Роман Воронов
Фантом

Фантом

Дает ли хоть малейшее право автору пришедшее в голову из Великого Ниоткуда название текста считать уже состоявшимся и сам пока еще не записанный текст там же, в этом пресловутом Ниоткуда, справедливо полагая, что, как сказано, «В начале было Слово», или, в нашем случае, название. Впрочем, и оно может являть собой всего лишь прыгающее в горах эхо, обрывок фразы, брошенный кем-то и принесенный к ушным раковинам вашего покорного слуги случайным порывом ветра, а, стало быть, по сути своей, оказаться просто Фантомом.

Однако если отбросить излишние эмоции, столь характерные для сомневающихся личностей, то нетрудно прийти к мнению, что и весь Мир, без преувеличения, в который погружено наше сознание заодно с телесной оболочкой, вооруженной шестью чувствами, иллюзорен. И тогда возникает один весьма существенный вопрос: «Кто здесь не настоящий – тот, что называет себя “Я” (название текста), или сам подлунный Мир (собственно повествование)?»

Задай, читатель, его себе. Какой ответ подбросит услужливое Эго? Ты, только ты: осязающий кожей жар и холод, искривляющийся от боли, когда сталь внедряется в плоть, испытывающий угрызения совести так часто, что очи перестают закрываться по ночам, обретающий смелость, не свойственную трезвому разуму, стоит только сделать глоток перебродившего винограда, и сжимающийся от страха, готовый испражниться под себя в самом неподходящем месте, едва почувствовав за спиной ледяное дыхание фантома, – исключительно и непререкаемо, ты являешься реальностью этого мира, настоящей песчинкой среди фруктовых садов тающего миража, истиной в бесконечном потоке тягучей майи.

Устраивает? Нет? Кому же тогда задать столь щекотливый и коварный вопрос в надежде получить объективный и непредвзятый ответ? Кто, как не Создатель Всего, Господь Бог, Непознаваемый Абсолют, смог бы соответствовать идеалу ответчика, вот только незадача – нам, робким и смиренным былинкам, никак не выступить в роли Вопрошающих к Урагану, несущему на своих плечах целые горы и не замечающему этой ноши.

Однако если не задирать голову слишком высоко, а позволить взору скользнуть чуть ниже побеленных верхушек каменных исполинов, то весьма вероятно заметить там, в расщелинах, среди скромных сиреневых вкраплений багульника того, кто нам нужен.

Махни приветственно ему рукой, пусть знает, что замечен, и не пытается уже скрыться от наших любопытных глаз. Рассмотреть незнакомца поближе не удастся, сияние, источаемое его сутью, ослепит задолго до того, как сможешь попробовать протянуть руку для пожатия, просто узнай, как к нему обращаться.

Конструктор Матрицы, что-то подобное выделит мозг из того шума, что произведет в голове один из Высших, согласившийся дать тебе желаемый ответ. Вот он:

– Неискренний в речах запутается и в помыслах, а деяния поразят даже его полусонный, лукавый ум. Только прямой в намерении, кое есть нерушимый симбиоз мысли, слова и чада их, деяния, сможет оценить Путь Конструктора Матрицы и воспринять переданное мной как дар.

Прежде всего, осознай, готовый к этому: пока Матрица для тебя Фантом, фантом и ты сам, в смысле души, не определившейся в плотном мире, реальность восприятия Матрицы включает и абсолютную реальность восприятия душой саму себя. Вне Матрицы Создатель, который есмь Всепрощающая Суть, не способен, как бы странно и даже крамольно ни звучало подобное утверждение в адрес Абсолюта, познавать себя, ибо не может (и снова ментальный казус) «наказывать» за отклонение от баланса (грехи, проступки), являющееся одновременно необходимой движущей силой собственно процесса познания.

Матрица – своеобразный посредник между душой и Богом, Сыном и Отцом. Механизм взаимодействия и существования такой триады следующий: когда Творец обращается к душе, называет ее Имя, то направляет ей при этом свою Любовь, то есть энергию. Если душа не слышит или игнорирует обращение Отца, Матрица забирает всю энергию себе (за счет чего и существует), передавая послание на более низком уровне, а именно уменьшая количество любви. Матричное управление – это уже не голос Бога, скорее рука кукловода: жесткая, волевая, беспощадная.

Если Творец «говорит» – не делай, не ходи, то, пропустив через себя, Матрица схватит за руку, одернет за плечо или «откроет» путь ко чреву подопечного какому-нибудь, на выбор, вирусу.

Для чего Богу нужен такой жандарм? Убери обиду из сердца и прими: Матрица «работает» с Именем, данным душе Творцом, телесной же оболочке, награжденной именем от земных родителей, кажется несправедливой собственная судьба, ибо она «не слышит» голос Бога. Представь себе, внимательный читатель, что звездное имя твое «Х», а земное – «У». Господь Бог через ткань Матрицы взывает: «„Х“, вот твой безопасный Путь», – а запертый в плотную оболочку «Х» понимает себя как «У» и идет в противоположную сторону. Матрица чутко реагирует на «глухоту» «Х» и возвращает его на путь истинный, к примеру, переломом берцовой кости, а «У» при этом сетует и негодует на судьбинушку, то есть на Бога.

Ну что, не прочувствовал прикосновение матричных одежд во время прочтения? Нет? Значит, пока еще ты находишься в парадигме ее фантомности. Что ж, в таком случае напоминаю, что любой Фантом рождается в тишине, ему, как «новорожденному», всякий раз во время встречи с тобой претят толпы и людей, и мыслей, и событий. Матрица – это плод замысла Эго-системы Творца (куда ж мы все без эго), ткань ее сотворялась «надавливанием» Света на Свет, что, по сути, является актом насилия, намеренным «ослеплением» Божественного Сияния. Конечный результат нес в себе Могущество Абсолюта, лишенное энергии Любви, только энергию Равновесия, Баланса, Справедливости, что и стало основой механизма кармичности. И грех, и подвиг одинаково деформируют Матрицу, она же пытается восстановить внутреннее равновесие, создавая таким образом процесс, называемый Кармой.

Если не ясно и теперь, меняй сознание, читатель, выжимай из него Фантом привычности, пусть упирается всеми шестью конечностями чувств и цепляется острыми когтями обреченности. Проявленный план, тот самый, в котором ты сейчас склонился над текстом, – Матричный мир, по аналогии с твердым телом, когда атомы жестко удерживаются друг подле друга. Мир Горний, тонкий план, – поле Абсолютной Свободы, его аналогия – газообразное состояние вещества, Великий Хаос, но когда Создатель желает (имеет намерение), Он придает Хаосу форму, определяет границы Мира Бога, заключает газообразное вещество Свободы в некие рамки (например, границы Вселенной), в оболочку Собственной Божественной Воли.

Но есть еще одно агрегатное состояние вещества, напомнит внимательный читатель, – жидкость.

Оно соответствует переходному бытию, когда существо обладает уровнем духовности, достаточным для понимания ответственности за наличие Свободы Выбора, но еще слабо для обретения ее Абсолютных значений. Такая душа прекрасно осознает всю меру ответа за грехопадение, но пока допускает для себя в определенных случаях свершение акта нарушения Заповедей. То есть воплощенная душа готова подняться из состояния «Человек» в бытие «Богочеловек» ментально, но не духовно, насильственно, но не осознанно. Жертва Христа отличается от жертв его последователей, хотя и Он, и они были распяты одинаково с точки зрения мучений телесной плоти.

Ткань Матрицы, связывающая все три состояния сознания, всю триаду Божественного Творения, не соответствует ни одному из перечисленных в смысле своей природы, ибо должна пронизывать всю троицу беспрепятственно, посему «физиология» Матрицы лучевая.

Если не пропало желание слушать дальше, отрекись от попытки понять, узурпируй власть ума, требующего математических доказательств и наглядных изображений, воображение – твой единственный проводник дальше, мы входим, дорогой друг, внутрь Фантома.

Оглянись хорошенько: везде – вокруг, и спереди, и сзади, и вверху, и внизу души – сила их притяжения (или отталкивания) в теле Матрицы задается (определяется) Кармическим Советом, а их взаимное расположение Конструктором, твоим покорным слугой. Сами души вольны (имея Свободу Выбора в своем распоряжении) менять и то и то собственным Намерением либо согрешить, либо воспарить, и здесь важен импульс, его величина, в том случае, если он достаточно велик, Совет «уступит» душе, а я подчинюсь воле Совета. В этом и состоит истинный, задуманный Абсолютом процесс самопознания.

Душа, помещенная в «ячейку» и «застывшая» в ней на все воплощение без желаний, с точки зрения эволюционного пути пребывает в кармическом анабиозе. Подобный «курортный отдых» допускается, особенно после активного прохождения сложных жизненных опытов, но не повторяется подряд, дважды.

Подвижность соседних родственных душ, не компенсированная «покоящейся, почиваемой на лаврах», деформирует Матрицу, и восстановление ее структуры в следующий раз (новое воплощение) будет более резким и бурным.

Правильный Путь, в самом общем смысле, подразумевает, что лучше двигаться медленно, но постоянно (в развитии), нежели останавливаться на привал, а затем делать изнуряющие рывки. Большое количество душ, выбирающих подобный ритм эволюционирования, создают условия для революций на проявленном плане.

«Не дай вам Бог родиться в эпоху перемен» – эту фразу «говорит» весьма удачно отдохнувший в прошлом «курортник», сотворивший те самые перемены.

Если чтиво все еще занимает тебя, мой любезный исследователь, прищурь Третий Глаз (уверяю, он имеется в твоем распоряжении, даже если слышишь о нем впервые), тогда сможешь разглядеть механизм работы Матрицы. Она в качестве объекта описания есть вибрационная «губка», «висящие» на своих местах в ее теле души существуют (вибрируют) с частотами, ниже матричной, и за счет этого удерживаются внутри. Та душа, что позволит себе (не убоится) «звучать выше», покинет Матрицу через Акт Вознесения, для примера вспомним Иисуса Христа. Та же душа, что сможет выравнять по частоте свое сознание с матричным, окажется в Переходном состоянии, это уровень Посвященных, Апостолов и Великих Учителей. Здесь (в этом поле) можно слышать Голос Бога практически без искажений. В таком состоянии Матрица душу не удерживает (врата Рая открыты), воспарению могут и будут мешать страхи исключительно самой души.

Попробуй сейчас, дорогой читатель, убрать свой самый большой страх, леденящий сердце и парализующий члены ужас перед неизвестностью, и позволь, взяв тебя за руку, ввести сознание твое в самый центр Матрицы, дабы ты, бесстрашный и бесстрастный, смог взглянуть на мир глазами Фантома.

Лучевая ткань Матрицы схожа с паутиной, пронизывая все пространство (ей отведенное Создателем), матричная «сеть» чутко реагирует на любое изменение в сознании сути, пребывающей в ней. Если воображение (и память) тут же подкинет тебе картинку полупрозрачных тенет с безжалостным пауком и барахтающейся в ужасе жертвой, то знай, матричный мир таковым не является. Души, помещенные в Матрицу, скорее, росинки на нитях паутины, занявшие свои места согласно накопленному багажу (штамп на котором ставит Кармический Совет) и выраженному намерению (обилечиванием коего занимаюсь я). Допустим, ты, мой друг, к примеру, нанес смертельную рану обидчику, избавился от нежелательного соперника, сыпанув в его бокал ядовитого порошка, или просто на словах проклял уходящего незнакомца, случайно наступившего тебе на пятку, имей в виду, твой покорный слуга, то есть я, тут же сделает запись в своем блокноте, и эта душа в ближайшем воплощении окажется гораздо ближе к тебе, нежели те, с кем жил в мире и согласии, а обстоятельства вашей встречи срежиссирует Кармический Совет, у них полно талантливых сценаристов.

Почему так, спросишь меня? Все дело в… Матрице, как бы фантомно это ни звучало. Грубая эмоция, или того хуже, грех, «деформируют» лучистую ткань сильнее, нежели схожие с ней по природе различные проявления любви, а Матрица, как я уже говорил, это энергетическое поле процесса Познания, любые возмущения ткани ее, «вытягивание» или «выпячивание», и есть заданный путь ответа Абсолютом на вопрос «Кто Я есмь?».

Источником же этой тонко настроенной, чувствительной лучистой ткани для земной Матрицы служит Солнце. Библейский Савл, гонитель и хулитель христианства, «оборачиваясь» в Павла, будущего святого, на пути в Дамаск разговаривал не с Великим Светом, а с самим Солнцем, не с Господом Богом, а с Матрицей, транслирующей ему волю Абсолюта напрямую. Как и оба вертепа деяний человеческих, Содом и Гоморра, прорвавшие в Матрице сквозные дыры, столь глубоко было грехопадение жителей их, увидели ее Исток, то есть Солнце, ставящее свои огненные заплатки на эти «язвы».

Размеры Матрицы определяются мощностью источника, если говорить о земной, то в физическом плане они приблизительно соответствуют объему солнечной системы, хотя при своем Вознесении Христос покинул Матрицу (вышел из нее), сжав ее пределы до границ пещеры, где было заперто распятое тело его. И кстати, землетрясение, расколовшее камень у входа в Гроб Господень, о коем упоминают очевидцы тех великих событий, была реакция схлопывающейся ткани Матрицы, а явление Ангела во Свете, вызволяющего из заточения Сына Божьего, – мое личное присутствие как Конструктора при столь сложной процедуре временной, но полной деформации.

В этом и заключается фантомность, иллюзорность Матрицы. Она существует?

Несомненно.

Она вездесуща?

Да.

Она сильна?

Безгранично.

Она осязаема?

Естественно.

Она реальна?

До тех пор, мой друг, пока реальны твои страхи, сомнения и пороки. Одно единственное движение к Свету, первый шаг навстречу Богу, такое простое, хотя тебя в этом не убедить, по крайней мере сейчас, Вознесение превращает ее в мираж, образ, улыбку Чеширского Кота, обыкновенный Фантом.

Распни его

Учитель:

– Что выберешь: дорогу, устланную лепестками роз, и одр в конце Пути, щетинящийся иглами, как еж, или тернистых троп колючие проклятья и ложа, на вершине, нежнейшие объятья?

Ученик:

– А нет ли выбора идти не спотыкаясь и упокоиться затем в атласном чреве гроба, без затей?

Учитель:

– Есть и такое, коли согласишься и Путь, и одр соединить.

Не простое это дело, доложу я вам со свойственной мне прямотой, людей судить, карать или миловать, чаще, конечно же, первое, оно и проще, и спокойней, а то, глядишь, дрогнет сердце, защемит в груди, глаз заслезится и отпустишь воришку или насильника на все четыре стороны, ему бы подлости свои и безобразия творить где-нибудь в другой, хоть и в соседней провинции, так нет, и недели не прошло, снова в кандалах пред очи твои, и тут уж, ясное дело, не до сантиментов – сразу, без жалости и сомнений, на плаху. И главное, что обидно, надует губы негодяй, разволнуется и начинает возмущаться, оскорблять и меня, и родственников, грозит расправой (в его-то положении) и проклинает весь род мой до седьмого колена включительно. Но ведь я же дал шанс, не далее третьего дня, а ты, волчье отродье, дважды в одну воду, тьфу, и вспоминать не хочется. Хотя был один, до сих пор думаю о нем с благодарностью и… содроганием.

В самый канун местных весенних торжеств, когда иудеи, народец, прямо скажу, странноватый и даже неприятный, неистово празднуют исход своих предков из Египта, будто те, сбежав от хозяев и проболтавшись в пустыне сорок лет, насовершали подвигов, достойных почитания и ежегодного упоминания незрелыми потомками, кстати будет напомнить, нынче снова порабощенными, представители их священничества притащили ко мне молодого мужчину их же поганого рода, в странном волнении и с воплями: «Суди обманщика и распни его». Несчастный, смерти которого толпа желала с каким-то нечеловеческим рвением и безумной страстью, произвел на меня весьма благоприятное впечатление: держался он спокойно, даже умиротворенно, внимательные, но мягкие глаза смотрели прямо, и хоть губы его были сжаты, казалось, Царь Иудейский, а именно так уничижительно-насмешливо величали незнакомца галдящие без умолку «подданные», счастливо улыбался.

– Почему эти люди так ненавидят тебя? – спросил я бедолагу, успевшего за столь короткий срок «стояния пред очи мои» навлечь на свою голову бесконечные проклятия соплеменников, чьи перекошенные физиономии я, не без удивления, наблюдал за его спиной.

В своем ответе Царь Иудеев был краток:

– Они не принадлежат себе.

Толпа взвыла, ну, ровно так, как если бы юркий ретиарий ухитрился из безнадежного положения на спине насадить на свой трезубец зазевавшегося мурмиллона. Этим что суд, что бойня – все развлечение, подумал я о прыгающем в нетерпении племени Моисея, вслух же, обращаясь к собравшимся, громко произнес:

– Каждый чей-то раб, над всяким стоит хозяин, – сладкая виноградина упала в мой рот. – Взять хотя бы меня, я, прокуратор Иудеи, подчиняюсь Римскому императору. Принадлежать себе, и только себе, невозможно в этом мире, – вторая ягода отправилась вслед за первой.

– Кому же принадлежит император Рима? – подал голос нахальный иудей, и впрямь возомнивший себя царем, коли осмелился перечить мне, гражданину и римлянину, властителю в данный момент времени его судьбы. Я задумался над коварным выпадом обвиняемого, но, убоявшись внутренних рассуждений на эту щекотливую тему, ответил вопросом на вопрос:

– А ты, что думаешь ты… о себе?

Царь Иудеев, по всему, также предпочел не ответствовать, но вопрошать:

– Ты рассуждаешь сознанием раба, ибо раб сам, как и твои рабы, как и твои хозяева.

Священник, один из тех ревнителей веры, что привели на суд бедолагу и орали теперь громче всех, заводя толпу и травмируя собственные связки, извиваясь, как степной шакал, протиснулся ко мне и зашептал на ухо, обдавая лицо зловонным дыханием. Выслушав, не без отвращения, его доводы, я обратился к Иисусу, так святоша назвал обвиняемого:

– И кто же сделал нас несвободными, не тот ли Бог, сыном которого ты называешь себя?

– И да и нет, – словно соревнуясь в краткости изложения своего мнения с самим собой, ответил Иисус.

– Как это возможно? – удивился я, раздавливая зубами очередную виноградину.

Царь Иудеев, как оказалось, неожиданно проявил словоохотливость:

– Отец Небесный погрузил детей своих в воды Океана собственного Творения, но не бросил, как слепых котят, на утопление, а поместил в Ковчег, ибо мы не помним, как существовать в нем (Океане) без опоры, да снабдил веслами, чтобы не оставить нас просто воле волн и ветра, и не приковал цепями, как рабов галерных, дабы всяк мог бросить «работу», если выбился из сил, и смягчить мозоли. До тех пор пока мы не «договоримся» друг с другом и не наляжем на весла вместе, Ковчег будет крутиться на месте, ведь любой желающий сейчас дергает киль, гребет или сушит весла, по желанию слоняется без дела по палубе или поглощает без меры запасы продовольствия и питья в трюме. Но стоит кому-то подняться и сказать: «Идем туда», – его начинают ненавидеть и, скорее всего, бросят за борт.

– Распни его, – завопила толпа, гневно потрясая руками и взывая к своим богам поскорее ниспослать на голову крамольника громы и молнии.

– Знаешь, выслушав тебя, я почти готов согласиться с ними, – виноград придавал мне сил и успокаивал появившуюся вдруг дрожь в коленях.

– Тебе не остается ничего другого, ты в Ковчеге, они сейчас, а не твой далекий император управляют тобой, – наглец неплохо чувствовал себя перед лицом судьбы и держался все более уверенно. Пора было поставить нахала на место:

– Подобными речами ты выпрашиваешь помилование, хитрец.

Иисус перестал «смеяться» глазами и растянулся в настоящей улыбке:

– Не распнешь меня, они, – он кивнул назад, на возмущенных столь долгим судилищем соотечественников, – сделают это с тобой.

Сотник, стоявший по правую руку, шагнул вперед, жестом я остановил его: – Под моим началом две тысячи легионеров, выкуривших из нормандских лесов дикарей, пьющих кровь вепря на завтрак и сковырнувших со склонов северных гор их визгливых остроносых обитателей, грызущих камни, отчего зубы их острее римских мечей. Этот сброд, – взор мой повторил траекторию взгляда Царя Иудеев, – ничего не сможет противопоставить воле прокуратора. Поверни я этот перстень, – крупный рубин на указательном пальце взмыл вверх, – и Лонгин утопит площадь в крови иудеев.

Иисус безразлично пожал плечами:

– Я только что именно об этом и сказал тебе, ты в безвыходном положении.

Он начинал раздражать меня, словно не я судья, а стоящий напротив со связанными руками человек, не помогал даже виноград, который я, сам не замечая, начал запихивать в рот горстями. Наконец, прожевав терпкую, сладкую массу, я решил съязвить:

– Из-за нахождения в Ковчеге, не иначе.

Иисус перестал ухмыляться и спокойно подтвердил, не обращая внимания на сарказм:

– Да, хотя в действительности его не существует.

– В чьей действительности? – не смог сдержаться и взревел я (иудеи притихли, как по команде). – Ты либо сумасшедший, либо играешь со мной. Поберегись, говорю тебе, Царь Иудеев, не переступи Рубикон, за коим пустота.

– Представь, кто-то кусает тебя меж лопаток. Как ты увидишь, что там? – нисколько не смутившись, сказал Иисус.

– Мне понадобится зеркало, – выпалил я и, ругая себя за несдержанность, подумав, добавил: – Два зеркала.

– Или чьи-то глаза за твоей спиной, – подсказал обвиняемый, снова улыбнувшись.

– Если нет своих на затылке, – его глаза обезоруживали, и я успокоился, оказавшись полностью под его влиянием.

Иисус хохотнул:

– У Отца Небесного они, скорее всего, есть, согласен, неудачный пример. Хорошо, пусть ты – Целостный Океан, разбиваешь себя на капли, что произойдет?

– Появится множество очень маленьких океанов, – ответил я, подумав, все же он ненормальный, и не более того, не преступник уж точно.

– Верно, по сути, ничего не произойдет, никакого самопознания.

Царь Иудеев развел руками:

– Но если каждую каплю поместить в…

– Амфору, – подсказал я.

– Из глины, – подмигнул загадочно он, – то есть ее форму, не меняя природы.

– Вот для чего нужен Ковчег, – воскликнул я (непоправимая ошибка для судьи и прокуратора), – набить трюм амфорами с морской водой. Глупость какая-то.

– Ковчег, чтобы капли не растворились в Океане, а «собрались» рядом, – тон обвиняемого в мошенничестве на религиозной почве стал нравоучительным.

– Да зачем? Кому это нужно? – раздраженность снова вернулась ко мне.

– Не доводилось ли тебе наблюдать, как срезанная ветка, воткнутая в землю, прорастает древом того же сорта, но совершенно иной формы, а при ловкости и умении садовода, соединяющего меж собой различные виды, новое растение родит и отличающиеся от родительских плоды?

– Твой Бог возжелал своего обновления, перерождения, видоизменения? – я ухмыльнулся, разглядывая невероятного фантазера.

– Самопознания, – поправил он.

– Есть ли на Ковчеге мачта? – спросил я, решив, что пора ставить точку, суд и так затянулся.

– Наверное, – кивнул головой Иисус.

– Добьется ли твой Отец желаемого, если я прямо сейчас распну тебя на одной из мачт Ковчега? Желанна ли ему таковая судьба для сына, угождающего отцу в процессе познания им себя? – я не отрываясь смотрел в глаза Иисуса. Возможно, подчиненные льстили мне, утверждая, что я обладаю взглядом, под которым подкашиваются ноги, ладони покрываются испариной, а сердца пытаются укрыться подальше, в подбрюшье, где-нибудь за трепещущей от страха печенью, но слушать подобные опусы приятно, а уж пользоваться таким полезным даром и подавно. Однако Царь Иудеев не проявил ни одного из перечисленных симптомов (значит, мне все-таки врут) и преспокойно ответил:

– Сын Божий, в самом общем понимании, есть корпускула Света, поглощаемая чем-то или кем-то «мгновенно», отдающая при этом всю любовь (энергию), что положена в нее Отцом и что несла в себе до момента «встречи». В этом смысл ее рождения (выделение Отцом из себя) и существования.

Иисус обернулся к иудеям:

– Дети Божьи приходят в мир даровать любовь Бога… ближнему своему.

Толпа разразилась проклятиями, а я с превеликим удовольствием перешел с винограда на финики, выбрав самый крупный на горке:

– А после?

– Воскрешение, – улыбнулся обвиняемый (непонятно в чем, по крайней мере, одному из собравшихся, то есть мне), – возвращение обратно, в лоно Истока.

– Но человек смертен, – я, старательно прожевывая сладкую мякоть, перевел взгляд с Иисуса на короткий меч Лонгина, «подмигнувший» мне солнечным бликом.

– Душа – нет, – державший передо мною ответ Царь Иудеев старательно не замечал сарказма. – Свершенный подвиг обогащает ее, а значит и Создателя, познанием себя как жертвы.

– Как-то тяжеловесно, – усмехнулся я, прислушиваясь к уже надоевшим выкрикам: «Распни его».

– Можно и покороче, – согласился Иисус. – Жертвенность возносит, стяжательство приковывает к опыту, снова и снова.

Мне тут же на ум пришло не забыть взять мзду с семьи воришки, коего осудил вчера, но обещал отпустить сегодня, благо есть такая причуда – в канун иудейского праздника миловать одного преступника.

– Неужто весь резон человеческого бытия – пчелиный труд: принес на лапках пыльцу, уложил в соту и сдох, – заметил я скептически, чем в иудейском обществе вызвал злорадный смех.

Царь Иудеев окинул взором гогочущих «подданных» и невозмутимо продолжил:

– Даже бытие Солнца имеет смысл (карму) только в том случае, когда есть что освещать и согревать, то есть давать жизнь. «Пустыня мертва и солнце в ней зло», – сказал бы философ. Именно по этой причине звезды обзаводятся сопровождающими их небесными телами, дабы не светить попусту в ледяное ничто.

– И как же сию метафору, весьма загадочную, возможно перенести на человека, существо порочное, лживое и завистливое, – я недвусмысленно показал взглядом Иисусу на толпу, вновь проснувшуюся для своей мантры «Распни его». Мой визави сохранял поистине титаническое спокойствие:

– Не возлюбивший ближнего не познает себя как Свет, как Сын.

– Скажи это им, – я посмотрел на волнующееся еще сильнее «стадо» иудеев, уже не просящих, а требующих казни несчастного. Нарастающий гомон за спиной совершенно не волновал Иисуса:

– Я говорю тебе, частица Бога, Его корпускула, ушедшая в пустоту, расходуется напрасно, как стрела, не достигшая цели. Ее (речь о душе) необходимо «сталкивать» с другими, дабы возник результат, стрелу перехватит щит или она пронзит сердце.

Думайте что хотите, но в этот момент я сам схватился за левый бок, будто слова его, оперенные страстью и заточенные истиной, попали в яблочко. Горло перехватило, косточка финика, перепутав пищевод с трахеей, встала поперек гортани, как галера, развернутая опытным воителем в узком потоке с целью помешать проходу вражеских судов, в глазах потемнело, и я услышал тихий, спокойный и очень внятный голос Царя Иудеев:

– Теперь они только открывают рты, но не издадут ни звука, пялят глаза на нас, но не видят ничего, ловят распахнутыми ушами малейшие вибрации воздуха, но мир вокруг безмолвен. Ты и я, более здесь и сейчас нет никого, и я говорю исключительно для тебя. Твоя жизнь, Пилат, иллюзия, и реалистична она для тебя только потому, что есть Ковчег, пребывая на коем ты можешь ощущать качку, дуновение ветра, скрип такелажа и усталость в руках от работы на веслах.

Я умирал, не способный позвать на помощь, моргнуть оком или пошевелить рукой, но в голове моей прозвучал вопрос к голосу Иисуса:

– Я не понимаю или не могу понять?

Он же продолжал, не меняя темпа и громкости:

– Душа рождается на землю (получает оболочку, амфору), чтобы умереть, то есть получает жизнь конечную. Когда там, дома, она бессмертна, вечна, то без сожаления откладывает на потом все дела, все задачи, всю учебу, все Пути. Только дыхание Смерти за спиной, ощущение приближающегося обрыва заставляет бессмертного, ставшего на миг условно смертным, что-то предпринимать, дабы успеть оставить след, а именно заняться познанием самого себя. Вот каков замысел Отца: находясь в Абсолютном состоянии, создать ограниченные условия, чтобы через стеснение и неудобство побудить себя к изменению.

Теряя сознание, я ощутил увесистый шлепок по спине, рука у Лонгина, что и говорить, тяжелее булавы, финиковая косточка со свистом вылетела изо рта и упала к сандалиям Иисуса. Я смог сделать спасительный вдох. Глоток красного вина окончательно привел меня в чувство, и я, «уложив» на чаши весов с одной стороны интересного собеседника, а с другой – беснующуюся толпу нервных иудеев, принял сторону большинства и отправил Царя Иудейского на казнь.

Не простое это дело, судить людей, особенно если перед вами предстал Спаситель рода человеческого, Сын Божий, льющий в уши вместо оправданий слова Истины, так хорошо знакомые дома (я сейчас не о Вечном Городе), но столь чуждые сознанию здесь, в пыльном и крикливом Иерусалиме, городе иудеев, чуть что, кричащих без умолку: «Распни его».

Куб в кубе

Иной раз время, привычная для нас константа, незыблемое в четком ритме своих гулких шагов, пойманное на кончик стрелки, бегущей от цифры к цифре, словно цирковая лошадь по арене, бездушно и заунывно, в новый круг, раз за разом мимо застывшего шпрехшталмейстера, вдруг выбрасывает фортель, взбрыкивает, недовольное то ли свистом хлыста, то ли жидкими хлопками из зала, и окунает изумленного наблюдателя сначала в стремительный поток внешних событий, а затем, выставив вперед холодную ладонь забвения, останавливает мир, с зависшим в полушаге движением, прямо на полуслове и с солнечным диском, не желающим переваливаться через экватор. Желаете пример из жизни? Пожалуйте, вот он.

Я сидел (если угодно, однажды) на лавочке в небольшом сквере, название которого… впрочем, дальнейшее повествование не привязано к месту и могло произойти где угодно, скорее история о выкрутасах времени, а посему, как именовался сквер из десятка лип, не имеет значения, главное в нем – я и устроившийся напротив старик, привлекший мое внимание неординарной, я бы даже сказал, вызывающей внешностью.

Сложно представить, в какую эпоху модным было то невообразимое, во что укутался обладатель крючковатого тонкого носа, густых взъерошенных бровей, скорее обвалившихся, чем нависших, на юркие черные бусины глаз, в своем «укрытии», да еще и с моего места, почти незаметные. Желтоватого оттенка сморщенная кожа, казалось, вообще готова сползти со скул, но из последних сил удерживалась редким поседевшим скальпом, покрасневшим от натуги на голой макушке, да мясистыми, оттопыренными до нельзя в стороны огромными ушами, на которых намертво закрепился головной убор, название коего история утеряла безвозвратно ввиду древности представленного артефакта.

Этого «путешественника во времени», забредшего в мой сквер явно по ошибке, я застал за написанием некоего документа. Незнакомец макал настоящее гусиное перо в маленькую чернильницу, выполненную в бронзе великолепную антикварную вещицу, испещренную замысловатым орнаментом, сюжета коего я разглядеть не мог, хотя не сложно было догадаться о ее значительном возрасте и соответствующей ему стоимости. Пыльно-желтые листки бумаги, по которым с жутким скрипом, пугающим местных ворон, старик водил пером, приобретены им были явно не в ближайшей лавке канцелярских товаров.

Погруженный в свою работу удивительный персонаж довольно быстро ставил закорючки, ловко выуживая из чернильницы пером ее содержимое, останавливался на несколько мгновений, закатывал глаза под сень бровей и снова скрипел, поднимая в воздух только присевших на брусчатку мостовой птиц. Эта необъявленная «война» забавляла меня, вороны, сделав круг почета над сквером, заходили на посадку, пока задумавшийся старик подбирал нужную фразу, но стоило им коснуться трехпалыми лапками земли, гусиное перо возвращалось на бумагу и бедным пернатым созданиям, возмущенным подобным нетактичным обращением с их чувствительным слуховым аппаратом, приходилось взмывать в небеса. Жуткое карканье разносилось эхом по городу, и люди пожилого возраста, прислушиваясь к тревожному гомону, шевелили потрескавшимися губами: «Не к добру это, не к добру».

В некотором смысле они оказались правы, погода, с утра солнечная и безветренная, неожиданно начала кукситься, появились тучи, заставляющие дневное светило беспорядочно моргать, и знай я азбуку Морзе, вероятнее всего, смог бы расшифровать их послание жителям Земли, и в частности обитателям сквера.

Старик напротив, допускаю, в отличие от меня, знавал всякие приметы в совершенстве, ибо вслед за воронами, переставшими терроризировать город своими истошными воплями и исчезнувшими вдруг за слуховыми окнами чердаков, резко засобирался, начал складывать бумаги, собрал антикварные письменные принадлежности и… На сквер обрушился ливень, крупные и частые капли неистово заколотили по мостовой, звонко защелкали по листьям лип, забарабанили по крышам домов. Я едва успел раскрыть зонт, хотя плечи и голова были уже мокрыми, и поднял глаза на «чудного соседа», того и след простыл, на скамейке, подвергаясь водяной бомбардировке, сиротливо лежали забытые стариком исписанные листки. Не зная почему, я бросился к ним…

Чуть позже, сидя за столом в своей комнате, в тепле и сухости, мне удалось разобрать и прочесть уцелевшие части удивительного, как выяснилось, письма, адресатом коего ни много ни мало числился Аристотель, а автором… Хотя, постойте, просто наберитесь терпения и, прочитав сохранившиеся отрывки этого послания, все узнаете сами, я лишь позволю себе некоторые немногочисленные комментарии там, где это нужно. Итак…

«С величайшим вниманием, что самым особым образом требуют труды твои, и глубочайшим уважением лично к тебе, друг мой, перечитал в очередной раз (как ты помнишь, мы уговаривались делать это единожды в столетие) трактат «О душе» и, восхитившись наново широтой полета мысли величайшего из воплощенных, смог не согласиться с замечаниями Платона, кои он любезно оставил в виде «нота бене» на подаренном им мне экземпляре.

Количество дней, потраченных мною на раздумья, равно как и количество лиц, встретившихся на Пути, стало неприлично для и без того загруженной до предела памяти несчастного старика, посему встаю вослед за Великим (я о Платоне), как и печальная луна восходит на небосклон только тогда, когда дневное Светило благосклонно уступает ей место, удаляясь на «отдых» для наблюдателя Здесь, но восходя к радости таковой же Там, дабы высказать по интересующему меня вопросу собственное скромное и, вероятно, скудное мнение. В самом начале ты утверждаешь…»

Далее было пропущено две страницы (автор нумеровал каждую) и из-под замоченного, от того и выглядевшего бесформенным чернильным пятном уголка, на сухую часть листа выскакивало: «…познание души». Вот об этом-то я и хочу поведать, а в чем-то и поспорить с тобой, мой дорогой друг.

Далее шла страница, по большей части уничтоженная «небесной карой» в виде дождевого потока, оставившая нетронутыми даже не фразы, а отдельные лохмотья слов, как кочки на болоте, расположенные слишком далеко друг от друга и по этой причине не являющиеся спасительными, но далее судьба подарила три желтых листка, целых и невредимых.

«…Теперь с определенной долей уверенности я полагаю, что сознание души, погруженной в физический мир посредством человеческого тела, имеет форму куба, ограниченного, как известно, шестью гранями, из чего следует, что не мир ограничивает человека понятиями верх-низ, перед-зад и право-лево, а его (человеческое) ограниченное сознание создает и соответствует уровню измерения, в коем и пребывает. Иными словами, наш мир выглядит, как «видит» его наше сознание. Кубическое сознание души человека формирует кубическую форму окружающего мира.

Долгие ночи, мой друг, я выстраивал свою теорию, долгими дорогами я искал подтверждение своим догадкам, долгими словами пытался описать то, что роилось, бурлило и возопило внутри меня. Выслушай же до самого конца выкладки твоего бедного «брата», вынужденного все еще находиться Здесь. Сознание души – это система шести кубов, вложенных, или наложенных друг на друга.

Мы (человеки) боимся вознесения и падения, шорохов за спиной и неизвестности впереди, поворота вправо или влево, потому что взор наш не достигает тех пределов из-за угла бытия, так работает Куб Страха, первый и основной, как фундамент, для остальных.

В него сознание вкладывает Куб Неверия, чей девиз против восхождения на вершину – «Бога нет». Наличие нижней границы будет определяться как «Есть смерть, а за нею пустота».

Сколько таких перевидал я во дни позорных Крестовых походов, и кстати, они, истекающие кровью на чужбине, ставили перед собою «щит» со словами на леденеющих устах: «Будет только хуже».

Взгляд назад, или расширение сознания в обратную сторону Куб Неверия ловко ограничивает фразочками «Кто сказал, что было именно так» или «Все антропологи шарлатаны, а археологи – расхитители гробниц», не более. Для ухода в стороны у такого сознания заготовлено: «Окружающие лгут, причем все и всегда».

Следующий Куб коррелируется с твоими трактатами о типах эгоизма. Друг мой, ты здорово помог мне внутренне определиться с Кубом Самости и его сдерживающими сознание факторами. Путь наверх индивидууму закроет то, что он подразумевает, произнося везде и без меры: «Я и так все знаю», «Это и понятно», «Как это пригодится в жизни?». Рядом с таким человеком становится неодолимо скучно, а выслушав его доводы против расширения вниз: «Хватит и того, что есть» или «Лучше синица в руках», еще и печально. Что касается устремлений вперед, то тут Куб Самости не оригинален: «Умный в гору не пойдет», «Путь проб и ошибок не по мне, пережду». На щите, который сознание повесит на спину, Самость начертает: «Все, что было, – мое, ни о чем не жалею, а если остались обиженные или трупы, это их проблемы».

Ей-богу, все царствующие особы рассуждают именно так, особенно оглядывая со стен поверженного соседского города усеянное телами ристалище. Что касается расширения в стороны, парадигма Самости выглядит следующим образом: «В узких стенах хоть и не повернуться, зато уютно, тепло и меньше убирать…»

Да простит меня читатель, но я снова вынужден вклиниться в стройный хор изложения автора письма своих мыслей по причине практически полного уничтожения стихией листка, на котором едва удалось разобрать изречение Аристотеля: «Ничего не истощает человека так, как физическое бездействие», из чего можно сделать вывод, что автор, известный нам старикашка с гусиным пером, вновь обращается к философу, точнее его трудам, дабы перейти к собственным «кубам».

«…изволь, объясню. Куб Лени отворачивает от любого помысла на подъем мягким, обволакивающим «Успею, время еще есть» или «И так все болит после вчерашнего». Осознание возможного «спуска» будет нивелироваться чем-то вроде «И что толку суетиться, все равно не успею», стенка впереди, пусть и прозрачная, но внушительная станет на фундамент «Вот настанет завтра, там и поглядим» и подопрется колонной «Будет день, будет пища». Наш общий знакомый, ты сразу догадаешься, о ком я, баловался именно этими гиперболами, но что предъявит ложь движению назад, иногда столь полезному, спросишь меня. Думаю, вот так, бесхитростно: «Книгу эту я уже читал, кажется, правда, о чем она, не помню, но перечитывать не стану, ведь я ее уже прочел». В подобную обойму аргументов, что остановят от порыва двинуться в сторону, Лень подкинет: «Не стоит сходить с тропы, идем и идем, чем плохо, а вдруг там, в высокой траве змеи или капканы, ищи тогда неуча-доктора или негодяя-охотника».

И да, драгоценный друг, мне стоит поклониться тебе за нравственную позицию о невозможности никакого общего правила о лжи, но позволь сквозь века мне улыбнуться – я вывел его. Послушай, как ощетинивается всеми гранями Куб Лжи. Верхняя его крышка будет надписана: «Ложь самому себе о себе же», дно обозначится выпуклыми буквами: «Ложь других о себе». Согласись, на такой опоре и стоять-то сложно, не говоря о том, чтобы заглянуть за нее, придется преодолевать ко всему и собственный вес. Прямо перед собой кончик носа будет утыкаться в «Ложь себе о других», а затылок подопрет «Ложь других о других». Погрязший во лжи, что вошедший в темную комнату, разводит руками и нащупывает: «Ложь миру о самом мире». Здесь, милый ворчун, мне хотелось бы напомнить тебе о…»

Бумага – хрупкое и ненадежное хранилище истин, этот факт еще раз подтвердил мой случай, целых три листа (о горе) превратились в мокрый, безобразный ком, унесший в небытие тайну воспоминаний автора об общим с Аристотелем знакомом.

Очередной спасшийся от «потопа» носитель идей удивительного старика принес упоминание мнения философа о гневе.

«…Я помню, друг мой, что гнев не является для тебя пороком. Скудостью моего ума постичь сие утверждение невозможно, иногда мне кажется подобный взгляд возмутительным, безнравственным, а иной раз проглядывает в этом скрытый смысл, увы, слишком глубокий для меня. Но Куб Гнева, который я поместил шестым по счету, в итоге формирует совокупный для сознания Куб Нелюбви, ограничивающий нас, человеков, в трехмерный мир. Грани же его, по моему скромному убеждению, таковы: верх – «К черту Бога, Он никогда не слышит меня», низ – «Ко всем чертям всех чертей, плевать на их рогатые головы и раскаленные сковороды, пусть громче шипят, да и на черный поток Ахерона заодно, будет полноводней», вперед – «Сколько можно бить башкой о стену, а рыбой об лед», назад – «Прадед грабил, дед закопал, отец нашел и все промотал. Кого уважать-то?», стороны – «Куда ни сунься, одни заборы и болота, того и гляди либо солью пальнут, либо подштанники замочишь».

Любезный друг, сим заканчиваю описание выдуманной мной системы из шести Кубов, которая, по сути своей, есть всеобщая человеческая Нелюбовь. Сознание Человека таскает на себе эту Матрицу, как улитка свой домик, и эволюция человеческой души подобна ее скорости на мокром от дождевых капель виноградном листке. Именно так представляется мне вселенная проявленных планов и место человека как носителя Части Создателя в ней. Не буду лукавить, к видениям, что посещали меня во снах, а более всего в болезнях, сопровождающихся грудной горячкой и обильным вспотеванием, я добавлял изыскания умственные, как подвязывает садовник творение Бога, виноградную лозу, к удерживающему ее колышку. Совместные усилия привели меня к следующим выводам: Куб Сознания о шести гранях, помещенный в трехмерное пространство при шести основных направлениях, в сумме дает дюжину совокупных аспектов бытия. Христосознание же (ты представляешь, как тяжело мне произносить имя Его) есть сфера внутри сферы, свобода сознания дает неограниченную свободу пространства. Куб Сознания Человека необходимо трансформировать, сжать в точку, сотворить Христосознание, то есть Любовь. Когда хоть одна грань хоть одного Куба начнет уменьшаться, она «стянет» за собой всю «конструкцию» (в абсолютном значении) в единый центр. Изменение человеческого сознания до уровня Христа означает исчезновение всей Системы Кубов, сжатие их во внутреннее солнце, что изменит форму трехмерного мира на сферическую бесконечность. Такой мир более соответствует…»

И снова несколько страниц, потерявших вид, а значит и смысл, с сожалением отправились в корзину для мусора влажным комком утраченного навсегда послания. Из оставшихся трех листков, пострадавших хотя и в меньшей степени, но тем не менее прерывавших отдельными пятнами стройность изложения мыслей автора письма, можно было сложить впечатление о то ли извинениях, то ли оправданиях Агасфера, да-да, внимательный читатель, эпатажным старикашкой оказался не кто иной, как Вечный жид, и кстати, это многое объясняло в его одежде и поведении.

Едва ли не самый значительный из уцелевших кусков нетронутого текста гласил следующее: «…думается мне, Он знал об этом. Там, у порога собственного дома, Спасителю не дал остановиться и передохнуть вовсе не я, но мое неверие, мелкое, себялюбивое и пустое, как всякая размалеванная ширма, не несущая за деревянными складками ничего, кроме застывшего в замкнутом пространстве спертого воздуха. Стоило Ему двинуться дальше, вера моя разнесла в щепки соответствующий Куб, именно с ней я все еще жив, в ожидании нашей встречи там же, только в обратном направлении, когда Иисус будет спускаться с Голгофы. Засим прощаюсь…»

И в самом низу, на влажном уголке листа, плохо различимо, но все же угадывалась подпись: «Твой Агасфер».

Иной раз время, такое размеренное и привычное в своем ритмичном марше, неожиданно проявляет свою истинную сущность энергии, подвластной не нашим нарисованным циферблатам, но Воле Высших Сил, таинственных, незримых и… насмешливых. Закончив прочтение чужого письма, чего делать, в общем-то, неприлично, я ощутил в голове легкий щелчок и… очнулся на лавке в знакомом сквере без названия. Оторопело глядя на стопку листов у себя на коленях, я громко икнул, а затем начал отчаянно мотать головой, накрепко зажмурив глаза, пытаясь прогнать сон наяву или явь во сне.

– Молодой человек, – раздался рядом сиплый голос, – шейные позвонки весьма уязвимая вещь, будьте аккуратнее с подобными экзерсисами.

Я остановился и открыл глаза, надо мной склонился «недавний» старикашка, кажется Агасфер, начал я вспоминать его имя.

– Позвольте, – он протянул руку, – это мои бумаги, забыл, знаете ли, по-стариковски.

Агасфер свернул трубочкой свое богатство и засунул в карман старомодной накидки, или как там называется его тряпье, загадочно подмигнул мне и произнес на прощание:

– Не задерживайтесь, скоро дождь.

Кольцо на пальце

По уши влюбленный юноша, описать внешность коего не составляет труда, ибо для бедолаг, пораженных сиим недугом страсти, она обща: это неряшливость в одежде, взять, к примеру, мятый воротник или панталоны, натянутые в связи с отрешенностью от бытия наоборот, явственная бледность кожи от недосыпания и блуждающий взгляд безумных глаз по той же причине, а также полуидиотская улыбка на нервных губах, да-да, именно полуидиотская, поскольку скалиться без резона целый день напролет занятие недостойное и даже неприличное для человека, пребывающего в душевном равновесии, – спешил, как ни странно, не под балкон, к предмету воздыханий, а, что не характерно, по делу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.