Александр Гуйтер
Бесконечный член. Записки из дурдома

– Слушай, а ты бы смогла отсосать хуй Мёбиуса?

– Кого? Ты реально дура?

– Просто спрашиваю.

– А кто такой этот твой Мёбиус?

– Неважно. Смогла бы?

– Иди ты нахуй! Опять меня хочешь тупой выставить?

– Да не тупая ты, не тупая, я же знаю.

– Ладно. Вот я тебе сейчас честно скажу, только не распизди никому.

– Ну…

– Лет шесть назад, когда я тебя не знала ещё, меня на одной хате заставили хуй у … сосать.

– Чего?!!

– Ничего, блядь! Что слышала!

– Ни хуя ты даёшь, подруга!

– А хули мне делать было?

– Фу, блядь! Я бы, наверное, блеванула.

– Думаешь, я не блеванула? Ваще пиздец был, блядь.

– А … как?

– Блядь, я у него не спрашивала. Скулил, а у самого конча мне в рот течёт. Противная, пиздец!

– У парней вкуснее?

– Нет, просто другая.

– Нормально заплатили?

– Ни хуя. Хорошо хоть, что живая ушла – там серьёзные парни были.

– Ну, и к чему ты это?

– К тому, что, если бы пришлось, я бы отсосала у твоего этого, как там его?

– Мёбиуса. Только у него нельзя отсосать.

– Почему? Хуй же есть.

– Хуй есть, а самого его нет.

– Я тебя ни хуя не поняла.

– Сейчас объясню.

Она взяла со стола тетрадку, вырвала листок, оторвала от него полоску и свернула её в ленту Мёбиуса.

– Видишь?

– Что? Ты просто сложила кусок бумаги.

– Нет, ты смотри! Видишь, как одна плоскость переходит в другую? Вот, проведи пальцем, я подержу.

– Ни хуя себе! Это как вообще?

– Типа две плоскости на самом деле одна.

– Тебя кто этой хуйне научил?

– Да это папка ещё показал, когда я мелкой была. Помню, как сама тогда охуела. Думала, что это подъёбка такая.

– Ха-ха-ха! Так прямо, блядь, и подумала!

– Нет, не так, конечно, но смысл-то тот же.

– А почему хуй Мёбиуса?

– Да не знаю, просто представила себе такой хуй, переходящий сам в себя.

– А где у него шляпа?

– Получается, что нет.

– Такой хуй я точно отсосать не смогу. И ты не сможешь.

Она закрыла глаза и представила огромный хуй Мёбиуса. Бугристый, с пульсирующими венами, он медленно вращался в чёрном мраке космоса, а она бежала по нему, но он всё никак не кончался.

– Эй! О чём задумалась?

– Да так, просто.

– Собирайся, пошли. Выдумала тоже! Хуй Мёбиуса! В нашей жизни обычных хуёв хватает…

– Да, знаете, а ведь меня признали неправильным.

– Зачем вы мне это рассказываете? То есть, какого вообще, зачем ты мне это рассказываешь?

– Ну, раз уж мы перешли на «ты», то, полагаю, что я имею право это рассказать, чтобы между нами не было никаких недоговорённостей.

– Да уж, недоговорённость, – сказал мужчина с сизым цветом лица, отодвинувшись от собеседника.

– Тебе не нравится моя откровенность? – он посмотрел сизому в глаза.

– Да мне и ты, собственно говоря, теперь не нравишься, – не глядя на щуплого, ответил сизый.

– Вот мы какие, люди.

– Какие?

– Такие.

– Какие такие?

– Ну, я бы сказал… Да я, если честно, даже не знаю, как и сказать…

– И не надо.

– Но я должен.

– Кому?

– Самому себе. Пойми, я рассказал тебе это потому, что между близкими людьми не должно быть тайн.

– Но мы с тобой ни разу не близкие люди.

– Да, – кивнул лысой головой щуплый, – были. Ровно до того момента, как не преломили вместе хлеб и не выпили вина.

– Какое вино, какой хлеб? – с раздражением спросил сизый, глядя на скамейку, где стояли полупустая бутылка водки, два одноразовых стаканчика и открытая банка кильки в томате с торчащими пластиковыми вилками.

– Хлеб и вино не есть только хлеб и вино, – ответил щуплый, доверительно глядя на сизого.

– А что же это?

– Это любая пища и любое питие. В нашем случае это водка и килька в томате.

Щуплый налил по полстаканчика водки.

– Пей, – сказал он, протягивая стакан сизому.

– Я не собираюсь больше с тобой пить, – грубо фыркнул тот.

– Почему?

– Ты неправильный.

– А ты у нас из правильных патриотов? – с лёгкой, едва уловимой, насмешкой, спросил щуплый, поставив стаканчики на скамейку.

– Нет, но…

– А нет никаких но, понимаешь?

– Да не трогай ты меня! – заорал сизый, когда собеседник протянул к нему руку. – Что ты вообще докопался?

– Прости, но это ты стоял у магазина и клянчил денег на опохмел, а потом чуть ли не целоваться лез, – возразил щуплый.

– Знаешь, мне кажется, что ты какой-то псих, – с подозрением сказал сизый.

– Не знаю, – пожал плечами щуплый, – не обследовался.

– А надо бы, – глядя на жёлтый фонарь, в свете которого кружились мотыльки, ответил сизый.

– Полагаешь?

– Да.

– Так не хочешь выслушать мою историю? – спросил щуплый.

– Нет.

– Пить ты со мной больше не собираешься, историю слушать не хочешь… Ммм… Так что ж не уходишь?

– Я…

– Да знаю я, – с уже нескрываемой насмешкой сказал щуплый, – ты сам не можешь решиться. С одной стороны – пацанско-правильные понятия, с другой – желание бухнуть. Смотри! – он взял бутылку и поцеловал. – Водочка. Допьём эту и сходим ещё за одной, а потом ещё. Мы возьмём столько, сколько понадобится.

Удар в челюсть снёс щуплого со скамейки. Он упал на пропитанную мочой чёрную утоптанную землю и засмеялся.

Сизый, словно брезгуя прикасаться, остервенело пинал щуплого, вкладывая в каждый удар всю боль и всю ненависть, на которую был способен.

Ненависть к щуплому.

Ненависть к жене, ушедшей два года назад.

Ненависть к П.

Ненависть к Б., которая, сука такая, сегодня даже трубку не взяла и к домофону не подошла.

Ненависть к самому себе.

Ненависть и презрение.

Щуплый затих.

Наклонившись, сизый внимательно всмотрелся в растоптанное, раздавленное и расплющенное лицо с разорванными в клочья губами. Правый глаз выскочил из орбиты и лежал на щеке, насмешливо глядя на своего убийцу.

– Не дышит, что ли?

Стараясь не запачкаться, сизый расстегнул карман куртки, достал кошелёк и присвистнул от удивления.

Заиграла тревожная бандитская музыка.

– ДА! ЧЁ ТРУБКУ НЕ БРАЛА? ЩАС ПРИДУ! В МАГАЗ ТОЛЬКО ЗАСКОЧУ.

Туман был настолько плотным, что в нём, казалось, можно плыть, но, так как это только казалось, то девушка в лёгком плаще просто шла и чему-то улыбалась.

Никто не знает, чему именно она улыбалась и уже никогда не узнает.

Она ушла в туман и растворилась в нём.

Исчезла, словно её никогда и не существовало на этом свете.

А ведь чему-то она улыбалась перед тем, как исчезнуть.

Чёрная маска кицунэ с красными глазами, накидка из белых перьев.

И больше ничего.

Она стояла на вершине двадцатиэтажного дома, в котором прожила всю жизнь.

Стояла, широко раскинув тонкие руки, покрытые тысячами мелких шрамов.

Сегодня был её день.

Да!

Сегодня был её день!

И ничей другой.

Внизу бегали дворовые собаки, на лавочке сидели подростки, какая-то глупая дура всё никак не могла припарковаться, но ей было наплевать на всех этих людей, собак, голубей.

Даже больше – она их просто не замечала.

Их как будто не существовало.

Во всём мире существовала только она одна.

Да и сам этот мир существовал ровно до тех пор, пока она существовала в нём.

Она позволяла ему существовать.

До этого дня.

Почему именно этот день?

Она не знала.

Просто выбрала его, вот и всё.

Такая лёгкая беззаботность – прекратить существование целого мира по собственной прихоти!

Что может быть прекраснее?

Ничего.

Значит, решено!

Всё! Сегодня этот мир прекратит своё существование!

Она улыбнулась под маской и запела тонко и прекрасно.

Высоко-высоко, в закатном небе, кто-то откликнулся на её пение, и теперь они пели вместе. Их голоса перекатывались в лучах уходящего в небытие солнца, сталкивались друг с другом, парили рядом меж облаков и не могли наслушаться друг друга.

Момент истины пришёл с наступлением ночи.

Расправив накидку, как крылья, она стояла над чёрной пропастью, на дне которой горели жёлтые фонари.

Всего одна секунда, одно жалкое мгновение отделяло этот мир, эту вселенную, само пространство и время от исчезновения.

Она вынесла приговор этому миру и привела его в исполнение…

…Ветер разметал грязные перья, маска раскололась.

Мир кончился.

Нет, он не перестал существовать и даже почти не изменился.

Он просто кончился…

А что, если подумать?

Вот крепко так подумать, как выражаются некоторые?

О чём?

Да, собственно, ни о чём и обо всём одновременно.

Ведь думать ни о чём означает не что иное, как думать обо всём сразу.

Просто мыслей настолько много и носятся они с такой невероятно-непостижимой скоростью, что просто не улавливаются несовершенным и недоразвитым мозгом.

Так вот – что, если подумать?

Крепко так, конкретно?

Может, можно до чего-то додуматься?

До чего-то настоящего.

Как всегда, одни вопросы и никаких чётких ответов.

Его это раздражало.

Он сидел в тёмной комнате и смотрел на чёрное пятно на стене, которое, по случайному стечению обстоятельств, появилось в тот самый день, когда мысли снова напали.

Раньше он пытался их упорядочить, проследить за их полётом, но с тех пор, как появилось пятно, больше так не делал и просто позволял им метаться в голове.

И он оказался прав!

Мысли перестали причинять боль, перестали атаковать сознание.

Они просто были.

Мысли были…

– Вы когда-нибудь пробовали телятину, запечённую с пряностями под винно-сливочным соусом? – деликатно осведомился он, отодвигая стул.

– Нет, – кокетливо ответила она и порозовела от смущения.

– Обязательно как-нибудь попробуйте. Превосходнейшая вещь! Наивкуснейшая!

– Обязательно попробую, – прикрыв рот ладошкой, пообещала она.

– Для этого телятину нарезают крупными кусками, где-то по триста граммов каждый, сутки вымачивают в маринаде, рецепт которого я вам дам, нашпиговывают маленькими кусочками нежнейшего свиного сала, оборачивают фольгой и медленно запекают при температуре сто пятьдесят в духовке. Главное, чтобы фольга была плотно обмотана и без дырочек, а то весь сок вытечет и мясо будет суховатым. Но, если всё правильно, то такого нежного мяса вы в жизни не пробовали!

– Вы так вкусно рассказываете, что у меня даже слюнки потекли, – смущённо прошептала она. – Прошу вас, перестаньте!

– О! А винно-сливочный соус! – прижав руки к груди и посмотрев вверх, воскликнул он. – Конечно, этот соус только называется сливочным, хотя там и нет никаких сливок.

– А что же там есть? – спросила она удивлённо.

Сделав небольшую паузу, он вдохнул и выпалил:

– Сливочное масло!

– Ха-ха-ха! – засмеялась она. – Сливочное масло в винно-сливочном соусе! Как я не догадалась! А вы умеете развеселить девушку!

– Благодарю, – поклонился он. – Так, и что у нас есть?

Мужчина достал из-под деревянного ящика, заменявшего стол, кусок хлебного мякиша, завёрнутый в газету.

Она от восторга захлопала в ладоши.

– Это ещё не всё! – восхищаясь самим собой, сказал он, добавляя к хлебу банку зелёного горошка и бутылку.

– Я вас люблю, – прошептала она.

– Слушай, я тут кое о чём подумал.

– О чём же, если не секрет?

– Конечно, не секрет! Когда у меня были от тебя секреты?

– Ну, мало ли, – пожала она плечами.

– Слушай, а что, что есть такое место, где нет вообще ничего?

– Конечно, такое место есть, – улыбнулась она, – в открытом космосе миллионы, нет, наверное, даже миллиарды километров чёрной пустоты.

– Там есть чёрная пустота, – возразил он, – там есть мелкие частицы чего-то, там есть эта, как там её…

– Чёрная материя?

– Да! – с жаром воскликнул он. – Она самая! Там есть пространство и время, там есть что-то!

– Я тебя не понимаю, – она взглянула в его глаза и испугалась: за долю секунды они стали абсолютно пустыми, словно в них никогда не было жизни.

Это были глаза мертвеца.

– Место, где нет абсолютно ничего. Ни пустоты, ни времени, ни пространства, – прошептал он, глядя сквозь неё. – Абсолютное ничто.

– Если бы такое место существовало, это было бы самое страшное место во вселенной, – тихо сказала она, отступив к стене.

– Это было бы самое прекрасное место во вселенной, – холодно ответил он, развернулся и ушёл во мрак.

Девушка тихо заплакала.

Солнце, сошедшее с ума от собственной значимости, надменно ползло по раскалённому добела небу.

Эвкалипты, опьяневшие от собственной пряности и ядовитости, лениво шевелили шершавыми листьями,

Коалы-сифилитики, нажевавшись кислотных листьев, мирно дремали на ветвях, жгуче попёрдывали и невнятно бормотали во сне.

Им снились кукабарры, хохочущие во мраке ночи.

Коалам было очень страшно, но ни одна из них не проснулась.

Стоял невыносимый полдень невыносимого лета.

– И что мне дальше с тобой делать?

– В смысле?

– А я тебе сейчас объясню, в каком! В самом, сука, прямом! В настоящем! Расселась тут, ножки в стороны раздвинула, глазами хлопает, как будто не понимает ничего! Давай, рассказывай!

– Что?

– Что ты из меня дурака делаешь? Не знает она! Всё ты, сука, знаешь! Всё знаешь, тварь! Сейчас.

– Не надо! Не надо!

– Заткнись, сука!

– Мама!

– Я здесь!

– Знаете, мне кажется, что с головой ему бы было значительно лучше!

– А мне кажется, что вам это только кажется!

– Да и выглядел он пободрее.

– Вы ещё скажите, что поживее!

– Ну, это само собой разумеется!

– Слушайте, перестаньте морочить мне голову! Вы что, совсем забыли, зачем мы сюда пришли?

– Нет, что вы! Как я мог забыть!

– Тогда лучше помогите. Возьмите голову и положите в ящик. Только ни в коем случае не смотрите ему в глаза!

– Я помню.

– Это хорошо, что помните. Чёрт! Я же сказал, чтобы вы не смотрели ему в глаза! Вот что мне теперь делать?

– Ну, посмотри теперь ты.

– Заткнись и даже не пытайся меня уговорить.

– Ну, пожалуйста!

– Нет!

– Пожалуйста!

– Ну…

По ночному лесу, осторожно ступая босыми ногами по острым хвоинкам и сухим веточкам, бесшумно, как тень, шла голая девушка. Стройное тело с торчащими грудями, мальчишескими бёдрами и выпирающими рёбрами, выглядело в свете луны почти белым, словно это была покойница, восставшая из могилы в поисках жертвы.

Но это была никакая не покойница, не вампирша, не упырица, не зомби, а настоящая живая девушка, которая одна-единственная во всём мире знала, что ей нужно в лесу ночью.

Вот и она!

Огромная, в несколько обхватов, сосна стояла, гордо возвышаясь над остальными деревьями.

Девушка подошла к дереву, обняла, как старого друга, как мать, как любимую после долгой разлуки, поцеловала влажными губами сухую, шелушащуюся кору и что-то тихо прошептала.

Дерево не ответило.

Девушка погладила ствол и, ловко обхватив его ногами и руками, быстро полезла наверх, оставляя на коре кровавые пятна.

Добравшись до последней ветки, которая могла бы выдержать её вес, девушка перебралась на неё, с улыбкой посмотрела на ссадины, покрывавшие белое тело, омочила палец в крови, текущей из рваного соска и намазала губы.

– Эй, Луна! – крикнула девушка, глядя на врага. – Ты видишь меня?

Луна ничего не ответила, как и сосна.

– Я почти добралась до тебя! Ты слышишь меня?

– Ничего, когда-нибудь я до тебя доберусь!

Порыв холодного ветра ударил в лицо.

– Ты позвала его помочь? Я доберусь и до него, и до тебя!

Рассмеявшись, она пошатнулась, невольно посмотрела вниз и увидела четыре пары светящихся зелёных глаз.

– Я до вас до всех доберусь…

А сейчас тебя разденут догола и посадят на цепь в подвале. Свет будет включатся лишь во время кормёжки, а кормить тебя будут… Знаешь, есть такой замечательный обычай, произошедший от древних римлян? Какой? Они столько жрали на своих пирах, что вынуждены были время от времени блевать в тазики, чтобы освободить место для нового блюда! Вот блевотиной тебя и будут кормить. Мы, знаешь ли, любим поесть и любим гостей. Некоторые наши знакомые будут приходить к тебе, чтобы пообщаться, так что веди себя вежливо и не забывай лизать им ботинки. Кстати, среди них есть даже будущий… Впрочем, тебе не надо об этом знать. Будь послушным и помни о договоре. Что? Нет, вреда здоровью причинено не будет. Всё, по рукам! Ты готов? Хорошо!

Эй! Уведите пёсика! Пять минут девятого, время пошло. Желаю тебе провести этот год достойно, иначе… Впрочем, ты, я надеюсь, помнишь, что будет, если…

День, когда это началось, был самым обычным. Дети были в школе, взрослые на работе, птицы летали по небу, собаки лаяли на прохожих, а кошки гуляли сами по себе.

Первым это заметил гражданин, имя и фамилия которого остались неизвестными, да и кому они нужны?

Увидев это, гражданин тут же бросил все свои дела (а чем именно он был занят, тоже неизвестно и неинтересно), со всех ног бросился домой, где осталась его беременная жена и малолетняя дочь, и нашёл их в гостиной.

Едва взглянув на них, он понял, что это уже случилось с ними.

У него не было иного выбора, кроме как…

– А что было дальше?

– А дальше началось это.

– Где началось?

– Везде.

– Везде?

– Да.

– И здесь?

– И здесь тоже…

– Скажите, а чем вы их кормите?

Свиньи, поняв, что говорят именно о них, подняли от наполненных серым месивом корыт жирные морды и посмотрели на мужчину заплывшими глазками.

– Оно, знаете ли, вот какое дело. Когда как. Что есть, тем и кормлю.

– Вы не закупаете корма?

– Химию эту? Нет! Ещё мой дед покойный говорил…

– Что?

– Да не помню я, что он говорил – мелкий был. Но ведь говорил же что что-нибудь?

– Ха-ха-ха! А вы умеете пошутить! Действительно, должен же он был хоть что-нибудь говорить! Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! Вот только, знаете ли, я не шутил. Так, болтанул, не подумав. Со мной такое бывает – ляпну что-нибудь, а потом думаю.

– О том, зачем вы это сказали?

– Да.

– С нами это со всеми бывает.

– Ладно, пойдёмте, посмотрим, что там с вашей машиной…

По улице, размахивая огромным мачете, бежал широкоплечий мужчина с изуродованным, почти сожжённым лицом, одетый в старый строительный комбинезон.

Тяжёлые ботинки глухо стучали по мостовой.

– Кто его выпустил?!! Кто его выпустил?!!

Вжиххх…

– Тебе никогда не понять этого. Ты всю свою сраную жизнь прожил, не имея понятия о тех вещах, о которых с таким умным видом рассуждаешь на званых ужинах. Ты беседуешь с девушками о картинах Кало, но все твои мысли не более чем пересказ из чужих статей. Ты споришь о Кафке, но ты каждый раз делаешь это только для того, чтобы поспорить, каждый раз приводя аргументы того или иного критика. Ты цитируешь чужие строки о любви, сам ни разу в жизни не испытав её. Твоя жизнь это компиляция из чужих слов, чужих мыслей, чужих размышлений, чужих идей, чужих чувств. Ты пуст, внутри тебя нет ничего своего. На, закури! Я же вижу, как дрожат твои губы. Мне немного жаль, что уже ничего нельзя исправить, но мне нисколько не жаль тебя.

– Твои слова для меня ничего не значат.

– Я знаю и не ненавижу тебя за это. Ты просто мне безразличен. Я не испытываю к тебе ничего.

– То же, что и я ко всем вам.

– Да. Безразличие заразно…

– Нуарно! Ах, как же у вас нуарно! Эти свечи! Эти черепа! Эта драпировка! Какой эстетизм! Какое утончённое сочетание!

Дама в длинном чёрном платье с приколотой на груди розой восторженно порхала по комнате. В вытянутой руке она держала длинный мундштук, на конце которого тлела сигарета.

– Нуарно! Нуарно! Великолепно! У вас, вне всяких сомнений, чрезвычайно тонкий вкус! Ах! Ах! Ах!

– Благодарю вас, мадам.

– Ах! Не стоит благодарности! Но, если можно…

– Для вас всё, что угодно, мадам.

– Прошу вас, прошу вас, прошу вас, милейший, засадите мне прямо здесь!

– Что?

– Прямо здесь! В анал! Прошу вас! Порвите мне жопу своим хуем!

– Вы серьёзно?

– Да! Да! Без гандона! Порвите! Ах, как нуарно!

– Извините, мне хотелось бы уточнить.

– Что именно?

– У вас в голове насрано?

– Да как вы со мной разговариваете!

– Поверьте, я говорю с вами предельно вежливо.

– Какая наглость и дерзость! Вы хам, мерзкий, отвратительный хам!

Девушка в бирюзовом платье, с голубыми глазами ангела и очаровательными ямочками на щеках, попробовала, по правилам хорошего тона, покраснеть и возмутиться, но вместо этого заливисто засмеялась. Впрочем, она тут же опомнилась, прикрыла рот ладошкой и стыдливо опустила глаза, но было поздно – взоры присутствующих обратились на неё.

– Милочка, вы бы постеснялись столь явно выражать своё восхищение, – ледяным голосом сказала тощая старуха в меховом манто.

В декольте старухи, между обвисших, сморщенных грудей, висел небольшой кулон в виде раскрытой вагины, который она всё время поглаживала левой рукой, словно искала источник силы для своего угасшего женского начала.

– Простите, – покраснела девушка.

– То-то же, – благосклонно сказала старуха. – А вы, милейший, заткнули бы свой поганый рот и не разговаривали с достопочтенным господином Н. такими… такими… так… так…

– Так верно, хотите вы сказать? – усмехнулся мужчина.

– Да ничего такого я не хотела сказать! – возмутилась старуха.

Сидевшие за столом, а было их, к слову, одиннадцать человек, не считая самого господина Н., девушки и старухи, прекрасно знали, что господин Н. сволочь, мерзавец, содомит и конченый идиот, привыкший с самым умным видом рассуждать обо всём на свете. Он облекал отсутствие мыслей в высокопарные, пространные фразы и мог целыми часами плести словесную паутину, не имеющую никакого смысла. Он говорил для того, чтобы говорить и ничего более, однако общество было слишком воспитанным, и сказать об этом вслух никто не мог.

До этого дня.

Лысый мужчина с женским лицом, ковырявший вилкой недоеденный кусок нежно-розового мяса, хмуро буркнул, глядя в тарелку:

– Здесь не принято так выражаться, а тем более оскорблять кого бы то ни было.

– Сказать правду не значит оскорбить, – возразил затеявший всё это.

– Правда субъективна, – сказала женщина средних лет, с роскошными каштановыми волосами.

– Правда одна, – насмешливо парировал ей первый мужчина, – всё, что не является правдой – ложь, не так ли?

– В данном случае вы высказываете мнение о человеке, причём в самом непотребном виде, а у нас о господине Н. может быть совершенно иное мнение, – сказал толстяк с заплывшими глазками.

– То есть, вы согласны с тем, о чём он только что рассуждал?

– Да, – кивнул толстяк.

– А о чём он говорил? – язвительно спросил первый мужчина.

– Он… Он… Кажется, о чём-то…

– О чём?

Сидевшие переглянулись. Они не могли вспомнить, о чём говорил господин Н.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.