Эксельсиор
Детективный роман
Агния Шугурова

Редактор Мария Бутырская

Дизайнер обложки Мария Бутырская

© Агния Шугурова, 2023

© Мария Бутырская, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-8972-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

***

Тсссс, тише! Не шумите, прислушайтесь… Где-то там, высоко-высоко, полным ходом идет шахматный турнир, и Гроссмейстер разыгрывает очередную сложнейшую партию. Он стар. Он очень, очень стар. Он древнее, чем сама Вселенная, и поэтому передвигается с трудом, опираясь на длинную трость черного дерева. Он пристально вглядывается в расстановку фигур: вот этой скромной белой Пешке пришло время быть Королевой, а этот Ферзь слишком долго топчется в своей маленькой уютной черной клеточке. Сейчас Гроссмейстер это исправит! Он медленно переходит от одного стола к другому. Тааак, а здесь у нас что? О, да тут давно пора завершать партию! Шах, мат. Все, готово!

– Босс, можно было еще помурыжить, Вы слишком быстро вывели их из игры! – недовольно буркнул одетый в белый костюм Арбитр.

– Спокойно, чувак. С них и этого хватит.

Гроссмейстер устало обходит бесчисленные столы: одни фигуры он раздраженно передвигает, другие берет в ладони, долго и пристально рассматривает, а затем ставит на свое место. Ба-бах! – старик случайно задел ногой стол, и доска с грохотом рухнула на пол. Он с минуту смотрел на рассыпавшиеся у него под ногами фигурки, затем крякнул, нагнулся, достал Ладью, которая закатилась за ножку соседнего стола, поднял и бережно зажал в кулаке.

– Босс, там же ребенок, ему даже месяца нет… – прошептал Арбитр.

– А ты знаешь, кем бы он стал через двадцать девять лет?? Вот именно.

«Совсем старик сдал, – с горечью подумал Арбитр. – Возраст, давление, подагра… Благо, что он не навернулся в полный рост, тогда вообще сложно представить, что было бы. М-да… Нужно срочно подобрать ему новые очки!»

В этот момент в штате Иллинойс по неизвестным причинам потерпел крушение пассажирский авиалайнер. Погиб тридцать один человек, включая членов экипажа. Среди погибших – новорожденный ребенок. Одному из пассажиров чудом удалось спастись, к удивлению медиков на нем не было даже царапины.

Глава 1

Холодно. Отчего так холодно? Ведь он в своей теплой, мягкой кроватке, под двумя ватными одеялами! И мама сейчас позовет пить какао. Но кровать, как ни странно, была жесткой и моклокастой, да к тому же подозрительно мокрой. Странно. Насколько Макс знал – он не писался в постель даже в трогательном младенчестве (ну, по крайней мере, так говорила мама). Черт, как же холодно! В бок больно упиралось что-то острое и жесткое, очень сильно щипало губу. Макс пошевелил окоченевшими пальцами, попытался приподняться на локтях и потерпел неудачу – тело не слушалось, ноги свело, по правой голени начала расползаться мерзкая тупая боль. Парень взвыл, рывком привел тело в сидячее положение и разлепил веки. Вокруг шумели березки и елочки, щебетали птицы, а он сидел под насыпью в жидкой каше из влажной глины и гравия, щедро сдобренной прошлогодними еловыми шишками. Бедняга провел грязной ладонью по нижней губе и с остервенением оторвал впившегося в нее муравья. Приглядевшись, Макс понял, что уселся прямо на муравьиную тропу и тут же ощутил злобные щипки под толстовкой. Как он сюда попал? Если он здесь – значит, кто-то его сюда привез, а потом выкинул под насыпь, как кулек с мусором. И это точно не сон, хотя спать хочется просто смертельно, сил никаких нет… Макс дотянулся до правой ноги – штанина, запачканная кровью, была разорвана, а из-под нее на свет божий выглядывала огромная ссадина с прилипшими к ее поверхности хвоинками. Кроссовки были насквозь мокрыми и перепачканы чем-то бурым и липким. И тут Макс увидел свои руки, точнее, правый рукав толстовки бывшего светло-серого цвета, пропитанный темной заскорузлой кровью. Ладонь тоже была в крови, аж пальцы слиплись. Господи, неужели столько кровищи из ссадины натекло?? Макс, студент шестого курса медицинского университета, практически полноценный доктор, осознавал, что столько крови может быть лишь при массивном кровотечении, и чтобы так изгваздаться, нужно по меньшей мере перерезать кому-нибудь глотку. И это не его, Максова, кровища. Тогда чья?? Парень помотал головой, от чего перед глазами поплыли веселые радужные круги, дико заломило затылок, а на уши чья-то невидимая рука нахлобучила зимнюю ондатровую шапку. Макса накрыло волной тошноты и вырвало прямо на муравьиную тропу. «Поделом вам, гоблины», – мстительно подумал он, отплевываясь и потирая укушенную губу.

Попытка принять вертикальное положение вызвала новый приступ тошноты. «Привет с большого бодуна» – пронеслось в голове парня. Хотя, он точно помнит, что выпил вчера лишь бокал дорогого пива, не больше. А еще Макс понял: то, что больно упиралось в бок, было его собственным сломанным ребром. Прислонившись спиной к ближайшему дереву, бедолага с трудом стащил с себя вконец испорченную толстовку с котофотными вставками, под которой была когда-то нарядная майка с логотипом любимой футбольной команды, подаренная ему Алинкой на день рождения. Превозмогая накатывающую волнами дурноту, Макс с остервенением разорвал майку на две половины, одной половиной он туго обмотал торс и зафиксировал ребро, а другой планировал перевязать ссадину на голени. Придется опять сесть, ибо наклониться для Макса в его состоянии не представлялось возможным. Парень сполз спиной по стволу, уселся, перемотал ногу, попутно пытаясь припомнить обстоятельства, в следствии которых его светлость сейчас просиживает джинсы под кудрявой березой. Мысли путались и ускользали, не желая выстраиваться в логическую цепочку. Вроде бы они с Алинкой были в клубе, да, точно! Алинина лучшая подруга Лика была, Максов друг Дэн и еще куча всяких знакомых и малознакомых личностей. Танцевали… Кто-то пил, кто-то курил, в общем, все как всегда, ничего необычного. Симпатяга-администратор Кеша у Дэна полпачки сигарет расстрелял, поскольку Кеша курит только один сорт сигарет – «Чужие»… Было весело! Алинка, правда, притащила ему бокал какого-то смешного флюоресцирующего коктейля с сильным, терпким, но очень приятным запахом, знакомый такой запах… Вот это, пожалуй, и было странным: ведь Алина никогда за ним особо и не ухаживала. Просьба купить пачку сигарет по пути домой вызывала в ней бурю негодования, она Максу даже стакана воды ни разу не подала – боялась, видимо, что корона свалится. И это при том, что встречаются они с третьего курса! Правда, подарки она ему дарила всегда и ко всем праздникам, и подарки классные – дорогие, красивые, взять хоть майку вот эту или толстовку со стильными котофотами. Девочка-мажорка, блин! Ну, а что было после – он не помнит. От слова «абсолютно». От напряжения мозг вновь выдал команду желудку, и Макса опять вырвало. «Сотряс, сто процентов», – подумал парень и опасливо потрогал затылок: под слипшимися волосами выперла и начала болеть довольно большая шишка. Поверх гематомы Макс нащупал обрывок кожи, из-под которого темной струйкой сочилась кровь.

Пошарив по карманам, Макс понял, что ни денег, ни документов, ни мобильника при нем уже нет. Хреново. В кармане джинсов он нащупал полупустую сигаретную пачку, внутри которой была зажигалка и одна единственная, отсыревшая и сломанная пополам сигарета. «Жизнь-то налаживается», – криво ухмыльнувшись, подумал Макс и с наслаждением затянулся. Эх, сейчас бы сюда чашечку какао, которое мама готовит ему по утрам, да бутер с колбаской… Макса вновь замутило.

Надо выбираться из этой чертовой дыры. А дыра-то, похоже, рядом с дорогой – вон шум машин слышно, да и насыпь, опять же! Логично? Безусловно. Макс встал на четвереньки и пополз по направлению к трассе, скрипя зубами от боли, обиды и жалости к самому себе. Он хватался за пучки одуванчиков, у которых, как известно, очень могучая корневая система, словно утопающий за соломинку. Все тело ныло, голова неистово кружилась, во рту пересохло. Макс провел сухим, как наждак, языком по губам, зажмурился и что есть силы рванул на себя одуванчики. Пот, смешанный с грязью, заливал глаза. Осталось совсем немного! Макс поднял голову – словно сквозь мутное стекло он увидел перед собой спасительное дорожное полотно и мчащиеся мимо машины. Вон вишневая колымага свернула на обочину, метрах в тридцати от него, из машины кто-то несется и орет, ничего не слышно. Вроде, тетка какая-то, чем-то на Максову маму похожа…

– Эй! Ты живой?? Ответь!.. Алло! «Скорая»?? Тут человек без сознания, на обочине!.. Да не знаю я!!! Просто мимо проезжала, смотрю – он выползает!.. Нет! Теперь не ползает, лежит!.. Нет, алкоголем не пахнет. В крови весь! Девушка, что вы мне вопросы глупые задаете?? Не тяните время, давайте сюда бригаду, может, его машина сбила?!

Макс почувствовал, как чьи-то руки приподняли его голову, к губам прикоснулось горлышко пластиковой бутылки, и по подбородку потекла вода.

– Пей! Давай, один глоточек, давай! Умничка!

Он сделал пару жадных глотков. А хитрый мозг понял, что его хозяину теперь не дадут умереть, и отключился, справедливо полагая, что на сегодняшний день с него хватит.

Глава 2

Корпорация «Farm Pour Femme» гудела, словно пчелиный улей, в который бесцеремонно засунули палку. И не удивительно – погиб ее глава, Георгий Сергеевич Корсаков, сорокашестилетний мужик на пике финансового благополучия и в полном расцвете сил. Какие жуткие новости! Естественно, это требовало немедленного обсуждения, и сотрудники хаотично толкались по офису, словно молекулы воды в кипящем чайнике, делали страшные глаза, охали и ахали, а некоторые даже всплакнули в курилке. Крупная стабильная международная компания получила удар ниже пояса. Естественно, ни о какой рабочей обстановке сегодня не могло быть и речи, к тому же прибывшие сотрудники следственного отдела оккупировали офис и теперь проводили опрос присутствующих. Попутно открывались по крупицам ужасающие факты, которые в курилках обрастали еще более кошмарными подробностями. И посему начальником оперативно-следственного отдела было принято решение как можно быстрее отловить и произвести опрос всех тех, кто еще не успел посетить курилку.

Если объединить всю разрозненную информацию в одно целое и отбросить эмоциональную составляющую трагедии, то получалось примерно следующее: вчера ночью в коттеджном поселке «Лучезарный» в особняке хозяина корпорации случился пожар. Когда разбушевавшееся пламя удалось потушить, в доме был найден сам Корсаков без признаков жизни, а также обезображенный огнем труп его молоденькой дочери, всем известной «золотой девочки» Алины Корсаковой. Причины возникновения пожара неизвестны, ведется следствие.

***

Следователь по особо важным делам Алексей Погребняк с серым от недосыпа лицом и телячьими карими глазами сидел в глубоком кресле в кабинете генерального директора с чашкой горячего чая в руке. Другой рукой, вместо того, чтобы записывать показания, он исподтишка неистово щипал себя за бок, чтобы не закрывать глаза и не отключаться – сейчас важна любая мелочь, любая вскользь оброненная фраза. Важно выражение лица опрашиваемого, его жесты, направление взгляда, интонация, реакция на задаваемые вопросы, наличие и длительность пауз между ответами. И что это за кружевная резинка цвета фуксии вон там, за пресс-папье?.. Ну почему всегда все случается в его дежурство? Нет, нужно взять больничный дней на пять… нет, лучше на десять, и спать, спать, спать…

– … не употреблял – у него стенокардия… была. – Генеральный тяжело вздохнул и воткнул взгляд в носок своего ботинка из кожи питона. – Нет, ну, принимал, конечно, на корпоративах, но это так, больше для виду. С Вами все в порядке? – озабоченно спросил он.

Погребняк понял, что несколько секунд был в отключке, и уши его вспыхнули.

– Все хорошо, просто пошли уже вторые сутки без сна. Простите меня, Марк Петрович.

– Уважаемый… Как Вас звать-величать?

– Алексей.

– А по батюшке?

– Палыч.

– Уважаемый Алексей Павлович, Вам надо отдохнуть. Я на связи круглосуточно, а тем более сейчас, и я всегда к Вашим услугам. Мой номер Вы зафиксировали, ведь так? Назначьте время и дату для беседы в удобный для Вас день.

«Прямо Рафинад Медович какой-то! Вроде со всех сторон положительный мужик, но что-то в нем не то, не могу понять что!» – подумал Погребняк. – «Наверное, крупные шишки – они такие, потому что смотрят на тебя свысока и думают, с какой стороны им удобнее подойти, чтобы вытереть о тебя ноги. Это примерно как охотник, наблюдающий ягуара в прыжке, представляет себе его в виде шкуры, лежащей возле камина».

Следователь поднял тяжелый взгляд телячьих глаз на генерального и выдавил одну из самых душевных своих улыбок. Руководство икнуло, затем привстало и медленно направилось к входной двери, всем своим видом давая Погребняку понять, что аудиенция окончена. Как только за следаком захлопнулась дверь, генеральный, выждав для верности пару минут, выдал замысловатое коленце, похожее на приветствие чатлан из знаменитого советского фильма. Затем он уселся в кресло, положил ноги на стол, достал из ящика свою трубку и раскурил, пуская кольца в сторону панорамного окна с видом на центральную городскую площадь. Вдох, выдох… Как же прекрасна Жизнь! Он – Марк Петрович Кюри, генеральный директор крупнейшей в Европе корпорации по производству фармацевтических и косметических препаратов для женщин, а также владелец сети крупных ресторанов и ночных клубов. И теперь он, без сомнения, займет место погибшего Корсакова. А потому что больше некому! Только у него, Марка, есть огромный опыт работы в сфере этого бизнеса, связи, родственники во Франции (генеральный очень любит ставить акцент на своем родстве со знаменитыми Пьером и Марией Кюри, – по мнению Марка, этот факт придает ему статусности. Собеседники при этом давят почтительную лыбу и прячут усмешки в кулак). Только он обладает неповторимым шармом, покорившим миллионы, миллиарды женщин по всему миру! Это его мужественное лицо красуется в фирменных буклетах и журналах, на баннерах и плакатах, его глаза заглядывают в душу каждой женщины, и он точно знает, что данной конкретной бабе нужно – конечно же, продукция «Farm Pour Femme»! К тому же, теперь он, Марк, обладатель контрольного пакета акций на корпорацию. Это – триумф, сладкая победа! Звездный час! Алины Корсаковой, которой по документам принадлежала часть компании ее отца, тоже больше нет. И поэтому теперь ничто не мешает Марку покинуть эту страну навсегда. Нужно только подождать полгода. А потом он продаст весь свой бизнес в России, переведет денежки в оффшоры и будет жить спокойно в каком-нибудь Монте-Карло с молодой любовницей – денег от продажи всего этого добра ему хватит не на одну жизнь, детей у него нет, так что – гуляй, рванина!

Марк крякнул от удовольствия, вальяжно потянулся и неторопясь подошел к огромному, в полстены, зеркалу в винтажной темной оправе. Хорош, чертяка! Нет, ну до чего же хорош! – просто королевский экземпляр Самца! В проекции крестца Кюри величественно развернулся ментальный павлиний хвост. Генеральный поиграл большими грудными мышцами, эффектно вздрогнувшими под тонкой тканью рубашки и принялся придирчиво изучать свое отражение: на него смотрел высокий, под два метра ростом, мужчина сорока пяти лет со строгим волевым лицом и немного оплывающей книзу фигурой. Тонкий прямой нос с красиво очерченными ноздрями, пухлые чувственные губы (да, надо бы вот здесь и здесь кольнуть еще чуточку филера, но позже, позже), квадратный гладко выбритый подбородок с ямочкой олицетворял твердость натуры его хозяина, пронзительный взгляд стальных глаз сквозь густые ресницы проникал в самые сокровенные уголки души, чуть сведенные к переносице широкие брови вразлет были завершающим штрихом, эдакой изюминкой. Великолепно! Марк чуть прищурил один глаз – да, вот так, теперь то, что нужно! Темно-каштановые, слегка волнистые волосы лежали небрежной волной, и ни одна на свете живая душа не догадывалась, что Кюри начал лысеть. И седеть. И тем более не догадывалась, какие титанические усилия генеральный прикладывает для того, чтобы его голова была безупречна, отрастающая седина не бросалась в глаза, а намечающаяся плешь предательски не поблескивала на солнце – ведь один только поход к Сержу Медведеву с лихвой покроет годовой бюджет какого-нибудь маленького африканского государства. А навещает Сержа генеральный регулярно. Марк вообще крайне щепетилен и пунктуален во всем, что касается его интересов. И вообще – маникюр, педикюр, ботокс, легкие подтяжечки, массажи, маски, банька, сауна… А какой у него потрясающий цвет кожи – легкий золотистый загар тоже нынче не дешев! Марк оскалил зубы и покрутил головой в разные стороны – идеальные, великолепные коронки! Низкий поклон немецким стоматологам. Марк свято верил в то, что наилучшие инвестиции – это инвестиции в себя. По-крайней мере, на дивиденды с них Кюри покупает себе молодость и останавливаться не собирается, ибо он – квалифицированный инвестор.

Недаром Турандот влюблена в него, как кошка! Глупая курица. Хотя, нет, не так: она – его курочка, несущая золотые яйца. Она – его аппетитное нежное мяско, при взгляде на которое у него, Марка Петровича Кюри, текут слюни и больно сводит пах. А вот и она, легка на помине, вспомнишь солнышко – вот и лучик! На входящий звонок от Турандот у Марка стояла мелодия из «Шербурских зонтиков». Пошлятина, конечно. Но… жажда – ничто, имидж – все!

– Да, Моя Принцесса!.. Конечно, конечно помню, милая, не волнуйся. Что купить? Уже, уже. В смысле?? Ну, разумеется, люблю! Что за вопросы, куколка?.. Нет, тебе не о чем волноваться, поверь. Я же сказал, тебе не о чем волноваться, ясно? Ха-ха-ха, дорогая, ну прости за резкость, я немного нервничаю и устал, все-таки такая трагедия, такая трагедия… Мне нужно идти – сейчас буду говорить речь этим, как их, ну, там, в офисе… Сотрудникам, да! – они, понимаешь ли, хотят разъяснения ситуации. Да, целую везде-везде, мой сахарный поросеночек! До вечера.

«Тьфу. Чтоб тебя! Она что, ревнует, что ли?? Впрочем, не удивительно», – Кюри снова раскурил трубку и уставился на розовые облака вдалеке. Он представил себя на борту огромной яхты, в лицо ему дует ветер перемен, и соленые брызги искрятся на солнце. С этими радужными и светлыми мыслями Марк выпустил последнее колечко в сторону Кремлевской стены и постарался подстроить свою мимику под трагичность текущей ситуации. Уж что-что, а хлопотать лицом Марк Петрович Кюри умел, как никто другой. Произведя необходимые настройки своего табло, генеральный, наконец, вылез из зеркала и торжественно покинул свой кабинет, не позабыв запереть дверь на два оборота.

Глава 3

Погребняк понуро брел по извилистым коридорам огромного, словно гигантский муравейник, офиса и чувствовал себя как та лошадка, которой «живется не сладко». Он машинально уворачивался от снующих в безумном ажиотаже офисных муравьев и обтекал встречающиеся на пути препятствия, как унылый ручеек обтекает лежащие на его пути камешки. Единственным желанием следователя было принять горизонтальное положение и отключиться. Но ему нужно было опросить еще как минимум трех-четырех офисных служащих и зафиксировать их показания в протокол.

Согласно рассказам коллег, Корсаков пользовался искренней любовью и глубоким уважением, и это не смотря на то, что был боссом. Редкостный, однако, случай! Погребняк проанализировал услышанное и пришел к выводу, что люди не врут – слишком из разных возрастных и социальных групп были опрошенные сотрудники: уборщица, ай-пишник и пара-тройка топ-менеджеров. По их словам, Георгий Сергеич был справедливым и щедрым руководителем, не зажимал зарплату, давал премии, ловко разруливал конфликтные ситуации, с пониманием относился к личным проблемам сотрудников. Не бухал. Не крал. Не прелюбодействовал. Не заносился и не хамил. Пожилая уборщица тетя Маша, промокая краешком форменного фартука совершенно искренние слезы, поведала о том, что босс безвозмездно дал ей внушительную сумму денег внучке на операцию, а потом закупил багажник продуктов и лично привез им домой. Потому что знал, что тетя Маша ухаживает за девчушкой после выписки и ни на минуту не может отлучиться из дома. Ай-пишник рассказал, что когда в офисе рухнула перегородка и обвалилась половина лестницы, Сергеич самолично вытаскивал застрявших на этаже сотрудников, а потом, нахлобучив рукавицы, разгребал завал. Правильный, короче, мужик был. Симпатичный, молодой… Вдовец, жену похоронил год назад, причина смерти – онкология. Вроде бы Роза перенесла какой-то сильный стресс, после которого сгорела за месяц, словно свеча на ветру. Дочку Сергеич воспитывал один.

Был у Корсакова единственный недостаток – он безмерно, патологически баловал девчонку. Одевал как куклу, купил новую тачку, возил по заграницам, все позволял. Алина была единственной слабостью Георгия Сергеича, перед которой крепкий мужик неробкого десятка превращался в лужицу подтаявшего ванильного мороженого. К тому же у Корсаковой-младшей была астма или что-то в этом роде, и посему, когда какой-нибудь из ее капризов оставался без внимания – хитрая девчонка, скроив страдальческую мину, демонстративно вытаскивала ингалятор. Алина беззастенчиво пользовалась всепоглощающей отцовской любовью к своей персоне и бессовестно манипулировала папашкой: малолетняя стерва могла оговорить любого непонравившегося ей человека, или брякнуть невзначай отцу, будто кто-то ее чем-либо задел – вот тогда глаза Корсакова наливались кровью, словно у боевого быка на корриде: Сергеич начинал бить копытами, высекая искры. Тут, пожалуй, стоит сделать акцент: любому живому существу, косо посмотревшему в сторону Корсаковой-младшей, Сергеич выносил приговор. Обидчиков дочери, даже мнимых, он не прощал. И поэтому, когда офисный планктон замечал в окне паркующуюся красную Ауди Корсаковой-младшей – по этажам девятым валом проходила команда «Шубись!», коридоры пустели, кабинеты запирались на ключ, и офис накрывала химическая тишина. Единственным человеком, который позволял себе быть с Алиной на равных – это Лика Стрельникова, менеджер по персоналу. Она была младше Алины на год, они с Корсаковой даже похожи были – обе высокие, длинноногие, белобрысые, губки бантиком, бровки домиком. Лика как раз-таки и бросалась грудью на амбразуру, прикрывая стройной спиной свой родной коллектив и встречая подруженьку в дверях офиса, после чего, мило чирикая, девушки направлялись пить ароматный кофе. Вот такие были высокие отношения.

Были ли у Алины поклонники? Даже странно, что Корсакова на протяжении трех лет встречалась с ни чем не примечательным студентом-одногрупником. Вся свита три года ждала, когда эта пара распадется, и Сергеич найдет для доченьки принца на белом мерседесе. Но, ко всеобщему удивлению, ребята не то что не расстались – они стали жить вместе в купленной Корсаковым специально для них квартире. Георгию Сергеичу пришелся по душе простой, трудолюбивый, умный и неконфликтный Макс. Да и Алина рядом со своим парнем становилась совсем другой – податливой и мягкой, в глаза ему заглядывала, лиса! Могла ли Корсакова крутить роман с каким-нибудь женатым мужчиной и нажить себе врага в лице обманутой супруги? У Алины и без обманутой супруги было врагов, как у дурака фантиков, так что одним врагом больше, одним меньше – Корсаковой было пофиг. Да и с другими мужчинами девушка замечена не была. По всей видимости, у Макса и Алины дело шло к свадьбе. И тут вдруг вот это все… Девчонка, конечно, стерва была, каких свет не видывал, но даже для такой ведьмы, как она, смерть в огне – это уж слишком сурово!

Мнения сотрудников относительно генерального директора Марка Петровича Кюри были неоднозначными. Марк никому не делал гадостей в открытую, но обожал подковерные игры. Кто-то относился к нему со вселенским пофигизмом, кто-то презирал, а кому-то он безумно нравился, причем именно как мужчина. Так или иначе, все опрошенные сотрудники, отводя глаза в сторону, сошлись во мнении, что мужик он неплохой.

«Только ссытся и глухой», – добавил от себя Погребняк. Его ментовская чуйка старательно нашептывала ему, что мужичонка с двойным дном, и от него тащит гнильцой. Скользкая, в общем, гнида. Но вот беда – прицепиться-то не к чему! Да и не поймешь, от какого места тащит. Одним словом, Погребняк на двести процентов знал, что влип по уши в это расследование. Ощущение было такое, будто наступил в какашку. И вот ты такой прошел полкилометра, и подошва уже обстучалась, но все равно нестерпимо хочется снять ботинок и вымыть ногу. Никуда не денешься, Леха, работа есть работа. И слава Богу, что она есть! Все это, конечно, прекрасно, но теперь домой, и – спать! Спать. Спать.

Глава 4

Леха лежал на белом песке под пальмой и прижимал к себе пышногрудую брюнетку. Они целовались! Вдруг откуда-то с пальмы, прямо из грозди висящих на ней бананов, раздалось рвущее душу заунывное пиликанье. Леха покрепче прижал к себе брюнетку и что есть мочи впился в ее сочные губы, потому что решил ни при каких обстоятельствах не прерывать начатое занятие. Пиликанье вкручивалось в Лехин мозг, словно алмазное сверло на малых оборотах. Он открыл глаза и выплюнул обслюнявленный уголок подушки, который остервенело жевал несколько секунд назад. Оттолкнув от себя подушку, Леха, чертыхаясь, дотянулся до воющего дурниной мобильника. «Алешенька, дебилушка! Сколько раз зарекался ставить телефон на беззвучку перед сном!». Леха был зол на самого себя, как никогда. На входящем светилась надпись «Бессинджер».

Юрка Ким, помощник следователя, парень корейско-русской сборки, полностью соответствовал своему имени: это был юркий, быстрый, как пуля и острый на язык маленький узкоглазый черт, которому все везде было больше всех надо. Юрасик работал в отделе не юольше года, но уже успел завоевать себе определенный респект у коллег: у Бессинджера напрочь отсутствовало чувство самосохранения, он вечно лез в самое пекло событий, но при этом Юрке удавалось выпасть из любой передряги без значительных повреждений! Фартовый, не отнять. В отделе его ценили.

– Что трезвонишь, Бес? Я с брюнеткой!.. был. А ты мне всю малину обокрал.

– Недопереспал, Гробушок?? Гы-гы! Ладно-ладно, не серчай. Слышь, прости, братан! Но тут такое дело, короче ты срочно нужен. Мы и так столько всего нарыли, пока ты отсыпался! А что за брюнетка? Колись давай!

– Ты не представляешь, какие у нее губы, – брякнул Погребняк, скосив глаза на недожеванный угол подушки. – Ладно, Юрасик, будешь должен! Да шучу я. Что там у нас случимшись? Чтооо?? О’кей. Уже в пути. Минут через двадцать буду в отделе.

Вот это поворот! Не зря вчера чуйка вопила – эта зверюга еще ни разу в жизни не ошиблась. Дело-то, оказывается, приняло серьезный оборот – Корсаковых убили. Подозрение падает на некоего Макса Седых, который вышел из дома Корсаковых, сел в красную Ауди Алины и уехал в неизвестном направлении. Седых был зафиксирован видеокамерами, установленными на придомовой территории особняка. В самом особняке все видеокамеры были отключены часа за два до трагедии. Машину так и не нашли, она числится в угоне. Бессинджер еще что-то говорил, выдавал факты, прояснял обстоятельства, как всегда, в своей манере ускоренного воспроизведения, поэтому Погребняк из этой информации успел уловить малую толику, но бОльшую часть решил уточнить на месте, по факту личной беседы с этим неким Максом Седых. Но сначала он заедет в отдел и перекинется парой слов с Бесом.

Стоп. Седых… Макс… Оп-па… Они ведь в школе вместе учились, только Леха постарше года на четыре… (Погребняк прыгал на одной ноге по направлению к кухне, где из турки с шипением убегал кофе, на вторую ногу Леха пытался на ходу натянуть носок). И погоняло у него еще такое смешное было – Болотный Доктор. Седых в школе пытался всем помощь оказать, поймает и давай лечить: то гайморит у кого-нибудь выявит, то головную боль снимет, то сустав вправит. Макс на переменах частенько в медпункте зависал, аннотации к препаратам изучал, ну интересно ему это было – и все тут! Упертый пацан, и учился прекрасно, особенно по биологии и химии. Седых, вроде, поступил в медицинский университет, молодчага! Сам поступил, без «волосатой лапы» – все экзамены на отлично сдал. По словам корсаковских работников, он и Алина учились в одной группе, с третьего курса встречаться начали, жили до настоящего момента вместе. И чего еще этому Максу в жизни не хватало? Драйва? Экшена?? По словам Бессинджера, Седых привезли вчера утром в клиническую больницу в отделение травматологии в состоянии средне-тяжелой степени, с переохлаждением, сотрясением головного мозга, переломом ребер, множественными травмами мягких тканей. Как-то так.

***

В маленькую комнатенку, выкрашенную зеленой сортирной краской, Погребняк ворвался, словно суровый северный ветер. У попивающих торопливый утренний кофе коллег даже шевельнулись волосы на макушках.

– О, быстроногий олень! Бушь? – с набитым ртом проговорил плотный рыжий Вася, шурша фольгой, в которую заботливая Васина жена упаковала копченую курицу. – А то, как всегда, с утра не жрамши. Когда уже женишься, Гробушок? Аха-ха!

Вася – тот еще звездобол-затейник, но Погребняку сейчас было не до его шуток и курицы в фольге.

– И тебе доброго утра! Бессинджер где?

– Отлить пошел. Потом, наверное, в курилку отправится, налегке! Апха-пха!

Оставив Васю громыхать, Погребняк, перепрыгивая через две ступеньки, ринулся к курилке, где, присев на батарею, посасывал сигарету Бессинджер.

Обменявшись кратким рукопожатием, мужики молча курили минуты две. Было такое ощущение, что они и не прерывали утреннего телефонного разговора.

– Ну и что??

– Ну и вот: короче, признаков взлома и ограбления не выявлено, дверь центрального входа была открыта ключом. При осмотре тела Корсакова установлено, что скончался он от колото-резаной раны в область шеи и, как следствие, кровопотери. Пропороли ему яремку, Леха. Если бы сонную – тогда бы сразу, того… А так он еще с десяток минут помучился. Рана слева, стало быть, нападавший либо стоял к нему лицом, либо был левшой. Ладно, теперь что касается его дочери: девушка была облита жидкостью для розжига и подожжена, собственно, с этого и начался пожар.

– Твою ж маковку! – выдохнул Леха.

– И я о том же. У погибшей больше всего пострадало лицо, передняя поверхность шеи и туловища, кисти рук. На лице там практически все до костей сгорело. – Бес поморщился, сделал пару интенсивных вдохов, глубоко затянулся и продолжил: – Задняя поверхность волосистой части головы и шеи, а также спины и нижних конечностей уцелели.

Погребняк мерял неторопливыми шагами полтора метра курилки и тер подбородок. Окурок в его зубах еле тлел.

– Фильтр куришь, братан, – усмехнулся Бессинджер.

– Шпашибо, я жамечил, – Погребняк выплюнул чупик, тут же воткнув на его место новую сигарету. – Слууушай, а может, папаня с дочей переругались не на жизнь, а насмерть и укокошили друг друга, так сказать, без посторонней помощи? Я так понял, дочурка была тот еще фрукт, над отцом измывалась – не приведи Господи…

– Не, Лех, не прокатит. Корсаков в дочке души не чаял. Да и не ругались они никогда. Но это, опять же, со слов знакомых, соседей и прочей шелупони, а что у них там дома между собой творилось – никто не знает. Так что, Гробушок, все может быть, все может быть.

– Хорошо, пусть так. Тогда кто кого первый грохнул? Папаша дочь поджег, а потом ткнул себя в шею левой рукой? А кстати, он правша был или левша? Мы же сейчас никакие версии не исключаем! Или наоборот, дочь сначала угондошила папеньку, а потом такая «Ах, боже мой, что я наделала!» и на себя флакон горючки херрррак! А потом спичкой швырк! Тут, блин, пока занозу из пальца выковырнешь – семь потов сойдет от страха, но себя поджечь?? Хотя, природа и не таких чудиков плодит, не смотря на то, что стране нужны герои. Не, Бес, тут должен быть третий. И он совсем не лишний. Что там по камерам?

– Камеры в доме были выключены, потому что последняя запись с камер – два десять. А пожар начался примерно в три часа ночи – наружная камера зафиксировала отсвет огня на лужайке.

– Странно, однако. Выходит, что в дом кто-то забирался – ведь этот кто-то должен был отключить камеры? Если в доме был посторонний, то Корсаков его по-любому бы заметил, как считаешь?

– Факт. Но охранник божится, что никто посторонний в дом не заходил, кроме Корсаковой-младшей: она приехала примерно в половине третьего, вышла из машины, пошатываясь, и зашла в дом, открывала дверь своим ключом. Либо охранник бОльшую часть времени дрых, как сурок, либо врет, как сивый мерин. Может, помурыжим его, а?

– Успеем. Давай ты мне сейчас расскажешь, кого там наружка сняла.

– В общем, так: в три двадцать наружка зафиксировала неизвестного мужчину ростом выше среднего, который выходил с территории особняка со стороны заднего двора. Наши уже проверяли – дверь центрального входа была заперта изнутри. То есть, Корсакова, хоть и поддатая была, но дверцу родового поместья не забыла запереть.

– Постой, а что, на заднем дворе нет камер?

– Есть. Но наружки на заднем дворе… угадай с трех раз!

– … тоже были выключены?

– Угу.

– Тогда, вероятно, этот «третий» пробрался в дом с запасного входа. И именно по этой причине его не видел охранник.

– Проверяют, Гробушок. И знаешь, что еще? На заднем дворе все утоптано, отпечатки протекторов от кроссовок сорок пятого размера и каблуков типа шпилек.

– Не хватает только отпечатков козлиных копыт, для полноты картины, – буркнул Леха.

– Ну и вот, все эти отпечатки свежие, Леш. Не трехдневной и не недельной давности, прикинь? Свежачок!

– Ладно, допустим. А может, к нашему покойному Георгию Сергеевичу баба шастала?

– Нет, Леша. Корсаков после смерти супруги затворником жил. Это все подтвердили – и в корпорации, и знакомые, и охрана. Были, конечно, многие, кому хотелось к Корсакову в койку залезть, но не такой он человек был. Существовали всего два существа женского пола, вхожие в его дом – дочь и горничная. Но горничная последнее время приезжала раз в неделю по четвергам, а вчера была среда. По идее, она должна прийти сегодня, но, скорее всего, не придет – вон в новостях уже показали, что там произошло, закошмарили все каналы. Побоится. Но за расчетом должна же явиться? Хотя, кто ж ее, горемыку, теперь рассчитывать-то будет… Ну, а дочь… А дочь после смерти матери наведывалась крайне редко, она же отдельно жила, почти что замужняя дама. Она итак к отцу на работу чуть ли не каждый день приезжала, будто медом ей там намазано было.

– Ладушки. Итак, начинаем загибать пальцы: один негритенок сгорел, второго закололи, третий выполз и уехал. Расскажи, Юрасик, что это за человек, который вышел с заднего двора и угнал машину Корсаковой?

– Человек этот – Максим Михайлович Седых, двадцати четырех лет, студент шестого курса медицинского университета, он же одногрупник покойной Корсаковой Алины, он же ее гражданский муж, с которым они уже года три совместно проживают в отдельной трешке, купленной для них Георгием Сергеевичем. Согласно показаниям знакомых – парочка готовилась к свадьбе. По-крайней мере, Алина была замечена прогуливающейся по свадебным салонам. Значит, так, дальше: вчера ранним утром означенный Максим Седых был найден в состоянии угнетенного сознания на обочине трассы по направлению к поселку Луковка. Его заметила проезжающая мимо гражданка Новикова Елизавета Викторовна, сорока шести лет. Дама остановилась, вышла из машины, оказала Седых посильную помощь, вызвала «Скорую» и на своей машине проследовала за бригадой до места госпитализации – а именно, в центральную клиническую больницу. Далее означенная гражданка Новикова прорвалась в приемник и осталась там ждать врачей. Правильная тетка оказалась, мало сейчас таких. Все норовят сдриснуть побыстрее – не дай Бог их коснется!

– Тут, Юрасик, все тоже очень интересно: по какой причине наш фигурант такой весь покоцанный? В ДТП попал? Где чертова тачка? А если не ДТП – то кто его так украсил? Поеду-ка я, Бес, побеседую с этим Седых Максимом Михалычем. Эх, Макс, зачем же так чудить-то было… Дааа, работал я с одним Михалычем, когда практику проходил в мухосранске лет сто назад. Помню, мой первый вызов на труп в парке… Михалыч тогда себе на этом вызове жену нашел и уехал с ней в Германию. Теперь у них там академия частного сыска. Океюшки, не прощаюсь.

– На связи.

Погребняк пулей вылетел из отдела, запрыгнул в служебную машину и дал по газам – его чуйка назойливо стучала в виски и требовала поторопиться.

Глава 5

Первое, что понял Макс, выныривая со дна бездны небытия – это то, что его пятая точка сухая и в тепле. Он приоткрыл один глаз – вокруг него в прозрачном дрожащем воздухе нарезали медленные круги белые полки, пластиковые трубочки, которые тянулись от его тела под самый потолок, тумбочка со стоящем на ней стаканом воды и стул. На стуле, свесив голову на грудь, дремала мама. Вращение предметов вокруг него сводило Макса с ума, и он зажмурил глаз. Снова открыл. Вращение продолжалось, но уже не так сильно.

– Мам…

– Господи! Сына… Слава Богу! – мама уткнулась носом в его ладонь и заплакала.

– Маам, ну ты чего? Все же в порядке!

– Я тебе дам «в порядке»! Куплю кобелиную цепь и буду тебя на ней выгуливать! И чтобы ни на шаг от матери! – в маминых глазах сверкали счастливые огоньки, преломляясь в слезах. – Желаю тебе, Максимушка, завести ребенка! А лучше сразу четверых – может, тогда ты меня поймешь.

Макс понимал. Он понимал, что еще немного – и он сам расплачется, ему было невыносимо больно от того, что мать страдает по его вине. Ведь так искренне и крепко его любит только мама! Ну, пожалуй, еще Алина. Никто его на аркане в клуб не тянул, пить-курить не заставлял, а значит, он сам во всем виноват. Но ведь кто-то его увез к черту на куличики и там выкинул в овраг, и это уже не его, Максова, вина, каждый мог оказаться на его месте – и Лика, и Дэн, и Алина… Стоп. Алина. Где она? Что с ней?

Макс увидел посеревшее мамино лицо, зрачки ее глаз стали такими огромными, что не было видно радужки. Он что, вслух это спросил??

– Сыночек, понимаешь, тут такое дело…

– Мама, где Алина? – выкрикнул парень каким-то чужим, скрипучим голосом.

– Подожди, милый, я сейчас вернусь.

Мама, зажав обеими руками рот, выбежала из палаты. Через минуту в дверь зашел двухметровый доктор в бандане с утятами и с фонендоскопом на шее, за ним семенила очаровательная, похожая на сдобную булочку, медсестра с огромными карими глазами и пучком роскошных черных волос, спрятанных под сбившуюся на бок шапочку. В синих латексных ладошках она держала лоток с инструментами под стерильной салфеткой.

– Что происходит? Ответьте мне уже кто-нибудь – где моя девушка??

– Коллега, не кипишуй, сейчас укольчик тебе сделаю и все расскажу.

Не успел Макс опомниться, как Гулливер в белом халате ловко зафиксировал его предплечье в своих лапищах, а медсестра достала из-под салфетки шприц. Перед глазами поплыл дымок, потолок поехал в сторону, и захотелось спать.

– Максим. Алина погибла. Она сгорела в доме отца, ничего не поделаешь. Возможно, это несчастный случай, а возможно и нет, ну ты понимаешь… Так или иначе, ее было не спасти.

Кажется, Макс кричал. Он орал так, что у него лопались барабанные перепонки. Но этого никто не услышал.

Глава 6

Честно говоря, Макс даже не понял, что у них с Корсаковой начался роман. Седых принадлежал к той группе людей, которые привыкли зубами выгрызать свое место под солнцем. Макс обладал чрезвычайным упорством и трудолюбием, которые, в совокупности со светлой головой и позитивным взглядом на мир, дали ему возможность поступить в престижный ВУЗ. Учился он великолепно и, в отличии от подавляющего большинства студентов, черпающих знания в Гугле, Седых предпочитал проводить свободное время в университетской библиотеке в компании неприподъемных фолиантов, изданных в середине прошлого века. Библиотека находилась в старом корпусе, здание которого было построено лет триста назад. Сначала в нем размещался дом призрения, во время войны – лазарет, потом древняя постройка была отдана медицинскому университету. На самом верхнем, третьем, этаже здания и размещалась библиотека. Семидесятисантиметровая кирпичная кладка не пропускала внутрь ни единого звука, а под высокими сводчатыми потолками тонули во мраке уходящие ввысь книжные полки, с которых тяжелым пристальным взглядом на посетителей взирали Знания и Опыт.

Максу нравился запах старых книг, нравились шершавые пожелтевшие страницы с изъеденными беспощадным временем краешками и строгими, похожими на гравюры, черно-белыми иллюстрациями. Ко всем своим зачетам и экзаменам Седых готовился исключительно в этих четырех мрачных кирпичных стенах, он изучал науки, словно граф Монте-Кристо в камере замка Иф – неистово и скрупулезно, жадно поглощая информацию. Подобное отношение к учебе не оставляло шансов халяве, вот поэтому уже в середине первого курса Макс слыл одним из самых перспективных и понимающих тему студентов с практически сформированным клиническим мышлением. Он всегда был готов прийти на помощь, объяснить что-либо, простым и доступным способом донести ту информацию, которая уже трансформировалась и уложилась в его голове. По этой причине к Седых потекли ручейки жаждущих помощи однокашников, а к третьему курсу Макс заработал себе устойчивый авторитет.

Алину он не замечал, не смотря на то, что они с первых дней в универе учились в одной группе, по той простой причине, что Макс сразу обозначил для себя эту девчонку как «мажорку» и выстроил между ней и собой стену из пуленепробиваемого стекла – Седых прекрасно понимал: здесь ему не светит. Девушка была просто чудо как хороша – высокая, тоненькая блондинка с волосами до попы и молочной нежной кожей, с огромными бездонными васильковыми глазами и губками сердечком. Хитрая Корсакова знала, в чем ее сильные стороны, и посему одевалась, как фея из детской сказки – во все светлое, летящее, прозрачное, мягкое и пушистое. Подобный стиль добавлял ее образу хрупкости и ранимости – ведь именно такую женщину хочется положить в карман и спрятать от всех невзгод этого жестокого мира. Алина принадлежала к группке обеспеченных, избалованных детей, с пеленок зацелованных в попу богатенькими папочками и мамочками: эти ребята всегда держались отдельной стайкой, обсуждали какую-то фигню типа «У Лады вчера на вечеринке платье было похоже на ночнушку, а потом одна бретелька слетела! Фуууу, позор! Теперь ей незачем жить!». Они посасывали дорогие вэйпы и снисходительно косились на очкастых однокашников в дешевеньких китайских майках и рваных кедах, а потом расползались по дорогим тачкам и сваливали в закат.

Макс жил вместе с мамой в скромной, сто лет не видевшей ремонта распашонке на окраине города. Отца у мальчишки не было – мама ушла от него, когда сыну было два года, с булкой в одном кармане и чистыми трусиками для Макса в другом. Они просто сели в поезд и уехали. Навсегда. Что там между его родителями произошло – мальчик не знал, да и знать не желал: мама была рядом, жизнь не закончилась, но приходилось туго. Мама разрывалась между двумя работами, стиркой, готовкой и его, Макса, потребностями: ребенку нужна одежда, правильная еда, хорошие добрые книжки, яркие игрушки и секция. Жила их маленькая семья дружно, не голодали и не мерзли, однако, сколько парень себя помнил – достатка не было. В университет он бегал в чистеньких, но изрядно потерханных джинсах трехлетней давности, благо, что мода нынче пошла на рваные коленки и подвороты, и мама называла сына не иначе, как «юмор в коротких штанишках». Теперь, будучи студентом, Макс считал своим долгом вносить свою лепту в их скромный семейный бюджет. К тому моменту они с закадычным другом-одногрупником Дэном устроились на подработку в центральный городской морг санитарами. Работенка, конечно, не так чтобы пыльная, но, что уж греха таить – с душком. Однако, как говаривал один древний римский император – «деньги не пахнут».

Не смотря на непрезентабельную экипировку, Седых имел великолепные внешние данные: генетика обеспечила парня внушительным ростом, правильными чертами лица и густыми светло-русыми патлами, а спорт подарил ему фигуру атлета. Вот так и жил себе Макс, не тужил, работал по ночам и целыми днями грыз науку за жесткий бок. Как вдруг…

Тот момент, когда Алина Корсакова попросила Макса позаниматься с ней по фармакологии, в которой она ни в зуб ногой, Седых не забудет никогда. Макс, естественно, согласился. Заниматься он таскал ее исключительно в старинную библиотеку, где постепенно и ненавязчиво перед девушкой открывался увлекательный, таинственный, словно космические дали, внутренний мир Старых Книг. С фармакологией у Алины было все крайне запущено, и сколько Макс ни бился – толку было мало. Но зато он помог ей подтянуть химию, и патанатомию, и микробиологию, и много чего еще, так что через пару месяцев Корсакова начала получать собственным честным трудом заработанные пятерки! И вот тут-то с Максом возжелал познакомиться сам Корсаков.

***

Алинин батя был в восторге от парня. Георгий Сергеевич справедливо полагал, что его любимая дочурка отныне в надежных руках, и через пару месяцев молодые люди уже жили в отдельной трехкомнатной квартире в центре столицы с видом на городской парк. Макс совершенно незаметно для себя влюбился. Нет, не так: скорее он почувствовал Алину как часть самого себя. Девушка призналась, что положила на него глаз еще на линейке во время посвящения в студенты: сказочная фея день за днем, месяц за месяцем, маленькими, аккуратными шажками протаптывала себе тропинку к его сердцу. Вот это было поистине великое открытие – Алина-то, оказывается, не так проста, как кажется! За хрупкой внешностью фарфоровой статуэтки скрывался железный характер, сила воли и умение ждать. Как знать, к добру было это открытие или нет, но Макс был счастлив!

А вот маме Корсакова не нравилась. От слова «совсем».

– Она же совершенно непригодная вещь в быту, сына! Она тебе хоть раз что-нибудь приготовила? Наверняка даже блины печь не умеет!

– Мамуль, не в блинах счастье!

– …а в их количестве!

В памяти Макса возник тихий семейный вечер, когда они с Алиной вместе чистили картошку: девушка обчекрыжила под формат кубика Рубика три картофелины и скосила на Макса полные слез глаза:

– Максюш, я палец натерла… – Ее маленькая лапка с нежным маникюром начала торопливо ковыряться в кармашке халата, и через пару секунд на свет божий появился ярко-красный ингалятор.

– Ладно, я сам дочищу, иди киношку посмотри.

– Люблю тебя! – счастливая Алина клюнула любимого в нос, по локоть вымазала руки дико ароматным кремом, по виду напоминающим пенистую мокроту, упала в объятия дивана и включила себе обожаемый ею ужастик: через секунду до Максовых ушей донесся истошный визг актеров, хруст ломаемых костей, визг бензопилы и аппетитное чавканье – Корсакова лакомилась чипсами. С тех пор они трапезничали в кафе или заказывали еду на дом, благо Алинин отец не ограничивал дочь в тратах.

– Избалованная, совершенно не приспособлена к жизненным трудностям! Нет чтобы найти себе девушку из простой семьи… А не эту фифу! – Мама продолжала тихо бухтеть.

– Мааам, во-первых, ты превращаешься в клиническую свекровь, тебе это не идет. Хочешь анекдот? Лежит женщина в родовой палате, только что родила. Акушерка ей: «Поздравляю, у Вас сын!» А она такая: «Как же я ее ненавижу!!!». Акушерка ей: «В смысле?? У Вас же мальчик!», а женщина ей в ответ: «Я ненавижу его будущую жену!». Ха. Ха. Ха… М-да. А во-вторых, почему ты считаешь, что все на свете должны влачить свою жизнь в трудностях, да еще с ними бороться? Это прям квест какой-то – найти трудность, а потом начать с ней бороться! Одна позади – ничего, найдем следующую, мы ведь не ищем легких путей! Понимаешь, если мы с тобой жили тяжело – это не означает, что остальные должны были жить так же. Поверь, бывает и по-другому. – Макс вздохнул. Мама – человек старой советской закалки с железобетонными стереотипами, ее переубедить невозможно.

– Да-да, ты прав, сынуль. Но есть в ней что-то… эдакое… не знаю, как и сказать… Она какая-то ненастоящая. В общем, не верю я ее кукольным глазкам – и точка. Ладно, Максимушка, делай что должно, и будь что будет. Твоя жизнь, твои правила. Для меня главное, чтобы мой ребенок был здоров, счастлив, сыт и в тепле. Но я на твоем месте лучше завела бы собаку.

Макс расхохотался и боднул мать кудлатой головой в щеку.

***

Все было спокойно в корсаковском королевстве ровно до прошлого года. Гром грянул в день, когда супруге Георгия Сергеевича поставили диагноз «рак желудка терминальной стадии». Розе оставались считанные дни. Алина тогда пришла домой, шатающаяся, с сигаретой в зубах и недопитой бутылкой виски в руке. Она прямо в уличной обуви рухнула на диван, сделала несколько глотков прямо из горлышка, а затем запустила бутылкой в стену.

– Ненавижуууу!!! Ненавижуууу!!!

Девушка сползла на пол и, продолжая выкрикивать ругательства, вдруг дико, безумно расхохоталась. Макс не на шутку испугался: одно дело видеть такое в кино, но совершенно другое – когда твой любимый человек бьется головой об пол и кричит нечеловеческим голосом. «Тот момент, когда надо вызывать экзорциста» – пронеслось в Максовой голове. Страх господний! В аптечке была нычка – несколько ампул хемозепама: иногда в морге бывали случаи истерики у родственников усопших, поэтому у сотрудников был негласный НЗ. Как любой уважающий себя медик, Седых честно стырил пару ампул «для дома для семьи»… Вот и пригодилось.

Макс быстро набрал препарат в шприц и вкатил Алине в бедро прямо через колготку. Потом он прижал к себе ее голову что есть силы и гладил по волосам до тех пор, пока она не перестала извиваться, из ее глаз полились настоящие, человеческие слезы. Алина обмякла, стекла Максу на колени и тихо, протяжно завыла. Такого ужаса Седых не испытывал еще ни разу за свои двадцать четыре года. Слава Богу, ему не приходилось терять родных. Он перенес девушку на кровать, снял с нее туфли, накрыл одеялом и убедился, что она крепко уснула. А потом долго стоял на балконе и курил, выпуская кольца туда, где вершатся человеческие судьбы.

С того дня Алину будто подменили: она стала реже появляться дома, иногда могла не прийти ночевать и отключала мобильник, прикладывалась к бутылке и начала курить, она могла по нескольку дней не расчесываться и не принимать душ. С отцом Корсакова общалась с большой неохотой, словно через силу, могла ему нагрубить ни с того ни с сего, а Георгий Сергеевич слушал, молчал, терпел и все ей прощал. Теперь Алина нещадно прогуливала занятия, и папа, почесав репу, оформил дочке академический отпуск, руководство университета, естественно, пошло Корсаковым навстречу. А через месяц мама Алины умерла.

Трещина в отношениях между Корсаковыми становилась все шире, пропасть все глубже. Макс пытался хоть как-то порадовать любимую: он водил ее в кино, катал на катере, покупал цветы, готовил вкусняшки, но, увы – девушка все глубже уходила в себя и алкоголь. Зато к отцу в офис она ездила регулярно, как на работу, и Максу это не нравилось.

– Что ты там забыла, Алин? Отношения налаживаешь? Съезди тогда к отцу домой!

– Не лезь. Не твое дело. Я с Ликой встречаюсь, мы с ней кофе пьем и вас с Дэном обсуждаем – он давно к ней клинья подбивает. А домой я не поеду, не могу, там мамины… там ее… вещи…

– Да уж… Это же, вроде, он ее к вам в офис привел?

– Нет, она сама пришла, Дэн не причем.

– Зая, может, поговоришь с ней? Все же Денис мой друг, было бы здорово – мы с тобой и Дэн с Ликой, а?

– А тебе-то что? И вообще, я за деньгами езжу, вот. Папа дал…

Нетвердой походкой Алина направилась в коридор, к своей сумочке. Через пару минут перед изумленными глазами Макса предстала смятая розовая кучка пятитысячных купюр.

– Хочу мандаринку… – прошептала девушка, и по ее бледной, почти прозрачной щеке поползла слеза.

Макс пер из продуктового пакет с мандаринами, а в висках стучала одна единственная предательская мысль: «Все. Не могу больше. Это конец». Максу казалось, что его душу безжалостно вывернули наизнанку и опустили в кислоту. Надо что-то делать! Спасать Алину или спасать свою шкуру – вот в чем вопрос… И он остался.

Глава 7

Седых лежал в позе эмбриона лицом к стене и смотрел на трещину в краске. Как так? За что?? От мысли о том, как ей было больно, Макс зарычал в голос. Три года вместе, в горе и в радости, столько всего было! Алинка, его Алина, милая, добрая, веселая девчонка, красавица, как же он ее любил, а она его бросила и умерла!? Макс вспоминал ее прозрачную белую кожу и родинку под левой ягодицей в виде сердечка, он еще называл ее Меченой, а она звонко смеялась, откинув назад голову. Он помнил ее жесты, каждое движение… Как она смотрела на него через полуопущенные ресницы, как обнимала за шею, вспоминал ее поцелуи… Это было так мило, так по-детски трогательно! Из глаз парня покатились слезы, он уткнулся лицом в подушку и завыл, словно волк на луну. Нет, не правда, это не может, не имеет права быть правдой! Это какая-то чудовищная ошибка! Она жива. Она слишком молода, слишком красива и невинна, она никому никогда не причинила зла, чтобы погибнуть такой мучительной смертью! Макс раскачивался из стороны в сторону, рискуя рухнуть с кровати, и повторял только одно слово: жива. Жива. Жива.

– Эй, ты как? – в дверь осторожно заглянула Булочка. – Там к тебе посетитель!

Девушка скрылась за дверью, послышалось шуршание и сердитый шепот: «Не больше десяти минут, уважаемый! Иначе я позову заведующего!».

Свободным от воспоминаний клочком сознания Седых уловил скрежет ножек стула об пол и долгий, протяжный вздох.

– Ну, здравствуй, Болотный Доктор.

Макс медленно повернул голову и поднял на вошедшего тяжелый, словно могильная плита, больной взгляд совершенно раздавленного человека. Такой взгляд бывает только у тех, кто не хочет жить, и поэтому Погребняк беспокойно заерзал на своем скрипучем стуле: права была чуйка – он очень вовремя приехал.

– Леха? Ты?? А почему….

– Я следователь, по особо важным. Да, Макс, вот так жизнь сложилась, ты – медик, я – мент. Оговорюсь сразу – тебя подозревают в двойном убийстве, когда тебя выпишут, я вынужден буду закрыть тебя в СИЗО до выяснения обстоятельств.

Погребняк опустил голову и стал выковыривать из брючины несуществующую пылинку. Эх, покурить бы! Леха судорожно сглотнул вязкую слюну. Он и сам не верил в то, что секунду назад озвучил ошеломленному Седых. Не тот Макс человек, чтобы взять и замочить здоровенного, как мишка гризли, будущего тестя и любимую невесту. И потом – мотив! Какой у Седых должен был быть мотив для убийства? Корсаков относился к нему как к сыну, с Алиной у них любовь, денег на все хватало, жили в тепле, в комфорте, впереди – диплом и свадьба. Черт, что-то не правильно!

– Чегоо? В смысле «меня»? В двойном… убийстве?? А… кто… убит-то? Блин, ты что-то путаешь, братан!

– Макс, я сейчас тебе излагаю ситуацию, а потом будем разбираться, о’кей? – Погребняк достал и портфеля папку с блокнотом и ручкой. – Лады. В ночь со вторника на среду, то есть позавчера, в своем особняке убит Корсаков Георгий Сергеевич, он же хозяин корпорации «Farm Pour Femme», он же отец твоей невесты Алины, – его ударили в шею острым предметом и перерезали яремную вену. Примерно в это же время убита его дочь – она была облита жидкостью для розжига и подожжена. Смерть обоих была долгая и мучительная. Примерно через двадцать минут после начала пожара камера наружного наблюдения зафиксировала тебя, выходящего со стороны заднего двора, ты сел в Ауди Корсаковой и уехал.

– Леха, я ничего не помню… Но я никого не убивал! Алинин батя мне как отец был, понимаешь? Я люблю Алину, очень люблю! Любил… – Макс обхватил забинтованную голову ладонями и беззвучно заплакал.

– Я верю тебе. Но пока мы собираем все факты, и то, что у нас пока есть – не в твою пользу, Макс. Так что, дружище, напряги мозг и помоги мне, чтобы я смог помочь тебе! Расскажи, что ты помнишь.

– Мы были в ночном клубе «Хьюитт», Алина в последнее время любила туда ходить, ну и я с ней таскался, не отпущу же я ее одну! Там, знаешь, все стилизовано под ужасник, в котором чувак с кожаным лицом всех мочил, помнишь? Ну, официанты в рванине и масках, повсюду свиные бошки развешаны, муляж, конечно – но впечатляет, все в искусственной крови, бензопилы по стенам… Жесть. Но Алине дико нравилось, она вообще фанатка фильмов ужасов… была, – Макс швыркнул носом, помолчал и тяжело вздохнул. Погребняк понимал, что разговор дается Седых огромным трудом. – Мы туда часто ходили, у нас уже своя компания была – мы с Алинкой, Дэн и Лика, подружка Алины, которая уже четвертый год работает в офисе Георгия Сергеевича. Ну, как «подружка» – сплетничали, секретничали, шоппили, по маникюрам-педикюрам шастали. В этом заведении Лика стала уже «своя в доску»: как же! – она ж с Корсаковой! Дениске уж больно она нравится.

– Кто с вами в ту ночь веселился?

– Наша четверка. Там, конечно, полно всяких знакомых – половина универа в «Хьюитте» шкуру трет, но мы вчетвером были, факт.

– Так, ясно. Что-то необычное, странное было? Ну, может, кто-то себя вел как-то особенно, говорил что-нибудь?

– Алина последний год, после смерти матери, вообще странная стала. Она вроде и жила со мной, но ее как бы и не было, понимаешь? Я видел, что теряю ее. На любые мои вопросы она огрызалась, уходила в себя. Я, конечно, понимаю, что она пережила смерть матери и страдает, но не настолько же, чтобы прям крышу сорвало?! Я старался ее беречь, не лез с вопросами, ухаживал за ней, как за ребенком, а она все отдалялась и отдалялась, как будто тонула в мутной воде, а я не мог ее поймать. Побухивать стала, закурила. Ездила к бате на работу, а оттуда привозила деньги наличкой, прямо из сумки пятерней на стол вываливала, это вот как, а? Говорила – папа дал… Даже если бы и «папа дал» – он что их, из мусорки, что ли, вытащил? Как минимум закинул бы на карту! И так бывало неоднократно. Хотя, с отцом она общалась последнее время плохо, «да – нет – не знаю», лишнее слово через губу не переплюнет. Меня это бесило – есть у человека отец, каких мало – радуйся! А она с ним так! У меня никогда отца в помине не было, а мне он был так нужен…

Погребняк молчал. Парню нужно выговориться.

– Мне вот что показалось странным: она принесла коктейль. Мне! Алина! Она за мной вообще никогда не ухаживала! Алинка и дома-то не готовила, не убиралась, посуду в посудомойку и то я ставил.

– То есть, совсем хозяйство не вела?

– Неа.

– А кто домом-бытом занимался?

– Я. А мне что, сложно что-ль? Это ж не огород вскопать. И потом, мне нравилось все делать для нее.

«И нафига такая жена?» – с раздражением подумал Погребняк. – «Тоже мне, витрина – любуйтесь на нее! Это ж как надо было любить бабу, чтобы с ней жить, да еще выдерживать все ее прибамбасы?? Может, Макс терпел ее ради малой толики с барского плеча папеньки? Нет. Что угодно, но только не из-за денег! Хотя, как знать, столько лет прошло все-таки, люди меняются.

– Макс, а средства вам на жизнь давал Георгий Сергеевич?

– Я по ночам в морге подрабатываю. Платят там неплохо, нам хватало, да еще и маме помогаю. То, что давал Сергеич, Алина тратила на свои хотелки.

– Я, в общем-то, не сомневался. Давай вернемся к коктейлю: что за пойло?

– Я впервые такое видел, оно по виду как кровь и флюоресцировало, а пахло так, знаешь… чем-то острым и одновременно сладким – на языке крутится слово такое смешное, никак не могу вспомнить. Вкусное было пойло! Но вот после него меня и вырубило. Я, правда, перед этим пол-литровый бокал «Кроненбурга» выпил. Пиво мы всегда там брали, и в тот раз тоже.

– А кроме тебя, это зелье еще кто-нибудь пил?

– Алинка точно его пила. У Лики был такой же, она прихлебывала из бокала, но допила ли она его до конца – не обратил внимания. Дэн сказал, что козленочком быть не собирается и отказался пить эту байду, он больше по пиву.

– Девушки алкоголь принимали?

– Не видел, Лех, не буду врать.

– А ты?

– Бокал выпил за компанию с Дэном, вообще-то я не любитель.

– Где вы находились, когда пили этот коктейль?

– Слева от барной стойки, рядом с кабинетом администратора.

– Из кабинета кто-то выходил или заходил в него, пока вы там стояли?

– Вроде кто-то входил, кто-то выходил пару раз, я не знаю, кто это был – там же весь персонал в масках и костюмах! К нам администратор Кеша подходил, у него привычка сигареты у Дэна стрелять. Прикинь, ни у кого больше не стреляет, только у него!

– Курили что?

– Кальян был, ну, и сигареты. С кальяна у меня потом всегда голова болит, так что я его не курил. Нафиг надо.

– К Дэну твоему я сразу отсюда поеду, и Лику эту выцепить надо. Все, Макс, мне нужно бежать.

– Погоди, Лех! А что за факты такие, которые на меня указывают? С чего взяли, что я всех замочил?

– Просматривали записи с наружки, там ясно видно толстовку с котофотом, в этой толстовке тебя и привезли вчера утром из посадок в больницу. Знаю, знаю, в таких кофтах полстраны ходит, как вариант – кто-то мог с тебя ее снять, используя твое беспомощное состояние, и напялить на себя. Но вот это…

Погребняк достал из портфеля пластиковый пакет, в котором лежал мобильник.

– Твой?

– Мой! А где он был? У меня, кстати, еще и паспорт пропал, и деньги!

– Телефон нашли неподалеку от особняка Корсаковых, в кустах, и на нем только твои отпечатки, Макс, хоть и сильно смазанные. К тому же, была произведена детализация вызовов с этого устройства, согласно которой ты получил пару звонков со скрытого номера как раз в разгар пожара и сделал попытку дозвона по этому же номеру после того, как отъехал с территории особняка. В тех же кустах был обнаружен кухонный нож с черной пластиковой ручкой, длиной пятнадцать сантиметров, на лезвии и рукоятке ножа – кровь и частицы кожи Корсакова Георгия Сергеевича. Означенный нож был завернут в кусок материи, похожей на кухонное полотенце. На ноже твои отпечатки пальцев. Твой паспорт валялся там же, в кустах. А еще там была пара синих медицинских перчаток, испачканных кровью Корсакова. Исходя из этого следует, что ты отъехал от особняка и выбросил улики в чепыжник. Ну как, ничего не припоминаешь?

– Блииин… Леха, вытащи меня из этого дерьма! Я никого не убивал!

– Ты куришь?

– Бывает, но редко. В последнее время стал чаще курить, потому что Алинка постоянно мне кровь сворачивала. А что?

– Сигареты есть с собой? А то у меня закончились, – смутился Леха.

– В кармане толстовки оставалась пачка, там была половинка, мне кажется, я ее в посадках скурил.

В палату заглянула Булочка, сдвинув к переносице темные бровки, постучала себя пальцем по запястью и уперлась строгим взглядом в то место, где у Погребняка подразумевался «третий глаз».

– Ваше время истекло. Я же сказала – десять минут! А вы уже все двадцать пять тут сидите. Больному пора делать перевязку, так что – на выход!

– Одну минуту! – Алексей протянул Максу заполненный листок протокола и ручку. – Подпиши-ка здесь и здесь, ага… Пиши: «С моих слов записано верно, мною прочитано». Все. Готово.

«Правша» – машинально отметил Погребняк, поднялся и направился «на выход». В дверях он обернулся и посмотрел на Макса: тот сидел, свесив босые ноги с кровати и медленно раскачивался взад-вперед, глядя в одну точку.

– Макс!

Седых повернул перемотанную голову и посмотрел на Леху безжизненным взглядом.

– Какие туфли были на Алине в ту ночь?

– Красные лодочки на шпильке.

– Размер у нее какой?

– Тридцать шесть с половиной.

– А у тебя?

– У меня сорок третий, а что?

– Да так, для информации. – Погребняк на секунду замер. – Я тебя вытащу, дружище. Обещаю.

Глава 8

Погруженный в пучину тягостных раздумий, Леха плотно прикрыл дверь палаты и сделал пару широких шагов, как вдруг со всего размаху влетел во что-то большое, мягкое и упругое.

– Ай!!! Вы что себе позволяете??

Погребняк исполнил короткий дрифт и увидел прямо перед собой Булочку, пышащую праведным гневом. Из-под шапочки выбились темные завитки, и Леха ощутил запах шоколадной конфеты, которую девушка пыталась быстро-быстро загнать за пухленькую щеку.

– Вот, тут нашему пострадавшему передали, женщина какая-то, сказала, что это она его спасла… Она, кстати, там, в холле, Вас дожидается! – Булочка жутко смутилась и покрепче сжала в руках большущий пакет с «Ананасными» конфетами и йогуртами. – Прям уж, всего одну конфетку-то и съела! – щеки ее вспыхнули ярким румянцем.

«Ах ты, сладкоежка!» – Леха радостно улыбнулся, в его телячьих глазах вспыхнули озорные огоньки, а в груди – где-то там, слева, – стало очень горячо.

– Как Вас зовут?

– Глаша… То есть, Глафира Андреевна. – Булочка приосанилась, оглаживая халатик на аппетитных боках и, вздернув круглый подбородок, покраснела еще больше.

«Куплю я тебе, Глаша, целый новогодний подарок, нет – сразу пять новогодних подарков! Каждый день буду „Ананасными“ кормить, чтобы у тебя попа не похудела».

– Очень приятно, а я – Алексей. Палыч. Не прощаюсь, Глафира Андреевна!

Булочка сглотнула остатки конфеты, проводила высокого симпатичного «сотрудника при исполнении» испепеляющим взглядом и скрылась за дверью Максовой палаты.

– Товарищ следователь, загляните в мой кабинет, будьте добры! – из кабинета напротив высунулась голова, увенчанная веселенькой банданой с утятами, и тут же всунулась обратно.

Погребняк развернулся на сто восемьдесят градусов и уперся взглядом в табличку: «Заведующий травматологическим отделением, доктор медицинских наук, профессор Пустыльник Исаак Яковлевич». Для приличия Леха тихо постучал – тишина. Леха еще раз постучал, но уже не так тихо. Странно, однако! Погребняк приоткрыл дверь – перед ним за огромным письменным столом, заваленным кипой медицинских карт, кардиограмм и рентгеновских снимков, восседал внушительного роста мужик с носом Сирано де Бержерака.

– Еще пара скромных стуков – и я начал бы реагировать, но, уверяю Вас – Вам бы это не понравилось. Я же приглашал – зачем стучать? Присаживайтесь. Как ваше имя-отчество? Меня зовут Исаак Яковлевич.

– Алексей Павлович, – от неожиданности у Погребняка сел голос.

– Итак, Алексей Палыч, я веду палату, в которой лежит Ваш подопечный, Макс Седых, привезенный вчера утром с трассы. Вот что мы имеем на сегодняшний день. – Эскулап взял в свои огромные лапы толстую историю болезни, полистал странички и выдал: – У парня закрытый перелом шестого ребра со смещением, закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга, рвано-ушибленная рана теменно-затылочной области, множественные ушибы и ссадины мягких тканей туловища и конечностей, переохлаждение легкой степени. Но самое интересное вот в чем: согласно результатам анализов на наркотические и сильнодействующие вещества, которые я получил сегодня утром, у пациента в биологических жидкостях обнаружен алкоголь и препарат бензонатдиазефринового ряда, а именно блуразепам. Это препарат второго поколения снотворных, обладает наибольшей длительностью снотворного действия среди других препаратов этой группы, эффект может держаться до двадцати четырех часов. Это так, для справки. Седых любитель закинуться колесами и запить их водочкой?

– Нет! Точно нет. Он учится, работает, почти семейный человек… был. Макс не отрицал, что выпил в клубе бокал пива.

– Какой объем бокала?

– Что?.. Ааа, пол-литра, с его слов.

– Алексей Павлович, в организме Седых содержится количество алкоголя, соответствующее примерно полутора стаканам водки. И это еще учитывая, что не известно, во сколько он его принял. Возможно, было и больше. Транквилизаторы в сочетании с алкоголем обладают убойной силой, это излюбленный прием суицидентов, к Вашему сведению. Седых не планировал сводить счеты с жизнью?

– Что Вы, доктор, конечно, нет! Он свадьбу свою планировал, а не похороны!

– Я Вам честно скажу, Алексей Павлович: парень чудом остался жив. По его словам, он ничего не помнит: ни что с ним произошло, ни как оказался под насыпью. Он с трудом вспомнил, как выполз на трассу, а потом снова уснул и спал до прихода его матери, а пришла она к нему практически перед закрытием больницы. Получается, что проспал он как раз около суток! Повторюсь – ОКОЛО суток, ибо мы точно не можем сказать, в какое время вся эта дрянь попала в его организм и каким путем. На теле следов инъекций нет – ни старых, ни свежих, стало быть, парень не наркоман. Повторюсь, алкоголь и транквилизаторы усугубляют действие друг друга, появляется так называемый синдром взаимного отягощения. В подробности вдаваться не буду, нам с Вами не это сейчас важно. Вы говорите, что таблетками он не баловался, к алкоголю в принципе был равнодушен, отсюда какой вывод напрашивается?

– Седых был отравлен?

– Именно.

Исаак Яковлевич вытащил из кармана халата марлевую салфетку и вытер вспотевший шнобель.

– Понимаете, Алексей Палыч, медицина – такая вещь, которая основывается на фактах: исследованиях, показателях, динамическом наблюдении, медицина даже более точная наука, чем математика. Но! Мы при всем нашем желании не сможем залезть в голову пациента и узнать ответы на интересующие нас вопросы, это ваша задача. Я уверен, что молодой человек попал в большую беду. Если бы Вы видели, что с ним творилось после того, как он узнал о гибели своей девушки – у Вас тоже не осталось бы сомнений в его непричастности к преступлению. Я Вам еще вот что скажу, уважаемый Алексей Павлович: Седых – будущий врач, а мы своих в беде не бросаем. С нашей стороны мы делаем все, что можем – восстанавливаем организм. Вы со своей стороны обязаны восстановить справедливость. – Пустыльник поднялся и протянул Алексею свою широкую ладонь. – Пожалуйста, держите меня в курсе событий. Надеюсь, что смог быть Вам полезен. Вот, держите мой номер.

Профессор протянул Лехе белый квадратик с номером мобильного, вновь сел за свой стол и с головой ушел в бумаги, а Погребняк предпочел побыстрее ретироваться, тихонько прикрыв за собой дверь со стороны коридора.

***

Бессинджер подмигнул постовой медсестре, которую он окучивал, наклонившись к ее уху и что-то тихо нашептывая, отлип от стула и направился по коридору навстречу Погребняку.

– А брюнетка-то и впрямь ничего, прямо огонь! Корма – мечта поэта! Жаль, губы не разглядел.

– Ты что тут делаешь, Юрасик??

– Не видишь? Собираю по крупицам зерна информации и отделяю их от плевел! Ладно, ладно – я волочился. Нет, ну ты видал, какова красотка, а? Гы! А вообще-то мы вроде как напарники, поэтому пропущу твой бестактный вопрос мимо ушей, – Бессинджер оскалился во все свои тридцать два зуба, а его узкие глаза превратились в щелочки, отчего Юрка стал похожим на зайца-каратиста из «Ну, погоди!». – Куда двигаем?

– Надо выцепить этого Дэна, с которым Седых позавчера пиво кушал, а потом будем беседовать с Ликой. Что-то мне подсказывает, что девушка у нас тоже сильно вляпалась.

– Тогда погнали, пока не вогнали! – хохотнул Бессинджер и быстрыми шагами направился к выходу из отделения, не забыв на прощание отправить воздушный поцелуй постовой медсестре.

Погребняк припустил было за ним, но тут его взгляд споткнулся о ссутуленную фигуру женщины средних лет, сидящую в холле на продавленном диванчике. Увидев Леху, дама привстала.

– Можно Вас? – женщина нервно мяла в руках какой-то небольшой кулечек.

– Да, слушаю, – Погребняк с большой неохотой притормозил и уставился на незнакомку сердитым взглядом. – Вообще-то, гражданочка, у меня времени в обрез, если у Вас вопросы относительно кого-либо из пациентов – лучше поговорите с завотделения.

– Я насчет того парня, которого привезли с трассы. Это я его там нашла и «Скорую» вызвала.

«Оп-паньки, – подумал Леха, – На ловца и зверь бежит! Юрка же про нее упоминал!». Он быстро набрал Бессинджеру эсэмэс: «Жди в машине, тут еще фигура нарисовалась», жестом пригласил женщину присесть и снова достал свой блокнот.

– Ваши фамилия, имя и отчество?

– Новикова Елизавета Викторовна.

– Итак. Значит, Вы парня нашли… на обочине, верно?

– Да, он полз из-под насыпи вверх, к дороге.

– Вы следовали по трассе в направлении поселка Луковка?

– Да, я ехала на работу.

– Что особенного бросилось в глаза, Елизавета Викторовна? Что было необычного, странного?

– Да вроде ничего, за исключением выползающего в семь утра на трассу полумертвого парня, перепачканного кровью.

– Пострадавший что-нибудь говорил? Называл какие-то имена? Может, звал кого-нибудь?

– Нет, вроде… Хотя, перед тем, как потерять сознание, посмотрел на меня и сказал «Мама». Бедный ребенок! У меня дочь с ним почти одного возраста – ему ведь двадцать четыре, вроде бы? Моей Анжелке двадцать три. Капризная, своенравная… ну да ладно, Вам это не интересно. Понимаете, товарищ следователь…

– Алексей.

– … уважаемый Алексей, чужих детей не бывает. Я и сейчас переживаю – что с ним да как. Вот я за каретой-то и помчалась – узнать, куда его положат, да и вообще… Даст Бог, все будет хорошо! – Елизавета потихоньку перекрестилась.

– Елизавета Викторовна, там, на обочине рядом с парнем, были какие-нибудь предметы или вещи, на которые Вы обратили внимание? Запишите мой номер на всякий случай, вдруг что интересное вспомните, хорошо?

Женщина забила в телефон цифры, которые продиктовал ей следователь и, задумчиво глядя на стену, медленно проговорила:.

– Ничего такого я не видела, да и не присматривалась особо – у меня на руках мальчишка кони двигал! Но вот, собственно, то, ради чего я хотела с Вами встретиться… Держите. Это было в капюшоне его толстовки – зацепилось за шов. Я подумала: одежду с него сто процентов снимут и в дезобработку отправят, или выкинут. Ну вот, я его отцепила и спрятала, чтобы вам с коллегами отдать. Как знать – может это наведет вас на след того, кто из него хотел котлету сделать! Да, и еще вот. Это было в кармане.

Елизавета протянула кулачок и разжала пальцы: на ладонь Лехи упали зажигалка, смятая отсыревшая пустая пачка сигарет и целлофановый пакетик, в котором бултыхался какой-то мелкий розоватый осколок. Погребняк развернул целлофан – на него смотрел небольшой, миллиметров пять, розовый искусственный ноготь с блестками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.