Сергей Катканов
Заметки мирянина. Воздух Церкви

На крест не просятся
(Протопоп Аввакум в свете нашего опыта)

Игры в бисер

В институте я писал дипломную работу по протопопу Аввкуму. Помню, на защите, а это было в 1985 году, мне сказали, что мои дипломные потуги при некоторой доработке можно издать в качестве научной статьи. Тогда я очень этим гордился. А сейчас перечитал свою дипломную работу с чувством горькой грусти. Это довольно неглупые ответы на совершенно бессмысленные вопросы. Игры в бисер. Это могло быть интересно, как интеллектуальная разминка, но ни какого самостоятельного значения не имеет. У меня была мысль переделать свою работу, но оказалось, что там нечего переделывать, потому что это ни о чём – выбросить и забыть.

Дело не в том, насколько я вырос с тех пор. Дело в том, что это написал юноша, который не верил в Бога, а перечитал старик, который уже четверть века в Церкви. Я давно уже переехал жить в другой мир. Конечно, ни один старик не станет играть в свои детские игрушки, но они могут быть дороги ему, как память о детстве. Вот только если старик понимает, что в детстве играл совсем не в те игрушки, в какие стоило, это уже не просто грустно, это очень горько.

А как воспринимать седовласых старцев, мэтров отечественного литературоведения, которые так всю жизнь в те самые вредные игрушки и проиграли, этим стяжав себе почёт, уважение и приличные профессорские зарплаты? Этот вопрос у меня возник, когда перечитал конспекты научных работ, которые тогда штудировал для своего диплома. Со студента, который что-то там строчил в перерывах между пьянками, не многое и спросишь, но с профессора, который посвятил этому всю жизнь, можно спрашивать по полному счету. Сейчас я пришёл в тихий ужас, когда прочитал, что писали корифеи отечественного литературоведения о сочинениях протопопа Аввакума.

Более всего поразила то, до какой степени литературовед может быть равнодушен к содержанию текста, который исследует. По поводу «Жития протопопа Аввакума» они пишут о его языке, о стиле, о жанровой природе, о реализме, натурализме, барокко – о чем угодно, только не о том, о чём это было написано.

Аввакум боролся с идеологией реформ патриарха Никона, он хотел донести до читателей свою правду. А их совершенно не волнует, правда это или не правда. Они говорят: «Вы только посмотрите, как это живенько написано. Это, наверное, барокко. Или не барокко?» И вот по поводу «аввакумовского барокко» они готовы спорить хоть всю жизнь, ни слова не сказав о том, за что боролся Аввакум.

Конечно, наивно было бы ожидать от советских литературоведов участия в богословских спорах, беда однако в том, что литературоведы и сейчас такие же: как только речь заходит о религии, они совершенно перестают воспринимать содержание, предпочитая рассуждать о красоте стиля. Они легко прощают автору его веру в Бога, как бы даже вовсе её не замечая (автор не виноват, что жил в средние века и разделял заблуждения эпохи) и говорят исключительно о художественных достоинствах текста.

Исходя из этой логики, почему бы литературоведам не изучить основательно «Майн кампф» Гитлера? Это ж книга. Это ж немецкая литература. У Гитлера, может быть, язык очень хороший, композиция необычная или ещё какие литературные новшества, а на содержание ведь можно и внимания не обращать. Почему до сих пор не появились литературоведческие исследования типа «Гитлер и Гёте» или «Влияние немецких романтиков на творчество Гитлера»? Но книга Гитлера так болезненно затрагивает живой нерв ХХ века, что ни кто и ни когда не будет пытаться исследовать её, как литературный памятник, абстрагируясь от содержания. С Аввакумом так можно, потому что исследователи совершенно не чувствуют, насколько болезненно его «Житие…» затрагивает живой нерв русского ХVII века, да и всей нашей национальной истории. Им не больно от содержания, поэтому они так легко рассуждают о стиле. Гитлера даже издавать боятся, как бы кто чему плохому не научился. Аввакума издают легко и радостно, не усматривая в содержании его сочинений ни каких страшных примеров.

За что же так любят наши светские исследователи сочинения протопопа, если им совершенно не интересно, о чем он писал? Г. М. Прохоров, к примеру, в предисловии к очередному изданию Аввакума писал: «Необыкновенная мощь его личности и красота … его языка». Но ведь у Гитлера с «мощью личности» тоже всё было в порядке, да и язык выступлений Адольфа Алоизовича весьма неплох. Талантливый был человек. Но в том, что касается Гитлера, для нас важнее то, на что была направлена «мощь его личности» и какие именно идеи он излагал своим красивым языком. А сколько людей погубили духовно, да и физически, сочинения «неистового протопопа», нас почему-то совершенно не волнует. Сильный мужик и красивый язык – этого нам достаточно для восхищения Аввакумом. (Зная, как распространено у нас истеричное отношение к Гитлеру, хочу уточнить, что не сравниваю Гитлера и Аввакума, и уж тем более их не уравниваю, речь лишь об исторической судьбе некоторых книг.)

А. Морозов писал про Аввакума: «Он создает новый тип литературного произведения». Беда наших исследователей в том, что они игнорируют один факт, относительно которого прекрасно осведомлены: сочинения протопопа Аввакума – это совершенно не литература. Аввакум не был писателем, таковым себя не осознавал и ни каких литературных задач перед собой не ставил. Нельзя же, в самом деле, объявлять литературой всё, что написано на бумаге, а потом как литературу исследовать. Аввакум был проповедником, писал он ровно поскольку, поскольку, сидя в земляной яме, не имел возможности обращаться к людям непосредственно. И писал он, как говорил, ни секунды не думая ни о языке, ни о композиции. Он просто не знал, что писать надо иначе, не так, как говоришь, потому и получилось столь ярко и живо. Но если бы Аввакуму сказать, что он «создал новый тип литературного произведения», да если бы ещё удалось ему объяснить, что это значит, он мог и в морду дать, настолько литературные задачи были далеки от тех задач, которые он перед собой ставил. Вообще, перспектива получить по морде от автора, про которого пишешь, должна бы многих отрезвить.

Не слабо, думаю, досталось бы и академику Д.С.Лихачеву, который писал: «Ценность чувства, внутренней душевной жизни человека была провозглашена Аввакумом с исключительной страстностью». Насколько это далеко от того, чем жил и чем дышал Аввакум! Протопоп «провозглашал», действительно с «исключительной страстностью», что надо сохранять верность Христу вопреки всему и не смотря ни на что. Ценность чувства как такового Аввакуму и в голову не могло придти провозглашать.

Можно смотреть на потоки крови и восхищаться её красивым цветом. Можно слушать призывы к самоубийству и восхищаться страстностью этих призывов. Но врать не надо. А Лихачёв врёт, когда пишет: «Борьба Аввакума с государством и церковью… это только новый этап борьбы за освобождение человеческой индивидуальности».

«Человеческая индивидуальность» не стоила для Аввакума вообще ни чего. Его интересует только верность человека Христу, и только за это он боролся. Правда Аввакума носит чисто религиозный характер, вне религии он ни какой правды не ищет и не находит. А говорить про «борьбу Аввакума с государством и церковью» можно только вконец одуревши от марксизма. Аввакум считал, что царь и патриарх отошли от Божьей правды, с этими отступлениями он и боролся, а государство и Церковь как таковые были для него родными и любимыми.

Верующие и неверующие, читая одну и ту же книгу, видят в ней совершенно разные вещи. Это не просто разница в убеждениях. Если человек верит в Бога, он живет в другом мире по сравнению с атеистами, у него всё восприятие реальности принципиально другое. Что для атеиста ужас, то для верующего радость, что для одного яд, то для другого лекарство, что для одного предмет самых напряженных стремлений, то для другого ни чего не значащие пустяки. Безбожник ни когда не сможет понять тот мир, в котором живут православные. Для них Церковь – это общественная организация, просто сумма людей или даже сумма священнослужителей. Для нас Церковь – совокупность христиан, как живых, так и усопших, во главе со Христом. Для нас вообще не существует «мертвых», то есть исчезнувших людей, а Христос, воскресший две тысячи лет назад, является активным Участником нашей повседневной жизни и тем Центром притяжения, к которому мы стремимся. Христос – Цель и Смысл нашей жизни. Для безбожника всё это сказки, но тогда зачем ему изучать тексты церковных авторов? Он там всё равно ни чего не поймет. В лучшем случае, он будет напоминать художника, далекого от физики, который, описывая ракету с ядерной боеголовкой, восхищается её красотой.

Протопоп Аввакум был человеком Церкви и писал для людей Церкви. Его тексты отражают специфическую церковную проблематику, смысл которой вообще недоступен человеку нецерковному. Что мог понять в сочинениях Аввакума тот юный безбожник, который когда-то писал дипломную работу, опираясь на исследования таких же безбожников, как и он сам? Но я не забыл про Аввакума, продолжая о нём думать и тогда, когда уже жил в Церкви. А недавно перечитал аввакумовские сочинения и был поражен тем, насколько актуально они звучат в XXI веке. Жизнь и сочинения неистового протопопа это целый набор примеров того, как должен поступать церковный человек. И как он ни в коем случае поступать не должен.

Правда Аввакума

В Аввакуме прежде всего привлекает предельная религиозная серьёзность. Вера для Аввакума не украшение жизни, а сама жизнь, не следование традиции, а способ существования, не то, что помогает нам жить, а то, за что не жалко отдать жизнь. И жития мучеников для него не повод для сентиментального умиления, а прямой пример для подражания.

Да, он был богословски безграмотен и не имел способности отличить обряд от догмата. Да, он был не в состоянии понять, что реформы патриарха Никона вообще не затрагивают вопросов вероучительных и ни как не искажают Истину православия. Да, конечно, не имело ни малейшего смысла страдать за веру в той ситуации, когда самой вере ни что не угрожало. Но для него верность обряду была неотъемлемой частью самой веры. Двумя перстами креститься или тремя, двигаться крестным ходом «по солнцу» или «против солнца», использовать ту или иную форму креста – всё это для Аввакума часть веры, а посягательство на веру он воспринимает, как посягательство на саму жизнь.

Не раз, уже будучи в Церкви, я думал о том, что Аввакум восстал не по делу, что из-за обрядов не стоило начинать такую большую войну. А потом понял, что тут всё сложнее. Да, действительно, и в XVII веке, и в XXI-м одной из распространенных церковных болезней является обрядоверие. Это когда вся религиозность сводится к строгому и неукоснительному соблюдению обрядов без малейшего представления о сущности православия. Это, конечно, не есть хорошо. Но в том-то всё и дело, что Аввакум, как ни странно, не был обрядоверцем. Он живёт и дышит только Христом, и весь его пафос в сохранении верности именно Христу, а не обряду. Но верность обряду для него неразрывно связана с верностью Христу. И, может быть, это не так уж и глупо.

В Церкви вообще опасно даже табуретку с места на место передвигать. Казалось бы, Церковь – наш дом, мы живём здесь, церковная реальность для нас хорошо знакома. Но не надо забывать, что Церковь являет собой удивительный сплав из мира сего и мира иного. А ведь о мире ином мы имеем в лучшем случае самые общие представления. Многие законы мистической реальности для нас не понятны, так что в Церкви лучше не делать резких движений. Устранишь то, что кажется сущим пустяком и огребешь такие проблемы, каких и представить себе не смог. Захочешь вылечить какую-нибудь церковную болезнь и заработаешь болезнь во сто раз худшую.

Не то чтобы в Церкви вообще ни чего трогать нельзя, но делать это надо с предельной осторожностью и большим рассуждением. Мы можем вообще не представлять себе, как много держится на обрядах даже в душах знатоков догматического богословия. Это тончайшая мистико-психологическая реальность.

Так что главным дураком в истории русского раскола был как раз патриарх Никон. Он ведь затеял исправления богослужебных книг и обрядовую реформу по причине, не имевшей ни какого отношения к религии. Мордовский крестьянин, он уже встал вровень с русским царем, он видел себя уже и выше царя («священство царства преболе есть»), но и этого ему было мало, он хотел стать главой всего православного мира, и только ради этого решил выровнять обряды и книги «под греков».

Мысль, кстати, довольно глупая, ведь для утверждения лидерства Русской Церкви в православном мире вполне достаточно было единства вероучения, обрядового единства вовсе не требовалось. К тому же, поступая к грекам в ученики, довольно сложно было утвердить своё главенство над ними. В любом случае, Никон стремился не к истине, а к власти, и это не вызывает к нему уважения. Его реформа была объективно вредной, дуроломной и не несла в себе ни какого положительного начала.

А главная беда была в том, что Никон проявил поразительное бесчувствие к духу Церкви, к психологии церковных людей. Церковь всегда очень консервативна, это необходимое условие для исполнения главной функции Церкви – хранения Истины. Понятно, что вопрос о сложении перстов ни какого отношения к Истине не имеет, но в сознании простого церковного люда двоеперстие было как бы освящено Истиной. Обряды как бы хранились в одном сосуде с догматами, двоеперстие как бы напиталось светом веры, а потому и посягательство на привычное перстосложение воспринималось, как посягательство на саму веру. И это небезосновательно.

Конечно, не имеет ни какого вероучительного значения то, какой формы крест использовать в Церкви, любая из этих форм очень слабо напоминает крест, на котором был распят наш Спаситель. Но! Русский крестьянин, богословски совершенно безграмотный ни чего про «филиокве» объяснить не способный, тем не менее хорошо знал, что «латины» исказили веру христианскую. И если он видел, что в православный храм заносят «латинский крыж», как ему было реагировать? Ведь крестьянин не ошибался в том, что видит перед собой знак искаженной веры, символическое изображение ереси. И он заявлял бурный протест, и ему бесполезно было объяснять, что форма креста не имеет вероучительного значения. И ведь он был по-своему прав, потому что вслед за «латинским крыжем» в православный храм очень даже могло заползти и само «латинство».

Если обряды имеют так мало значения, тогда зачем их было менять? Зачем было без дела будоражить православные массы? В Церкви есть своя знаковая система. Разумеется, нельзя уравнивать знак с тем, знаком чего он является. Но и знаки ни кому не посоветовал бы трогать, не известно, чем это может закончится. Никон этих тонкостей совершенно не понимал, он не чувствовал Церковь и действовал, как опьяненный властью самодур: «Скажу и будет!» А не факт. Православные ведь не католики, у нас глава Церкви не папа и не патриарх, а Христос. И эта умозрительная истина вдруг неожиданно хлынула на улицы. И мало не показалось ни кому.

Позволю себе привести грубый, но мудрый анекдот. У Ивана из пупа выросла гайка. Позвали мастеров, спрашивают, что с этим делать. Мастера посмотрели и говорят: «Не понимаем, что это такое и устранить не можем». Тогда позвали мастеров из-за моря. Те, недолго думая, гайку открутили. А у Ивана задница отвалилась. Мораль: не ищите за морем мастеров на свою задницу.

Это точно про патриарха Никона. Он-таки нашёл «за морем мастеров на свою задницу». Да если бы только на свою. А ведь такая, казалось бы, простая мысль: не трогай то, чего не понимаешь. Так он думал, что всё в Церкви понимает. А вот тут-то и ошибка. Церковь создана не людьми, а Святым Духом. Мы живём в Доме, который не нами построен. Поэтому все мы в Церкви многого не понимаем. Так вот и не надо тянуть свои шаловливые рученки к тому, что не понятно.

Не раз, упрекая протопопа Аввакума в обрядоверии, я в конечном итоге подумал: а разве мы сейчас не точно так же настроены? Мы до последней возможности будем бороться против замены церковнославянского языка в богослужении на русский. А разве это имеет вероучительное значение? Ни малейшего. А если убрать из храма алтарную перегородку, это нанесет удар по нашей вере? Ни какого. А если священник будет служить литургию в костюмчике с галстуком, это как-либо затронет православную догматику? Нет, конечно. И тем не менее мы будем продолжать отстаивать и церковнославянский язык, и алтарную перегородку, и богослужебные облачения духовенства. Не потому что мы обрядоверцы, а потому что понимаем: отмена всего этого приведёт к тяжелейшим искажениям духовной жизни. Не каждый православный сможет это объяснить, но большинство это чувствуют. И если мы начнем ломать внешнюю обрядовую сторону церковной жизни под заверения, что на Истину ни кто не посягает, то в конечном итоге Истину мы тоже утратим. Это можно безупречно логически доказать и объяснить, а можно этого и не делать, потому что душа православного человека и так чувствует губительность протестантско-обновленческого презрения к обрядам. И не извольте сомневаться: сегодня ратуют за перевод богослужения на русский язык только враги Церкви, которые хотят разрушить её изнутри. Иногда это могут быть и не сознательные враги, а просто очень примитивные люди, не имеющие представления о духовной жизни. Но такие ещё опаснее.

Так что аввакумовский пафос стояния за древнее благочестие нам очень близок, мы его разделяем. Мы не можем одобрить некоторых его действий, но об этом ниже.

Вторая особенность протопопа Аввакума, вызывающая искреннее восхищение, это его потрясающая внутренняя свобода. Для него все равны во Христе, и он обращается ко всем на равных, ни перед кем не заискивая и не раболепствуя. А ведь он всего лишь мелкий сельский попик, которому привалила неслыханная удача – он стал протоиереем кремлевского собора. Любой другой на его месте держался бы за такую удачу двумя руками, думая только о том, как укрепить своё положение, как угодить тем, кто его теперь окружает, и смотрел бы им в рот, и ловил бы каждое слово. А он держит себя, как с ровней, и с царем, и с патриархом, да ещё и приглядывает за ними, как за несмышлеными, всё ли у них в душе-то нормально?

Казалось бы, всё просто: Аввакум видит своего Господина только в Христе, и отчёт он готов держать только перед Христом, а потому и робеет только перед Ним. А царь он чево? Царь – такой же слуга Божий, как и последний мужик в его царстве, только служение у него другое. Передав свою жизнь в руки Царя Небесного, теперь уже странно было бы заискивать перед царем земным.

Всё очень просто и вполне понятно любому христианину. Но почему же и доныне это почти ни у кого не получается? Почему большинство священников смотрят на епархиального архиерея, как на повелителя живота своего? Почему ни кто из священников не дерзнёт сказать архиерею: «Я, владыко, служу не тебе, а Христу, а ты ни чего не сможешь мне сделать». Да потому что любой архиерей может в любой момент оставить любого священника с семьёй без куска хлеба одним только росчерком пера. Он может запретить его в священнослужении, а может перевести с богатого городского прихода в нищий сельский приход, может отобрать у священника храм, в реставрацию которого тот вложил огромные силы, и передать другому священнику, более приятному в обхождении. Что бы всего этого не произошло, батюшка заискивает перед архиереем, всячески ему угождает, а чтобы хоть слово поперек сказать, так и не мыслит. Это у них называется «смирение». Хотя на самом деле это человекоугодие. Это отнюдь не высшая добродетель, а тяжкий грех. Вот так и служат у нас «не ради Иисуса, а ради хлеба куса».

А уж как сами архиереи стелются ковриком под ноги государственной власти, так на это без слез смотреть невозможно. Они же полностью зависят от власти, что же тут удивительного? Да то и удивительно, что служат они начальнику, а не Христу, поэтому их жизнь переполнена самыми разнообразными страхами.

И ведь все они говорят о том, что христианин должен следовать Божьей воле, но научиться говорить правильные слова, ещё не значит научиться жить и дышать в соответствии с этими словами. Удивительная свобода протопопа Аввакума с тем и связана, что он стремится исключительно к исполнению Божьей воли, легко ради этого пренебрегая исполнением человеческих хотелок. Аввакум не боится ни кого и ни чего, потому что страх погрешить против Истины победил в нем все остальные страхи. Воистину, кто раб Божий, тот уже больше ни кому не раб.

А ведь Аввакум рисковал куда больше, чем нынешние человекоугодники, которые вздрагивают от архиерейской тени. Он не просто потерял теплое местечко, его с семьей обрекли на такие страдания, какие и в ГУЛАГЕ не часто встречались. И вот его простили, вернули, а он опять за своё, теперь уже на опыте зная, что с ним будет. «Любо им, как молчу, да мне так не сошлось». «Нам то любо – Христа ради, нашего Света, пострадать». «С еретиком какой мир? Бранися с ним до смерти, не повинуйся его уму развращенному».

Недавно мне рассказали про одного архиерея, который начал внедрять у себя в епархии неообновленчество и пояснили: «Ему так приказали». Я вспылил: «А если бы ему приказали от Христа отречься, он бы и это исполнил?» Какие же мы все перепуганные… Так что прежде, чем судить Аввакума, давайте спросим себя: кто из нас способен на такую же верность Христу?

Удивительны отношения протопопа Аввакума и царя Алексея Михайловича. Секрет этих отношений в том, что они любят друг друга. Аввакум ведь чтит царя и склоняется перед ним, как перед помазанником Божьим. Аввакум видит искреннюю царскую религиозность, а потому искренне его любит. Если бы не реформа Никона, у царя не было бы более верного и преданного слуги, чем Аввакум.

И царь тоже любит Аввакума, высоко чтит его, как праведника и страстотерпца. Царь всеми силами души стремится к дружбе с протопопом. И оба они нещадно друг друга тиранят: Аввакум царя – обличениями, царь Аввакума – железами. Ни у которого нет выхода. Аввакум ради царя не может отречься от того, что считает истиной. А царь не может поставить мнение Аввакума выше мнения вселенских патриархов.

Аввакум пишет о царе: «И я по нём всегда плачу, жаль мне сильно его». Протопоп вспоминает, как царь его увещевал: «Пожалуй-де, послушай меня: соединись со вселенскими теми хоть небольшим чем». И я говорю: «Аще и умрети ми Бог изволит, с отступниками не соединюсь». Последнее слово рек: «Где ты не будешь, не забывай о нас в молитвах своих». Я и ныне, грешный, елико могу, о нём Бога молю».

Так они плакали друг о друге, молились друг за друга и боролись друг с другом до последнего издыхания. Только православный человек может понять пронзительность и глубину этой трагедии. Поразительнее всего то, что царь смиряется перед Аввакумом, как мирянин перед иереем. И Аввакум это вполне принимает: «Бедный, бедный, безумный царишко, что ты над собой сделал». А вот царь ни когда не дерзнул бы назвать протопопа безумным. Но что же делать царю, если раньше того он смирился перед патриархом Никоном, полностью доверившись его мнению по церковным вопросам. Царь уже, наверное, и сам не знал, прав ли Никон или Аввакум, понятно было только, что на этих двоих одновременно не угодить, так что уж приходилось держаться первоначально принятой линии. И так всю Церковь перебаламутили, так не делать же это ещё раз.

С царем Аввакум ещё миндальничает, потому что любит его, а для патриарха Никона у него не находится лучших слов, чем «кобель борзой». Мыслимое ли дело, чтобы какой-то попик так говорил о патриархе? К тому же о всемогущем патриархе, который был вторым человеком в государстве после царя, о патриархе, перед которым трепетали князья и бояре, да и сам царь робел. И это при том, что жизнь и благополучие Аввакума и его семьи полностью находились в руках Никона. Но Аввакум твердо знает: «Коли же кто изволил Богу служить, о себе ему не подобает тужить». Конечно, и у нас любой священник так скажет, но кто из них так живет?

У нас и доныне рядовое духовенство смотрит на патриарха, почти, как на небожителя, как на существо высшего порядка, каждое слово которого – чистейший бриллиант. А ведь слова патриарха – это вовсе не слова Церкви. Но с патриархом не то что спорить, на него глаза поднять боятся. А вот для Аввакума патриаршая реформа это не более чем «никоновы затейки дурные». При этом, Аввакум, делая такие заявления, рисковал куда больше, чем нынешние.

Сейчас-то чего – в земляную яму не посадят, в железо не закуют и в Сибирь пешком не погонят. Максимум – хорошего прихода лишат, крестиком наградным обойдут, даже чтобы в запрет отправили надо очень сильно постараться. А уж чтобы сана лишили надо совсем берега потерять. У нас один диакон, уже второй десяток лет пребывает в расколе, и всё ещё не лишен сана. У Никона такой диакон уже через неделю висел бы на дыбе. Но тогда, ради верности Христу, и дыбы боялись меньше, чем сейчас боятся щелчка по носу. Конечно, и тогда хватало холуев, готовых отречься от Христа «страха ради архиерейска». И сейчас хватает духовно свободных священников, которые служат Христу, а не начальству. Но общая тенденция не в нашу пользу, потому что вера оскудела.

На Западе церковь давно уже превратилась в заурядную благотворительную организацию, да и у нас вера становится всё более «гуманитарной». От религии ждут психологического комфорта, мысль о том, чтобы ради веры лишиться комфорта, звучит как-то не современно. Поэтому и духовенство очень часто выглядит насмерть перепуганным, слова лишнего боятся сказать, а то как бы чего не вышло.

В вечном страхе живёт тот, кому есть что терять. Аввакум ни чем не дорожил в этой жизни, кроме Христа, поэтому ни кого и ни чего не боялся, поэтому и говорил про архиереев: «Да нечего у вас и послушать доброму человеку, всё говорите, как продавать, да куповать, как есть, как пить, как баб блудить, как робят в олтаре за афедрон хватать. А иное мне и молвить того сором, что вы делаете: знаю всё ваше злохитрство, собаки, бляди, митрополиты, архиепископы…»

Если кто не знает, афедрон – это задница. Так что «голубое лобби» среди церковной иерархии появилось не теперь. И борцы с «голубым лобби» тоже не теперь появились. Теперь их плющат не до смерти, но тоже плющат. Так уж устроена наша церковная иерархия: содомиты становятся митрополитами, а тех, кто разоблачает содомитов, лишают сана. И все, за крайне редким исключениями молчат. Потому что боятся.

Значит, протопоп Аввакум всё правильно делал? Нет. Он всё делал неправильно. Его бесстрашная верность Христу, его удивительная внутренняя свобода вызывают искреннее уважение, но Аввакум переступил ту грань, которую христианин ни когда не должен переступать. А в итоге неистовый протопоп принёс в Россию такое огромное духовное зло, по сравнению с которым «никоновы затейки дурные» выглядят вполне безобидными благоглупостями.

Неправда Аввакума

В Церкви нет зла страшнее, чем раскол. Казалось бы, ересь страшнее, но раскол, даже и не содержащий ереси, в конечном итоге всегда к ереси приводит. Сейчас в Церкви почти не осталось людей, тяготеющих к ереси, придумать какое-нибудь новое учение – это ж мозги надо иметь. А вот тяготеющих к расколу в Церкви по-прежнему хватает, для этого губительного баловства ума много не надо, даже напротив. Классический раскольник – это фанатичный дурак.

Восхищение Аввакумом понемножку проходит, когда понимаешь, что это как раз про него и сказано. Ещё Иван Тургенев весьма проницательно заметил: «Груб и глуп был Аввакум, порол дичь, воображая себя великим богословом…» Увы, это так. И сам Аввакум весьма невысоко ставит собственный умишко и уровень богословской подготовки. Не раз он говорил про себя: «Аз есть простец человек и зело исполнен неведения», «Несмыслен гораздо, неука человек». Это он вроде бы как смиряется, но смирение его ложное, потому что он тут же переходит к богословским заключениям, на которые «неука человек», «зело исполненный неведения» по определению не может быть способен.

Поразительна та легкость, с которой Аввакум обвинят Никона в ереси. Словом «ересь» нельзя ругаться, потому что это термин. Это искажение религиозной истины. Когда в Церкви появлялись ереси, это всегда вызывало растерянность среди церковного люда: кто же прав? Тогда собирали собор и молились Богу, чтобы Он прояснил истину. И спорили, а порою и бесчинствовали, но всегда понимали, что на соборе истину утверждает Бог. Когда истину с Божьей помощью удавалось прояснить, её догматизировали, то есть давали её четкое определение, обязательное к принятию всей Церковью. Догматы может принимать только собор. Догмат – некая умозрительная истина. А ересь – это либо отвержение догматов, либо их искажение, либо введение новых догматов без соборного определения.

Поэтому, когда Аввакум говорит о «крестоборной ереси никонианской», меня до глубины души поражает не только его богословская безграмотность, но и его запредельная наглость. Ни форма креста, ни способ перстосложения при крестном знамении не имеют ни какого отношения к догматике, а потому и ересью быть не могут. К тому же невозможно понять, как может отдельный священник безо всякого соборного определения решать, что есть ересь. Между тем, Аввакум совершенно спокойно заявляет: «Мы же …, не умолчав, почали обличать еретика…» А подумать, прежде чем обличать? Но Аввакум призывает: «Мучься за сложение перст, не рассуждай много…» А рассуждать-то было надо. Причем именно много. Соборно надо было рассуждать. Впрочем, Аввакум мог и против собора пойти, объявив его еретическим. Он полагал собственный разум единственным и безупречным критерием истины, при этом разума имел с гулькин нос, но главная проблема Аввакума была не в глупости, а в беспредельной гордыне. Вот поразительный факт: этот человек, казалось бы, дышал Христом, Который был для него единственным смыслом жизни, да и самой жизнью, но он при этом имел мышление совершенно нецерковное, это такой герой-одиночка, совсем не понимающий, что такое Церковь.

Нет ни каких сомнений в том, что никонова реформа была ненужной и вредной. В Церкви всё взаимосвязано и переплетено: и обряды, и обычаи, и каноны, и догматы. Не всё в Церкви имеет отношение к Истине, но всё в конечном итоге существует для хранения Истины. Никон этих тонкостей совершенно не понимал, поэтому наломал великих дров без каких-либо реальных причин. Но Никон не был еретиком и ни каких ересей в Русскую Церковь не ввел. По поводу его новшеств можно было протестовать, можно было с ним спорить, можно было скрипеть зубами, глядя на то, как реализуются некоторые его благоглупости, особенно исправление богослужебных книг. Но нельзя было по этому поводу уходить в раскол, нельзя было разрушать церковное единство, нельзя было заявлять, что Никон для них больше не патриарх, поскольку такое вытворяет.

Церковному люду во все века постоянно что-то не нравится в действиях иерархии, но это не повод для раскола. Раскол – это страшно. Не даром говорят, что раскольники раздирают цельнотканый хитон Христов. Не даром говорят, что грех раскола не смывается даже кровью. В Церкви есть только одна реальная причина для разрыва молитвенного общения – ересь. С еретиками общения быть не может, и разрыв с ними, это уже не разрыв с Церковью, это как раз попытка в ней остаться. Никон не был еретиком, а значит вся борьба Аввакума и его сторонников с никонианами, это деятельность антицерковная, то есть по сути антихристианская, потому что Глава Церкви – Христос. Дурость Никона Церковь в конечном итоге довольно легко и быстро переварила. Дурость Аввакума Церковь за 300 лет не смогла переварить. За столетия бесчисленное количество христианских душ оказалось погублено из-за того, что Аввакум с поразительной легкостью назвал ересью то, что ересью не является.

Есть мудрый завет: «Следите за тем, православно ли проповедуют ваши епископы, а во всем остальном будьте у них в послушании». То есть всем нам, включая мирян, заповедано следить за догматической чистотой епископской проповеди, оценивать её на предмет наличия ереси. Великий и страшный долг. Исполнять его надо с предельной осторожностью. Мы можем что-то обсуждать, о чем-то спорить, но выносить вердикт относительно того, что есть ересь единолично ни кто не может.

В течение нескольких десятилетий мне довелось наблюдать множество микрорасколов с достаточно близкого расстояния. Однажды услышал выступление ушедшего в раскол лаврского иеродиакона, который обвинил профессора Осипова в арианстве. Просто не знал, смеяться или плакать. Арианство – ересь очень примитивная. Если в монофизитстве или несторианстве всё на нюансах и полутонах, то арианство тупо возвещает, что

Христос – не Сын Божий. Обвинить в арианстве Осипова, это всё равно что обвинить доктора физико-математических наук в незнании таблицы умножения. И кто же способен на такие обвинения? Да тот, кто и сам ещё весьма нетвердо знает таблицу умножения. Бедный, бедный иеродиакон…

Потом очень много треска производили борцы с «ересями сергианства и экуменизма». При этом ни кто из них ни сергианству, ни экуменизму точного определения не дал. Как же можно обвинять Русскую Церковь в ересях, которые не известно в чём и заключаются? Само по себе это признак невысокого ума и великой наглости. Вот уж где копии Аввакума, только в масштабе один к тысяче.

Ну, под «сергианством», видимо, надо понимать определенный тип церковной политики по отношению к государству. Как бы к этой политике не относиться, она не затрагивает вопросов Истины, а потому не может являться ересью. Устраивать раскол и уходить из Церкви из-за «сергианства» – дремучая дикость. Даже если считать, что митрополит Сергий всё делал неправильно, это были его личные грехи, ни как не затрагивающие учение Церкви, и даже если их воспроизводят в своей деятельности нынешние иерархи – это опять же их личные грехи. Православным неловко даже напоминать, что Церковь – не есть сумма иерахии. Но опыт свидетельствует, что иным православным напоминать об этом не только уместно, но даже и бесполезно.

А вот с экуменизмом всё сложнее. Можно насчитать до десятка значений этого слова, и в большинстве значений экуменизм вполне безобиден, хотя и не всегда симпатичен. У нас же за любое участие в экуменических сборищах, за любое дружелюбное высказывание о католиках и протестантах уже объявляют еретиком. Даже если иной митрополит руку пожмет иному кардиналу, его и за это могут еретиком объявить. Всё это глупости. И экуменические сходняки – глупость, и объявление их еретическими сборищами – глупость.

Но есть то значение экуменизма, которое делает его ересью. Это когда считают, что между различными христианскими конфессиями нет ни какой разницы и спорить нам не о чем. Однажды мне довелось лично беседовать с одним архиепископом, который именно так и считал. И я увидел перед собой настоящего живого еретика. Ведь тот же католицизм содержит полсотни ересей и тот, кто не считает их ересями, сам становится в них повинен. Но я не ушёл по этому поводу из Церкви, ведь тот архиепископ не от лица Церкви говорил, да он и права такого не имел. Его еретичество было его личным горем, и мне было бы глупо делать это своим горем. Вот если бы Русская Церковь на поместном соборе приняла взгляды того архиепископа, как обязательное для всех вероучение, я первый сказал бы, что Церкви у нас больше нет и пусть бы это называл расколом кто угодно, и пусть бы меня отлучили от чего угодно. С предателями Церкви мы ни когда не будем находиться в одной синагоге. Но до этого ведь не дошло и, дай Бог, не дойдет, так что не надо дергаться раньше времени.

А уж сколько в Церкви было нестроений со всеми этими ИНН, страховыми свидетельствами и новыми паспортами. Кто-то поволновался и успокоился, а кто-то ведь ушел в раскол, да так и не вернулся. Люди остались без Церкви, без литургии, без таинств. Это же страшная трагедия. И ради чего люди на это пошли? Ради полной чепухи, не имеющей ни малейшего вероучительного значения. Кто-то решил, что, принимая ИНН и т.д., он принимает печать антихриста. Как такое возможно, если в мире ещё нет антихриста? В любом случае, отречься от Христа можно только сознательно, вполне отдавая себе отчёт в характере своих действий. Спасение души не может зависеть от успехов в разгадывании ребусов. Это всё азбучные истины христианства, но кто-то не захотел их понимать, на кого-то не подействовали даже увещевания такого богомудрого старца, как архимандрит Иоанн (Крестьянкин), они лишь начали плевать на отца Иоанна.

Не раз, глядя на весь этот дурдом, приходилось думать: до чего же всё это по-аввакумовски, до чего же тупо все расколы воспроизводят одну и ту же схему. Сначала находится не очень умный, богословски безграмотный священник, к тому же слишком много о себе понимающий, а потом появляется группа мирян, которые верят этому священнику «яко богу», совершенно не рассуждая. Вместе они поднимают такой визг, как будто их пытаются живьём в ад загнать. Они не слышат вообще ни кого, кроме самих себя, а сами порют такую дичь, что становится стыдно за человеческий разум.

Так было при Аввакуме. Так и сейчас. Всё потому что далеко не все у нас выучили аввакумовские уроки. Сам протопоп вовсе не считал себя раскольником и был бы искренне удивлен, если бы ему сказали, что он «ушёл в раскол». Ему казалось, что он всего лишь ведёт внутрицерковную борьбу за правду, что его направление должно победить и тогда церковная жизнь войдет в нормальное русло. Но при этом он поставил ни во что позицию без малого всей иерархии, а собственные богословские заключения считал великими истинами. Это сделало раскол неизбежным.

Внутренняя свобода Аввакума не может не восхищать. Он ни перед кем не заискивает и не гнёт спину, он «служит делу, а не лицам», правда для него дороже, чем личный авторитет кого бы то ни было. Это тем более восхищает, если понимать, что склонность к холуйству и раболепству – большая беда русского народа, и доныне, увы, не изжитая. Может быть, так и надо жить, как Аввакум, всегда склоняясь перед Истиной, и никогда перед людьми? Беда, однако, в том, что Аввакум впадает в другую крайность – откровенное хамство. Может, патриарха и не стоило называть кобелем, а архиереев блядями? Хотя бы из уважения к их сану. Но уважение к сану у Аввакума отсутствует совершенно, а это хамов грех.

Нам нравится, как темпераментно и заковыристо Аввакум умеет ругаться, мы восхищаемся – какой сочный язык. А мы задумывались о том, что за этим стоит? Полное отсутствие уважения к кому бы то ни было, кроме себя, любимого. Это же такая дикая гордыня, которую в себе только слепой не заметит. Аввакум думает, что смиряется, когда ругает сам себя: «… Прямое говно! Отовсюду воняю – душою и телом». Но это не смирение, это его противоположность – претензия на святость. В Церкви известно, что самые великие святые считали себя самыми великими грешниками, так что объявить себя на всю страну великим грешником, это всё равно что объявить себя великим святым. Кто действительно плачет и сокрушается о своих грехах, тот не станет кричать об этом на площадях. А скажите такому «смиреннику»: «Что же ты, говно прямое, вякаешь на тех, кто в Церкви выше тебя поставлен? Может, хватит уже тебе вонять на всю Россию?» И в ответ на эти слова вы увидите злобный оскал гордеца. Кто легко ругает себя, тот совершенно не выносит, когда его ругают другие.

Мы, русские, народ крайностей, мы ни как не можем удержаться на середине. У нас перед архиереем либо на брюхе ползают, по всякому извиваясь, чтобы изловчиться и лизнуть высочайший сапог, либо прямо плюют владыке в глаза, изощряясь в изобретении как можно более обидных оскорблений на архиерейскую голову. Середина нам как-то не свойственна, мы её даже не ищем. Аввакум – очень русский человек, его внутренняя свобода легко трансформируется в хамство, а когда хамы борются с холуями, неправы обе стороны.

Нам легко это понять, потому что такова и доныне наша реальность. У нас либо смотрят на архиерея, как на небожителя, либо и за человека его не считают. Хочу поделиться личным опытом поиска золотой середины между этими двумя крайностями.

Более всего на свете я люблю две вещи: свободу и иерархию. Я люблю их одновременно, хотя это, казалось бы, взаимоисключающие вещи, но ни чего подобного, именно одновременная любовь к свободе и иерархии позволяет удержаться на золотой середине. Я из тех людей, которые всегда знают, как правильно. Это очень опасное качество. Если его не уравновесить, оно может стать погибельным. Но иерархический принцип завораживает меня своей красотой, я всей душой чувствую, что иерархия от Бога. Мне надо, чтобы надо мною был тот, кому дано больше, чем мне.

Мне доводилось спорить с архиереями, причем по вероучительным вопросам. Это, наверное, казалось наглостью, но я всё-таки надеюсь, что это было проявлением любви к Истине. К тому же, эти споры всегда проходили с глазу на глаз, за закрытыми дверями. Публично я ни когда не стал бы спорить ни с одним архиереем, потому что это, на мой взгляд, подрывает иерархический принцип. Когда мне, как редактору, приносили тексты с «разоблачениями РПЦ», я всегда принципиально отказывал: «Я ни когда не буду бороться с православным духовенством». Хотя в тех «разоблачениях» было много правды.

Мне редко приходилось уважать живых архиереев (мертвых-то куда легче уважать), но к любому из них я всегда относился с почтением, усвоив для себя незыблемый принцип: «Не уважаешь человека – уважай его сан». Я ни когда не боялся ни одного священника или епископа и ни когда перед ними не робел, но я ни когда не вел себя с ними развязно, если и спорил, то почтительно.

При этом я очень легко смиряюсь перед авторитетом Церкви, это не требует от меня внутреннего усилия, мне это даже нравится. Я и с патриархом мог спорить, добавляя: «Он не имеет права говорить от лица Церкви». Но когда речь заходит о соборных определениях, я смиряю своё умственное буйство и каждое слово воспринимаю, как истину, даже если она мне не понятна. Любой спор с Собором моя душа воспринимает, как дикое кощунство.

Это важнейшее правило церковной жизни: у нас можно спорить хоть с патриархом, но с Церковью спорить нельзя, потому что этим ты сам себя исключаешь из Церкви. А что сказал Собор, то сказала Церковь. Вне этой твердой, незыблемой уверенности Церковь просто не может существовать. Если мы хоть на мгновение поставим под вопрос соборные определения, мы окажемся «ни на чём», как протестанты. Мы просто потонем в болоте произвольных мнений и суждений. Мы утратим Истину. А страшнее этого ни чего нет.

Не все даже представляют, как много в Церкви свободы, какой необъятный простор открывается здесь для смелой самостоятельной мысли. Но церковная свобода, как и любая другая, имеет свои ограничения. Эти ограничения, собственно, являют собой церковную ограду. Можно и на ограду наезжать, ни кто не запретит, но тогда мы просто окажемся вне Церкви, как это случилось, например, со Львом Толстым.

И, оставаясь в Церкви, многое можно, например, епископат критиковать. Но нельзя переходить ту тонкую грань, которая отделяет критику отдельных действий конкретных епископов от борьбы с иерархией, как таковой, от борьбы с самим иерархическим принципом. В Церкви не нами всё устроено и не нам это ломать. Мы порою и представить себе не можем, на чём тут всё держится. Убери только иерархию, и утрата Истины становится неизбежной. Как это работает – не знаю, но это не раз проверено на практике.

Вот мы смотрим на епископат РПЦ и, мягко говоря, не приходим в восторг. Один епископ содомит, другой просто развратник. Один погряз в демонстративной роскоши, другой просто стяжатель, ни о чём, кроме денег думать не способный. Один еретик, другой тяготеет к расколу. Один благодушный обновленец, другой злобный фанатик. Есть такие, которые заняты исключительно администрированием и далеки от духовной жизни. Есть такие, которые понимают Церковь исключительно, как благотворительную организацию, то есть ни как её не понимают. Есть наркоманы, алкоголики и далее по списку все семь смертельных грехов.

И что же, нам всё это терпеть? Да, терпеть. Все эти недостойные архиереи вышли из среды простого церковного люда, то есть из нашей с вами среды. Если народ православный не смог породить ни какого другого епископата, так что же нам делать? А, может, надо бороться? Но если кто из нас пытался бороться с собственными грехами, то он уже знает, что уж чужих-то грехов он точно не сможет победить. Но ведь невозможно же такое терпеть? И вот те, которые ни как не могут вытерпеть чужих грехов, уходят в раскол. Но ведь уже судьба аввакумовских инициатив очень хорошо показала, чем это заканчивается.

Конечно, протопоп мог, да, наверное, и должен был критиковать никонову реформу. Но разве он её критиковал? Вот он пишет: «Плюнул бы ему в рожу ту и в брюхо толстое пнул бы ногою». Это не критика, а заурядное хамство. Так же, как и любой раскол это всегда хамство по самой своей сути. Конечно, протопоп не отрицал необходимости церковной иерархии, да он ведь и сам был её частью. Он всего лишь называл архиереев собаками и блядями. Но чем всё это закончилось?

В своё время мне довелось познакомиться с дневниками епархиального миссионера, который на рубеже XIX-XX веков ездил по деревням Вологодской епархии с целью возвращения старообрядцев в православие. И через два века с лишним после Аввакума в епархии встречались территории плотно заселенные последователями огнепального протопопа. Из миссионерского дневника хорошо видно, насколько ужасным было духовное состояние этих людей. Ни священников, ни епископов у староверцев, конечно, не было, откуда бы им взяться. Считая себя не просто православными, а архиправославными, они не имели ни каких таинств, не знали богослужения. Богословские сведения, какими обладали старообрядцы, приводят в содрогания. Иные из них ни чего не слышали о Святой Троице, о Богоматери. Но самое удручающее впечатление производит религиозное высокомерие старообрядцев. У них за правило было иметь на входных дверях в избу по две скобы – старовер ни когда не коснулся бы той скобы, за которую брался «никонианин», это «осквернило» бы ревнителя древнего благочестия. Так же старовер ни когда не стал бы есть из той тарелки, из которой ел никонианин, он опять же счёл бы себя «оскверненным».

Такое тупое, причем демонстративное, проявление безумной гордыни говорило о том, что этих людей уже ни в каком приближении нельзя было считать христианами, хотя сами себя они считали самыми лучшими христианами на свете. От первых вождей раскола в них осталась только безумная злоба по отношению к никонианам.

Если бы протопопу Аввакуму показать, как выглядят его последователи, он бы заплакал горючими слезами. Конечно, он ни к чему такому не призывал и такого результата своей проповеди даже представить себе не мог. Он всего лишь боролся с плохими архиереями, а поскольку хорошие стали встречаться всё реже и реже, то его последователи остались вовсе без архиереев, а следовательно без священников, а следовательно без литургии и таинств, а постепенно у них исчезли даже самые общие представления о христианстве.

Всё это не случайность, это железная логика любого раскола. Всё начинается с борьбы за «чистоту одежд», а заканчивается драными вонючими лохмотьями. Иерархия, как бы скверно она не выглядела, является в Церкви хранителем Истины. Если захочешь вместо плохой иерархии иметь хорошую, всё закончится тем, что не будешь иметь ни какой. И тогда обязательно утратишь Истину. Иначе это не работает.

Эта история нагляднейшим образом повторилась с катакомбным расколом. Его причиной, как всегда, стало резко отрицательное отношение к неправедным действиями иерархии. Позорная декларация, подписанная митрополитом Сергием, потрясла многих православных. Владыка Сергий не просто проводил политику соглашательства с большевиками, он фактически прославлял гонителей Церкви и даже утверждал, что ни каких гонений на Церковь в СССР нет. Эта раболепная ложь была плевком на гробы мучеников, вынести такое было и правда не легко. И вот часть иерархии и мирян заявила о своём неподчинении митрополиту Сергию, образовав некое согласие, получившее название катакомбников.

Уже тогда стоило бы обратить внимание на то, что владыка Сергий ни как не покушается на Истину, его действия совершенно не затрагивают учения Церкви, а то, как он стелется ковриком под ноги большевикам – это его личный грех, а разрушать Церковь из-за личного греха первоиерарха могут только те, кто вообще не понимает, что такое Церковь. Как ни странно это звучит, но причин для раскола тогда не было, но некоторым правдолюбцам это не удалось объяснить.

Ради чего владыка Сергий взял на себя этот тяжкий грех? Кто-то упрекал его в том, что Сергий думает, будто он спасает Церковь, но ведь это Церковь спасает нас. Эти люди не поняли главного. Он спасал не Церковь, а церковную структуру, церковную иерархию. Церковь действительно не нуждается в том, чтобы её спасали, а вот церковную иерархию надо было спасти во что бы то ни стало. Ведь уже аввакумовский раскол весьма наглядно показал, что, оставшись без иерархии, церковный люд теряет Истину и начинает духовно загнивать. И если Церковь Христова вечна, то отдельная её часть, Русская Православная Церковь, вполне могла и погибнуть.

В наше время уже можно считать доказанной правильность политики митрополита Сергия. Ведь мы видим, во что выродились группы катакомбников. То какой-нибудь катакомбный епископ публикует в сети откровенную порнуху, то они ставят епархиальным архиереем мальчишку алтарника, упражняясь во всех и всяческих непотребствах. Катакомбников постигла судьба всех раскольников – духовное разложение. Так вот если бы не политика митрополита Сергия, если бы вся наша Церковь приняла тогда катакомбное направление, сейчас Русской Православной Церкви фактически не существовало бы. От неё остались бы лишь разрозненные псевдоправославные группы, соревнующиеся меж собой по уровню маразма. Всмотритесь в современных катакомбников, эта судьба ждала бы всех нас.

Современная Церковь буквально пронизана страхом перед расколом. Это спасительный страх. Наша иерархия хорошо выучила уроки церковной истории и, судя по всему, вполне понимает, что в Церкви опасно табуретку с места на место передвинуть, не добром может закончиться. Бороться с некоторыми негативными явлениями в церковной жизни не так уж и сложно. Сложно будет потом расхлебать последствия этой борьбы. Лучше что-то до времени терпеть, а то тронешь – и всё посыплется. Изживать недостатки, конечно, надо, но с предельной осторожностью и ни в коем случае не делая резких движений. А то у нас стоит разрешить есть яблоки до Преображения, и на выходе получишь раскол.

Так вот, воспитанный в этом страхе перед расколом, в сочинениях протопопа Аввакума я был более всего поражен тем, что в нём этот страх напрочь отсутствует. Так же и в патриархе Никоне нет ни малейшего страха перед расколом. Ни тот, ни другой даже мысли не имеют о том, что их действия могут привести к расколу. Ни патриарх, ни протопоп совершенно не понимают этой угрозы и, как плохие кормчие, воодушевленно гонят корабль прямо на скалы. Они оба простецы, которые не знают церковной истории, не чувствуют церковной атмосферы и не понимают, что из-за чего бывает. И они оба очень гордые. А гордые простецы – это беда, особенно в Церкви.

Насмотревшись на современных раскольников, я очень хорошо понимаю тот психологический тип, к которому принадлежал протопоп Аввакум. До чего же он похож на нынешних, ни чего не меняется. Мы уже убедились, что поводом для раскола может стать что угодно, но каковы его психологические предпосылки? Что делает человека потенциальным раскольником?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.