на Корнелиуса.

В современной Германии наиболее ярким представителем эмпиризма является Теодор Циген, мыслитель, обладающий огромными знаниями и большой проницательностью, но, тем не менее, не свободный от натуралистических предрассудков и непонимания некоторых принципиальных вопросов. Он также стремился максимально освободить теорию науки от метафизических компонентов и, как и Мах, считал, что всю реальность можно разложить только на ощущения и идеи. Они должны быть классифицированы во всей своей полноте и описаны без гипотез. В результате одни изменения, происходящие в ощущениях, могут быть подведены под законы естествознания, другие – нет, но последние оказываются зависимыми от первых. В ходе исследований, однако, выяснилось, что даже первую часть ощущений, которую мы обычно называем «объективной», приходится все больше и больше редуцировать. Лишь с определенными моментами объективная часть ощущений все еще входит в научную картину природы. Даже объективное пространство и объективное время не являются непосредственно тождественными эмпирическому пространству и эмпирическому времени. Даже эти редуцированные ощущения все равно остаются интрапсихическими, даже если нельзя остановиться на содержании сознания индивида. Слабые стороны превосходной в некоторых отношениях теории познания Цихена заключаются прежде всего в его сенсуализме, который не позволяет ему признать ничего, кроме сенсорных явлений, не позволяет ему признать многообразие и своеобразие других психических переживаний. Кстати, изложение этой теории познания (неоправданно) осложнено множеством новых терминов и буквенных обозначений.

Подобно тому, как Мах и Авенариус независимо друг от друга пришли к близким взглядам в немецкой философии, такое же или, по крайней мере, очень похожее развитие мысли произошло и на негерманской почве. В американской академической философии уже около 15 лет успешно существует «новая теория реальности», которая полностью согласуется с реализмом Маха, но совершенно независима от него. Ее основатель – Дж. Э. Вудбридж. Наибольшее развитие она получила у Э. Б. Макгилвари. – В Италии Энрикес отдал дань родственным идеям.

Прагматизм представляет собой весьма своеобразную модификацию позитивистского эпистемологического движения современности. Это фактически запоздалое, в худшем смысле слова несвоевременное движение. Его можно охарактеризовать как эпистемологию дарвинизма. Пожалуй, ничто так не характеризует отсутствие большого философского интереса к натуралистически-дарвинистскому движению во второй половине прошлого века, как то, что оно не привело к каким-либо философским последствиям в широком масштабе, а его интеллектуальные последствия – даже если они уже в то время молча обдумывались некоторыми мыслителями – появились и, прежде всего, реализовались только после того, как философская жизнь вновь пробудилась в большей степени. Как и дарвинизм, прагматизм – движение абсолютно интернациональное. Впервые он сенсационно возник в Америке. Но задолго до этого решающие идеи уже были высказаны тремя немецкими мыслителями, причем совершенно независимо друг от друга: раньше всего Вайхингером, который, по общему признанию, выступил со своими идеями лишь 33 года спустя (1911 г.), затем Ницше и затем Зиммелем. Вайхингер не отвергает точку зрения, что всякое подлинное познание есть отражение действительности, но он отрицает всю полноту этого характера человеческого познания. Оно вообще не приближается к подлинной реальности. Она подтверждается практически, но не более того. В целях биологического самосохранения человек формирует свои представления о мире, не задаваясь вопросом, истинны они или нет. Внимательное рассмотрение многочисленных научных понятий, постоянно используемых в исследованиях, таких как атом, бесконечно малое, воображаемое, показывает, что они полны противоречий, поэтому не могут быть истинными. Это всего лишь «фикции», не претендующие на истину, а лишь на практическую полезность, и в этом отношении они также оправдывают себя и, следовательно, по праву удерживаются. «Наша концептуализация мира – это огромная паутина фикций, полная логических противоречий».

Очень похожие идеи примерно в то же время развивал Ницше (впервые в работе «Menschliches, Allzumenschliches»). Он даже считает, что лишь частично выводит следствия из мыслей Канта. Для него все научные предложения – это «регулятивные фикции», «не что иное, как оптически необходимые ошибки». «Ошибка необходима для жизни». Зиммель (1858—1918), наконец, добавил идею отбора: все истины являются результатом биологического отбора. Истина и родовая целеустремленность тождественны.

Несмотря на весь натурализм, эти идеи Зиммеля и Ницше, хотя они фактически идеально вписывались в дарвинизм, первоначально не приобрели в Германии никакого влияния. Лишь в ограниченной степени, когда после 1900 г. те же идеи пришли в Европу из Америки. Слабость этого образа мышления заключается в том, что оно продолжает оперировать понятиями истинного и ложного в привычном абсолютном смысле, хотя само борется с ними.

У Джемса, как и у его предшественника Пейрса, прагматизм включает в себя несколько совершенно разных идей. Во-первых, под практическими следствиями мысли понимаются все выводы, которые могут быть проверены на опыте. Во-вторых, реальные психологические эффекты, вытекающие, например, из метафизико-религиозного убеждения. Не только первые, но и вторые превращаются в критерии истинности мыслей. Это, конечно, совершенно разные вещи. На первый план выходит второй момент. Таким образом, Джемс стремится прежде всего к решению метафизических вопросов, которые не могут быть решены никаким другим способом. Истина тогда быстро становится тождественной и синонимичной «доказательству в жизни». Вера в Бога, например, истинна потому, что она обеспечивает внутреннюю стабильность в жизни человека, обладающего ею, даже в ситуациях, в которых атеисту грозит опасность утонуть. Джемс характеризует истину как «разновидность блага». «Истина означает все, что оказывается хорошим в области интеллектуального убеждения по определенным распознаваемым причинам». Эта точка зрения, придающая мышлению широкий размах, в то же время связана с убеждением, что в мире есть место для множества различных представлений о нем; он «живописен». С другой стороны, он противостоит мышлению, так как не может полностью подчинить его какой-либо теории. Прагматизм получил дальнейшее развитие, в частности, в Америке под руководством Дьюи и в Англии под руководством оксфордского профессора немецкого происхождения Ф. К. С. Шиллера, который (как и Зиммель) сделал критерием истины общественную полезность. Шиллер хотел расширить прагматизм до «гуманизма», применив его к эпистемологии. В отличие от обычной философии, отвергающей любые априорные процедуры, гуманизм должен брать за точку отсчета всю широту человеческого опыта (отсюда и его название), причем опыт понимается гораздо шире, чем это допускает современная критика. Он является продолжением более старой философии здравого смысла. – Американо-английский прагматизм также приобрел влияние во Франции и Италии.

Если тенденции, направленные на изучение эпистемологической структуры естественных наук или вытекающие из них, не создали чего-то совершенно нового, то главным творческим достижением сегодняшнего дня в области эпистемологии является создание эпистемологии гуманитарных наук, точнее, прежде всего, исторической науки в более узком смысле, поскольку эпистемологии гуманитарных наук в целом еще многого не хватает. Теория психологии или лингвистики, например, до сих пор всерьез не рассматривалась. Самый ранний и самый важный импульс к созданию эпистемологии истории был дан Дильтеем. Именно здесь кроется его главное систематическое достижение. В отличие от других исследователей, он принес с собой прежде всего полное практическое знание исторических наук, поскольку был одним из самых выдающихся исследователей в области гуманитарных наук на рубеже ХХ века. Совершенно не затронутый интеллектуальными недостатками, которые так часто привносило в исторические исследования преобладание естественных наук (лишь в своем резком неприятии метафизики он отдавал дань духу времени), он не позволил своим работам по истории идей затуманить свое представление об их научной уникальности и самостоятельности. Наиболее глубокое отличие исторических наук от естественных Дильтей видит в том, что естественные науки работают только с чувственными восприятиями и интеллектом, тогда как в познании гуманитарных наук в игру вступает человек в целом. Основным предметом исторической науки является человек. Даже если гуманитарные науки имеют дело не только с людьми – в поле зрения попадают и материальные объекты, такие как произведения искусства, документы и т.д., – тем не менее, люди являются решающими элементами исторического мира, которые в первую очередь порождают объективные факты культуры. Сегодня уже стало фактом, что духовные процессы мы можем понять внутренне, ощутив их в своем воображении, тогда как природные процессы остаются для нас совершенно непонятными и могут быть постигнуты только чисто интеллектуально. Это связано с тем, что природа дана нам только в виде явлений, но не в своей видимости, тогда как психическое становится доступным нам в своей непосредственности внутри нас самих. Психическая функция, с помощью которой мы мысленно овладеваем чужой психической жизнью, – это психическое воображение. Это не концептуальный мыслительный процесс, а акт, в котором задействованы все стороны души. Чем богаче собственная жизнь человека, тем выше его способность к сопереживанию другим. Задача историка не сводится к интеллектуальной констатации новостного материала, но к его эмпатической, синтетической интерпретации. В этой деятельности исследователь сродни художнику, хотя, в отличие от него, он всегда ориентирован на определение (прошлой) действительности.

В рамках кантовских школ баденская школа Канта была особенно озабочена проблемой эпистемологической структуры истории. Виндельбанд и, вслед за ним, Риккерт противопоставляют естественные и гуманитарные науки как два совершенно разных типа наук. Первые должны иметь дело только с общими чертами, законами или типами, в то время как история полностью сосредоточена на человеке (номотетические – идеографические науки, естественные – культурные науки). На вопрос о том, по каким критериям историк, которого интересует не абсолютно все индивидуальное в действительности, а лишь его отбор, они отвечают, что решающее значение имеют культурные ценности. Только то, что связано с культурными ценностями, является «историческим фактом». При этом предполагается, что историк не ставит перед собой задачу выносить собственные ценностные суждения. – Зиммель решает когнитивную проблему истории под совершенно иным углом зрения, также отталкиваясь от основ неокритицизма. Он делает акцент на исследовании того, как историк создает из найденного материала то своеобразное образование, которое мы называем «историей». Подобно тому как естествоиспытатель, с точки зрения критицизма, создает мыслеформу природы из материала органов чувств с помощью определенных базовых понятий понимания (категорий), априорные ментальные функции также участвуют в построении ментальной формы, которую мы называем историей («историческое априори»). История ни в коем случае не является реконструкцией объективного факта, не зависящего от разума. Это попытка заменить наивную концепцию науки, согласно которой познание заключается в наделении реальности, существующей независимо от нас в виде психического отражения, на в целом неокантианскую идею познания, согласно которой познаваемый объект возникает только в процессе познания, но не существует независимо от него и лишь постигается им.

Все эти эпистемологические исследования науки истории называют «философией истории». Они представляют собой совершенно новый тип философии, поскольку имеют дело не с историей, а только с исторической наукой. Философская рефлексия, сосредоточенная на самом ходе истории, отошла на второй план.

Примерно в то же время эпистемологией истории озаботились и французы (Лакомб, Бэрр и др.). Взаимных контактов, по крайней мере с немецкой стороны, не было. Балканы также активно включились в эти исследования через румынский Ксенополь (XÉNOPOL). —

Психологические исследования сегодня столь же обширны, как и эпистемологические. Психология была той философской дисциплиной, которая в эпоху натурализма вернула себе престиж даже раньше, чем эпистемология, хотя и ценой превращения во внутреннее естествознание. На смену интроспекции пришел метод эксперимента, который считался совершенно отличным от интроспекции. Современная психология восторжествовала как экспериментальная психология. Особенность ее метода, в большинстве своем предполагающего знакомство с немалым набором аппаратуры, необходимость которой привела к созданию специальных институтов при большинстве университетов, привела к повсеместной тенденции к полному отделению этой дисциплины от философии, что уже стало фактом в Америке, где существует строгое разделение кафедр между философией и психологией.

Экспериментальная психология возникла в то время как дисциплина, призванная решать психофизические проблемы эмпирическим путем, поэтому Фехнер назвал ее психофизикой. Она была тесно связана с физиологией, в рамках которой экспериментальная проверка сенсорных восприятий уже давно стала обычной практикой. В настоящее время такое представление о задачах экспериментальной психологии уступило место гораздо более широкому. Современная экспериментальная психология уже не имеет столь тесного контакта с психофизической проблематикой. Вместо этого ее основной задачей является научная обработка всей совокупности психических переживаний, доступных эксперименту, с помощью эксперимента. Если в начале становления экспериментальной психологии на первый план выходили проблемы сенсорного восприятия, то теперь это уже не так. Экспериментальная психология теперь распространяет свою работу на всю область психической жизни. В основном существуют четыре школы, в которых ведется работа: Лейпцигская (Вундт), Геттингенская (Г. Э. Мюллер), Кюльпе (бывшая Вюрцбургская) и Берлинская (Штумпф), к которым добавляется Грацская школа в Австрии (Мейнонг). Часто звучавшие в прошлом надежды и заверения, что экспериментальная психология станет такой же фундаментальной дисциплиной для всего гуманитарного знания, как механика для физики, не оправдались. Напротив, сегодня все проницательные умы убеждены, что экспериментальная психология представляет собой не всю психологию, а только ее часть, и что даже эксперимент как таковой не является безусловным решающим фактором, а решающим фактором является качество наблюдателя, который без эксперимента может добиться большего, чем некомпетентный наблюдатель, сколько бы экспериментов ни было проведено. Нельзя отделаться от впечатления, что экспериментальные исследования зашли в определенный тупик. Количество значимых открытий резко сократилось. На первый план все больше выходит прикладная экспериментальная психология. Одним из направлений, которое в настоящее время особенно активно развивается, является психология образования, основанная в Германии М. Меуманном и В. Штерном.

При всем признании положительных достижений экспериментальных исследований в доступных для них областях психологии нельзя не признать, что тесная связь психологии с естествознанием одновременно позволила просочиться в нее ряду натуралистических ошибок, господствовавших в естествознании. Натурализм в психологии проявляется прежде всего в требовании, выраженном лозунгом «психология без души» (Вунд). В соответствии с ним индивидуальная психика должна состоять из комплекса психических явлений или, позднее, когда это стало признаваться недостаточным, из простого соединения функций, поскольку только в этом случае аналогия психики с материальной природой становится полной.

Еще одним серьезным ущербом для психологии было первоначальное сведение мыслительных процессов к явлениям воображения, которое затем перешло в общий ассоцианизм (G. E. Мюллер, Ziehen). Оба взгляда приобрели влияние в немецкой психологии только после того, как она взяла за образец естествознание. Но и сегодня они не преодолены в целом. Некоторые исследователи до сих пор испытывают сильную неприязнь к философии в целом, которая в остальном полностью исчезла из современной науки, так же как эти круги до сих пор являются фактическими представителями материалистической мысли. Однако в целом экспериментальная психология уже чуть более десяти лет переживает явный подъем в тех принципиальных вопросах психологии, которые в наибольшей степени подвержены натуралистическим предрассудкам. Эта трансформация берет свое начало в изучении мышления, которое уже некоторое время является особенно любимым направлением работы, особенно среди молодых исследователей. Основной импульс и основные достижения психологии мышления изначально исходили не от экспериментальных исследований, а от описательной психологии, которая продолжала существовать наряду с экспериментальной психологией, хотя и отдельно от нее и игнорируемая ею. Это была та самая школа, которая ликвидировала упадок, наступивший в области логики, и одновременно вывела исследования в области психологии мышления за пределы того откровенно недостойного минимума, который наступил после отделения психологии от философии: школа Брентано. И в первую очередь глубокое влияние оказали «Логические исследования» Гуссерля. Несомненно, что важные результаты, к которым привели экспериментальные исследования мышления, были обусловлены знанием описательных анализов Гуссерля.

Философски наиболее важный теоретический основной результат описательных психологических исследований последнего времени, вероятно, можно охарактеризовать как учение об актах или функциях, а затем связанный с ним возврат к предположению о существовании специфического я-фактора, «души» (TH. lipps, Кюльпе, Остеррейх, Гейзер, Гуссерль). Согласно этой точке зрения, в большинстве, если не во всех, психических переживаниях следует различать их субъективную сторону, заключающуюся в возбуждении эго, и объективный момент (называемый содержанием или объектом), на который намеренно направлен акт. Это замечание имеет существенное значение и для эпистемологии, поскольку оно расходится с прежней точкой зрения, согласно которой все непосредственные содержания сознания имеют психическую природу в смысле состояний эго. Из этого следует, что ни содержание органов чувств, ни чисто логическое содержание мышления таковыми не являются. Наше сознание выходит за пределы самого себя.

С углублением философского сознания внимание в большей степени, чем раньше, обратилось к тем разделам психологии, которые недоступны экспериментальному методу, а также к описательным исследованиям, подобным тем, которые проводили Бретано, TH. Липпс, Грос, Х. Майер, Гуссерль, Мейнонг и др. Требование Дильтея о создании чисто описательно-аналитической психологии как основы для исторических гуманитарных наук пока не получило своего полного воплощения. Однако отдельные ее фрагменты находятся в процессе работы. Психология языка во многом обязана Марти, также ученику Бретано. В Германии развивается психология религии (Остеррайх), индивидуальная психология (Штерн). Наиболее масштабной является работа Вундта «Психология народов» (Völkerpsychologie), посвященная психологическому исследованию процессов психологического развития в области языка, мифа, искусства и обычаев, что является огромным достижением одного исследователя, хотя в ней преобладает внимание к примитивным культурам.

Что касается влияния психологии на другие области философии, то оно отчасти было значительным. Прежде всего, благоприятное влияние оказало углубление психологического анализа, хотя он еще не стал общим достоянием всех исследователей. Несколько лет назад Марбе удалось составить поучительную подборку подобных философски значимых незнаний со стороны ряда эпистемологов, особенно неокантианцев. С другой стороны, неблагоприятное влияние оказала тенденция сделать психологию основой всех дисциплин, не имеющих дела с материальным миром, – тенденция, которая уже некоторое время проникает в философию из психологии. Особенно сильно она сказалась в логике, где породила школу мысли, известную сегодня как «психологизм». Он характеризуется тем, что в нем смешиваются психологические и логические понятия. Например, законы, существующие между предложениями (правила силлогистического умозаключения), ошибочно рассматриваются как психологические законы мышления. Или закон противоречия трактуется как утверждение, что некоторые идеи не могут мыслиться вместе. Этот психологизм, принявший значительные размеры в конце XIX века, сегодня, вне постивистских течений, можно, конечно, считать по существу преодоленным. Влияние психологии в логике на методологию было благоприятным. Методы мышления, используемые в отдельных дисциплинах, в значительной степени подверглись психологическому анализу. Под влиянием Зигварта главной задачей долгое время казалась теория методов. Вундт реализовал эту идею в беспрецедентной степени, поразительно овладев обширными и весьма разнообразными научными областями. Однако все эпистемологи последнего времени фактически внесли свой вклад в психологический анализ методов, отчасти явно, отчасти имманентно. В частности, следует упомянуть Бенно Эрдманна, который продвигал логику на основе психологического анализа.

В развитии экспериментальной психологии, особенно детской, как и других прикладных направлений этой науки, активное участие принимали и зарубежные специалисты, прежде всего из Америки. Особая заслуга в развитии психологии мышления принадлежит французскому психологу Бинету, который примерно в то же время, что и немецкие исследования, независимо от них также пришел к признанию самостоятельности функций мышления.

Более того, основной областью французских исследований является пограничная область между нормальной и больной психической жизнью («Рибо», «Жанет», «Бинэ»), в то время как в Германии психология долгое время не имела тесных контактов с психиатрией. Лишь в последнее десятилетие взаимодействие между этими двумя дисциплинами стало более тесным (Ясперс, Шпехт, Штоерринг, Остеррайх, Кронфельд).

Философски наиболее ценным психологическим достижением англо-американских исследований является создание парапсихологии, под которой следует понимать изучение некоторых сверхнормальных психических проявлений, таких как телепатия, ясновидение и т.д., а также связанных с ними психофизических явлений (телекинез, материализация и т.д.) (Общество психических исследований – Джемс, Майерс, Ходгсон, Кравфорд и др.). В работе принимают участие французские и швейцарские исследователи (Рише, Флурнуа), а также итальянские (Морселли, Ботацци). Особый философский интерес представляет основание современной религиозной психологии американским философом Джемсом. Важное общее различие между немецкой, французской и англосаксонской психологией заключается в их различном отношении к понятию бессознательного (подсознания). За рубежом гипотеза о бессознательном является общепринятой. В Германии она встречается, по сути, только в рамках фрейдистской школы, состоящей в основном из дилетантов.

Все рассмотренные нами течения уходят корнями в прошлое столетие, хотя некоторые из них нашли свое реальное развитие только в новом веке. Новый век породил и совершенно новые движения. Прежде всего, существенно изменилось представление о задачах самой философии. Как бы ни продолжалась эпистемологическая и психологическая работа, реальные интеллектуальные движущие силы теперь совсем иные, чем потребность в изучении структуры исследования и установлении психологических фактов. Философия хочет вновь стать мировоззрением и осветить проблему жизни. Ситуация в самой позитивной науке позволяет вновь ставить задачи выше, поскольку убежденность в том, что наука разрешила самые существенные загадки мира, которая была так сильна в эпоху натурализма и которая убила всякое философское мышление, вновь уступила место. Наука шатается в своих основаниях. Необходимо восстановить именно фундаментальные взгляды. Сотрудничество с философией неизбежно.

В области эпистемологии и логики возникли два новых движения, которые пока сосуществуют без особых контактов. Они не ограничиваются Германией.

Наиболее значительным из них в Германии является феноменологическое движение. Оно зародилось как раз на границе двух веков (1900 г.). Это движение, первоначально возникшее лишь как реформа наименее популярной философской дисциплины – логики, постепенно переросло в революцию во всей области философии. В отличие от неокантианства, в этом движении живет дух Лейбница, даже если он еще не реализовался в полной мере. Его ближайшим и непосредственным современным стимулом является другой мыслитель, чье имя не вышло за пределы специализированных академических кругов в Германии, но оказало большое влияние и сделало себе имя на австрийской земле. Это Франца Брентано (1838—1917). Рожденный в католическом духовенстве, получивший прекрасную логическую подготовку в Аристотеле и схоластике, он оказал очень глубокое влияние на значительный круг учеников и был фактически единственным из наиболее значительных современных мыслителей, кто сознательно боролся против всемогущества Канта.

И из его предложений, которые мы не можем не заметить ввиду большой сдержанности, которую он наложил на себя при публикации своих многочисленных и объемных работ, в дальнейшем ходе интеллектуальной работы его учеников возникло целое феноменологическое движение в Германии и Австрии, где оно носит название «теория объектов». Его основателем в Германии считается Эдмунд Гуссерль, в Австрии – Алексиус фон Майнонг. Оба исследователя, время от времени резко конфликтовавшие по вопросам приоритета, вероятно, независимы друг от друга, но оба находятся под значительным влиянием своего учителя Бретано.

Гуссерль рассматривает феноменологию как самое начало научной философии, по отношению к которой вся предшествующая философия была лишь прелюдией, поскольку не имела надежного запаса пригодных для обучения положений. Отныне она должна обладать строгостью и доказуемостью математики и, подобно математике, шаг за шагом наращивать теорему за теоремой. Гуссерль считает, что путь к этой цели он нашел в новом методе, который он называет феноменологическим. В то время как все эмпирические науки имеют дело с определенными фактами, существующими в пространстве или (и) времени, феноменология имеет дело с чисто логической, надвременной природой вещей. Она не спрашивает, например, о том, присутствуют ли в реальности цвета или звуки и где они находятся, а задается вопросом о «сущности» цветов и звуков. К осознанию этой сущности он приходит, полностью отказавшись от hic et nunc [здесь и сейчас – wp] и погрузившись в природу бытия цвета и звука, а также всех остальных вещей. В своего рода «видении сущности» он проникает в осознание этого. «Когда мы осознаем в чистом видении, например, глядя от восприятия к восприятию, что такое восприятие, восприятие само по себе – это тождество любого числа текучих перцептивных сингулярностей, – тогда мы постигли сущность восприятия через видение». В принципе все, не только отдельные объекты, но и целые области реальности, более того, сама тотальность реальности, может стать объектом феноменологического наблюдения. Благодаря систематической реализации представления о сущности различные отдельные эмпирические науки сопровождаются многочисленными «эйдетическими» дисциплинами, соответствующими различным областям реального или соответствующим сущностям (эйдос = сущность). Наряду с этими материальными эйдетическими дисциплинами («онтологиями») существуют и чисто формальные. К ним относятся уже широко развитые науки формальной логики, арифметики, чистого анализа и теории многообразия. Все эти дисциплины носят неэмпирический, априорный характер. Однако они не лишены значения для позитивных дисциплин, а являются для них столь же фундаментальными, как, например, математика для физики, поскольку все реальное подчиняется именно этим априорным структурным законам. Феноменология для него сама является одной из таких эйдетических наук: той, которая занимается сущностью психических функций, т.е. эйдетическим фундаментом психологии. Эйдетические содержания сознания имеют не пространственно-временное, а чисто идеальное существование, но это не значит, что они существуют только в сознании. Можно приводить их в сознание или не приводить, сами они в своем бытии не затрагиваются. Очевидно, что здесь имеет место тесная связь между Гуссерлем и логическим реализмом схоластики, если не понимать его грубо, допуская, что он учит квазичувственному существованию понятий. Феноменология Гуссерля прокладывает мост между Кантом и Лейбницем-Вольфом. Приняв учение Риккерта о сознании в целом, Гуссерль в последнее время стал гораздо ближе к неокантианству, чем раньше. Однако за этим странным сдвигом не последовали другие представители феноменологии. Влияние основных идей феноменологии на молодых исследователей в Германии, в частности, во многих случаях было настолько значительным, что в последнее время с ним не может сравниться ни один другой. Но и более старые исследователи, особенно Липпс, не смогли избежать ее влияния. Уже можно сказать, что феноменология пришла на смену неокантианству.

Мейнонг добился в Австрии примерно того же значения, что и Гуссерль в Германии. Он также основал новую дисциплину, не ориентированную на установление реальных фактов в мире и названную им «теорией объектов». Основная идея схожа с идеей Гуссерля. Как признает Мейнонг, наука не всегда имеет дело только с реальным, но иногда и с нереальным, даже с невозможным: например, когда логика имеет дело с невозможными объектами, такими как «деревянный утюг», и описывает такие противоречивые вещи как невозможные. Необходимо преодолеть «предубеждение в пользу реального». В самом деле, все, что только представляется в мыслях, может стать предметом вдумчивого исследования. Отсюда возникает идея теории объектов вообще, в которой под объектом понимается любое возможное содержание мысли. Процедура носит чисто априорный характер. Особое развитие теория объектов получила в математике.

Своим необычайно мощным воздействием доктрины Гуссерля и Мейнонга обязаны тому, что они, во-первых, открывают перспективу абсолютно достоверного знания, во-вторых, проникают в предельные структурные отношения бытия. В-третьих, они открывают возможность проникновения в новую сферу, которая находится вне пространства и времени и над которой возвышается освящение вечности: чисто логическую. Несмотря на кажущуюся трезвость логики, феноменология, как и теория объекта, вызвала сильные чувства, ставшие религиозными, и оказала глубокое влияние на попытки создания нового мировоззрения. Вряд ли найдется область философии, в которой феноменологический метод остался бы неопробованным. В этике, прежде всего, Шелер, который на основе этого метода переходит к «революции ценностей», революции, которая, по сути, представляет собой возврат к христианско-католическим ценностям, поскольку аскетический средневековый тип святого рассматривается как высшая по рангу форма существования. Не менее примечателен и возврат Шелера к учению об объективности ценностей в том смысле, что они рассматриваются как объективные свойства вещей в собственном смысле слова. В области философии права Рейнах предпринял попытку выявить априорные основания, которые, как предполагается, имеют абсолютную силу независимо от всего позитивного права. В области эстетики Гейгер и Ютиц пошли по пути, указанному Гуссерлем. В области экспериментальной психологии Линке получил результаты феноменологического анализа. Примечательно, что феноменология проникла даже в самые современные художественные круги. Экспрессионизм (Бургер) использует ее, хотя и в весьма неясной и запутанной форме, для реализации своей теории, согласно которой художник-экспрессионист проникает в сущность и движущие метафизические силы вещей.

В некотором смысле поразительная, хотя до сих пор и незамеченная связь с феноменологией прослеживается и в движении, которое по исходному пункту принято относить к совершенно иному направлению – философии имманентности, которая сегодня уже не имеет никакого значения: фундаментальная наука Рехмке, влияние которой, разумеется, несравненно меньше. Он тоже требует от философии анализа самых общих фактов непосредственного содержания сознания или, как выражается Рехмке, «данности вообще», что для него означает в основном то же самое, что Мейнонг называет «объектами». Для него данное также делится на конкретное и общее – другие выражения для конкретного и понятий. Идея о том, что конкретное состоит из общего, даже если оно не возникает, принадлежит только ему. Основное отличие реального от нереального – способность к действию, которой всегда обладает только реальный и он сам. Рехмке согласен с некогда довольно сильной, а сегодня бессмысленной философией имманентности (с которой, кстати, согласен в этом вопросе и Гуссерль) в том, что реальное существует только в сознании. Того, что существует за пределами сознания, не существует. Подобно тому, как мысли Хюссерля нашли свое воплощение в одной части современного искусства, мысли Рехмке – в другой. Конечно, это тоже лишь вопрос определенного опьянения несколькими словами. – «Теория порядка» Ханса Дриша также связана с феноменологией Гуссерля, который на основе саморефлексии должен представить то, что делает опыт упорядоченным.

Чрезвычайно примечательно, что логицистское движение не ограничивается немецкоязычным миром, но и за рубежом, особенно в Англии, возникло движение, имеющее с ним явное внутреннее родство, хотя внешней зависимости, по-видимому, нет. Там Г. Х. Мор развил неоплатонический реализм, который также приписывает понятиям непсихическое существование и видит в них сущности как таковые. Все знание должно исходить только из них, и весь мир должен состоять из них. Само существование – это понятие. В современной английской философии математики признание объективного, идеального характера понятий также усиленно подчеркивается ее важнейшим представителем – Расселом. Во Франции главным представителем рационализма является Кютюра (1868 – 1913). – Неудивительно, что большинство представителей этой школы: Гуссерль, Руссель, Котюра – одновременно проводили новаторские исследования в области философии математики.

Если представители феноменологии надеются с помощью самого строгого мышления заложить новые основания в философии, чтобы она сравнялась по строгости с математикой, то пустота содержания в философии последних десятилетий и интеллектуальный голод на жизненное содержание заставили других мыслителей радикально отвернуться от концептуального мышления. Это новое направление известно как иррационализм или интуитивизм. Его основная идея заключается в том, что помимо мышления существуют и другие источники научного знания. Интуитивизм в широком смысле слова, естественно, включает в себя и всю эпистемологию, признающую восприятие подлинным источником знания наряду с мышлением, поскольку даже если верно, что всякое восприятие есть также и мышление, то верно и обратное, что всякое восприятие есть нечто большее, чем просто мышление, иначе не было бы вообще никакой разницы между тем, думаем мы или воспринимаем что-либо. В целом, однако, об иррационализме можно говорить лишь тогда, когда в качестве конституирующих факторов познания рассматриваются иные акты, помимо мышления и обычных перцептивных функций.

В Германии Дильтей (1833—1912) и, в частности, его школа учили, что в процесс познания вовлечена вся полнота нашего бытия. Отказ от этого и обособление мышления – неоправданная конструкция. «В жилах познающего субъекта, о котором рассуждают Локк, Юм и Кант, течет не настоящая кровь, а разбавленный сок разума как простой мыслительной деятельности». Свою программу Дильтей попытался реализовать конкретно для конкретной проблемы – проблемы внешнего мира. По его мнению, убежденность в его реальности основывается не на выводе о причинах наших ощущений, а на волевом опыте человека. В наших волевых актах, например, когда мы бьем палкой по земле, мы сталкиваемся с сопротивлением мира, и в этом опыте сопротивления мы убеждаемся в существовании независимой от нас реальности, а не, например, путем вывода из наших ощущений их внешней причины. Поэтому речь идет отнюдь не о выводе из сопротивления внешней причины, а о гораздо более непосредственном осознании реальности внешнего мира. Эти идеи пока не получили широкого распространения за пределами узкого круга школы Дильтея. – Однако иррационализм Дильтея имеет еще одну сторону, которая делает его таковым. Он считает, что сама реальность иррациональна по своей природе. Она представляется ему неподвластной логическим принципам. Она «кишит антиномиями». Они не только кажущиеся, но и реальные, и не могут быть устранены никаким мышлением. Прежде всего, бок о бок существуют абсолютная детерминация и индетерминированная свобода. Существование последней доказывается внутренним опытом, как и всеобщая детерминация действия – научной рефлексией.

За рубежом главным представителем иррационализма является француз Энри Бергсон. Он нападает на понятийное мышление как таковое и обвиняет его, ссылаясь на трудности, утверждаемые элеатами, в том, что оно полезно только по отношению к жесткому, мертвому, материальному внешнему миру, но совершенно несостоятельно по отношению к жизни, даже до движения. Это всего лишь практический импровизированный вариант. Если попытаться, как это обычно бывает, применить к жизни и психике категории, берущие начало в пространственном мире, то они оказываются полностью нарушенными. Для понимания жизни требуется особая «интуиция». По мнению Бергсона, помимо рационального мышления мы обладаем, по крайней мере, в определенной степени, сверхрациональными интеллектуальными способностями, с помощью которых мы можем сопереживать самой жизни. Если мы хотим понять, что находится в движении, мы должны это внутренне пережить. Эта интуиция должна быть способна достичь «абсолюта». Поскольку она проникает в сущность вещей, она является действительным средством исследования в метафизике. Бергсон также осознает, что реальность не соответствует понятиям, порожденным нашим мышлением. Мы оказываемся здесь в кругу идей, которые очень напоминают Шеллинга, но, конечно, не являются плагиатом. Своим огромным воздействием мысли Бергсона обязаны прежде всего блестящей литературной форме, в которую он их облек. Сами по себе они совершенно непонятны.

Под влиянием Бергсона Джемс также перешел к иррационализму. Он считал, что таким образом можно решить неразрешимую ранее проблему существования одной (или даже нескольких) высших сфер сознания наряду с нашими индивидуальными сферами сознания, в которых заключены первые сферы. Джемс в целом принимает учение Бергсона о том, что наши представления не приближаются к реальности, а для того, чтобы постичь ее во всей полноте, необходимо погрузиться в саму жизнь. – В Германии иррационализм пока не приобрел сколько-нибудь значительного влияния. Он встречает сильное сопротивление со стороны немецкой научной строгости, которая с полным основанием относится к такому магическому решению проблем.

Однако примерно в то же время, когда начала действовать феноменология, в немецкой философии произошло еще одно существенное изменение: неприятие метафизики стало ослабевать.

Это отвращение с силой интеллектуального инстинкта повлияло почти на всех мыслителей второй половины XIX века и до сих пор оказывает влияние на старшее поколение.

Неокантианские течения в большинстве своем всегда были категорически против всякой метафизики. Кант обычно предстает перед ними в роли разрушителя всякой метафизики. Особенно ярко это неприятие выражено у Риэля и Когена, а в некоторых случаях усиливается до презрения и ненависти. Ранним исключением был Фолькельт, который считал метафизику неизбежной, не производящей особого впечатления. Позитивизм (Mах, Zienen), за исключением прагматизма, и сегодня не приемлет никакой метафизики и выступает против нее с той старой антипатией, которая так характерна для конца XIX века. Если фактичность психических процессов обычно рассматривалась как законное основание для существования соответствующих психических явлений, то борьба с метафизикой велась как раз наоборот, с аргументом, что все метафизические идеи носят чисто субъективный характер и поэтому не имеют никакого права на существование. В частности, Риль показал связь между психологическим характером философа и его метафизическим взглядом на жизнь. В исследованиях по истории философии также предпринимались попытки понять великие системы прошлого с точки зрения психологической совокупности их создателей, при этом акцент делался на эмоциональных факторах, а интеллектуальные аспекты систем иногда отодвигались на задний план. Борьба с метафизикой достигла своего апогея в «Дильтее».

Он является представителем иррационалистического скептицизма. Он считает, что все системы, возникавшие в истории, можно свести к трем основным типам, которые зависят от исходных позиций мышления. Если мыслитель исходит из внешнего мира, данного в чувственном восприятии, то он приходит к позитивистско-материалистической системе. Психическая жизнь рассматривается по аналогии с материальными событиями. Мир предстает как каузально замкнутое целое, в котором господствуют только причинно-следственные связи, а все ценностные понятия не имеют объективного смысла. Если же мыслитель отталкивается от эмоционального отношения к миру, то он предстает перед ним как выражение высшего смысла. Оно приобретает внутренний ценностный контекст. Это позиция объективного идеализма. Наконец, если исходить из опыта воли, то мы приходим к убеждению о свободе и суверенности духа по отношению к природе. Это позиция идеализма свободы. Наблюдение самого мира по аналогии с волевым опытом человека приводит к теизму. Дильтей считает, что между этими системами невозможно определиться. Они стоят рядом на равных позициях и являются неопровержимыми. Вследствие иррационального характера реальности они фактически совместимы друг с другом в своих противоречиях. В дальнейшем задача философии должна состоять только в том, чтобы понять системы в их генезисе. Вместо того чтобы самой вырабатывать мировоззрение, философия превратится в учение о мировоззрении. Ее последнее слово – скептицизм.

Несмотря на принципиальное неприятие метафизики, он отнюдь не был свободен от нее во время своего правления. По правде говоря, большинство людей в тех кругах исповедовали и продолжают исповедовать позитивистско-материалистическую точку зрения: механистический взгляд на мир. Там, где старшее поколение не считает это достаточным, оно дополняет его пантеистическими взглядами. Так возник современный монизм, который был популярной метафизикой до войны. Основным постулатом монизма является убеждение в единстве мира. Все должно быть связано друг с другом и в конечном счете иметь единую сущность.

Мир предстает как гармонично упорядоченное целое. В практическом плане монизм тяготеет к оптимистическому, приземленному отношению к жизни, отвергающему всякую трансцендентность. Жизнерадостности последнего соответствовал пантеизм. В деталях в монизме существовали и существуют совершенно разные направления. Старейшее из них, еще сильно действовавшее у Хаеккеля, с трудом можно отличить от материализма. Ему противопоставляется другое, которое сегодня является доминирующим. Его можно охарактеризовать как спиритуалистический монизм. Его фактическим открывателем был, вероятно, Вундт, в более широкие круги его ввел Паульсен. Согласно этой точке зрения, реальность в конечном счете не состоит ни из чего, кроме психического. Сама она, по сути, является чистой волей («волюнтаристский монизм»). Сама психика состоит не из чего иного, как из процессов («актуалистический взгляд на душу»), которые объединяются в единицы сознания. Одушевлено все – от атома до мира в целом. Каждая замкнутая система соответствует психической единице, а Вселенная – мировой душе. Отношения между физическим и психическим последовательно определяются в терминах универсального параллелизма: каждому физическому процессу соответствует психический процесс, для которого он является лишь видимостью. Мотивацией этой теории всегда является убеждение в универсальности механических принципов, которые нарушались бы, если бы психическое влияло на физическое.

Монизм также имеет сильные религиозные оттенки. Одна часть, весьма незначительная сегодня, осталась антирелигиозной, другая, становящаяся все более многочисленной, все больше впитывала новые религиозные тенденции современности; сначала это была панаэстетическая религиозность, сознательно восходящая к Джордано Бруно, затем она углубилась, и в некоторых случаях пантеизм приблизился к христианству. Главными его представителями были Хаеккель, опасно близко подошедший к материализму, и Паульсен.

На французской почве монизм представляли Фуйе (1838—1912) и Гюйо (1854—1888). Первый из них обнаруживает несомненное родство с Вундтом. Он учит эволюционизму силовых идей, т.е. волюнтаристскому спиритуализму. Второй – привлекательный поэт-философ, в некотором роде французский Ницше. Монизм, по-видимому, менее влиятелен в англосаксонском мире, что, вероятно, связано с его меньшей восприимчивостью к чисто мирскому пониманию жизни. Там теизм имеет большое значение в философии гораздо дольше, чем в Германии, где в последние десятилетия он был совершенно незначителен. Однако сегодня его положение там отнюдь не остается прежним. За последние двадцать лет пантеистический монизм проник и в англосаксонский мир, консервативная культурная стабильность которого в последнее время также претерпела значительные изменения. Не менее известный человек, чем Джемс, свидетельствовал в 1907 году: «В последние годы в наших британских и американских университетах дуалистический теизм приходит в упадок, сменяясь более или менее явным или скрытым монистическим пантеизмом. У меня сложилось впечатление, что со времен Т. Х. Грина (1836—1882 гг.) абсолютный идеализм в Оксфорде заметно усилился. То же самое можно сказать и о моем Гарвардском университете». В качестве особенно эффективных представителей «монистического идеализма» Джемс имеет в виду Брэдли в Англии и Ройса в Америке. Форма, в которой монизм проявляется в англосаксонском мире, обычно больше напоминает современный немецкий пантеизм, чем немецкий диалектический монизм столетней давности. Этот англосаксонский монизм сохраняет также понятие абсолюта, до недавнего времени исчезнувшее из немецкой философии, и понимает его как единство сознания, в котором отдельные человеческие сферы сознания содержатся как части. – Немецко-американский Пауль Карюс имеет ярко выраженную позитивистскую окраску и оказал влияние на развитие философии благодаря основанным им журналам «The Monist» и «The Open Court», а также многочисленным философским трудам и переводам.

Хотя пантеизм все еще имеет значительную популярность в Германии, его уже нельзя назвать авторитетной метафизикой. Даже в период своего расцвета он не был всемогущим. Вундт, который был во многом близок к нему и чьи труды фактически проложили ему дорогу, создав волюнтаристско-спиритуалистический монизм, всегда отвергал его лично как последнее слово. По его мнению, основание мира можно только постулировать. Мы ничего не знаем о его свойствах, можем только предполагать, что наш нравственный идеал человечества возникает как его следствие. Еще дальше от монизма отошел Юккен, которого следует рассматривать как метафизического предтечу новой эпохи. Некоторые другие мыслители, такие как Либманн, Фолькельт и Кюльпе, также продолжали идти своим путем.

То, что давно зарождалось в глубине души, в последнее время проявилось с особой силой: новая метафизика – это относительно замкнутое философское течение. Его породила сама научная ситуация, и именно потому, что речь идет не о сугубо личных убеждениях, а о мыслях, являющихся результатом позитивного исследования, они обладают неодолимой силой продвижения и победоносного распространения. Весь монистический мир мысли сейчас тонет в науке. Его основной тезис: механический характер мира – выкорчеван самим физическим исследованием. Основные механические законы, которые десятилетиями прославлялись как универсальные законы мира, действуют лишь в ограниченных областях, даже в неорганической природе. На смену монизму приходит новый дуализм или даже плюрализм, пантеизму – теизм. Таким образом, речь идет о весьма глубокой трансформации, фундаментальный характер которой практически не осознается ни в специализированных кругах, ни тем более широкой общественностью. Основные мотивы трансформации метафизических убеждений по-прежнему исходят от дисциплин, ориентированных на жизненный мир, поскольку круг идей теории относительности пока не оказал глубокого влияния на философию.

Уже некоторое время существует непосредственный и убедительный повод для формирования новых метафизических гипотез, особенно в биологии. Прошло то время, когда на основе дарвиновской доктрины отбора очевидные различия между органическими и неорганическими образованиями (особенно простыми агрегатами) легко игнорировались и объявлялись образованиями, принципиально не отличающимися от неорганических. Сегодня в биологии вновь преобладает убеждение, что организмы имеют свои собственные законы. Их телеологическая структура не может быть объяснена механическими случайностями. Именно их существование в первую очередь порождает метафизические гипотезы. Необходимо постулировать факторы, формирующие структуру организмов, и попытаться уточнить их природу и способ действия.

Сформулировать такие гипотезы взялись, в частности, два исследователя: ботаник Рейнке и философ, первоначально работавший как зоолог, Дриш. Рейнке опирается на теизм. Считается, что первые организмы были прямым творением Бога, дальнейшее развитие происходило без специального вмешательства Бога и было вызвано специальными целенаправленными, разумными, органическими силами, которые используют неорганическую материю и лишь изменяют направление неорганических сил, так что конфликт с энергетическим принципом исключен. Дриш сформулировал и обосновал новый витализм логически гораздо более четко и к тому же раньше, чем Рейнке, который в некоторых отношениях еще проявляет себя философским дилетантом.

Точность его мышления даже неоднократно вызывала обвинения в схоластике. Повторяя аристотелевские идеи и выражения, он предполагает наличие особого биологического «природного фактора», который он называет «энтелехией». Хотя она действует в пространстве, сама она непространственна, является интенсивной множественностью высшего рода. Сама она не имеет психической природы, но ее действие может быть понято только по аналогии с целенаправленным действием человека (поэтому Дриш называет ее также «психоидной»). Предполагается, что сама жизнь души является оттоком психоида. Углубление, которое внес Дриш в концептуальную фиксацию природы организмов, заключается, в частности, в преодолении теории машин, которая во многих случаях продолжает действовать даже среди противников механистического взгляда: организм – это гораздо больше, чем машина, поскольку ни одна машина не производит себе подобных и обладает способностью к регенерации и другими удивительными свойствами организмов. Дриш также тщательно избегает конфликта с принципом энергии, в то время как Бехер и Остеррейх уже не избегают такого конфликта. Дриш также ссылается на идею высшей мировой телеархии, хотя его позиция менее решительна, чем у Рейнке, поскольку строгое доказательство здесь невозможно.

Влияние этой неовиталистической метафизики распространяется уже глубоко в кругах позитивных исследований (Якоб фон Уэкскюлль, Визнер, Р. Х. Френке, Хертвиг и др.).

Эдуард фон Хартманн уже предвосхитил теории неовитализма в существенных моментах, с вполне соответствующими обоснованиями, но не произвел никакого впечатления на науку в эпоху механицизма.

Пока импульсы, идущие из духовного мира для формирования метафизических идей, носят не столько теоретический, сколько религиозный характер. Однако ситуация для метафизики необычайно облегчается, ей прямо и наглядно способствуют изменившиеся взгляды в области психологии. На смену прежним попыткам привести психическое в максимально возможную аналогию с физическим пришло осознание того, что эти два явления совершенно различны по своей сути. Особое значение для метафизики имеет возврат к предположению о наличии специфического эго-фактора, отказ от «психологии без души», а затем повторный отказ от теории психофизического параллелизма и переход к теории взаимодействия физиса и психики. В обоих случаях произошедшее изменение означает повторное признание опыта и отказ от конструктивных теорий, которые были обязаны своим возникновением исключительно потребностям механистического мировоззрения. Свобода также вновь признается (Вентшер, Герман Шварц, Р. Манно, Джоэл, Остеррейх) и даже пытается быть доказанной с помощью экспериментальной психологии (Ач).

Другой поток новой метафизики исходит из исторических гуманитарных наук.

Речь идет не столько о создании полной каузальной связи между реальностями через допущение метафизических потенций, сколько об интерпретации смыслового контекста реальности, которая невозможна без метафизических гипотез. Основной метафизический мотив смысловой интерпретации реальности с наибольшей ясностью проявляется в наиболее влиятельной современной немецкой метафизике Эйкена, которая имеет влияние далеко за пределами страны и носит ярко выраженный антиномистический, дуалистический характер. С самого начала она предстает не как строго доказуемая доктрина, а как гипотеза. В качестве недоказуемой и недоказуемой основной догмы Эйкен ставит во главу метафизики то же положение, на котором уже покоился немецкий идеализм (с которым Эйкен в целом имеет явное родство), а именно: реальность имеет смысл. И его метафизика призвана показать, при каких условиях мир обладает таким высшим смыслом. В итоге ему представляется необходимым, чтобы в мире существовало не только известное нам из опыта обилие человеческих личностей, но и высшая надличностная духовная жизнь, в которой они участвуют или, по крайней мере, могут участвовать. Если бы существовал только духовный мир чисто эгоистически-эвдемонистически ориентированных индивидов, как это так часто подтасовывают биологические наблюдения, то мир сам по себе был бы бессмысленным. Над ним должен существовать высший духовный мир. Но человек не участвует в нем по своей природе, он должен сначала обрести это участие. А это возможно только в том случае, если он коренным образом порвет со своим природным эгоцентризмом. Только глубокое внутреннее обращение, метанойя, духовное обращение может привести к этому. Однако это участие ни в коем случае не ограничивается моральной или религиозной сферой в узком смысле слова, но везде, где человек поднимается над собой, т.е. также в научной и художественной деятельности, в той мере, в какой она является подлинной, происходит участие человека в высшей духовной жизни. С преданным энтузиазмом Эйкен неоднократно отстаивал эти основные идеи в различных вариациях в своих многочисленных работах с энергией реформатора, скорее проповедующего, чем преподающего науку. Таким образом, он гораздо ближе к христианству, чем к монистическо-пантеистической метафизике современности. Он не обожествляет ни мир природы, ни человека; напротив, его метафизика содержит тона, которые звучат резко дуалистически и напоминают трансцендентальный, немировоззренческий мистицизм Средневековья, столь же мало согласуясь с традиционным, теологически позитивным христианством наших дней.

С убеждениями Эйкена тесно связаны убеждения Троельцха. Он – немецкий метафизик, вышедший в эпистемологическом поле из неокантианства, в частности из Бадена, поскольку неприятие метафизики в этой ветви немецкого неокритицизма выражено несколько слабее, чем в других течениях. Троельцш также исходит из того, что в религиозной сфере, а также в познании, морали и эстетике существуют априорные принципы разума, которые в эмпирической реальности, правда, смешиваются с чисто фактическим и иррациональным, но тем не менее составляют эти области в той мере, в какой они разумны, рациональны и необходимы, и подлежат определению философией религии. В отличие от остальных представителей неокантианства, Троельцш отрицает чисто механический характер мира. Духовный мир не подчиняется научной причинности. Да, существуют и эмпирические переживания божественного: всякая религиозность имеет своей основой мистический опыт. – Эпистемологическая проблема, заключенная в религиозных состояниях, была разработана Остеррейхом. Она заключается в вопросе о том, может ли божественное быть непосредственно пережито и каким образом.

Метафизическая школа мысли, которая сегодня постепенно одерживает верх в Германии, вновь стала теистической. Поразительно, что теистические идеи вновь появляются с самых разных сторон. Среди психологов Кюльпе долгое время преподавал монадологически ориентированную теистическую метафизику. Фолькельт тоже долгое время отдавал дань теизму, основанному, по сути, на эстетических идеях, и имел явное родство с ХР. Х. Вейссе (1801—1866), учителем Лотце, для которого он имел огромное значение, и Германном Шварцем. В последнее время теизм получил поддержку в кругу Брентпано, Гуссерля теистическая идея стала научно неотъемлемой. Эренфельс и Шелер, находившийся на этапе перехода к неосхоластицизму, также приняли теистическую гипотезу. Главное теистическое сочинение Брентано, как только оно появилось в печати, по всей видимости, на некоторое время осталось основным метафизическим произведением, в котором он увидел главный философский плод своей долгой жизни и которое, как можно предположить, защищало теистическую идею со всей изобретательностью, которой он обладал. Однако говорить о влиянии теизма на более широкие круги пока не представляется возможным. Тем не менее, уже нет сомнений в том, что теистическая проблема в ближайшем будущем станет одной из основных в философии религии. Современная метафизика, таким образом, ведет к школе мысли, занявшей ведущее место в середине XIX века и представляющей собой важное философское развитие, значение которого сегодня еще не осознано, к которой принадлежал и самый выдающийся немецкий мыслитель постгегелевского периода Лотце. Разница, прежде всего, в том, что сегодня проблема теизма продумывается во всех направлениях более смело, чем тогда, и без заранее принятых решений. В частности, предметом дискуссии является отношение Бога к миру: является ли мир творением Бога или стоит рядом с ним как самостоятельное существо. Именно проблема теодицеи [оправдания Бога – wp] вновь начинает рассматриваться с пристрастием. Эренфельс пытается реализовать трансцендентальный дуализм на основе эмпирического характера мира. Дриш и Остеррайх также вновь ставят эту проблему на обсуждение.

О силе новой метафизической волны лучше всего говорит тот факт, что она отразилась и на тех кругах, которые долгое время были настроены враждебно по отношению к метафизике, прежде всего на неокантианстве. Наиболее ярко это проявилось у Виндельбанда. В полном противоречии со своей теорией познания, исключающей допущение трансцендентных вещей как таковых, он выдвинул в философии религии постулат о трансцендентном существовании некоего бытия, «священного», состоящего из ценностей абсолютно истинного, абсолютно доброго и абсолютно прекрасного. Абсолютные нормы, таким образом, должны существовать не только в форме ought, но и иметь более осязаемое существование в трансцендентном. Неокантианство Марбурга было гораздо более сдержанным.

Но и Коген в своей последней работе, посвященной «понятию религии», демонстрирует гораздо менее враждебное отношение к метафизике, чем прежде. У Наторпа метафизический момент присутствует, хотя и неосознанно, в его идее «непосредственного» опыта», предшествующего всякому знанию, что чрезвычайно напоминает мысли Бергсона. Метафизическое влияние в более позднем развитии Зиммеля еще более выражено, поскольку в эпистемологическом отношении он недалеко ушел от марбуржцев. Его последние работы полны метафизических идей, хотя, как всегда, он избегает делать окончательное утверждение. Тем не менее, достаточно очевидно, что эти идеи в конечном счете имели для него совершенно иное значение, чем в прежние времена. Даже в рамках позитивизма наблюдается стремление приспособиться к метафизическому течению. В Германии Вайхингер требует метафизической свободы мысли. Даже если наше научное знание – не более чем биологические акты цели, ничто не мешает нам сохранить или сформировать новые религиозные мысли, имеющие биологическую ценность. Адикес также принимает метафизику как веру.

В связи с обновленным формированием метафизических гипотез тенденции современности, направленные на обретение целостного, научно обоснованного мировоззрения, проявляются в непосредственной форме через попытки синтезов более всеобъемлющего характера. Замыкание философии на эпистемологию уходит в прошлое. Во всех областях вновь проявляется стремление к содержательному мышлению. В последние два десятилетия к эпистемологии естественных наук присоединилась новая объективная философия природы (Оствальд, Бехер). Остеррейх попытался разработать мировоззрение, охватывающее как материальный, так и духовный мир с точки зрения настоящего времени. За ним последовали другие (Коппельманн и др.).

С пробуждением осознания общей задачи философии культура также вновь стала объектом философского осмысления, к которому ее впервые привлек Гегель. Однако мы еще не имеем дело с фактически новой философской дисциплиной. Для этого работы в этой области все еще носят слишком замкнутый и субъективный характер, равно как и достаточно широко распространенный в ней философский дилетантизм. Доминирующая базовая проблема – это проблема культурных ценностей. Каковы ценности нашей европейской культуры и соответствует ли ее нынешнее состояние тому идеалу культуры, который мы имеем в виду? Таковы основные вопросы, волнующие современную философию культуры.

Таким образом, общая теория стоимости стала философской необходимостью. До сих пор она несомненно находилась на заднем плане философской дискуссии. Эстетика даже в значительной степени отделилась от других философских дисциплин. В этике позитивистский релятивизм уже давно преодолен. Успешную борьбу с ним уже на заре современной философии начали, с одной стороны, неокантианство почти во всей его полноте, а затем Брентано – с другой. Разумеется, в том же направлении движется и феноменология. В Англии также успешно возникла абсолютная этика, направленная против традиционной утилитарно-эвдемонистической тенденции, представители которой также принадлежат к английской феноменологии (Moore, Russell). Виндельбанд даже хотел видеть сущность философии в том, что она является наукой о ценностях. Если все позитивные науки, по его мнению, имеют своим объектом факты, то философия должна отвечать за установление стандартов. Она должна определиться между фактическими суждениями, сказать, что в действительности является истинным, хорошим и прекрасным или ложным, плохим и непривлекательным. Однако Виндельбанд, по сути, ограничился позицией задачи. Затем Мюнстерберг и Риккерт предприняли попытки разработать системы ценностей. Попытки поднять тотальность культуры до соответствующего философского сознания предпринимались, однако, лишь более поздними мыслителями (Jonas Cohn, Hammacher). Без осознанной методологии, но с инстинктом большого таланта к гуманитарным наукам и философии культуры, все это поле с конца семидесятых годов восьмого десятилетия прошлого века перепахивал филолог Ницше. И до сих пор его труды являются самым живым брожением в немецкой философии. Он сразу же поставил перед философией высочайшую задачу: быть учителем всей культуры. И в страстной реакции против злоупотреблений времени он предпринимает попытку «переоценки всех ценностей», причем скорее в тоне интеллектуального диктатора, чем исследователя, не вдаваясь в логические основания своих попыток переоценки. Его ненависть направлена прежде всего на христианство и социализм. И в том, и в другом он находит преобладающей тенденцию сделать нормой действия массу менее или совсем не ценных индивидов, а не заботу о ценной личности. Христианство представляется ему разрушителем древней культуры, социализм – ее прямым преемником в настоящем. И то, и другое привело к тому, что ценности власти и силы были полностью вытеснены идеалом альтруизма и жертвования своей индивидуальностью. В противовес этому он призывает вернуться к якобы аристократически-античному идеалу человека-хозяина, который «вне добра и зла». Эта идея доведена до безудержного прославления преступника, а в адрес христианства выливается поток ругательств. Почти внезапно рядом с ней возникает другое течение мысли, которое делает Ницше прямым наследником культурной идеи классической немецкой эпохи. Полностью игнорируя политическую жизнь, он, как «последний антиполитический немец», считает духовную культуру единственно ценной в жизни народов, и эта идея переходит у Ницше непосредственно в культурный космополитизм, важнейшим представителем которого он является сегодня. Эта вторая сторона его философствования до сих пор оставалась почти незамеченной по сравнению с первой, хотя она, безусловно, более ценна.

Полностью развитая философия культуры включала бы в себя и содержательную философию истории, задающуюся вопросом о ходе исторического развития – вопросом, на который исторические исследования, становящиеся все более фрагментарными и детально проработанными, и горизонт которых обычно не выходит за рамки отдельного процесса, не дают ответа. Выше уже подчеркивалось, что современная философия истории по большей части остается эпистемологией. В настоящее время философия все еще не имеет полного представления о своей общей задаче в области интеллектуальной истории. Она явно страдает от переизбытка исторического материала, что создает чрезвычайные трудности для любых попыток синтеза. С другой стороны, можно сказать, что подлинно творческий дух высшего порядка никогда не был подавлен обилием материала. Наиболее значительная попытка интеллектуального освоения общей массы исторического материала была предпринята Якобом Бюркхардтом (она была опубликована совсем недавно, значительно позже его смерти). Несмотря на принципиальное неприятие Бюркхардтом всякой философии истории, его «Weltgeschichtliche Betrachtungen» представляют собой наиболее глубокую философию истории со времен Гегеля, поскольку в них развиваются общие положения о взаимоотношении трех великих сил исторической жизни, которые он выделяет: государства, религии, культуры. Кроме того, следует отметить идеи Дильтея о ценностных контекстах и смысле истории, которые также выходят за рамки чисто эпистемологических. Школа Лампрехта выдвинула новые идеи, вызвавшие резкий отпор со стороны позитивистов, поскольку была сделана попытка показать общие типичные формы развития культуры у всех народов, что должно даже позволить по аналогии определять общее состояние соответствующей культуры по мельчайшим культурным фрагментам. В последнее время Вундт предпринял попытку создания философии истории и нового структурирования хода истории. Тем не менее, его попытки страдают от того, что первобытным народам уделяется относительно больше внимания, чем цивилизованным. Философия истории Наторпа и Шпенглера появилась еще позднее. Общая убежденность в разрешимости исторических событий в отношениях между людьми, безусловный отказ от предположения о наличии каких-либо индивидуальных духовных потенций, действующих в исторической жизни (пусть и при посредничестве людей) и представляющих собой аналог виталистических факторов биологии, обусловили и заметное отсутствие крупных попыток философии истории в эпоху историзма. Есть признаки того, что эта гипотеза, получившая широкое распространение в романтизме под названием «идея», может вернуться к жизни (Дриш и др.).

Поворот к метафизике начался гораздо раньше, чем в Германии, во Франции, процесс философского развития которой не был прерван в своей исторической непрерывности материалистической реакцией на пышность натурфилософии, как это было в Германии. Так, мы видим, что даже самый значительный французский неокритик XIX века Ренувьер сохранил многие метафизические идеи, заложенные в системе Канта, тогда как немецким неокантианством они были фактически устранены все без исключения. В частности, Ренувье сохранил идеи свободы и бессмертия; более того, свобода, которую Кант допускал только в отношении нуменального мира, была вновь заявлена для мира феноменального. Другие французские мыслители также придерживались идеи свободы. Сегодня она является одной из общепризнанных доктрин французской метафизики. Бутруа предпринял проницательную попытку доказать, что случайность отнюдь не ограничивается человеческой волей, а является широко распространенным явлением в природе. Своей вершины французская метафизика достигла в лице Бергсона, самого влиятельного мыслителя в современном мире. Его философия представляет собой своеобразную смесь эмпириокритицизма, спиритуализма и неовитализма. Он учит, что наше восприятие совпадает с самими вещами, что за миром стоит нечто духовное, жизненное, которое движет мир вперед в свободных творческих, непредсказуемых действиях, особенно в органическом развитии; для него Бог не есть завершенное существо, но для него Бог также находится в постоянном процессе становления: Dieu se fait [Бог становится – wp]. Таким образом, идея эволюции распространяется на самого Бога. В особых актах интуиции должно быть возможно вернуться к этому жизненному импульсу и таким образом проникнуть во внутренние механизмы мира. В отличие от материи, пространственно протяженной и прежде всего количественной, актуальная психическая жизнь, к которой Бергсон, по-видимому, относит и жизненный импульс, должна быть чисто качественной или, как он скорее говорит, чисто интенсивной и чисто длительной. Бергсон также полностью пересматривает отношения между телом и душой. Жизнь души не ставится в полную зависимость от тела, напротив, «чистая память» описывается как полностью независимая от мозга. Предполагается, что с помощью этого органа организм просто делает биологически целесообразный выбор из бесчисленных воспоминаний, доступных разуму. Представленные блестящим ярким языком, эти идеи оказали необычайно большое влияние, несмотря на множество несомненных двусмысленностей и на то, что они не являются ни биологически, ни психопатологически убедительными.

Примечательно, что метафизика возродилась и в англосаксонском мире, который мы до сих пор любим считать оплотом позитивизма. Причем это касается даже тех течений, которые можно назвать эмпирико-позитивистскими в эпистемологическом смысле.

Если в немецкой метафизике, даже среди тех, кто стоит в авангарде современного движения, вся метафизика еще в основном связана с обычными основаниями опыта, из которых исходят и другие науки, так что метафизика лишь ставит более далекие вопросы и создает более смелые гипотезы для ответа на них, то на американской почве Уильям Джемс серьезно расширил основания метафизики. Джемс считает, что он может представить в качестве опыта то, что у Юкена является, по сути, лишь гипотезой и требует признания только при условии, что за реальностью стоит высшая духовная жизнь. В своей книге «Разновидности религиозного опыта» он показал на основе очень большого числа всевозможных религиозных самоописаний, первоначально имевших чисто психологическую цель, что в рамках религиозной жизни в очень многих случаях повышенной религиозности человек сталкивается с утверждением, что у него есть особые специфические переживания, которые не встречаются вне религиозности: Переживания супраментальных духовных потенций божественного или связанного с Богом характера. Джеймс не сомневается, что это не плод воображения, а действительность.

Поэтому его метафизика не является метафизикой в обычном понимании этого слова, а по своим претензиям на знание находится в одном ряду с эмпирическими дисциплинами. Среди мыслителей последнего времени он был также первым философом, признавшим важность парапсихических явлений. (Фактически он был научным первооткрывателем случая Мисс Пайпер, в котором сверхъестественные знания были установлены вне всяких сомнений в результате многолетних наблюдений за этой женщиной). И на этой основе, следуя идеям Фехнера, он перешел к предположению о существовании высшего сознания, в которое должны быть интегрированы индивидуальные человеческие сознания, т.е. также на эмпирической основе. Не менее значимым аспектом его метафизики является борьба с монизмом в той трудноописуемой форме, в какой он проявляется в традиционном теизме, согласно представлениям которого все вещи в конечном счете имеют свое начало в Боге. Он исходит из направления, которое также серьезно относится к дуализму в трансцендентной сфере и учит «плюрализму» (или «радикальному эмпиризму»), согласно которому существует независимая от Бога мировая потенция, существование которой объясняет несовершенство мира. Бог борется с этой потенцией и, по сути, уже победил, но определенная часть Вселенной еще не может быть им охвачена. Человек предстает в этой метафизике как соработник Бога, но не для того, чтобы, как хотел пессимистичный, утомленный миром Эдуард фон Хартманн, в конечном счете искупить мир от убогости бытия к небытию, а для того, чтобы полностью одухотворить Вселенную. Менее заметен поворот к метафизике в Англии, поскольку, в отличие от обычного континентального взгляда, который всегда считает, что в Англии у руля стоит эмпиризм, Гегель всегда пользовался большим уважением в академической философии, особенно в Оксфорде. Наиболее выдающимся его представителем до сих пор является Брэдли, самый известный современный английский мыслитель, отличающийся элеатской проницательностью. Хотя прагматистская реакция против этой интеллектуалистской традиции началась теперь в самом Оксфорде в лице Шиллера, она тоже сосредоточена на метафизике. Аналогичным образом, старый теизм вновь становится продуктивным (Джемс Линдсей). Английское движение, параллельное немецкой феноменологии, тоже не избегает этого.

Особенно поразителен поворот в Италии, где позитивизм долгое время имел глубокое влияние. В одной из итальянских характеристик сложившейся ситуации говорится (1915 г.): «Прошло всего несколько десятилетий [по 5 лет – wp], а кажется, что столетия, когда Комте и Спенсер торжествовали в Италии… Сегодня позитивизм на исходе». В частности, есть два мыслителя, от которых исходит интеллектуальный поворот. Один из них – Бенедетто Кроче, который видел спасение в обновлении и дальнейшем развитии философии Гегеля, нашедшей, кстати, нового пророка в Голландии в лице Болланда, и оказавшей огромное влияние в Италии. Другой – Вариско, наиболее значительный из современных итальянских мыслителей, который, начав с позитивистских идей, постепенно пришел к взглядам, близким к взглядам современного немецкого движения, восходящего к Лейбницу. Он склонялся к теистическому спиритуализму.

Как и немецкий позитивизм, итальянский позитивизм также делает поворот к метафизике. Энрикес хочет предоставить религиям абсолютную «свободу» как «продолжению поэтической жизни».

В России – я имею в виду Россию добольшевистскую – век позитивизма закончился и наступил век неоплатонического мистицизма. Важнейшим мыслителем последнего периода был Владимир Соловьев, пытавшийся примирить философию с откровением и верой Церкви в неоплатоническом понимании (1854—1900). —

Неогомизм занимает особое место в современной философии. С конца 70-х годов прошлого века он является официальной философией католической церкви и, как и сама церковь, международным интеллектуальным движением. Насколько простирается церковная организация и существуют на земле церковные учебные заведения, там сегодня преподается новокатолическая философия. Эта философия реалистична в эпистемологическом плане и теистична в метафизическом. Она, конечно же, и неовиталистически ориентирована, и логически связана с современным феноменологическим направлением. Таким образом, в философском плане она представляется вполне современной. Особое место в духовной жизни занимает ее религиозная приверженность. Существенные черты мировоззрения даны этим мыслителям авторитарной традицией церкви, и они признают еще один путь к истине, помимо знания, – откровение. Недооценка нового гомизма в научных кругах, сильно снижающая влияние его философского творчества, также основана на этой традиционной привязанности. Можно сказать, что эта недооценка часто заходит слишком далеко. Ведь в этой школе много солидных философских традиций и хорошей подготовки мысли. Многие натуралистические и психологические ошибки, получившие широкое распространение, никогда не попадали в нее. И в этом кругу появилось немало вполне самостоятельных мыслителей, чьи идеи заслуживали бы большего внимания, например, в Германии E. Л. Фишер, Лемен и особенно Иосиф Гейзер, связавший неосхоластику с современной логикой и психологией. Однако в целом преподавание в неосхоластике преобладало над исследованиями. Определяющей заслугой немецкой неосхоластики является ее обширная историческая работа по развитию философии средневековья, которая без нее никогда бы не состоялась в таком объеме. Благодаря современному феноменологическому направлению это исследование отчасти приобрело и актуальный систематический интерес, поскольку схоластическая логика уже поднимала и решала некоторые проблемы современной логики (Грабманн).

Поэтому общее впечатление от современной философии – это неуклонное, стабильное восхождение. Мы переживаем время, когда философия вновь начинает становиться всеобъемлющим мировоззрением, когда натурфилософия и философия истории также начинают становиться чем-то большим, чем методология и эпистемология. Конечно, исторический процесс формирования таких новых всеобъемлющих систематических попыток сегодня идет гораздо медленнее, чем сто лет назад, когда преемники Канта не утратили притязаний и стремления к научной строгости, но в значительной степени утратили ее, и поэтому новые системы возникали с поразительной быстротой. Потребность в научной строгости настолько присуща сегодняшнему дню, что работа по созданию новой системы, действительно способной заявить о себе как об убедительной, может разворачиваться только в процессе созревания, столь же медленном, как и тот, в котором формировался мир мысли Канта. Все романтические попытки каким-либо образом обойти интеллектуальный процесс науки и положить в основу философии либо сверхчувственную интуицию, быстро ведущую к цели, либо просто отказаться от доказательств как от чего-то низшего, чем жизнь, должны остаться неэффективными в силу зрелости современности. Новая философская система сможет завоевать власть над людьми только в том случае, если она будет интеллектуально убедительной.¹

Фридрих Убервег

Неокантианство и неокритицизм [Продолжение]

«Леонард Нельсон выступает против всей теории познания. Вопрос об объективной истинности нашего знания неразрешим. Для того чтобы решить поставленную проблему, необходимо иметь критерий, на основании которого мы могли бы решать, является ли познание истинным или нет. Таким критерием может быть либо само познание, либо его отсутствие. Если бы это было познание, то оно относилось бы к области проблематического, истинность которого может быть установлена только с помощью эпистемологического критерия. Но если эпистемологический критерий не является познанием, то для того, чтобы быть применимым, он должен быть известен, т.е. мы должны быть в состоянии признать, что он является критерием истины. Но для того чтобы получить это знание о критерии, мы уже должны были бы его применить. Таким образом, в обоих случаях мы приходим к противоречию. Поэтому эпистемологический критерий невозможен, а значит, не может быть и эпистемологии».

Теоретико-ценностная критика. – Переход к Фихте. Примерно в то же время, что и Коген, Виндельбанд основал ценностно-теоретическую интерпретацию критики. Она разделяет отказ Марбургской школы от вещи-в-себе, но дистанцируется от нее в той мере, в какой еще больше сближает эпистемологию с этикой и эстетикой и полностью растворяет ее в теории ценностей. Как для действия и чувства, так и для мышления существует абсолютная обязанность, которая требует уважения и которая одна делает суждения истинными или ложными. Помимо сведения логики к ценностям, наиболее значимым предложением Виндельбанда стало разграничение номотетических наук (направленных на познание законов) и идиографических наук (направленных на познание личности). – Идеи Виндельбанда были подхвачены и развиты РИККЕРТОМ, который отчасти приблизился к взглядам ФИХТЕ. Последний ввел понятие трансцендентального сознания и провел обширные исследования соотношения естественных и культурных наук, вызвавшие широкую дискуссию. Если естественные науки ориентированы на общее, то науки о культуре занимаются индивидуальным, но только теми индивидуальными фактами, которые связаны с культурными ценностями. Неокритицизм Мюнстерберга напрямую связан не с Кантом, а с Фихте. Он также понимает всю совокупность философских проблем как проблемы ценностей и разработал целостную систему ценностей. Он отличает сферу жизни от объективированной реальности науки. Если последняя представляет собой закономерное временное событие, то еще не овеществленные процессы актуального опыта лежат вне времени и свободны.

Школа Виндельбанда-Риккерта с 1910 г. выпускала журнал «Логос, международный журнал по философии культуры» (Тюбинген), до войны выходили также русский и итальянский переводы. Влияние этого движения ограничивалось в основном юго-западной Германией.

Вильгельм Виндельбанд (родился в 1848 г. в Потсдаме, в 1873 г. приват-доцент в Лейпциге, затем профессор в Цюрихе, Страсбурге, Гейдельберге, умер в 1915 г.) был, наряду с Дильтеем, самым значительным и всесторонним немецким историком философии конца XIX века. В своем «Учебнике истории философии» он первым представил историю философии в терминах истории проблем. Несмотря на сравнительно небольшой объем его систематических работ, он оказал значительное влияние как философ своего времени. Он был интеллектуальным главой так называемой юго-западной немецкой, или баденской, школы, которая имела влияние и за рубежом (в России).

По мнению Виндельбанда, задачей философии является также теория познания. Она ставит вопрос не о его психологическом происхождении, а о его истинностной ценности.

Самое простое изложение фактов уже содержит ряд предпосылок, которые не поддаются дальнейшей дедукции, очевидны сами по себе, но осознаются лишь с постепенным развитием познавательной деятельности человека. Эти высшие принципы, имманентные всей познавательной деятельности, и следует искать на телеологическом пути, указанном Фихте. Они являются средством достижения общезначимого мышления и должны определяться с этой точки зрения. Решающим моментом в реализации этой задачи Виндельбандом является тесная связь, которую он устанавливает между эпистемологией и такими ценностными науками, как этика и эстетика. Доходит до того, что последняя также становится для него ценностной дисциплиной. Запечатленная теория познания также подвергается Виндельбандом перхоррезису [отвергается – wp], поскольку мы нигде не можем выйти за пределы нашего сознания, наших идей. Истинность идеи не означает, что она представляет собой независимую объективность, существующую вне нас. Скорее, по мнению Виндельбанда, идея истинна, если она принадлежит к тем, которые должны мыслиться, которые должны быть абсолютными. Над всем мышлением витает абсолютная необходимость (Кант: «правило»). Если, согласно общепринятой точке зрения, некоторые идеи должны мыслиться потому, что они истинны, то, согласно Виндельбанду, отношение обратное: идеи истинны потому, что они должны мыслиться. Соответствующую инверсию Виндельбанд проводит и в морально-эстетической сфере. Если в соответствии с обычным взглядом действия должны совершаться потому, что они хороши, то здесь, согласно Виндельбанду, над ними витает абсолютная необходимость. Есть поступки, которые должны совершаться абсолютно, без всяких дополнительных оснований: они называются хорошими. Точно так же существуют определенные эстетические модели поведения, которые должны быть приняты абсолютно, и другие, которые абсолютно предосудительны. Не какое-то оккультное качество произведения искусства делает его прекрасным, а именно обязанность, которая также витает над эстетическим переживанием этого произведения. – В жизни все смешано: правильные и неправильные суждения, хорошие и плохие поступки, наслаждение искусством и неискусством. Естественные события души порождают все без разбора. Задача философии – выделить из этого хаоса те ценности, которые имеют характер необходимости и всеобщности, т.е. те, которые соответствуют абсолютному долженствованию («критическая философия»). Необходимые и общие, т.е. в вульгарном смысле правильные, суждения и оценки сразу же открываются сознанию с доказательствами как таковые, и единственное, что может сделать философия, – это «позволить этому нормальному сознанию возникнуть из движений эмпирического сознания». Таким образом, философия – это наука о «нормальном сознании» и, следовательно, одновременно философия культуры. Само нормальное сознание – это система норм, которые действуют объективно, но должны быть реализованы и в субъективном сознании.

Убежденность в существовании этого естественного сознания является предметом личной веры, постулатом мысли; она не может быть доказана. С этой точкой зрения Виндельбанд вступает в самую резкую оппозицию к релятивизму, не признающему абсолютных ценностей. – В философии религии Виндельбанд также опирается на нормальное сознание. Религия характеризуется тем, что рассматривает обычное сознание как трансцендентную, надмирную реальность («священное»). Проблема существования зла оказывается неразрешимой. В выведении абсолютных ценностей из интеллектуальной истории человечества Виндельбанд также видит продвижение от неокантианства к своеобразному неогегельянству, которое должно освободиться от причудливых внешних проявлений и метафизических излишеств Гегеля, но вместе с ним рассматривает историю как важнейший орган философии.

В своей речи «История и естествознание» Виндельбанд дал основные положения теории истории, которые впоследствии были развиты Риккертом. Виндельбанд разделяет науки на номотетические и идиографические. Номотетические науки ищут законы («науки о законах»). В «науках о событиях», напротив, изучаются отдельные процессы. Эти два типа наук совпадают с противопоставлением естественных и гуманитарных наук. Однако это различие не является жестким. Биология, например, является одновременно номотетической и историко-идиографической как история развития Земли. Один и тот же объект при определенных обстоятельствах может рассматриваться и с номотетической, и с идиографической точки зрения. Важность идиографических наук основана на том, что все наши ценностные ощущения коренятся в уникальности и несравнимости объекта. Но не всякий факт является «историческим фактом». «Происходит много такого, что не является историческим фактом». К таким фактам относится и то, что имеет определенную значимость. Отбор фактов должен осуществляться историком в соответствии с системой общезначимых ценностей, определяемых философией. Эти два момента – закон и индивидуальность – не могут быть отнесены к общему источнику, поскольку закон всегда требует для своего воздействия данного индивидуального состояния системы, к которой он должен применяться. Сам по себе он ничего не может дать. – Виндельбанд отверг идею о том, чтобы философия истории слилась с эпистемологией истории.

В своем «Введении в философию» Виндельбанд также обратился к некоторым проблемам, которые не были подробно рассмотрены в его собственных работах (например, к эстетике). Согласно этой поздней точке зрения, философия должна удовлетворять двум потребностям – теоретической и практической. Она должна быть и взглядом на мир, и взглядом на жизнь. Ее проблемы распадаются на теоретические вопросы бытия и практические (аксиологические) вопросы ценности (этика, эстетика, религия).

Ученики Виндельбанда. Наиболее значимым из гейдельбергских учеников Виндельбанда был Эмиль Ласк (родился в 1875 г. в Вадовице, Австрия, доцент в Гейдельберге, умер в 1915 г.). «Studie über den Herrschaftsbereich der logischen Form», Tübingen 1911 г. «Die Lehre vom Urteil», Tübingen 1912 г. Придерживаясь виндельбандовской ценностной теории познания, Ласк стремится к систематическому расширению логики, в которой основная кантовская идея коперниканского вращения не ограничивается сферой бытия, а переносится на сферу нереального, которое, в свою очередь, делится на сверхчувственное и действительное. Необходима «логика философии», т.е. учение о категориях категорий («форма формы»), которое одновременно открывает перспективы для новой метафизики. – В своем «Учении о суждении» Ласк также устанавливает высшую сферу за пределами добра и зла. – Георг Пик, «Übergegensätzlichkeit der Werte», Tübingen 1921 – Ганс Эренберг (приват-доцент, затем профессор в Гейдельберге), «Kritik der Psychologie als Wissenschaft», Tübingen 1910, критикует психологию с трансцендентальной точки зрения. Она никогда не может быть чистой естественной наукой (наукой о праве), «но как феноменология (= трансцендентальная психология) она может быть чистой наукой о культуре», она не является «чем-то исключительно эмпирическим».

Фритц Мюнх (1879—1920, приват-доцент в Йене) в работе «Опыт и действительность» («Erlebnis und Geltung») также приводит аргументы в пользу превосходства действительности над бытием и ее независимости от него в смысле Виндельбанда. Пропозиция 2 x 2 = 4 западна сама по себе». То, что смысл этой пропозиции представляется нам реализованным в объектах и что он мыслится субъектами, для него совершенно неважно. Позже Мюнх обратился, в частности, к Фихте, а также к Гегелю.

Бруно Баух (родился в 1877 г. в Грос-Носсене, Силезия, 1903 г. приват-доцент в Галле, 1911 г. полный профессор в Йене) также взял за точку отсчета Виндельбанда и Риккерта, вместе с которыми он понимал философию как «самопонимание культурного сознания». Наряду с глубокими историческими исследованиями в области греческой эпистемологии и взаимоотношений кантовской философии и протестантизма Лютера, его работы были посвящены эпистемологии точных наук, с одной стороны, и этике – с другой. Он представляет эпистемологический взгляд натурфилософии: объектом исследования он делает естественные науки.

Его главный труд «Имманель Кант» объединяет систематические и исторические интересы. Стремясь к исторической объективности, идеи, лежащие в основе философии Канта, подвергаются систематической критике, которая взвешивает их и указывает путь в будущее. Дополнением служит трактат «О понятии естественного права» (Kant-Studien, т. 29).

Новым в концепции Канта Бауха является то, что он сближает докритический и критический периоды Канта. Контраст был лишь относительным, влияние Юма – лишь тем, что способствовало уже состоявшемуся развитию. Что касается критической эпохи, то здесь наблюдается сопоставление и смешение трансцендентально-психологического и трансцендентально-критического анализов, которые, будучи четко разделены, каждый сохраняет свое право. Наконец, существенным является перенос акцента на критику суждения. Наиболее глубокую мысль Канта Баух видит в учении о том, что «мир должен быть понят как происходящий из идеи». В отличие от реалистической и марбургской интерпретаций Канта, Баух занимает самостоятельную позицию, согласно которой Кант своими наиболее передовыми мыслями преодолел и реализм, и точку зрения Когена, а сам в основном остался на реалистической почве. Однако даже по мнению Бауха, опыт хочет сказать больше, чем: как бы ни было воспринято до сих пор, то или иное правило не терпит исключений. Это не проблема его существования, а реальная данность. Поэтому нужно спрашивать не о том, возможно ли оно, а лишь о том, как оно возможно, какова объективная достоверность его условий (с. 124). Трансцендентальный метод направлен на априорные основания возможности опыта. Однако речь идет не о временном возникновении опыта, а о том, что лежит в его основе. Речь также не идет о психологической фактичности познания, а о его логической обоснованности. Собственно, целью трансцендентальной философии является установление закона так называемого синтеза, который, как глубочайший момент, определяет весь опыт. Пространство и время являются априорно необходимыми условиями объектов опыта, но сами не являются объектами восприятия. Трансцендентальные законы, делающие возможным опыт, должны, чтобы он имел объективную достоверность, делать возможными и объекты, и опыт, т.е. природу. Всеобщность и необходимость опыта становится возможной благодаря трансцендентальным законам синтеза. Баух считает господствующую приверженность реалистически понимаемой вещи-в-себе «худшей ошибкой» Канта, это «самый неудачный догматизм, который Кант втянул в критику». В нем содержится «самый фатальный психологизм». Сам Баух хочет, чтобы «необходимость понятий» заняла место и вещей, и «Я». Если мерить научным мерилом, то вещь, принимаемая за реальность, в понимании Вайхингера является всего лишь фикцией. Объект познания отличен от самого познания, это то, что противостоит простой субъективности синтеза, которая, как говорит Кант, «dawider». Всякое познание есть познание х, выражение функции. Если понимать самостоятельность как аргумент (в математическом смысле), то надсубъективное «dawider» -бытие как логическая достоверность является функциональной величиной, а бытие объекта не дано абсолютно и par excellence, не просто оставлено, а является результатом. Объект сам по себе есть «тот логический закон познания», который действует для нашего понимания независимо от нашего понимания и в котором чистое понимание требует в качестве своего условия единства формы и материи для конкретного явления, причем это требование требует нового рода исполнения. Правомерность этого требования гарантируется чистым пониманием. В этом оно имеет свое логическое место и происхождение, независимое от нашего понимания, но тем не менее действительное для нашего понимания. С Марбургской школой Баух связывает мнение о пагубности дуализма представлений и категорий у Канта, который он, по общему признанию, пытался исправить, хотя и неадекватно, с помощью понятия схемы. В действительности решение проблемы следует искать в чистом понимании, но система категорий не должна рассматриваться как замкнутая, а в принципе должна пониматься как бесконечная в кантовском смысле актуального бесконечного. Прогрессивное познание всегда требует новых категорий.

Законы природы понимаются Баухом как понятия, даже если не все понятия являются законами природы без лишних слов и сами по себе. Они представляют собой общие категориальные порядки, посредством которых материалы опыта также единообразно отнесены друг к другу и определены таким образом, что индивидуальный опыт подчиняется им. Понятия имеют функциональный характер – обычная теория абстракции отвергается Баухом. Например, я могу сказать: треугольник качества х (= равнобедренный, прямоугольный и т.д.). Понятия являются общими, но не как «абстрактные», а как «абстрагирующие»; в то же время они «конкретны». В отношении телеологической структуры природы Баух согласен с Кантом в том, что объяснительным принципом является только механизм, а телеология – лишь эвристический принцип. На их сочетании основаны и достижения всей биологической теории развития. Кант ни в коем случае не отрицал механического порождения органического. – Бог приобретает трансцендентально-критическое значение и как трансцендентально-логическое условие возможности, дающее предельное основание не только для теоретической, но и для практической философии. Ведь только если мы предполагаем в Боге причину осуществимости необходимой нравственной конечной цели, то логически оправдано предположение о реализуемости ценностей как таковых, которое всегда делается в практической жизни. В одновременном регулятивном и конституирующем значении идеи Бога теоретическая и практическая философия объединяются в единство системы философии.

Помимо эпистемологии, Баух уделял особое внимание этическим проблемам. В этике он также стоит на кантовской почве, но именно в этой области он самостоятельно выводит развитие мысли за пределы этапа, достигнутого Кантом. Он принимает общее учение Канта о категорическом императиве и защищает кантовскую этику от обвинений в пустом формализме. В любом случае этика может быть освобождена от этих недостатков и на почве критики. Необходимо лишь осознать значение гипотетических императивов, которые Кант, по общему признанию, не признавал. Тот факт, что в сознании долга тоже есть ошибки, показывает, что императив долга – это только одна сторона, а не весь моральный закон. Существуют и другие нравственные законы. Они вытекают из системы культурных ценностей, которые, как ни странно, Кант не признавал в их ценностном характере, а ошибочно трактовал их как просто «мелкие удовольствия и наслаждения». Эти культурные ценности и составляют содержание гипотетических императивов. Обязательства человека в этом направлении определяются его индивидуальностью, поэтому второй тип основного морального закона также имеет свои границы и смыслы в отношении возможности его исполнения в индивидуальности человека. Поэтому «что» нравственной заповеди субъективно различно для каждого человека. Реализация культурных ценностей возможна только в историческом обществе; ее предпосылкой является дифференциация по правам и обязанностям. «Завершенная демократия была бы также концом подлинной истории и культуры». В своей глубинной сущности право – это право на исполнение своего долга. Его реализация возможна только через власть. Политика – это всегда политика власти. Но она оправдана лишь постольку, поскольку является исполнением закона. Однако в настоящее время все ценности стали чужды политике.

Под сильным влиянием Виндельбанда находился также Фридрих (бывший Фриц) Нейф, родившийся в Штутгарте в 1887 г., вначале ботаник. «Gesetz und Geschichte», Tübingen 1917; «Kausalität und Originalität», Tübingen 1918. В своей работе «Prolegoma zu einer Kosmologie» Нееф стремится к такому взгляду на реальность, который подчеркивает взаимное «соответствие» вещей друг другу. Это существует и в неорганической природе, в которой отсутствуют «органы». Таким образом, преодолевается разрыв между неорганической и органической природой. При соответствующих обстоятельствах первозданные атомы должны были бы в дополнение к неорганической природе обрести органическую законность. Что касается понятия телеологического, то в данном случае Нейф полностью придерживается кантовской точки зрения. Целеустремленность должна быть не свойством вещи, а лишь принципом рефлексивного суждения. Поэтому он резко выступает против Дриша. В отличие от Риккерта, Нейф опровергает отождествление истории культуры с историей как таковой. Природа тоже имеет свою историю и тоже познает новое.

Отношения Риккерта с Виндельбандом столь же близки, как у Наторпа с Когеном. Родился в Гданьске как сын политика Риккерта, в 1891 г. был приват-доцентом во Фрайбурге, в 1894 г. – доцентом, в 1915 г. – полным профессором, в 1915 г. получил назначение в Гейдельберг. В юности на него оказали влияние Виндельбанд, Бергманн, Риель, Шюппе, Зигварт, Фолькельт, в более зрелые годы – Юккен, Гуссерль (ноэзис и ноэма), Мейнонг (объективное), Мюнстерберг (философия ценностей), Наторп, Рехмке, Зиммель. Полного совпадения взглядов с Виндельбандом не наблюдается. Сам Риккерт характеризует это различие тем, что Виндельбанд для него слишком психологичен и метафизичен. По сравнению с ним Риккерт – гораздо более систематический ум. Его «Система философии» – одно из главных систематических достижений современности.

Свою общую эпистемологическую позицию Риккерт развил в проницательном сочинении «Предмет знания». Основной проблемой эпистемологии является проблема трансценденции, т.е. вопрос о реальности, независимой от сознания. Однако, по мнению Риккерта, проблема трансцендентности относится не к индивиду, а к тому, что он называет, используя кантовское выражение, «сознанием вообще». Это сознание вообще – то, что остается, если отбросить все содержание сознания. Это «безымянное, общее, безличное сознание», «единственное, что никогда не может стать объектом, содержанием сознания». По мнению Риккерта, вне этого сознания вообще нет никакого бытия, все, что существует, находится внутри сознания. Риккерт не отвергает наивный реализм, рассматривающий пространственно-временной мир как независимый от человека. «Тот, кто считает, что эпистемологический идеализм сомневается в существовании пространственно окружающего нас внешнего мира, еще ничего не понял в этой доктрине» (стр. 30f). Только в этом наивный реализм требует поправки: надо добавить, что все бытие есть бытие в сознании. Точка зрения, согласно которой чувственный мир есть лишь видимость другого мира, отвергается Риккертом. Проблема природы познания решается им, как и Виндельбандом, путем обращения к понятию ценности (ought).

Всякое познание как суждение – это не безразличное наблюдение, а утверждение или отрицание. Это, однако, означает одобрение или неодобрение, т.е. позицию в отношении той или иной ценности, поскольку одобрение и неодобрение имеют смысл только в отношении ценностей: отрицание того, что истина есть ценность, в отношении которой мы занимаем выжидательную позицию, представляется Риккерту «непостижимым» («Философия жизни», с. 187). Определяющим фактором здесь всегда является чувство удовольствия и неудовольствия. В этой измененной концепции познания вопрос о соответствии между мышлением и бытием заменяется проблемой не того, что представляется, а того, что признается или отвергается в суждении.

Исходя из этого, общезначимость суждения предполагает существование вневременных ценностей. Это единственная трансцендентность сознания, которую признает Риккерт. Вера в них отличает логическое суждение от простого гедонистического одобрения или неодобрения. В суждении мы чувствуем себя обязанными одобрить или не одобрить определенным образом. Однако не следует путать эту необходимость суждения с психологическим принуждением, которое порождает утверждение. Скорее, это обязанность, с которой мы сталкиваемся. Правильное суждение означает суждение, которое судит так, как оно должно судить: «Суждение должно быть вынесено потому, что оно должно быть вынесено, а не потому, что оно говорит о том, что есть на самом деле» (с. 178). Соответственно, Риккерт переворачивает и понятие реального. Суждения истинны не потому, что они говорят о том, что реально, но мы называем реальным то, что должно быть признано реальным с помощью суждений. «Понятие реального в конечном счете предстает как понятие ценности». Свою точку зрения Риккерт называет трансцендентальным идеализмом; идеализм: потому что он предполагает только бытие, данное в воображении; трансцендентальный: в отличие от субъективного идеализма и в силу логического приоритета должного над сущим.

В трактате «Два пути эпистемологии» (Zwei Wege der Erkenntnistheorie) Риккерт предпринял уточнение и более точное развитие своей теории познания, фактически не меняя своей точки зрения, путем переработки предложений, полученных от Гуссерля, Мейнонга и Липпс. Наиболее важным аспектом является более четкое разграничение понятий «должное» и «ценность». Ценность действительна (она не существует в действительности, это «небытие») сама по себе. Она покоится в самой себе. В ought она соотносится с субъектом, от которого требует подчинения. Далее в трактате «О понятии философии» была набросана обобщающая картина задачи философии с новой, уточненной точки зрения. Риккерт выделяет три сферы бытия: 1. мир реальностей; 2. царство ценностей. Это не актуальные реальности. Например, ценность произведения искусства – это не что-то реальное, как холст и краски. Не совпадает ценность и с психическим актом оценивания. Способ бытия ценностей – это способ бытия действительного (ср. Лотце).

Реальные аспекты мира, как физические, так и духовные, являются достоянием отдельных позитивных наук, которые полностью разделили их между собой. Задача философии – исследовать сферу ценностей, для чего она вступает в отношения с науками о культуре, которые занимаются эмпирически существующей ценностной жизнью человека. Задача философии – установить сами абсолютные культурные ценности. При этом она должна избегать опасностей как психологизма, так и историзма. Однако у философии есть и другая задача: она должна связать между собой эти два царства – реальности и ценностей. Риккерт находит связующее среднее звено в актах оценивания. Акты оценивания – это только высказывания об абсолютных ценностях, что принципиально отличает их от всех других событий. Эту сущность оценки Риккерт называет ее «смыслом». Таким образом, наряду с царствами реальности и ценности возникает третье новое царство – «царство смысла». Именно оно является тем искомым звеном, которое объединяет первые два царства. «С одной стороны, смысл, которым обладает акт оценивания, не является психическим бытием, а указывает за его пределы на ценности. С другой стороны, он также не является ценностью, поскольку указывает только на ценности. Будучи третьей сферой, он связывает две другие отдельные сферы друг с другом именно благодаря своему промежуточному положению. Соответственно, интерпретация смысла (как называет Риккерт озабоченность ценностями) – это не определение бытия и не просто понимание ценности, а схватывание предмета с точки зрения его значимости для ценности, его концепция как высказывания о действительном».

Если Виндельбанд уже пытался перенести принципы неокантианской эпистемологии на исторические науки, то Риккерт продолжает это масштабное начинание. Он отказывается от привычного деления наук на естественные и гуманитарные. Не объект, а метод должен быть положен в основу разделения. Естественные науки ориентированы на общее, на закон. Частный случай интересует его только как средство нахождения общего закона, под который он подпадает. История, напротив, занимается именно частным случаем как таковым, например, Наполлеон I, эпоха Возрождения и т. д. Материальный контраст между этими двумя областями знания существует лишь постольку, поскольку «из общей реальности выделяется ряд вещей и событий, имеющих для нас особое значение и важность», и именно их историк делает предметом исследования. Ибо это происходит не с каждым объектом, а только с теми, которые этого заслуживают, т.е. с теми, которые сами являются культурными ценностями или связаны с ними. Историк производит отбор из исторических фактов. Принципом отбора является понятие культуры. «Именно через ценности, которые примыкают к культуре, конституируется понятие репрезентируемой исторической индивидуальности». Таким образом, процедура историка носит ценностный характер. События, не имеющие такого ценностного отношения, не важны и игнорируются. Тем не менее сам историк не должен выносить никаких ценностных суждений. «Истинность ценности никогда не является проблемой для истории, но ценности становятся предметом рассмотрения лишь постольку, поскольку они фактически оцениваются субъектами и, следовательно, определенные объекты фактически рассматриваются как блага». «Таким образом, историк как историк не может решить, способствовала или вредила Французская революция Франции или Европе. С другой стороны, ни у кого из историков не возникнет сомнений в том, что события, обобщенные под этим названием, были значительными и важными для культурного развития Франции и Европы и что поэтому они должны быть включены в их индивидуальность как существенные в изложении европейской истории.»

Таким образом, история везде зависит от понятия культуры, а значит, сама собой приводит к требованию такой же общей науки о нормах, которая является центральной задачей философии. Риккерт реализует эти взгляды с предельной последовательностью, так что он отрицает характер расширенных позитивных дисциплин как реальных наук и принимает их только как донаучные собрания материала, например, изучение отдельных небесных тел как индивидов и отдельных областей географии. Индивидуальное изучение Луны, например, «объясняется или интересом к нашей доброй Луне, которая как индивидуум играет роль в жизни большинства людей, и тогда этот интерес и вытекающее из него ценностное отношение совсем не научны, или же, как в подробных картах Луны, как в отдельных географических представлениях, имеется только научный материал, который еще ждет дальнейшей понятийной обработки, и только мысль об этой обработке сделала индивидуальность Луны важной». «Пока географические факты не имеют никакого отношения к истории в широком смысле этого слова или к обобщающим теориям, в них можно видеть только коллекции материала, которые делаются потому, что установление этих фактов может когда-нибудь стать исторически или научно важным».

Книга Риккерта «Философия жизни» значительно более полемична. В ней с большой резкостью и даже сарказмом выступает против антисистематической, иррационалистической философии, начатой Бергсоном, которого он справедливо защищает от обвинений в плагиате, Ницше, Джемсом, Зиммелем, Дильтеем, Шелером и другими. Он рассматривает ее как самое распространенное философское течение современности, простое «увлечение». Философия жизни не имеет четких принципов, поэтому она не годится для научного отображения реальности. В ней смешаны интуитивистские и биологизаторские элементы. Философия – это не жизнь, а размышления о жизни. Философия жизни «либо остается со всеобъемлющим, но бессмысленным понятием опыта, либо ограничивается той частью мира, которую она не в состоянии мыслить так, чтобы ее можно было поставить на место Вселенной». (стр. 143). «Модная философия жизни иногда превращается в болото жизни, и в нем тогда остаются только лягушачьи перспективы». (стр. 155) Риккерт всегда оставался противником метафизики. Пока гений не создаст новую «критическую метафизику», он считает ее эпигонством.

В последнее время Риккерт начал представлять свою философию в виде всеобъемлющей системы. В отличие от старых систем, в основе которых лежит общая картина реальности, философия, по его мнению, не должна иметь дело с конкретной реальностью, поскольку она разделена между отдельными науками. Ее задача – всестороннее рассмотрение отношений между тремя царствами и конкретной реальностью, ценностью как трансцендентным смыслом и имманентным смыслом, для которых со стороны человека существуют три способа использования: объяснение, понимание и интерпретация. Третью сферу Риккерт называет «передним миром», а науку о нем – «профизикой». Для него витализм – это «леденящий душу пример субъективизирующего взгляда на реальность». Примечательно, что Риккерт приблизился к точке зрения Наторпа в том смысле, что теперь он также выделяет из реальности познания перерабатываемое в ней мышлением глубинное эмпирическое содержание, которое он называет «абсолютно реальным», «эмпирической реальностью», простым «материалом» познания, не вдаваясь, однако, в подробности этого «реального» и его способа бытия. Как и Мюнстерберг, Риккерт относит к этой сфере и свободу. Риккерт рассматривает реальность как бесконечную. Особенность неокантианской точки зрения приводит к следующему выводу: «Тотальность реальности есть нечто нереальное, впервые реализуемое в том смысле, что как тотальность она принадлежит к тому, что действительно, т.е. образует ценность». «Реальное обусловлено нереальным или действительным». «Короче говоря, без нереального нет реального, без действительного нет реального бытия в целом». Таков итог обсуждения концепции тотальности реальности как проблемы». Риккерт не затрагивает проблему, ставшую актуальной благодаря Эйнштейну, – не является ли мир кРиккерт делает значительный шаг вперед в системе ценностей, указывая на существование в человеческом сосуществовании, особенно в семье, сферы ценностей, не относящихся к сфере обязательных ценностей. Риккерт делит область религиозных ценностей на две сферы. В каждой сфере существует определенная «ценность», реализация которой представляет собой определенное «благо». «Поведение субъекта» по отношению к ценности также различно. От каждой ценности ведет путь к определенному мировоззрению. Существует шесть областей ценностей. 1. логика (ценность: истина – благо: наука – поведение субъекта: суждение – мировоззрение: интеллектуализм); 2. эстетика (ценность: красота – благо: искусство – поведение субъекта: Эстетика); 3. мистика (безличная святость – Всеединый – идолопоклонство – мистицизм); 4. этика (мораль – сообщество свободных людей – автономное действие – морализм); 5. эротика (счастье – сообщество любви – привязанность или преданность – эвдемонизм); 6. философия религии (личная святость – мир богов – благочестие – теизм или политеизм).

Близок к Риккерту был и Йонас Кохн, родившийся в Гёрлице в 1869 г., приват-доцент в 1897 г., доцент во Фрайбурге в 1901 г., начинавший с ботаники. Он также допускает наличие надиндивидуального «я», которое не имеет метафизического существования, а является лишь понятием, необходимым для логики. В познании индивидуальное «я» стремится освободиться от своей индивидуальности и приблизиться к этому сверхиндивидуальному «я». К нему относятся все формы, без которых не может существовать никакого познавательного содержания. Риккерт также сводит понятие истины к понятию «долженствования». Важным является учение Кохна об «утраквизме»: всякое доказательство суждения содержит два типа моментов доказательства, которые только просто доказываются и не могут быть сведены друг к другу. Один момент доказательства является «мыслимым», другой – «немыслимым», под чем Кохн понимает, что не все содержание познания порождается мыслью, а наряду с ним остается несводимый самостоятельный момент «данности». – Особое внимание привлекает эстетика Кохна, которая является первой и единственной серьезной попыткой эстетики с точки зрения Виндельбанда-Риккерта. Кохн противопоставляет себя психологической эстетике. По его мнению, эстетика – это критическая наука о ценности, т.е. она ставит вопрос не о происхождении, а о праве эстетических суждений и их предпосылках. Различие между эстетическим и просто приятным заключается в «требовательном характере» эстетического. Выходя за рамки чисто формальной эстетики Канта, Кохн стремится дополнить содержание критической эстетики. – В своей философии культуры он признается, что в наибольшей степени вдохновлен Фихте. Кохн дает прекрасную саморефлексию по поводу контекстов и тенденций современной жизни с полным пониманием общих духовных трудностей жизни. Преодоление лишенной ценностей механической концепции мира достигается с помощью критической теории познания, которая создает пространство для ценностей. Решение религиозной проблемы соединения религиозного отношения к жизни с неустанной познавательной критикой во всей полноте можно ожидать только от религиозного гения, но оно подготовлено философией религии. Философия культуры Кохна – одно из важнейших современных достижений в этой области. На основе этой философии он обратил свое внимание на педагогику и также создал значительное достижение в этой области. Он доходит до конкретных индивидуальных предложений, которые также демонстрируют полное понимание практических вопросов. С точки зрения человека, целью воспитания является «автономная личность, реализуемая через участие в исторической и культурной жизни общества». С точки зрения общества, целью образования является подготовка ученика «к тому, чтобы он стал членом тех исторических культурных сообществ, к которым он будет принадлежать».

Ученик Риккерта. Рихард Кронер (приватдоцент во Фрайбурге), «Zweck und Gesetz in der Biologie», Tübingen 1913, «Kant’s Weltanschauung», Tübingen 1914, и др. Логическая особенность биологии заключается в телеологическом взгляде на организмы. Кронер отвергал витализм, но физико-химическое объяснение также всегда встречало сопротивление, которое проистекало «из категоричности биологического мышления». – Сергиус Гессен (Петербург), «Индивидуальная каузальность», Берлин 1909 г. – Ленора Рипке-Кюн, «Кант против Эйнштейна», Эрфурт 1920 г. и другие – Георг Мехлис (приватдоцент во Фрайбурге), «Lehrbuch der Geschichtsphilosophie», Берлин 1915 г.; «Probleme der Ethik», Тюбинген 1918 г. В этике Мехлис опирается на взгляды Канта, Фихте и Шлейермахеров. Природу религии он характеризует, ссылаясь на мистический опыт, а вопрос о ее обоснованности рассматривает с точки зрения философии истории – концепции истории как саморазвития божественного. – В области философии истории Мехлис, следуя в своей основной концепции за Риккертом, попытался поставить философию содержания истории в один ряд с эпистемологией истории. Наводнение исторических событий основано на противопоставлении ценностей различных культурных областей. Смысл истории заключается в примирении этой антиномии. Религия, наука и искусство должны освободиться друг от друга и развиваться самостоятельно («земное блаженство») – Мехлис одновременно дает историю философии истории. – Вильгельм Метцгер (1879—1916, приват-доцент в Лейпциге) начал с исторических исследований по истории немецкого идеализма, но затем обратился к систематическим проблемам. «Untersuchungen zur Sitten- und Geschichte der sozialen Werte», Heidelberg. – Под влиянием Риккерта находились также следующие авторы: Густав Радбрух (в прошлом приват-доцент права в Киле), Einführung in die Rechtswissenschaft, Leipzig 1910; Grundzüge der Rechtsphilosophie, Leipzig 1914 и др. Первая задача философии права – быть теорией юриспруденции; кроме того, перед ней стоит задача быть наукой о правовом суждении. Она не должна устанавливать идеалы, но она должна определить правовые цели, лежащие в основе правовой действительности, а затем спросить, как они возможны, т.е. какие предпосылки должны быть признаны, чтобы можно было признать эти правовые цели. – Рейнхард Кайнаст (частный преподаватель в Бреслау), который начинал с физики. Его хабилитационная диссертация «Интуитивное познание», Бреслау, 1919 г. Кинаст проводит связующие линии между Риккертом и Ласком, Гуссерлем и Бергсоном. Он проводит дискуссию между критикой и феноменологией в работе «Das Problem der Phänomenologie», Breslau 1917 г. Феноменология может давать суждения об эмпирической достоверности только посредством сущностного наблюдения и заключения в скобки. Ее задача – предоставить наукам их материал в очевидной реальности. Она не тождественна психологии. – Оливер Хазай, «Структура логических положений», Берлин, 1915 г., под влиянием Риккерта и Ласка.

Отталкиваясь от Риккерта, Бродер Христиансен все же стремится перейти к новому основанию метафизики: Erkenntnistheorie und Psychologie des Erkennens, Hanau 1902; Philosophie der Kunst, Hanau 1909; Selbstbewußtsein, Berlin 1912. Христиансен, резко критикуя как Канта, так и неокантианство, не считает познание метафизического невозможным. Хотя она трансцендентна природе, она имманентна познающему субъекту и поэтому может быть постигнута. Христиансен отрицает непосредственное психическое самовосприятие. – Фридрих Кунце (род. 1881 г., частный преподаватель в Берлине) отошел от Риккерта, но в решающих моментах, например, в организации науки, он отходит от него, приближаясь к Гуссерлю, Кантору и Фреге. «Die kritische Lehre von der Objektivität», Heidelberg 1906 г. – Отечественный экономист и политик Макс Вебер (1864—1921, профессор в Гейдельберге в течение многих лет, в последнее время в Мюнхене), более тесно занимавшийся методологией отечественной экономики, также был близок к школе Баден-Канта. Отвергая нормативные тенденции, он рассматривал общественные науки как чисто описательные по своей природе. «Gesammelte Schriften zur Wissenschaftslehre», Tübingen 1922 и др.

Гюго Мюнстерберг родился в Данциге в 1863 г., изучал философию и естественные науки в Женеве, Лейпциге и Гейдельберге в 1882—87 гг.; с 1887 г. – приват-доцент во Фрайбурге, с 1891 г. – доцент. С 1892 г. – профессор психологии и директор психологической лаборатории Гарвардского университета в Кембридже (штат Массачусетс, Америка). – Философия Мюнстерберга представляет собой «синтез идеализма Фихте с физиологической психологией нашего времени». В области эпистемологии он самостоятельно сочетает тенденции Баденской и Марбургской школ, а также, вероятно, и Дильтея, последовательно реализуя их. Точка зрения Мюнстерберга отчетливо проявляется уже в «Основах психологии». Он также разделяет мнение о том, что реальность существует не вне нашего познания, а только через него. Познание – это не представление, а скорее установка значений (установка значений бытия и контекста). По отношению к природе Мюнстерберг представляет механистический взгляд на мир. Витализм – это мистицизм. Волевые акты также являются чисто механическими процессами. Природа стоит в одном ряду с психическим миром. Оба находятся в отношениях параллелизма. Идеалом психологии должна быть такая же замкнутая атомистика сознания, как физика – атомистика природы. Для этого психическое должно быть разложено на сенсорные элементы. Мюнстерберг занимает явно сенсуалистическую позицию. Однако для него сенсорные элементы не являются конечными элементами психики, за ними стоят еще более простые первоэлементы, которые, соединяясь и комбинируясь друг с другом, порождают простые на первый взгляд сенсорные явления. Весь физический и психологический мир имеют вторичный характер. Они представляют собой интеллектуальную обработку («овеществление») непосредственного мира опыта; к ним относятся также пространство и время. Это отделение объекта от субъекта еще не влечет за собой дуализма.

Объект изначально имеет только один вид – ни физический, ни психический. Физическое и психическое отрицательно различаются тем, что первое пространственно, а второе непространственно. Психическое – это то, что дано индивидуальному сознанию, физическое – то, что дано сознанию вообще: оно может быть найдено только в нем, а не в индивидуальном сознании. Мир природы, возникающий таким образом в познании, является полностью надличностным. Задача науки – полностью исключить из него все субъективное (например, качества органов чувств).

Мир непосредственного опыта существенно отличается от мира природы и психологии. В нем нет ни природных объектов, ни чувственных явлений. Это мир ценностно-волевых отношений между субъектами. Реальность других людей не развертывается в реальной жизни, не воспринимается, а непосредственно переживается. Уверенность в реальности других субъектов логически предшествует представлению о существующих объектах. Первым является не «восприятие» других предметов, это уже овеществление, первым является скорее их узнавание. И абсолютной перегородки между ними не существует. Согласно Мюнстербергу, там, где я действительно понимаю другого человека, я становлюсь с ним единым целым в буквальном смысле слова. Этот мир переживаний не замкнут в границах времени. Волевые акты вневременны или довременны, поскольку время возникает только в рамках актуального восприятия. Точно так же внешний по отношению к субъекту мир означает лишь то, что мир является объектом воли. Мы также не воспринимаем в действительности наши волевые акты и направленные на нас импульсы, но переживаем их: «Мы не находим их как предметы, но утверждаем или отрицаем их и знаем о себе именно потому, что переживаем их». Субъектные акты – это сфера истории, которая, следовательно, имеет отношение к вневременному, поскольку время и пространство – это только формы объектов. «Если мы подменяем реальных субъектов темпорально и пространственно обусловленными психофизическими индивидами, то они перестают быть реальными историческими личностями, так что эта подмена обусловливает также необходимость субъективирующего сопереживания для описания, а значит, и начало подлинно исторического наблюдения». Цель историка – установить систематическую связь между интенциями, подобно тому как опытные объекты вписываются в опытную природу. Для этого из неисчерпаемого многообразия интенций она отбирает существенные, общезначимые. В отличие от психолога, историк не ищет причинно-следственной связи. Предметы исследования принадлежат миру свободы. – Помимо уже упомянутых дисциплин – физики, психологии и истории – четвертой дисциплиной является дисциплина о намерениях, нормативная наука. Подобно тому как природа надлична, так и этические и эстетические ценности надличны. Мюнстерберг борется против растворения ценностей в простом намерении. Хотя они также представляют собой интенцию, но это интенция, которая также является волей, но волей с надиндивидуальной тенденцией, претендующей на то, чтобы быть волей каждого субъекта. Если «Основы психологии» ставили своей целью дать эпистемологическое обоснование эмпирической психологии, то «Философия ценностей» пытается дать замкнутую философскую систему. Ее предметом является не только мир ценностей в обычном понимании (этика, эстетика), но и охватывает области, известные как логика, эпистемология и метафизика. Программа Виндельбанда по растворению их всех в теории ценностей реализуется здесь в широком масштабе. Основой, которую невозможно вывести далее, является «изначальный акт, не имеющий ничего общего с удовольствием, который придает нашему существованию вечный смысл и без которого жизнь – черствый сон, хаос, ничто», а именно «воля к тому, что мир существует, что содержание нашего опыта должно поэтому не только рассматриваться нами как опыт, но и самостоятельно утверждать себя в самом себе». Эта воля есть акт свободы, к которому никто не может быть принужден. Как только этот акт утверждения независимого мира произошел, он включает в себя все остальные ценности как следствие. Эти ценности абсолютны («чистые ценности»), они не зависят от удовольствия и неудовольствия. Удовлетворение, которое они приносят, – это чистое удовлетворение воли, а не удовольствие.

Все ценности являются следствием требования существования реальности, они представляют собой самоутверждение мира. Мюнстерберг различает два основных класса ценностей: непосредственно заданные ценности, или жизненные ценности, и целенаправленно созданные ценности, или культурные ценности. Сфера, в которой возникают эти ценности, трояка: внешний мир (предметы, вещи), со-мир (мир субъектов) и внутренний мир (индивидуальный субъект). В каждом из двух основных классов Мюнстерберг, в свою очередь, выделяет четыре группы ценностей. В области жизненных ценностей они следующие: первая группа вытекает из самосохранения мира: это логические ценности, ценности существования – они являются объектом признания. Это вещи (объекты), существа (субъекты) и суждения. Вторые ценности вытекают из требования соответствия мира самому себе: эстетические ценности – они являются объектом радости. Соответствие вещей приводит к эстетической гармонии, соответствие субъектов – к любви, соответствие субъекта самому себе – к счастью. Самоутверждение мира приводит к этическим ценностям, ценностям развития – они являются объектом возвышения. По отношению к вещам – это рост, по отношению к предметному миру – прогресс, по отношению к индивидуальному субъекту – саморазвитие. Четвертая группа ценностей – это то, что является результатом самосовершенствования мира: метафизические ценности, ценности Бога – они являются предметом веры. Ценность творения – результат для мира вещей, ценность откровения – для мира субъекта, ценность искупления – для внутреннего мира субъекта. До сих пор речь шла о непосредственно установленных ценностях. В дополнение к ним теперь существуют точно соответствующие целенаправленно созданные ценности. В области логических значений это контекстуальные значения, они являются объектом познания. Для мира вещей это природа, для предметного мира – история, для внутреннего мира – разум или целостная система оценок. Целенаправленно созданные эстетические ценности – это ценности красоты, они являются объектом преданности. Мир вещей ведет к изобразительному искусству, предметный мир – к поэзии, внутренний мир – к музыке. Целенаправленно созданные этические ценности – это ценности достижения, они являются объектом признания. В мире вещей это приводит к экономике (абсолютную ценность которой ярко подчеркивает Мюнстерберг, уступая здесь приоритет американскому духу), в предметном мире – к праву, во внутреннем мире – к морали. Наконец, целенаправленно созданные метафизические ценности являются фундаментальными ценностями, они – предмет убеждения. В сфере мира вещей возникает Вселенная, в предметном мире – человечество, во внутреннем мире – суперэго. Метафизические ценности представляют собой объединение трех других групп ценностей: «жизненная ценность, выполняющая эту задачу, дана в религии, культурная – в философии». И те, и другие требуют выхода за пределы опыта. Различные группы ценностей в равной степени подчинены друг другу, они не зависят друг от друга, поэтому за ними стоит первопричина. Такой объединяющей ценностью является сакральное. Все ценности – это формы выражения, актуализации этой последней. Это суперэго, акт. Каждое отдельное «я» является частью этого изначального стремления. «Мир – это акт. Акт в целостности включает в себя согласованность, единство и достижение». – В области психологии, помимо отмеченных выше моментов, особое значение имеют сенсуалистическая теория воли Мюнстерберга, стремящаяся растворить волю в одних лишь ощущениях, и его попытка применить психологию к экономической жизни в прикладной психологии (психотехнике). Его работы об Америке также имеют культурное значение.

Релятивистская перестройка критики. Неокритицизм приобрел у Георга Зиммеля необычайно сложную и сублимированную форму. По преобладающей основной черте его мышления он может быть охарактеризован как представитель крайнего релятивизма, не будучи, однако, полностью и, применительно к его позднейшей точке зрения, абсолютно корректно охарактеризованным. Уже в ранний период (1895 г.) Зиммель соединил дарвиновскую теорию отбора с преимущественно психологической интерпретацией априори у Канта и сформировал прагматическую теорию истины, в разработке которой ему принадлежит приоритет перед Ямесом. Особое влияние оказал перенос им теории априори в область истории, в которой он выступает против исторического наивного реализма. В области этики «Введение в науку о морали» ставило целью создание чисто описательной науки о морали, полностью воздерживаясь от какой-либо стандартизации как вненаучного начинания. Значительны также обширные исследования Зиммеля в области социологии и социальной психологии. В поздние годы идеи Гуссерля нашли свое отражение и в его философии.

Георг Зиммель родился в 1858 году в центре Берлина, на углу Лейпцигерштрассе и Фридрихштрассе, до 56 лет был приват-доцентом в силу своего еврейского происхождения и личной неконфессиональности, а затем непрофессорским доцентом Берлинского университета. В 1914 г. он был назначен полным профессором в Страсбурге. Он умер от рака в 1918 г. со спокойствием древнего философа, завершив свой труд с полным осознанием приближающегося конца. Он исходил из того, что понимал Канта в явно психологическом ключе. Не отвергая полностью понятие истины в смысле изображения объективно существующих вещей, оно, тем не менее, теряет для Зиммеля всякий смысл, поскольку он рассматривает как определенный результат критики познания то, что наше познание никак не может изобразить предметы. Мировоззрение отдельных организмов является субъективным, совершенно различным в зависимости от органов чувств. Она меняется, как только меняется психофизическая организация. Везде происходит процесс отбора. Те особи, чьи представления особенно подходят для их сохранения, обгоняют остальных. Истинные идеи возникли в результате биологического отбора, более того, истина и родовая целеустремленность – это одно и то же. Уже в 1895 году Зиммель писал в «Archiv für systematische Philosophie» (записано в «Философии денег», 1-е издание, стр. 651f). Эту точку зрения прагматизма Зиммель связывает с указанием на то, что, поскольку мы не хотим догматически останавливаться на недоказуемом в определенных моментах, все наше познание представляет собой «свободно плавающий процесс, элементы которого взаимно определяют свое положение».

Формируемая нами картина мира, как показал Кант, полностью определяется априорными психологическими функциями – концепцией априори, из которой Зиммель, однако, выделяет другую, «непсихологическую, эпистемологическую». (Это эпистемологическое понятие априорного было более подробно определено Зиммелем, в частности, в лекциях по Канту. Там априори строго отделено от психологического «я»). Природа создается разумом. Теперь же это учение об априорности Зиммель перенес и на исследовательскую работу историка. Это представляет собой решительный разрыв с обычным реалистическим взглядом на историю, согласно которому она отражает прошлое в том виде, в каком оно было. В противовес этой точке зрения Зиммель утверждает, что в историческом познании, так же как и в научном, действуют априорные факторы. Для Зиммеля философия истории становится эпистемологией истории. Ее проблема заключается в том, «как материал непосредственно пережитой реальности становится теоретической сущностью, которую мы называем историей». По мнению Зиммеля, эта сущность принципиально отличается от воспроизведения пережитой реальности, она является творением разума, как и природа. С большой проницательностью и глубоким знанием исторической работы Зиммель подробно показывает, как это создание происходит с помощью формирующих функций разума («историческое априори») из изолированного исторического фактического материала. Решается также проблема исторических законов. Зиммель отвергает предположение о существовании таких законов.

В области этики Зиммель различает нормативную и дескриптивную этику: первая устанавливает идеалы, вторая, которую Зиммель называет наукой о морали, лишь описывает существующую этическую жизнь, не занимая по отношению к ней суждения. Своим «Введением в науку о морали», в котором психологически подробно анализируются такие понятия, как альтруизм и эгоизм, моральная заслуга и моральная вина, блаженство, категорический императив, цель и свобода, Зиммель хотел дать такую чисто описательную трактовку этики. Для него стандартизация жизни представлялась актом жизни, полностью удаленным от науки.

Около 1900 г., который также является важной вехой в современной немецкой философии, Зиммель также в значительной степени отвернулся от релятивизма, по крайней мере, в принципе, признав логические и ценностные абсолюты. Наряду с обычно признаваемыми способами существования физического и психического существует еще один – понятия, логические нормы, законы природы, «царство идеальных содержаний». Ее способ существования – «быть действительным». Сюда же относится и сфера объективного духа, первооткрывателем которой был Гегель. Однако помимо этих трех сфер существует еще и четвертая, которую Зиммель называет «сферой идеальных требований». Здесь «требование» понимается не в смысле простого субъективного желания или ощущения востребованности, а как заранее сформированная обязанность, которая дана вместе с самой вещью, в отношениях души и мира, подчиняющихся особой, но не менее надсубъективной логике, чем бытие. Определенные требования сопровождаются ощущением того, что тот, кто их предъявляет, тем самым является лишь носителем надличностного порядка, превосходящего само бытие его и нас. Как закон природы действителен до его открытия, так и долг действителен до его исполнения и даже в случае его неисполнения.

В этих условиях нормативная этика Зиммеля предстает и как актуальная научная дисциплина. Зиммель занимает самостоятельную позицию в этико-нормативном поле. Глубочайшее моральное требование направлено не на отдельные действия, как того хотел Кант, а на бытие человека. Действие следует только за бытием. От бытия, в той мере, в какой оно выражается в воле, требуется количество «блага», для которого, возможно, есть анализ и определение, но которое означает ритм воли, который можно только пережить, форму функционирования.

Зиммель не дал крупного систематического общего изложения своей новейшей точки зрения; это видно из «основных проблем». Во многих случаях в его более поздних работах также сохраняется если не релятивистский принцип, то, по крайней мере, релятивистский способ мышления. Подобно тому, как Дильтей под влиянием истории исповедовал общий скептицизм, высокоразвитый интеллектуализм Зиммеля толкает его скорее к всестороннему интеллектуальному проникновению в логические возможности, чем к окончательному личному утверждению. Его собственная позиция часто остается невысказанной. В частности, сохраняется релятивизм Зиммеля по отношению к философии. Понятие истины в философии отличается от понятия истины в других науках. Философия «прослеживает не объективность вещей – этим занимаются науки в более узком смысле, – а типы человеческой духовности, как они раскрываются в том или ином взгляде на вещи». Каждое мировоззрение – это «адекватное выражение существа самого философа, того типа человечности, который живет в нем». Работы Зиммеля о Канте, Гёте, Шопенгауэре и Ницше также основаны на этой системной точке зрения. Это не исторические исследования в обычном смысле слова, а попытки отобразить типичное вневременное содержание рассматриваемых систем и личностей. Вершиной интеллектуалистического мировоззрения Зиммель считал философию Канта. «Мир со всеми его странностями, его содержание определяется тем, что мы его знаем». «Не вещи, а знание вещей становится для Канта проблемой par excellence». Гёте, напротив, искал единство объективного и субъективного начала, природы и духа в самой их видимости. «Все его внутреннее отношение к миру покоится, в теоретическом плане, на одухотворенности природы и естественности духа». Общим для обоих является то, что они стремились обрести более высокую, всеобъемлющую, объединяющую основу по сравнению с прежней философией, в основе которой лежали либо природа, либо дух. В своей книге о Рембрандте СИММЕЛЬ также ставит перед собой задачу разработать идейное содержание произведений художника, а не эстетический момент в узком смысле этого слова.

В последние годы Зиммель был озабочен не только проблемами культуры, поднятыми войной, которая произвела на него гораздо более сокрушительное впечатление, чем на многих других, в силу своей культурной разрушительности, но и метафизическими вопросами в частности. И в этой области его тонкие идеи движутся в сумерках между психологическим анализом и систематическим исследованием, не достигая окончательной, решающей позиции. Однако очевидно, что у него была религиозно-мистическая жилка. Даже самая осторожная попытка позитивного определения природы Бога казалась ему преступающей права мысли, а негативная теология мистицизма – более свободной и глубокой, чем весь ранний или поздний догматизм и философия религии. Его также волновала идея бессмертия. Ему не казалось невозможным, что жизнь – не единственная форма существования души. Если субстанциональность души отвергается, то остается возможность и того, что «закон сущности», «законно-функциональный способ концептуализации», который занимает ее место, представлен иногда в этом, иногда в том комплексе реальностей. Так называемая реальность науки также в конечном счете понималась Зиммелем как биологическая целенаправленная структура воображения, рядом с которой искусство, религия, право и т. д. выступают как совершенно равнозначные, различные «миры».

Социологические и социально-психологические исследования Зиммеля общепризнанны. Он отстаивает независимость социологии. По его мнению, социология – это чисто формальная дисциплина, наука «о формах социализации, о способах отношения людей друг к другу». Она полностью игнорирует содержание социальной жизни. С этой точки зрения ее развивал и сам Зиммель в своей «Социологии». В эссе «Фундаментальные вопросы социологии» рассматривается прежде всего вопрос о действительной задаче социологии и ее отношении к другим наукам. – Философия денег» также не дает народнохозяйственного изложения, а стремится сначала сделать понятными фактико-исторические явления, которые предлагают деньги, «из чувства ценности, практики по отношению к вещам и взаимных отношений людей как их предпосылок», а затем проследить их влияние на внутренний мир, на жизнеощущение отдельных людей, на сплетение их судеб, на общую культуру.

Психологическая трансформация критики. В то время как основные течения современного неокантианства решительно антипсихологичны и демонстративно логичны, ряд других мыслителей подчеркивают неопровержимость более психологической интерпретации и дальнейшего развития. Это, с одной стороны, Корнелиус, чей образ мышления близок к эмпиризму, а с другой – Нельсон, который развил интерпретацию Канта, предложенную Фризом. Он основал так называемую Новую фризовскую школу. В последнее время он обратил свое внимание на этику и философию права, также следуя в этом направлении за Фризом.

Ганс Корнелиус, начиная с Кирхгофа, также находился под влиянием Маха, Авенариуса, Канта и Хейнриха Гертца. Родившийся в Мюнхене в 1863 г., Корнелиус сначала занимался естественными науками, два года работал ассистентом химика, но затем обратился к философии, особенно к эпистемологии и искусству. 1894 г. – приват-доцент в Мюнхене, 1903 г. – доцент там же, 1910 г. – полный профессор во Франкфурте. Все понятия основаны на опыте. Основой философии является психология, поскольку наш опыт – это конечная основа всех знаний. Корнелиус разделяет взгляд Маха на науку как на свободное от метафизики, экономное описание явлений. Вслед за Кантом он рассматривает понятие вещи как правило для явлений, которое выражает закономерную связь явлений и служит лишь для их обобщения.

Корнелиус отвергает не только вещь-в-себе, но и объективное существование содержаний ощущений вне сознания; для него это понятие – лишь выразительная аббревиатура, обозначающая ожидание возможности определенных восприятий. Корнелиус, как и Мах, не признает изначального различия между внешним и внутренним миром; «я» – это связь между непосредственными содержаниями сознания, которая существенно обусловлена памятью. В своей последней работе «Трансцендентальная систематика» Корнелиус, несмотря на весьма резкую критику Канта, все же заметно сближается с новым кантианством в его форме, отвергающей вещь-в-себе, и берет направление, которое может быть рассмотрено как психогенетическая интерпретация критицизма. Таким образом, Корнелиус занимает своего рода среднее положение между позитивизмом и неокантианством. По его мнению, Кант совершил ошибку, предположив, что все эмпирическое знание неполноценно. С одной стороны, точный эксперимент в естественных науках давал достоверное знание на все будущее, а с другой – сама философия Канта была основана на психологическом анализе. Кроме того, его предположение о воздействии на вещи-в-себе приводит к всевозможным несоответствиям и т. д. Реальным исходным пунктом трансцендентальных методов должно быть не математическое знание или так называемые синтетические суждения, априорно содержащиеся в предложениях чистого естествознания, а лишь наиболее общие определения нашего познания в единстве контекста нашего опыта. Эта связность данного является конечной предпосылкой трансцендентального процесса. Единство личного сознания само по себе является непосредственно данным фактом. Условия этого единства должны быть определены в психологическом анализе. Согласно Корнелиусу, из этого следует, что никакая множественность переживаний вообще не может быть осмыслена в контексте сознания без того, чтобы в этом процессе, который мы склонны описывать как познание мира вещей, независимых от нашего восприятия, не происходило образование понятий. Однако эти вещи не являются непознаваемыми вещами в себе, а тождественны эмпирическим вещам нашего окружения, вещам естествознания. О непостижимом явлении, стоящем вне общих законов, для нас не может быть и речи, поскольку все, что вообще входит в контекст нашего сознания, подчиняется этим условиям единства сознания. – В психологии Корнелиус борется против ассоциативного и атомистического построения жизни души из элементов; отчасти он ближе к Юму и Джемсу. – По мнению Корнелиуса, все ценности сводятся к чувству удовольствия. Мы приписываем ценность вещи или человеку, если ожидаем от них в плане опыта определенного приятного эмоционального впечатления. Этическое удовлетворение является частным случаем эстетического удовлетворения. Корнелиус особенно ярко проявил себя как эстетик изобразительного искусства. Объект эстетичен, если глаз воспринимает его существование равномерно и без дискомфорта, а скорее с легким удовольствием.

К взглядам Корнелиуса вплотную подошел ученик Теодора Липпс, Эрнст фон Астер (доцент в Мюнхене, полный профессор в Гиссене в 1920 г.). «Versuch zu einer Neubegründung des Nominalismus», Leipzig 1913, «Einführung in die Psychologie», Leipzig 1915 и др.

Леонард Нельсон (род. в 1882 г. в Берлине, с 1909 г. сначала приват-доцент, затем доцент в Геттингене), лидер и основатель так называемой школы Нойфриса, выступал за психологическую интерпретацию Канта в тесной связи с Фризом и Апельтом, в отличие почти от всех современных неокантианцев.

Нельсон выступает против всей теории познания. Вопрос об объективной истинности нашего знания оказался неразрешимым. «Для того чтобы решить поставленную проблему, мы должны были бы иметь критерий, на основании которого мы могли бы решить, является ли познание истинным или нет (эпистемологический критерий) … Таким критерием может быть либо само познание, либо нет. Если бы это было познание, то оно относилось бы как раз к области проблематического, истинность которого может быть определена только с помощью эпистемологического критерия… Но если эпистемологический критерий не является познанием, то для того, чтобы быть применимым, он должен быть известен, т.е. мы должны быть в состоянии признать, что он является критерием истины. Но для того чтобы получить это знание о критерии, мы уже должны были бы его применить. Таким образом, в обоих случаях мы приходим к противоречию. Эпистемологический критерий, следовательно, невозможен, а значит, не может быть и эпистемологии». Наиболее глубокую ошибку всех предшествующих теорий науки Нельсон находит в том, что он требует обоснования каждого познания и предполагает, что каждое познание должно состоять из суждений. По мнению Нельсона, существуют познания, которые не являются суждениями, например, чувственные восприятия. Они являются «непосредственным познанием», так что возможность познания – это не проблема, а факт. Суждения являются познанием лишь постольку, поскольку они повторяют такое непосредственное познание. Только обратившись к нему, можно выполнить требование обоснования суждения, не попадая в бесконечный регресс. Не всякое непосредственное познание должно быть также непосредственно осознанным; оно может стать осознанным для нас только через психологическое «отражение». К ним, по мнению Нельсона, относятся прежде всего метафизические пропозиции, например, пропозиция причинности. Поэтому путь к решению проблемы Юма-Канта – это психология, самонаблюдение, которое находит эти пропозиции в сознании.

Нельсон характеризует принятый им метод этики как «регрессивный». Метод математики невозможен. Математика сначала создает свои понятия по определению, в то время как этические понятия уже даны нам с самого начала. Кроме того, в отличие от математики, этика не имеет аксиом. Эпистемологическое обоснование этики также невозможно, поскольку если бы мы искали критерий истинности этического знания, то никогда не дошли бы до конца, так как всегда могли бы спросить об истинности этого критерия. Скорее, следует исходить из «принципа уверенности разума в истинности непосредственного знания». Если бы не было непосредственного рационального этического знания, то никакое научное обоснование этики было бы невозможно. Однако это непосредственное знание должно быть «темным». Оно не является ни суждением, ни восприятием. Этические принципы должны быть прослежены до него. Если математическое обоснование путем наблюдения называется «демонстрацией», то этическое обоснование Нельсон называет «дедукцией» [умозаключение от общего к частному – wp] Оно должно лишь показать «непосредственное рациональное этическое знание» и имеет «психологическую природу». Объектом этических суждений «могут быть только поступки». Это зависит не только от самих решений, но и от мотивов. Действие, которое абсолютно необходимо, называется долгом. Действие является моральным только в том случае, если оно выполняет долг. Таким образом, Нельсон полностью стоит на кантовских позициях. Он также согласен с ним в признании принципа автономии морали.

«Гетерономная этика не выходит за рамки гипотетических императивов и скрытых правил благоразумия. Поэтому претензии на обязательную силу, которые она предъявляет к своим предписаниям, всегда лишь притворны». Однако отличие от Канта в том, что Нельсон требует не постоянного побуждения к действию из долга, а лишь постоянной «готовности» следовать долгу. Именно люди, занимающие высшие должности, менее всего склонны к нравственным поступкам, поскольку их склонность редко приводит их в противоречие с долгом. Нельсон также отвергает единообразие послушного поведения для всех индивидов; существуют индивидуальные обязанности. Содержание морального закона не носит позитивного характера, он не предписывает конкретных целей – скорее, это лишь «правило ограничения наших позитивных целей», «ограничение наших интересов противоречащими интересами других». По Нельсону, это правило звучит так: «Каждый человек как таковой обладает таким же достоинством, как и любой другой человек». Мы должны оценивать свои действия не только с собственной точки зрения, но и с точки зрения всех других людей, чьи интересы они затрагивают. Мы можем отдавать приоритет собственным интересам только в том случае, если они являются главенствующими, но мы не обязаны это делать; мы обязаны лишь отставить собственные интересы от главенствующих интересов других. Здесь действуют закон равновесия и закон возмездия. Они гласят: «Никогда не поступай так, что ты не мог бы также согласиться со своим поведением, если бы интересы тех, кого оно затрагивает, были бы также и твоими собственными» и «Ты должен согласиться с таким же пренебрежением к своим интересам, какое ты проявляешь по отношению к другим». Все обязанности в конечном итоге вытекают из «заповеди справедливости». Слово «интерес» понимается Нельсоном в самом широком смысле, например, в смысле «интереса к чему-либо».

От этики Нельсон перешел к философии права. По мнению Нельсона, философия права последнего времени оказалась «грязной жрицей права» и проявила себя в угоду дореволюционным правителям, «погрузившись в пыль перед этим идолом в головокружении от пляски вокруг золотого тельца суверенитета (государства)» и вообще отказавшись от понятия права. Вслед за своей критической книгой «Die Rechtswissenschaft ohne Recht» Нельсон написал «Систему теоретической теории права» (System der theoretischen Rechtslehre), максимально соответствующую изложению Фриза, которое он также считал образцовым в этом отношении. «Ведь у меня не было другой исторической точки отсчета». Помимо более резкого разграничения учения о праве и учения о добродетели, более строгого и полного выведения «формул субсуммации», а также своего нового учения о естественном праве, он видит свою заслугу, например, в «аксиоматически строгом проведении» и в «отделении аналитической системы от синтетической». По строгости метод не уступает математическому.

Нельсон характеризует свою современную точку зрения, которую он называет юридическим эмпиризмом, мистицизмом, эстетизмом и логицизмом. Юридический критицизм характеризуется тем, что он основывает учение о праве на априорном принципе, который не зависит от всякого опыта и находится «не через какое-либо высшее откровение, не через сверхчувственное представление о природе права, которое дается только посвященным, а исключительно через собственное размышление». Это невозможно путем простого расчленения понятий, а требует синтетических суждений a priori, т.е. «метафизики права». Если этика занимается обязанностями человека, то учение о праве разрабатывает требования, которые должны предъявляться к состоянию общества, чтобы оно заслуживало названия правового государства («правовой идеал»). Учение о праве подразделяется на формальную и материальную части. Формальная часть абстрагируется от всякого содержания и исследует требования к правовому государству, которые должны быть выведены из самого его понятия. Материальное учение о праве концентрируется на содержании и основывается на том, что Нельсон называет «юридическим правом». Право необоснованно определяется Нельсоном как «практическая необходимость взаимного ограничения сфер свободы при взаимодействии лиц». «Права, следовательно, определяются только обязанностями». Закон права, в свою очередь, определяется как «практический закон, посредством которого ограничение, мыслимое нами в понятии права, становится практически необходимым». Четырьмя постулатами материальной доктрины права являются: 1. договорное право: разумные существа должны регулировать форму своих взаимоотношений договорами; 2. позитивное право: общество должно подчиняться позитивному праву, посредством которого регулируется распределение собственности в нем; 3. распределение собственности в соответствии с принципом личного равенства: посредством публичного права собственность должна распределяться в обществе в соответствии с принципом личного равенства; 4. уголовное право: публичное право должно быть связано с уголовным правом, принципом которого является право возмездия. Этими постулатами поле философской юриспруденции исчерпывается, так как для выведения конкретных правовых принципов, «кодекса права», недостаточно закона. Эти постулаты являются лишь критериями для суждения о позитивном праве. – Среди других постулатов, выдвинутых Нельсоном, заслуживают упоминания постулаты естественного права: «Все разумные существа имеют право на одинаковую внешнюю возможность достижения самоопределения» и «Публичное право должно обеспечивать всем одинаковую внешнюю возможность достижения образования и защищать интеллектуальную свободу каждого от искусственного патернализма». Иными словами, требования, которые Нельсон предъявляет к обществу, чтобы признать его порядок правовым, настолько радикальны, что ни одно государство не может удовлетворить их даже в какой-то степени. – К убеждениям Нельсона близки математик Герхард Хессенберг, Курт Грёллинг, Отто Майерхоф и другие.

Органом новой фризовской школы является «Abhandlungen der Fries’schen Schule», Neue Folge.

Неофризовская школа теперь оказывала определенное влияние и на психиатрию, после того как Отто Майерхоф уже обсуждал проблемы психиатрии: «Beiträge zur psychologischen Theorie der Geistesstörungen», Göttingen 1910 г. Но прежде всего к Нельсону-Фризу присоединился Артур Кронфельд (Arthur Kronfeld). В своей важной работе «Das Wesen der psychiatrischen Erkenntnis», т. 1, Берлин, 1920, он попытался создать теоретическую основу психиатрии, «логику психиатрии, ее науку и эпистемологию». Цель – порвать со всем догматизмом разделения, а также с некритическим сбором наблюдательных случаев в психиатрии. Кроме того, психиатрия должна быть освобождена от «почти рабской зависимости» от вспомогательных гетерологических наук и полностью поставлена на собственные ноги.

Среди богословов, близких к неофризской школе, можно назвать Вильгельма Буссе (родился в 1865 г. в Любеке, профессор в Геттингене, «Das Wesen der Religion», Halle 1903 и др. и Рудольфа Отто (родился в 1869 г. в Пейне, профессор теологии в Марбурге) «Das Heilige», Breslau 1917. Отто дает тонкий психологический анализ религиозного опыта, основанный на повышенной способности к сопереживанию, и стремится установить в нем ряд новых качеств, например, numinosum, tremendum, fascinosum и т. д. Отто принимает учение Фриза о предчувствии.

Теодор Эльзенханс также углубленно изучал Фриза. Эльзенханс (родился в Штутгарте в 1862 г., сначала был пастором, затем частным преподавателем в Гейдельберге, наконец, профессором Технического университета в Дрездене) отстаивал этический идеализм. Философия рассматривает предпосылки отдельных наук – ни одна наука не может быть полностью лишена предпосылок – и стремится исследовать контекст всего мира опыта путем обработки результатов отдельных наук. Сам Эльзенханс представляет реалистическую точку зрения, предполагающую взаимодействие между телом и душой. Отвергая актуалистическую точку зрения, он близок к монадологической точке зрения. Механическая концепция причинности неприменима к причинности личности («относительный индетерминизм»). Основой самосознания является чувство собственного достоинства. Все уровни сознания могут быть отнесены к психическим процессам – от полной неосознанности (бессознательности) до ясного сознания. – Эльзенганс проявляет некоторое родство с Фризом. Психология познания – необходимая предварительная работа эпистемологии. Собственно теория познания начинается с проблемы трансцендентного. Она не является, по замыслу Фриза, психологическим исследованием, а представляет собой «научное исследование реально существующего познания». В том числе и недоказуемых предпосылок, таких как вера в универсальность форм мышления. Эльзенганс занимался разработкой областей психологии, не поддающихся эксперименту. Наряду с теорией интерпретации в гуманитарных науках он особенно активно развивал психологию совести, борясь со всяким натурализмом. Ядро совести составляют «своеобразные чувства удовольствия и неудовольствия, наиболее характерной чертой которых является притязание на безусловное внимание, с которым они обращаются к воле». При этом должны быть предположены определенные первичные диспозиции. – Он отрицает независимость феноменологии от психологии.²

Артур Кронфельд

Природа психического познания [Продолжение]

Эпистемология или критика разума?

I.

Следующие замечания основаны на работе моего друга и философского наставника Леонарда Нельсона: «Über das sogenannte Erkenntnisproblem», Göttingen 1908.

В этом обширном труде Нельсон дает систематическое расширение того, что он изложил – так сказать, программно – в своей работе «Критический метод».³ Его новая работа не выходит за рамки основ первой работы, но содержит подробное выведение источников ошибок, которые привели к ошибочному мнению о правильности этого метода в новейшей философской мысли и к тому расхождению взглядов, точек зрения и методов, которое в результате этого преобладает в современной философии.

Корень спора, который постоянно возобновлялся в ходе истории со времен Канта и до сих пор остается неразрешенным между трансцендентализмом и психологизмом, Нельсон видит в перегибании рационально-критической проблемы в «эпистемологическую». Вместо того чтобы спрашивать: какими критериями мы располагаем для определения того, является ли суждение правильным познанием или нет, – оба лагеря тех, кто занимается философией, задаются вопросом: существует ли вообще объективно правильное познание или нет. Эта проблематизация объективности нашего знания не может быть решена научными средствами. В чем должен заключаться критерий объективности знания? В познании? Формальная логика не позволяет этого сделать, поскольку объективная достоверность этого знания также является проблемой. В некотором данном факте, который не является знанием? Но ведь для того, чтобы использовать этот факт в качестве критерия, его тоже надо знать. Хотя ex definitione он не может быть содержанием, но для того, чтобы служить критерием, он должен стать объектом познания. Познание – это опять-таки вводит в применение критерия проблему его обоснованности. Ведь для того, чтобы принять решение об истинности нашего познания критерия, мы должны были бы снова применить сам критерий и т. д.

Но тот, кто захотел бы из неразрешимости эпистемологической проблемы сделать вывод об отсутствии объективной достоверности в нашем знании вообще, преждевременно навязал бы отрицательное решение проблеме, которую он признал неразрешимой. И, с другой стороны, тот, кто постулировал объективную достоверность хотя бы этого знания из утверждения этого отрицательного решения: я знаю, что я ничего не знаю, – в соответствии с законом противоречия, – или кто представил это утверждение как ложное и тем самым вывел знание, – в обоих случаях также поспешил бы с выводами. Здесь, несомненно, есть противоречие, а именно в утверждении знания о незнании. Из этого следует только определенная ложность этого утверждения, но не факт незнания. Ибо это было бы синтетическим суждением, а логика допускает лишь выведение аналитических суждений из предложения противоречия. Тем самым доказывается принципиальная невозможность эпистемологии.

Это фундаментальное опровержение возможности эпистемологии может быть применено и доказано на примере всех разновидностей эпистемологии, отстаиваемых сегодня.

Все возможные эпистемологические теоремы должны устанавливать критерий объективной истинности знания, по которому они проверяют знание. Этот критерий может быть либо познаваемым, либо нет.

Если это познание, то, с одной стороны, оно может появиться в сознании в результате рефлексии – такой точки зрения придерживаются Наторп и Маркус. С другой стороны, оно может быть дано в непосредственном осознании, очевидно – по мнению Мейнонга.

Если критерий лежит вне познания, это практический, нормативный критерий – то опять же, с одной стороны, этот критерий ценности может лежать опосредованно в полезности содержания познания – этого придерживаются Мах и представители «биологического преимущества»; с другой стороны, однако, он может характеризоваться непосредственной ценностью, опираться на категорическое требование – в принятии этой точки зрения объединяются такие противники, как Риккерт и Липпс.

Проследим эти различные возможности более подробно.

Наторп,⁴ как и все эпистемологи, видит проблему в соотношении между познанием и предметом познания. Действительно, объект познания дан нам только в познании, но познание, тем не менее, представляет объект независимо от всех отношений к познающему субъекту. Эта независимость достигается путем абстрагирования от субъективности, от факта познания. Какие причины делают это абстрагирование необходимым и гарантируют достоверность его результата? Отвечает Наторп: субъективность познания означает непосредственное отношение предмета познания к самому себе. Эта субъективность может быть позитивно определена как явление.⁵ Однако в отличие от субъективности» явления» его закономерное возникновение рассматривается как объективно истинное.⁶ Таким образом, закономерное возникновение общего из индивидуального явления есть в принципе объективация, овеществление наших субъективных познавательных содержаний, а «отношение явления к закону должно объяснять исходное отношение к предмету во всяком познании».⁷ Таким образом, закон становится эпистемологическим критерием.

Безусловно, при всем этом познающий подчиняет данные своего внешнего и внутреннего опыта общему, закону. Он не выстраивает свои перцептивные содержания в случайном порядке, а стремится уловить в них закон. Поэтому он предполагает закономерность в объектах своей эмпирии, которая становится критерием лишения объективной реальности не соответствующих ей явлений. Но только для этого! Только в качестве такого негативного, элиминативного критерия можно применить к явлениям предполагаемую закономерность: она не позволяет позитивно вывести индивидуальное из предполагаемого общего. Только восприятие является позитивным критерием реальности. Оно придает соответствующим содержаниям субъективно непосредственную утверждаемость [Behauptung – wp], и эта утверждаемость справедливо существует до тех пор, пока в перцептивном содержании не проявляется противоречие независимо полученным законам, ставящее под сомнение его реальность.

Как известно, Эрнст Маркус ⁸попытался в точности выполнить неудачное трансцендентальное доказательство принципов Канта, о котором речь пойдет ниже: прекрасный, но, как известно, безнадежный замысел с самого начала. Маркус косвенно доказывает положение о том, что действительность подчиняется всем без исключения правилам (а именно аналогиям опыта Канта), и обобщает эти правила в виде «закона сохранения динамического характера».⁹ Если предположить, что этот закон не действует в природе, то никакой опыт (в понимании Канта) невозможен; это можно осознать априори. В самом деле, если заменить определения Маркуса его же словами, то получится следующая посылка: «Если бы реальности не подчинялись правилам без исключений» – то никаких общих правил о реальностях установить было бы невозможно.¹⁰ Однако это положение (как аналитическое) может быть признано априорным! Теперь Маркус продолжает: «Следовательно, можно видеть, что нет такой природы, которая опровергала бы наши априорные предположения. Следовательно, они всегда подтверждаются, либо вообще ничего не признается. Это понимание лежит в основе нашего представления об их необходимости».¹¹ Конечно, в той мере, в какой что-то признается! Эта посылка неявно присутствует в силлогизме в качестве невысказанного подчиненного положения. Познаваемо ли нечто? То есть: можно ли делать утверждения общей достоверности? Да: при условии справедливости «закона сохранения динамического характера». Но какой закон должен быть обоснован! Здесь кроется petitio principii [предполагается то, что сначала должно быть доказано – wp] аргументации Маркуса.

Мейнонг,¹² отрицающий возможность познания, «которое не является… не было бы сначала суждением»,¹³ занимается критерием истинности или ложности суждений. Истинность некоторых суждений гарантируется ему психологическим фактом очевидности их содержания. Эти очевидные суждения не могут быть ложными, им свойственно быть истинными, а их истинность определяется как фактичность того, что в них предицируется, «объективное». Здесь также отчетливо проявляется petitio principii, вызванная эпистемологической проблемой. Как я хочу узнать, является ли объективное фактом, т.е. истинным ли суждением, если объективное доступно мне только в суждении? «Нужно было бы знать, – говорит Нельсон,¹⁴ – что суждение истинно, чтобы иметь возможность сравнивать его с объектом». У Мейнонга действительно есть очевидные суждения: по его мнению, очевидные суждения не могут быть ложными. Ведь суждение: очевидные суждения не могут быть ложными – это очевидное суждение. Но если предположить, что это странное последнее предложение истинно, то из него отнюдь не следует, что очевидное суждение не может быть ложным. Для этого необходима вторая посылка, а она должна быть такой: очевидное суждение не может быть ложным. А это как раз то, что необходимо доказать. – Кроме того, есть и менее важный факт: произвольное клеймение доказательств как критерия истины должно иметь своеобразные психологические последствия – и в случае с Мейнонгом это так: например, отсутствие доказательств снов и галлюцинаций; мнение, не соответствующее фактам внутреннего опыта.

Далее Нельсон обсуждает принцип всех эпистемологов-биологистов, которые, увлекаясь не до конца разработанными гипотезами развития, видят в разуме не что иное, как форму адаптации к биологической среде, в законах – не что иное, как условность; которые, таким образом, видят критерий истинности знания в чем-то (биологическом или ином), способствующем ему. То, чему прагматики Авенариус, Мах, Пойнкаре, Джемс, Шиллер учат здесь, более или менее скрыто и развернуто, Зиммель ¹⁵свел к ясной формуле; и хотя этот биологический абсурд вряд ли характерен для других работ этого богатого ума, тем не менее, Нельсон совершенно прав, указывая на фундаментальную ошибку в очень отчетливой и очевидной аргументации Зиммеля.

Формулировка этой эпистемологической теоремы имеет два варианта. Один из них таков: Истинное как таковое есть полезное. Затем второй: Критерий истинного есть полезное. Если принять первое утверждение, то это означает, что полезно предположить, что истинное есть полезное; а это, в свою очередь, означает, что полезно предположить, что полезно предположить, что истинное есть полезное. И так далее. Регресс идет бесконечно, и перед биологом или прагматиком стоит непосильная задача завершить его, чтобы получить понятие истины.

То же самое верно и для второго предположения: если критерием истины является полезность, то это предположение может быть утверждено только в той мере, в какой мы знаем, что его предположение полезно; а предположение о том, что полезно предполагать, как критерий истины – полезность, также верно только при условии, что полезно предполагать, как критерий истины – полезность. Но и здесь обращение к этому критерию оказывается бесконечным, его разрешение невозможно, следовательно, невозможна и полезность как критерий истины.¹⁶

Все остальные возражения, выдвигаемые против биологов, можно вывести из этого возражения против точного логического теста. Это опровергает биологизм и прагматизм как теорию познания.

Но особенно важным мне представляется то, что Нельсон говорит против самого яркого представителя эпистемологической проблематики, против Риккерта. Согласно Риккерту,¹⁷ принцип, который приписывает утверждение [Versicherung – wp], претензию на истинность, соединению идей в суждении, – это, как известно, категорическое принуждение к осуществлению этого (и только этого) соединения идей. В требовании вынести суждение, в этом суждении дается критерий обоснованности, истинности, ценности знания. «Экзистенция или действительность – это лишь обобщающие названия для того, о чем судят как о таком-то или таком-то».; ¹⁸и «Истина есть не что иное, как признание должного». ¹⁹– таковы основополагающие тезисы Риккерта. Если же спросить, к какому предмету, мыслимому как действующему, обращено это требование суждения, поскольку, согласно Риккерту, бытие также является лишь предикатом суждения, то он отвечает: «К сознанию вообще», ибо это «то, что ни с какой точки зрения не может стать предметом». ²⁰А на дальнейший вопрос, как же он может сделать это определенное таким образом «сознание вообще» объектом эпистемологического исследования, он указывает, что, во-первых, объектом познания здесь становится не сознание вообще, а только его понятие, и, во-вторых, само «сознание вообще» не имеет сущности, а является понятийной абстракцией. Тогда мы говорили бы о понятии понятия, могли бы делать утверждения о его сфере, характеристиках и т. д. Но когда Риккерт говорит, что это сознание есть судящее, а не просто воображающее сознание, он говорит что-то о самом «сознании вообще», а не о понятии «сознание вообще», но это противоречит объяснению самого Риккерта, что «сознание вообще» никогда не может стать объектом.

Но что же тогда означает фраза «истина есть не что иное, как признание долженствования?»? Если это предложение истинно, то по определению оно должно означать: стало быть, истина есть не что иное, как признание долженствования. И если это «следует судить» имеет претензию на истинность, то, согласно Риккерту, она основана на том, что следует судить, истина есть не что иное, как признание долженствования. И так далее в бесконечном регрессе. Ибо, согласно учению самого Риккерта, истинность всякого суждения состоит в том, что его требуют; и в этом определении объясняемое понятие вновь предстает в скрытом виде.

Теперь можно было бы – и это сделал Липпс ²¹– предположить, что истинность суждения обнаруживает себя не в требовании его высказать, а только в его характеристике. Но даже этот более умеренный вариант эпистемологической теоремы не позволяет избежать кардинальной ошибки. Откуда Липпс знает, что критерий истинности суждения заключается в требовании его вынесения? Поскольку требование судить существует, то критерий истинности суждения состоит в требовании его высказать. А суждение о том, что это требование существует, является познанием лишь постольку, поскольку существует требование судить о том, что существует требование судить о том, что критерий истинности суждения состоит в требовании его высказать. И здесь – неполный ряд!

Конечно, познание в суждении возможно только при желании устранить произвол нашей образной связи, при желании знать. Понятно, что знание об этой зависимости суждения от воли есть психологически-эмпирическое знание. Но вместе с тем психологический эмпиризм показывает нам, что существуют и такие познания, которые не являются суждениями, например, чувственные восприятия, которые, следовательно, не произвольны и не являются косвенной ассерторической [утверждаемой как действительная – wp] связью ранее сформированных представлений. Скорее, это непосредственные восприятия со столь же непосредственным утверждением, которое ни в коем случае не отделено от восприятий, а лишь добавляется к ним. Поэтому, когда моя воля к истине заставляет меня высказать суждение и придать ему утверждение, она делает это потому, что в этом суждении присутствует именно та связь идей, которая была для меня непосредственно утверждающей. Таким образом, мое непосредственное познание косвенно отражается в познании суждения. Я могу быть побужден к суждению волей к истине, долженствованием; то, каким оно окажется, насколько оно истинно, определяется исключительно содержанием моего непосредственного познания, которое, в свою очередь, не зависит от моей воли.

II.

Но не означает ли, как спрашивает Нельсон во второй части своей работы, отказ от эпистемологического вопроса «провозглашение очевидного догматизма?».²² Именно так и кажется. Эпистемология требует обоснования всех знаний в соответствии с теоремой разума. И мы видели, что это обоснование ведет к неизбывному обращению, должно вести снова и снова в любой форме, – на чем эпистемология и проваливается. Так неужели не остается ничего другого, как продолжать пытаться достичь знания путем догматических спекуляций?

Обе стороны альтернативы между эпистемологией и догмой разделяют ложную предпосылку о том, что знание и суждение тождественны. Вследствие этой ложной предпосылки эпистемология теперь применяет теорему об основании вне суждений к знанию вообще, и в итоге остается лишь смутная попытка обосновать знание через его объект.

От этой альтернативы нас освобождает одно обстоятельство: различие между рассудком и рефлексией. Всякое размышление, всякое суждение лишь повторяет непосредственное познание, и в нем кроется критерий правильности и неправильности наших суждений. Поэтому все суждения должны к нему возвращаться; но само оно не может быть оправдано (например, по отношению к своему объекту) или заподозрено в своей обоснованности: ведь и оправдание, и сомнение возможны только на его основе, при условии его обоснованности.

После того как мы это ясно осознали, возникает задача обосновать метафизику именно таким образом: проследить синтетические суждения a priori до принципов с помощью простых понятий и обеспечить доказательство их истинности, продемонстрировав их происхождение из непосредственного знания чистого разума. Эта проблема, эта критика чистого разума, привела Канта к решению.

Какова же модальность этого критического обоснования знания? Изначальная неясность и неосознанность нашего непосредственного знания является причиной того, что нам не дано проверить метафизические суждения на их законную силу путем непосредственного сравнения с ним, как это может сделать математик, демонстрируя свои пропозиции в чистом наблюдении. Напротив, непосредственное знание разума должно быть сначала сделано объектом исследования, а это делается именно путем демонстрации его существования, его данности как факта внутреннего опыта.

Внутренний опыт. Именно здесь критика Якоба Фридриха Фриза и его школы всегда обнаруживала самый тяжелый камень преткновения. «То, что является априорным, не может быть признано апостериорным», – такова была анафема [пророчество – wp] уже у Куно Фишера.²³ В этом есть столько правды, что основание априорного знания может лежать только в априорном знании. Это, однако, столь же несомненно является чистой догмой, что и метод отсылки к этому априорному основанию – которого оно, следовательно, вообще не содержит, но существование которого доказывает – сам должен быть априорным. Нельзя не подчеркнуть произвольность этого предположения.

В эпистемологии, конечно, все обстоит иначе. Она не должна показывать основание всякого знания, а должна его содержать; она не объект, а содержание. Поэтому она имеет ту же модальность, что и знание, основание которого она содержит. Таким образом, если вместо критики использовать эпистемологию, то эта проблема должна привести к трансцендентализму. И наоборот, психологизм из того факта, что эпистемологическое обоснование возможно только через внутренний опыт, делает вывод, что основание всякого знания лежит во внутреннем опыте. Оба вывода – и трансцендентализма, и психологизма – ошибочны, и ошибка заключается в формулировке понятия эпистемологии.

Конечно, эпистемологи ставят вопрос и о модальности метода установления знания. Но здесь почти никогда не проводится резкого разграничения между основанием и обоснованием, а используются расплывчатые термины, заимствованные из ярких аналогий, к которым можно отнести оба термина («корень» – Наторп, «первооснова» – Фреге, «родное место» – Гуссерль). Возражение, которое выдвигают Фреге и особенно Гуссерль, безусловно, обосновано: основание логики лежит не в психологии, невозможно, чтобы «из предложений, относящихся к простой форме, выводились предложения совершенно разнородного содержания».²⁴ Оправданно: ведь в «умозаключении» заключается гипостазирование [подчинение объективной реальности мысли – wp] этой психологической процедуры как способа доказательства, а в доказательстве должно требоваться модальное равенство посылок и заключения. Но в критике речь идет не о доказательстве принципов, а об их дедукции, которая, как мы уже видели, не содержит основания принципов.

Кстати, антипсихологическая тенденция, которую Гуссерль вносит в «Критику», не лишена своей специфики, поскольку требует описательной феноменологии опыта познания и мышления как предварительной работы и основания самих логических статутов. Несомненно, что содержание такой феноменологической предварительной работы должно быть взято из внутреннего опыта, т.е. является составной частью психологии. Необходимость психологического обоснования рационального познания, по-видимому, непреодолимо навязывается тем, кто следит за ходом мысли Гуссерля и его мастерскими индивидуальными исследованиями, ставшими основополагающими для науки. Однако здесь Гуссерль, похоже, делает скачок и, чтобы лишить область феноменологического описания ее эмпирического характера, применяет «категориальный взгляд».²⁵ Очевидно, при догматической предпосылке, что всякое непосредственное познание является представлением. Но зачем тогда вообще нужна рефлексия? Более того, в другом месте он прямо заявляет, что внутреннее восприятие – это чувственное восприятие, и его модальность не имеет никакого отношения к модальности его возможных объектов.

Таким образом, антипсихолог Гуссерль находится на том же пути психологической критики, что и мы. И все же он отвергает психологическое теоретизирование, из которого должны быть сделаны выводы принципов. Как нам кажется, ошибочно.

Наконец, Нельсон подробно разбирает эпистемологическую критику Липпса. Липпс ²⁶довольно близко подходит к решению проблемы критического метода, однако на извилистом пути, внезапно приводящем его к ложному психологизму. Он призывает к созданию «фундаментальной науки», которая «извлечет априорное из всего познания».²⁷ Эта наука, таким образом, имела бы своим объектом априори, «то, что изначально превращает все познание в познание», основание всякого познания. При этом Липпс называет эту науку «чистой», или «первой», или «фундаментальной», исходя из того, что она содержит основание всякого знания, что она имеет его в качестве своего содержания. Это неверно. И поскольку ЛИППС приходит к «метафизическим выводам» в этой основной науке, начиная «от индивидуального сознания» (т.е. от психологических фактов) «к чистому сознанию», то он впадает в психологическую ошибку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Что касается государственной организации университетского преподавания, то ее расширение, к сожалению, никак не соответствует постоянному росту философского развития. Скорее, следует говорить о том, что чем больше прогресс в области философии, тем больше профессорских мест для нее теряется в Германии. Процесс дробления происходит с двух сторон: со стороны экспериментальной психологии и, в последнее время в крайне опасной форме, со стороны педагогики. Когда речь идет о замещении профессорских должностей в области философии, философские качества исследователя зачастую уже не имеют первостепенного значения, а решающим фактором является то, является ли он экспериментальным психологом или педагогом. Область философии должна быть ему по плечу. Насколько он способен это делать и есть ли у него вообще личная симпатия к философским исследованиям, не считается существенным.

Вернуться

2

Что касается государственной организации университетского преподавания, то ее расширение, к сожалению, никак не соответствует постоянному росту философского развития. Скорее, следует говорить о том, что чем больше прогресс в области философии, тем больше профессорских мест для нее теряется в Германии. Процесс дробления происходит с двух сторон: со стороны экспериментальной психологии и, в последнее время в крайне опасной форме, со стороны педагогики. Когда речь идет о замещении профессорских должностей в области философии, философские качества исследователя зачастую уже не имеют первостепенного значения, а решающим фактором является то, является ли он экспериментальным психологом или педагогом. Область философии должна быть ему по плечу. Насколько он способен это делать и есть ли у него вообще личная симпатия к философским исследованиям, не считается существенным.

Вернуться

3

Критический метод и отношение психологии к философии. Глава из книги «Methodenlehre. Abhandlungen der Fries’schen Schule, vol. 1, 1904 (также опубликовано в виде репринта).

Вернуться

4

PAUL NATORP, Über objektive und subjektive Begründung der Erkenntnis, Philosophische Monatshefte, vol. 23, Heidelberg 1887.

Вернуться

5

NATORP, a. a. O., Seite 273

Вернуться

6

NATORP, a. a. O., Seite 259

Вернуться

7

NATORP, a. a. O., Seite 259

Вернуться

8

ERNST MARCUS, Kants Revolutionsprinzip etc., Herford 1902.

Вернуться

9

MARCUS, a. a. O., Seite 16

Вернуться

10

NELSON, a. a. O., Seite 409

Вернуться

11

MARCUS, a. a. O., Seite 26

Вернуться

12

MEINONG, Über die Erfahrungsgrundlagen unseres Wissens, 1906

Вернуться

13

MEINONG, a. a. O., Seite 18

Вернуться

14

NELSON, a. a. O., Seite 481

Вернуться

15

GEORG SIMMEL, Über eine Beziehung der Selektionslehre zur Erkenntnistheorie, Archiv für systematische Philosophie, Bd. 1, Berlin 1895

Вернуться

16

Gegen ERNST MACHs Lehre vom Gesetz der Denkökonomie vergleiche die vorhergehende Arbeit.

Вернуться

17

HEINRICH RICKERT, Der Gegenstand der Erkenntnis, zweite Auflage, 1904

Вернуться

18

RICKERT, a. a. O., Seite 120

Вернуться

19

RICKERT, a. a. O., Seite 118

Вернуться

20

RICKERT, a. a. O., Seite 45

Вернуться

21

THEODOR LIPPS, Psychologische Untersuchungen, Bd. 1, Heft 1, 1905

Вернуться

22

NELSON, a. a. O., Seite 521

Вернуться

23

KUNO FISCHER, Die beiden kantischen Schulen in Jena, Seite

Вернуться

24

EDMUND HUSSERL, Logische Untersuchungen, Bd. 1, 1900, Seite 166

Вернуться

25

HUSSERL, a. a. O., Bd. 2, Seite 616. Vgl. hierüber die späteren Abhandlungen dieses Buches.

Вернуться

26

THEODOR LIPPS, Inhalt und Gegenstand, Psychologie und Logik. Vgl. zu LIPPS Lehre die späteren Arbeiten des Buches.

Вернуться

27

LIPPS, Psychologische Untersuchungen, Seite 557

Вернуться