Илья Тауров
Tobeus

Часть 1. Глава 1

Меня зовут Тобиас. Я родился 5 февраля 2085 года в Германии, в небольшом городке Мариендорф, который находился возле Берлина. Мой отец, Эмре Далал, работал инженером на железной дороге, в его обязанности, как я тогда, в детстве, мог понять, входило слежение за автоматическими системами движения поездов, чтобы всё работало как часовой механизм. Иногда он мог заняться и небольшим ремонтом самого поезда, когда у него было на это настроение и время, в такие дни он брал меня с собой и мы проводили целый день в высоких ангарах, среди рабочих, каждого из которых отец знал по имени. В этих помещениях было грязно и очень часто холодно, но мне нравилось находиться среди других инженеров и мастеров, шестерёнок, микросхем, людей с задумчивыми лицами скопившимися у компьютеров и станков и 3Д-принтеров.

Насколько я сейчас помню, у моей матери, Лены, была та же профессия, что и у отца, но она всё время сидела дома со мной, может быть мама и работала, более-менее целостные воспоминания у меня начинаются лет с семи, а тот период, который мы жили в Германии мне видится очень туманно, иногда даже кажется, что это был всего лишь сон, что это было не со мной, или вообще, я просто придумал всё и потом начал верить, что жил той жизнью.

Население планеты тогда перевалило за десять миллиардов человек, все постоянно повторяли эту цифру, говорили о проблемах с водой, что скоро нам всем не будет хватать еды, и почему это государство совсем не заботится о таких важных вещах.

Мне трудно было понять то, о чём твердили взрослые: мне всегда хватало воды (кому вообще нужна вода, когда есть вещи намного вкуснее), и чего вообще из-за этого переживать, если вода закончится, то будет просто отлично – мы будем пить только газировку и наслаждаться жизнью. Вот бы ещё каши из всяких круп закончились, тогда бы я решил, что уже в свои пять лет застал пик развития человеческой цивилизации и нашему виду больше некуда, а самое главное, незачем стремиться к новым вершинам.

Годы тянулись долго, зимой мне исполнилось семь, но почему-то меня наполняла уверенность, что я уже прожил лет двадцать семь, ещё до школы мама научила меня читать так что к этому возрасту я читал как взрослый, отец иногда занимался со мной математикой и я был полностью готов отправляться в школу с неплохим запасом знаний, больше чем у многих, как выяснилось в первые месяцы учёбы. Я с нетерпением ждал сентября. И вот заветный день, когда можно будет отправиться постигать науки и изучать профессии настал.

– Постарайся как-нибудь быстрее, – строго сказала мне мама, – сегодня нам совсем не желательно опаздывать, это всё-таки твой первый день.

Хоть сентябрь только-только начинался, за окном уже стояли морозы как в первые дни зимы, странное явление, но никто не паниковал не сильно придавал значения этой нетипичной погоде. Я кряхтел, пытаясь завязать свои зимние ботинки, так как из-за толстой зимней куртки почти не мог согнуться. Мы спешили в школу.

Вышли из дома даже как-то слишком заранее, и пройдя совсем немного до остановки метро, мы стали в стеклянном прямоугольнике вместе с другими людьми, ожидая своего поезда. Сколько его ожидать не знал никто, потому что в последний месяц они стали ходить без расписания, когда я спрашивал у кого-то почему так, то мне отвечали, что инженеры хотят добиться максимальной эффективности: пускать поезд только если на маршруте есть необходимый минимум пассажиров. Это объяснение было не совсем понятным для меня, но суть была проста: на нашей остановке стеклянное ограждение могло ломиться от количества пассажиров, но, если на других было пусто, и не хватало хотя бы одного человека до этого самого минимума – поезд бы никуда не двинулся из депо.

Наконец-то вдали стал слышаться знакомый и характерный гул городских поездов, под землей он ещё громче, но всё так же приятен моим ушам. Птицы, сидящие на рельсах, сорвались вверх, а люди стали поглядывать в сторону исходящего звука, как бы подгоняя итак двигающийся с большой скоростью транспорт.

Мы втиснулись в вагон, в отличие от улицы, здесь было душно, и ещё тесней чем в стеклянном прямоугольнике, укрывавшем нас считаные секунды назад от ветра. Я попытался пролезть дальше в глубь, может там свободнее чем у дверей, но кто-то, наверное мама, не дал мне этого сделать. Я обернулся и услышал её голос, она сказала, что мы выйдем на ближайшей остановке – пришлось остаться там, где я стоял, уже и так на одной ноге, сам не помню, как ещё я был скручен среди мужских и женских ног в своей неудобной куртке и оранжевой шапке, налезшей мне на глаза.

Уже с остановки виднелась школа в которой мне предстояло учиться: высокое здание, выполненное из зеркальных стёкол, фронтально оно казалось просто столбом, но если смотреть с другой стороны, то оно было в форме неравнобедренного треугольника, это кстати, одно из моих немногих знаний в математике. Прошагав по красивому скверу, очерченному лиственными деревьями, мы зашли в школу, там ещё понадобилось время, чтобы отыскать нужный кабинет, тогда я и мама пришли туда, то оказались первыми, не было даже учителя. Похоже мы уж слишком заранее вышли из дома из-за недоверия к расписанию поездов. Я стал ёрзать, в двух штанах мне становилось жарко и неудобно, но тут начали приходить другие дети, я не испытывал никакого стеснения, сидел и рассматривал каждого, кто входил в класс делая свои поспешные выводы насчёт их личностных качеств. Последней в класс зашла учительница: молодая и полная девушка с довольно приятным лицом, я надеялся, что понравлюсь ей тоже, так как я со всей серьёзностью был настроен получать только самые высокие оценки, по всем предметам без исключений.

Она поздоровалась с детьми и родителями, сказала, как её зовут: Хельга. Я запомнил до сих пор. После этого, не вставая, преданно смотря на учителя стали представляться дети и говорить, что они делали этим летом. Неминуемо очередь дошла и до меня:

– Меня зовут Тобиас и летом я гулял, – сказал я, но почему услышал смех от двух одинаково одетых детей, и ни капли не поняв в чем дело, замолчал – мне ответ казался исчерпывающим.

Однако у учительницы возникли ещё вопросы, как и к каждому ученику, из вежливости, символические:

– А где ты гулял? И если не тяжело, расскажи с кем? – спросила она.

«Как может быть тяжело рассказывать?» – подумал я тогда, надо же просто говорить.

– С девочками…, – начал я и хотел дополнить «с мальчиками», но истерическим смехом засмеялись те двое, одинаково одетых, их мать ударила обоих сыновей по головам, одному кажется сильнее и смех прекратился.

Со временем я понял, что слово «гулял» в моём словаре и их, означало совсем разные понятия, у меня – играть, у них – заниматься сексом. Может быть лексикон их матери, любившей так называть свои похождения и так объяснявшей детям своё отсутствие.

После, ещё какое-то время отвечали ученики, а потом мы отправились домой, здание школы произвело на меня фурор, такого слова тогда не знал, в голове крутились только «великолепно», «красиво», «монстрски» – нравилось мне больше всего. Я представлял, как приду домой и сразу стану рисовать всё, что сегодня видел.

Я плёлся за мамой, помимо мыслей о школе я понимал, что стало холоднее.

Глава 2

Те дни мне вспоминаются серыми, как будто совершенно без красок, да и вся природа вокруг, кажется была словно обесцвеченной, чуть ли не монохромной. Листья с деревьев уже опали, но не желтели, а чернели на земле, некоторые в тоже время оставались зелёными, виднелась трава в изморози, тогда мне просто казалось, что так и нужно. Был всего лишь конец октября, а градусник показывал где-то минус пятнадцать, холодный ветер путался между домами, а в моих воспоминаниях всё будто покрыто каким-то мраком, правда всё траурное настроение совсем не отражалось на настроении детей в моём школьном классе.

Учиться в школе у меня получалось вполне хорошо, может быть даже лучше остальных, помню, что было скучновато – я уже умел делать всё, чему большую часть класса только учили, мой почерк был довольно красивым: настолько, что другие говорили, что за меня пишет мама. На самом же деле я просто переписывал раз по десять все свои задания от начала и до конца, пока не будет ни одной ошибки, и пока маму не устроит ещё и почерк. А когда я слышал что-то подобное, что писал не я – меня захватывала моя смешная детская ярость, которая могла вылиться даже в драку, так что насчёт поведения я прослыл довольно агрессивным, что изначально делало учителей в отношении меня, может быть, и излишне строгими. Новые учителя к слову, у нас бывали редко, в основном все предметы вела та молодая женщина с первого дня, когда мы все знакомились. Но иногда она болела и приходили другие, у которых уже было заочно составлено мнение о каждом из этих маленьких людей. Например, глупые как пробки, но с ангельской внешностью девочки, нравились им больше чем я, или дети вроде меня, которые уже успели встрять в какие-нибудь истории вроде драк или случайной поломки школьного имущества. Хотя если девочка была неопрятной, она тоже могла вызвать недовольство у заменяющего учителя только одной своей внешностью, а про тех, кого природа обделила обаятельностью можно вообще не говорить. Наверное, тогда я уже начал понимать, что казаться каким-то и проще и выгодней, чем на самом деле им быть. Но это так противно, вряд ли у меня получилось бы даже при желании.

Дни тянулись один за другим, теперь кажется, что каждый следующий день был серее предыдущего, а может так и было на самом деле, я постоянно слышал всё больше разговоров о том, что вскоре случится что-то страшное, я совершенно не понимал, что, а главное почему, но и моё настроение со временем портилось. И вот в одно привычно-серое и тёмное ноябрьское утро вода из нашего крана полилась почти коричневого цвета, мама сказала подождать, мол сейчас это пройдёт, но ничего не менялось, мне пришлось умыться из бутылки и отправиться в школу. Цвет воды не изменился ни к вечеру, ни на следующее утро. Тогда я ещё не понимал, что с этого и начнётся вся цепь событий, которые не утихают до сих пор, хотя раз я имею время всё это писать, а не только думать о сохранении своей жизни, то, наверное, стало получше.

Отец будто знал, что произойдёт и заранее купил очистительную систему, вода конечно стала течь куда более слабой струей, но, всё-таки, она была прозрачной и без запаха, нам ещё хватало этого для еды, и для мытья, которое теперь стало довольно странным: раньше я просто набирал ванну воды и сидел там с игрушками, даже не знаю сколько времени, теперь же у меня было несколько десятков секунд, чтобы намокнуть, потом намылить себя и быстро, как только я могу, всё смыть. Эти гигиенические рекорды я теперь ставил не каждый день, а максимум три дня в неделю, перед понедельником, по воскресеньям, было единственное гарантированное время для ванных процедур, в остальные дни мама оценивала степень моей грязности и уже после решала: мыться мне или нет. Меня, в принципе, устраивало.

Кто-то, к слову, был запасливей чем мой отец и наставил этих очистительных приборов где только мог, а теперь получал солидные деньги за обычную воду, так как даже в магазинах она перестала быть доступным и дешевым товаром.

Первое время все говорили о том, что это просто устарела система водоснабжения, что подобное происходит только на нашей улице, потом оказывалось, что это только в нашем квартале, со временем появлялись слухи (времени проходило не много), что это болезнь нашего города, а везде в остальном мире всё в порядке, но массовые сообщения в интернете говорили совсем не о том, о чем вещали общественные средства массовой информации. День за днём, одно видео за другим, один за текст за другим, рассказывали о проблемах с водой, как у нас в Германии, во Франции, в общем по всей Европе, тоже самое касалось и аномальных, не проходящих морозов.

В один день, придя в школу, я заметил, что одноклассников стало меньше, наверное это болезни, или может быть они поехали в отпуск. Вариантов множество, на самом деле семья одного мальчика, с которым я почти не общался, некоторых одноклассников я даже не помнил, как зовут, не помню кстати и сейчас; в общем, его семья переехала жить в Южную Америку, как выяснилось немного позже. В скором времени туда и в Африку поедут жить очень многие люди, не смотря на высокий уровень бедности в тех странах, в семь лет я не знал о положении в их экономике, но там точно не грозят морозы около двадцати градусов, а главное достаточно воды, пусть всё таки и её не хватает в некоторых районах.

Где-то в середине семестра я перестал ходить в школу, отец говорил, что сейчас слишком опасно выходить на улицу. Я и сам замечал, что повсюду полиция, слишком много озлобленных людей, будто желающих нанести тебе какой-то вред. За что? Этого я не знал и это не было важно, так я сидел дома, делал то, что было положено делать по школьной программе, смотрел мультики и иногда удавалось ворваться в интернет и смотреть, что происходит там, снаружи.

А с наружи, как кстати и у нас дома, становилось ещё холоднее, на мониторе постоянно было около минус тридцати градусов, и если раньше ещё были скачки температуры вверх, то теперь нет, при этом ночью мороз становился ещё сильнее. Как-то я увидел новость, что школьные занятия из-за погодных условий отменены – теперь я даже ничего не прогуливал. Постоянно всплывали новости о полицейских патрулях, мол была стычка там, а потом ещё где-то, постоянно ограбления магазинов. Один раз читал о том, что люди начали выдалбливать лёд из замёрзших рек, потому что нехватка воды охватывает всех и когда ситуация с ней станет лучше, видимо не знал никто. Зато уже абсолютно все осознали, что проблема теперь совсем не в водопроводе, а в том, что воды просто не хватает, ни одно государство ещё не было готово к тому, что вода просто закончится, хотя вроде бы все знали о том, что её запасы не бесконечны. Сейчас мне трудно понимать, почему всё так случилось, если чуть ли не за сто лет до этого, вполне весомые группы ученых делали прогнозы на счёт таких событий, а правительства всего мира не делали ничего, чтобы как-то облегчить или хотя бы отсрочить приход этого дня.

Открылись компании, берущие воду в океане, убирающие оттуда соль, но воды не хватало всё равно, хоть многие и стали уезжать туда, где температура была такой, что позволяла нормально жить, но здесь людей всё равно ещё оставалось слишком много.

Наша квартира располагалась довольно высоко, и я помню, как когда мне было нечего делать я сидел у окна и смотрел, что происходит на улице. По началу часто не происходило совсем ничего, иногда по новой магнитной дороге проезжали электрические машины, которые мне порядком поднадоели – я хотел посмотреть хотя бы на одну на настоящих колёсах, которые едут прямо по земле: такое я теперь видел только в интернете.

И вот в один день, следя за улицей в окне, я попал на настоящее ограбление магазина. Просто несколько людей с оружием забежали внутрь супермаркета, в котором мы бывали раньше с родителями каждый день, я быстро рванулся за своим детским, сделанным из пластика серебристого цвета, биноклем, увеличив картинку в десять раз увидел, что прямо через парадные двери сотрудники супермаркета грузят коробки в машину бандитов. Часть преступников с автоматами стояла на улице. Хоть я и не слышал звука сирен, но знал, что полицейские уже едут. Через несколько секунд они и правда прибыли.

Выбежав из трёх машин, наверное, десять полицейских, быстро окружили всех людей находившихся на улице они навели пистолеты на стоящих возле входа грабителей. Я видел, что все что-то кричат, а их лица выражают какие-то очень злые эмоции, с обеих сторон. Один из грабителей выстрелил в человека, а я дрогнул от испуга. Хоть я и испытывал страх, который заставлял моё сердце биться с какой-то сумасшедшей скоростью, продолжал смотреть.

Мне кажется всё происходило довольно медленно, но в реальности же прошли несколько мгновений после выстрела в того сотрудника магазина, как полицейские изрешетили бандитов, брызнула кровь, и в эту же секунду, какая-то невероятная сила резко и грубо оттащила меня от окна ударив по биноклю, честно говоря, я и сам не хотел продолжать смотреть на это. Получив порцию ругани, я пошёл в свою комнату, думал, что найду себе занятие, но мой испуг был такой силы, что в этот день мне не хотелось уже ничего.

Прошёл новый год, я всё так же не ходил в школу, от родителей я всё время слышал рассказы о том, как кто-то уезжает отсюда в тёплые страны, мать постоянно говорила, что и нам пора собирать свои вещи и ехать куда-нибудь на юг, пока ещё не стало совсем поздно, отец же верил, что наступит весна и всё станет проще, может не сразу будет как раньше, но это тяжелое время подходит к концу. Мне кажется он был умным человеком, но в этом он ошибался.

На грабежи и вооруженные столкновения людей уже никто не обращал внимания, у нас начали появляться трудности с появлением еды, так как отцу перестали платить деньги на работе, даже на его работе, такой нужной и важной, как мне казалось тогда. Городские власти решили отказаться от траты энергии на поезда и пустить её на отопление жилых домов, в общем-то правильно, потому что я помню, как даже под несколькими одеялами замерзал, а температура у нас дома в районе десяти градусов, слава Богу, выше нуля, стала абсолютно обыденной.

Мы начали тратить свои запасы денег, ради еды, потом в ход пошла бытовая техника, к тому же за воду мы могли получить неплохое количество провизии, ведь та очистительная система, что когда-то купил отец, давала свои и плоды и уже многократно оправдала большие, потраченные на неё средства. Правда даже та тонкая струйка воды становилась всё тоньше, никто из нас практически не мылся, отец перестал брить бороду, при этом используя пену для бритья он стал брить и себя, и меня абсолютно на лысо, мама предпочитала ходить с грязными волосами, но чтобы они хотя бы были. Все мы стали терять вес, более-менее нормальную одежду тоже выменяли на еду и в основном сидели в лохмотьях, мать говорила отцу, что ему нужно отправиться с каким-нибудь из отрядов воровать продукты, а таких отрядов было целое множество, но он сказал, что заниматься прдобным не будет никогда, к тому же потерпеть осталось совсем немного, скоро морозы уйдут, жизнь нормализуется, а полиция наведёт порядок и отловит всех мародёров.

Закончилась пена для бритья, это было где-то в феврале, отец сказал с улыбкой, что теперь мы будем длинноволосыми как наша мама, и к тому же будем похожи, как он говорил «на тех мужиков, что я слушал в молодости», имея ввиду ту старую музыку из начала двадцать первого века.

Как-то к нам домой зашёл военный и сказал, что для обеспечения безопасности нашей страны, отцу нужно явиться по адресу, я честно забыл по какому, потому что абсолютно не знал города, прям как и сейчас, но не важно. «При себе иметь только документы» – закончил тот мужчина. Одежду и все необходимое отец получит прямо на том месте, и будет ожидать дальнейших указаний. Папа с улыбкой покивал головой и расписался в бумагах, а закрыв дверь, с совершенно другим, обеспокоенным лицом и взглядом посмотрел на маму – они оба понимали всё, а я вот не очень, только то, что идти он туда не хочет. Он туда и не пошёл.

Глава 3

– Чего они хотят? – спросила мать, цепляясь за мысли о том, что она не так всё поняла, но после одного взгляда отца быстро оставила эту надежду, – ещё есть время?

Отец кивнул и побежал куда-то в комнату, сказав матери, что нужно быстрей собираться, потом добавил, что ей необходимо набирать как можно больше воды. Я же в это время, стоял и пытался понять, что делать мне и куда вклиниться в этой суете. В итоге я просто быстро побежал собирать свои вещи – это было нехитрым делом, так как у меня-то всего было две куртки и двое теплых штанов, одна пара тёплой обуви, одна шапка и рукавицы, так же был зелёный шарфик, с чёрными пиксельными, будто из видео плохого качества, оленями.

С этого всё и началось, я не могу помнить конкретных имён политиков и дат, в то время, когда это всё происходило, да и в общем-то счёт дней был для немного сбитым, до тех пор, пока мы не приехали через год на то место, где в итоге и остановились. Но что 26 января 2092 мы навсегда покинули наш дом, я помню.

И если тогда я мало понимал, что было нужно этому военному человеку от отца, то теперь знаю, что наша страна и не только наша объявила всеобщую мобилизацию, в которую вошли абсолютно все гражданские лица мужского пола, а также женщины, не имеющие детей младше восемнадцати лет. Поэтому, в общем-то, моя мама не интересовала того человека.

За шесть месяцев аномально холодной погоды произошёл жуткий продуктовый кризис, это событие давно подкатывалось к нашей жизни, и часто было так, что каких-то съестных товаров, вроде хлеба, в нашем магазине, не было неделями, но потом он появлялся, да и люди вполне могли существовать, не сильно обращая внимания, что чего-то нет. Да, еда даже в те дни, когда объявили мобилизацию всё ещё продавалась, но очереди были такими, что невозможно было достояться до чего либо, тот кто мог привозить еду из Южной Америки или Африки тогда, наверное, не знал куда складировать заработанные деньги.

На улицах всё чаще назревали мятежи, драки с полицией, грабежи, драки в очередях, на этом фоне как-то незаметно от всех сменилось и правительство, которое теперь стало говорить, что давно необходимо занимать никому ненужные земли России и Юго-восточной Азии, но это воспринималось людьми как какие-то безумные шутки, как глупость. Заманить людей сражаться теперь было не так легко, как в тех видео про двадцатый век, там какой-нибудь лидер нации сказал идти на войну – и все пошли. Сейчас же никому вообще не было дела, куда и какие войска собирается отправить глава правительства, кажется так называлась должность, Мейер, кажется такая была у него фамилия. Даже реальная армия трещала по швам, это проявлялось в том, что множество солдат и офицеров, имевших оружие и знавших ранее других планы правительства, эту самую армию покинули и занялись мародёрством. Кто-то собрал, можно сказать, свою армию, кто-то уехал на юг Италии, где так же было холодно, температура держалась около нуля градусов, но благодаря морю не было проблем с пропитанием, да и с водой там кажется было легче. Правда в итоге и они не спаслись – мобилизацией занялась каждая страна, тогда ещё существовавшего Европейского Союза.

А тех, уклонившихся от мобилизации военных, либо арестовывали, либо они всё же присоединились к нормальным армиям. Самые же лучшие прогнозисты из армии отбывали в страны Южной Америки, потому что их правительства очень ценили людей, которые могут заставить слушаться остальных, безоружных, и щедро платили за труд этим военным, гораздо больше чем они могли бы получать у себя на родине. Но это всё слухи, сам я никогда не видел ни одного человека из того региона мира.

Как я писал выше, своей целью новое кризисное правительство избрало Россию и Азию, потому что там уже давно, с конца двадцатого века наблюдался спад населения, из-за эмиграции, из-за низкого уровня жизни, (о нём нам постоянно рассказывали), и из-за множества других плохих явлений. Например, население России в то время составляло около восьмидесяти миллионов человек, но от этого сумасшедшего холода она кажется пострадала намного меньше остальных европейских стран. Да людям пришлось оставить свои дома, но из-за огромной территории им было куда ехать, к тому же в России было такое чудо как снег, из которого, как уже понятно, можно получать очень много воды, ничего не очищая, как у нас в стране, никуда не уезжая и не отдавая за воду, такое количество денег, на которое можно было накормить большую семью. И я очень удивился, когда узнал, что наш путь, с отцом и мамой, лежит именно туда.

– Какую Россию? – спросила мама, – мы не знаем ни языка… ничего, кому там нужны те деньги, что у нас ещё остались, куда ты собрался? Нет, это какой-то бред.

Она стала посреди комнаты, на кухне шумел прибор для очистки воды, а мама смотрела на отца, который сейчас немного пугал меня своей сосредоточенностью, лицо его казалось даже немного злым, а вопросов мамы он будто не слышал.

– Ты оглох или что? – стала повышать голос она, – я не поеду ни в какую Россию, боже, мы могли уехать ещё несколько месяцев назад в какое-нибудь тёплое место, а ты ждал чего, вот, наверное, этого, пока тебя заберут?!

– И что ты будешь делать в тёплом месте? – резко ответил отец, – там просто так нам тоже ничего не дадут, к тому же туда едут все, там нет холода, но нет и еды, хочешь жить впроголодь? Давай – лети.

Он остановился и быстро осмотрел комнату.

– Где наши паспорта?

– Положила в сумку, – будто мгновенно забыв о ссоре, ответила мама.

Отец стал рыться в одной из спортивных сумок на которую показала мама, а когда наконец нашёл три пластиковые карточки – свою, мою и мамину, просто закинул их под диван.

– Ты что совсем с ума сошёл, что ты делаешь? – Она вернулась на прошлый уровень злости и крика.

– Мне не надо чтобы по ней за мной следили, сейчас мы едем в Польшу, пока ещё нет контроля за границами, а из Польши я найду как пробраться дальше у меня там есть знакомый.

В тот день, до наступления ночи стояла ещё очень долгая ругань, а когда стемнело и меня уже начало клонить в сон, мы вышли из дома. Я тогда и подумать не мог, что больше не вернусь сюда никогда.

Мне нравился ночной город, всё детство я редко заставал тёмное время суток, разве что иногда зимой, но не сильно это помнил, в том возрасте один календарный год казался мне намного дольше чем кажется сейчас. Я шёл и любовался высокими зданиями, рядом проносились машины, по магнитной дороге. Конкретно меня это начавшееся приключение даже немного забавляло, отец сказал, что я наконец увижу настоящую колёсную машину, ведь возле нашего дома сделать это было проблематично. Но то что мы ещё и поедем на ней меня вводило в особое настроение, не могу описать его подробней.

Отец шёл первым, следом за ним я, а за мной мама, иногда я поглядывал на неё и видел, как она то ли напугана, то ли расстроена, иногда она пыталась завести разговор с отцом и сказать, что это глупая затея, что нас всё равно словят и даже если мы попадём в Польшу, то дальше нас точно не пропустят, а отец пытался всё объяснить, даже пошучивал.

Мы не могли сесть в поезд, потому что надо было купить билет и использовать те паспорта, что отец забросил за диван, за несколько часов я уже порядком подустал идти, начал чувствовать, что обувь натирает мне ноги, но я помалкивал, потому что будто чувствовал, что стоит мне поныть и вся злость, и раздражения, которые копились сегодня в этих двух людях, выльются на меня.

Но вскоре боль как рукой сняло, потому что мы подошли к стоянке на которой было множество колёсных машин, это не было какой-то особенной редкостью в нашей стране, да и в мире тоже, просто так получилось, что наш дом огибали две магнитные дороги, для машин, которые как-то ездят с помощью магнитов и электричества, я не понимал тогда, не понимаю и сейчас, поэтому даже не буду стараться здесь что-то объяснить. Ещё чуть дальше была городская железная дорога, а недалеко от дома располагался детский сад, в который я ходил, а через пару остановок школа. Из этого в принципе и состоял весь мой мир. Остальное я мог узнать только из всяких видео в интернете.

Кроме машин мы увидели и толпу людей, они бегали, кричали, опять были драки, но в оранжевом свете уличных фонарей это всё почему-то не вызывало у меня никаких эмоций, да и моё безразличие ко всем окружающим людям, но не машинам, подпитывалось ещё и постоянно нарастающим желанием спать. И только чтобы смотреть на эти огромные грузовики и автомобили помельче, я и пытался бороться со сном.

Отец пошёл куда-то в гущу людей, я хотел рвануть за ним, но опять капюшон и опять неизвестная сила, которая как всегда оказалась мамой, удержала меня от этого действия. Я спросил у неё куда он, а она рассказала мне, что сейчас мы поедем на машине и будем ехать до рассвета, когда приедем уже будет день, но там красиво и интересно. Больше я не задавал вопросов – я засыпал. Увидев какое-то подобие лавочки рухнул на неё. Глаза стала окутывать тьма, мне было холодно в течение пути, но сейчас внутри меня будто кто-то разжёг костёр и растекающееся по рукам и ногам тепло, убаюкивало меня ещё сильнее.

Проснулся я уже внутри чего-то, что окрашивало дневной свет в красный, быстро оглядевшись, я увидел своих родителей и выдохнул, отец улыбнулся, наверное, его насмешил мой испуг. Тем не менее ещё несколько секунд я не понимал где мы находимся, что это жужжит, кто все эти люди вокруг нас, у которых были и дети, кажется, моего возраста, и постарше, ехали старики, ехали одинокие люди. По воспоминаниям мне там видится человек сто. Отец стал смотреть на бумажную карту, которую держал ещё до моего пробуждения. В детстве я не понимал, как в них можно ориентироваться, но почему-то любил их рассматривать, а мать смотрела куда-то вдаль. Мы находились в прицепе колёсного грузовика.

– А мы скоро приедем? – спросил я, – мама, я хочу пить.

– У нас нечего пить, – ответила она, так что я почти поверил, но я-то знал, что вся сумка отца наполнена бутылками с водой.

– Так, а у па…, – начал я, но не смог закончить, своё предположение о том, что у отца всё-таки достаточно воды.

– Ты всё выпил уже давно, – резко ответила она, – закрой свой рот и не ной, мы скоро приедем.

Отец озадаченно посмотрел на неё, но не сказал ничего, как и не достал для меня воды, зато стали оборачиваться рядом сидящие люди. Я же в свою очередь успел испугаться мамы и «закрыл свой рот», до самого приезда. Тогда я совсем не понял, почему она была такой злой, но теперь то уже знаю, что достань отец воду его там разорвали бы на куски, в лучшем случае у нас бы отобрали все бутылки, а может даже избили и выбросили бы прямо на ходу. А так измождённые люди решили не тратить силы: мало ли что там несёт этот ребёнок.

Грузовик остановился, а я услышал незнакомую для меня речь, отец шепнул матери, что это польская граница, она же не обратила на его слова никакого внимания. Обрывистые реплики, смешки, хлопок дверью, машина завелась и поехала дальше, мы ехали ещё час, дороги были похуже чем в Германии, а твёрдый пол прицепа, в котором мы находились предоставлял отличную возможность почувствовать каждую неровность асфальтового покрытия.

Машина вновь остановилась, хлопнули двери кабины водителя, кто-то прошёлся вдоль прицепа, странные звуки и вдруг в наше временное жилище ударил дневной свет. Мужчина, который открыл прицепные двери был толстым и седым, на лице белеет недельная щетина. Люди стали медленно двигаться к выходу, мы сидели в самом начале прицепа, поэтому выходили последними, кто-то выходя разминал кости, кто-то сразу чуть ли не бежал подальше от грузовика. Очередь выходить дошла и до нас: сначала вниз спрыгнул отец, взял в руки меня, потом хотел помочь спуститься маме, так же как мне, но она, можно сказать, отбрыкнулась, и не без трудностей, но всё же слезла сама.

Я посмотрел вокруг: светило солнце, но холод стоял такой же как и дома, строения были немного ниже, а это место точно не было городом, людей кроме тех, что вылезли из прицепа, не было видно тоже. Свет немного бил по глазам, мешая осматривать всё вокруг. Куда мы двинемся я не знал. Сейчас я знал только то, что это была Польша. А мою детскую душу, почему-то первый раз за это время, охватила непонятная, будто где-то притаившаяся от меня самого тревога.

Глава 4

Не задерживаясь, в отличие от меня, отец пошел по парковке, чтобы искать машину, которая бы поехала дальше. Если в Германии об этом можно было догадаться по большому количеству людей, то здесь, кроме тех, можно сказать, беженцев, не было никого, стояли только несколько автомобилей, кажется уже давно заброшенных.

Мы тянулись неизвестно куда, по крайней мере мне. Я услышал крики на немецком, это были не крики от драки, а похоже кто-то обращался к отцу, я стал вертеть головой и заметил мужчину, среднего роста, одежда выглядела как-то неестественно, он будто был надут воздухом, думаю дело было в том, что курток было несколько. И действительно, он махал нам одной рукой, зовя к себе, а второй оттягивал плотный серый шарф, чтобы он не мешал ему разговаривать.

– С ребенком! Постойте, – кричал он и уже начинал неспешно, но переходя на небыстрый бег, двигаться к нам, – куда вы вообще собрались?

Отец и мама не реагировали вообще никак, а я пытался смотреть на этого мужчину, и слушать, о чем он кричит, а слышно становилось все лучше, так как каждую секунду он был всё ближе к нам, отец же кажется только ускорял шаг, даже не поворачиваясь в ту сторону.

– Постойте, – запыхавшись, снова сказал мужчина, – мне ничего не нужно, просто может…– он начал снова делать что-то подобное бегу, – …может нам будет легче вдвоем, деньги же не бесконечные.

– Ты мне что, отдашь свои? – спросил отец всё так же на ходу.

– Я знаю как проехать всю Польшу дешевле, а после, я знаю того, кто нас переведет через границу.

– Мне не нужно туда, отвали. – Словно не обращаясь ни к кому ответил отец.

– Эмре, – как-то с надеждой, обратилась к нему мама.

Отец одарил её строгим взглядом. Понятно, что он не хотел ни с кем связываться, особенно с какими-то подозрительными людьми прямо на границе, сразу посчитав этого доброго соотечественника тем, кто скорей всего живет за счёт того, что “помогает” таким вот путникам, проводя их через деревни до машины, но посреди дороги, обычно в безлюдном месте добавилась бы ещё пара-тройка помощников, которая в лучшем случае просто убила бы нас, а в худшем оставила бы на сорокаградусном морозе умирать без воды и еды.

– Может хотя бы выслушаем его? – мама замедляла шаг, хватая отца за руку, – только послушай, если захочешь, то мы сразу пойдем дальше.

– Ладно, – отец остановился и повернулся лицом к тому мужчине и громко заговорил, – что это произошло, что ты хочешь помочь именно нам, а не им? – он показал рукой куда-то в сторону, где ещё разбредались люди, – платить я тебе не буду, как и идти с тобой.

– Ты похож на того кому можно поверить, да и пацан, – он положил руку мне на голову, продавив пух внутри капюшона, – обычно бандиты не берут с собой детей.

Он немного усмехнулся, говоря последние слова, но без злости или ехидства, а как улыбаются или смеются люди, которые хотят понравиться другим.

– Только я что-то не вижу твоих детей, – почти вопросом, сказал ему отец.

– Мои дети уже давно уехали в Австралию, ещё когда ничего подобного и представить было нельзя… учиться поехали, – не убирая своей улыбки сказал мужчина, – а я, дурачок, остался здесь, теперь-то я туда не пробьюсь точно.

К слову Австралия была государством нового порядка, там всё кардинально отличалось от нашего и европейского мира, сейчас, когда мне тридцать пять лет, под Австралией некоторые подразумевают много стран, вообще это называется Океанический Союз, туда входят и Китай, и Япония, и Сингапур, и ещё ряд стран. Когда-то же, начиналось всё с одной Австралии, в которой после ряда потрясений и пришло правительство, принявшееся управлять экономикой почти в ручном режиме, что-то подобное кажется было в России в начале двадцатого века, как я теперь знаю.

Но вернемся к разговору двух мужчин. Этот кандидат в путеводители был среднего роста мужчина, лицо его было не самым располагающим: почти бордовое, с ярко голубыми глазами, а самое интересное для меня – гладковыбритым, в последнее время мужчины не тратили в воду на бритье, да и на то чтобы помыться тоже. Мне почему-то помнится, что у него были очень светлые волосы, но видеть я их конечно же не мог, из-за большого количества одежды. Возраст, навскидку его был около пятидесяти лет.

– Меня зовут Бастиан, – он протянул руку, отец будто ждал, что он должен продолжить говорить, а он и продолжил, – послушай, ты мне нужен потому что ты здоровый парень, у меня есть, что пронести, всякая еда, есть оружие, и все, кто в Польше, все едут дальше в Россию, решайся парень, если ты додумаешься до правильного решения, то через секунду мы пойдем дальше, я знаю где тут есть домик, буквально десять километров, и будет крыша и какое-никакое тепло.

Отец вздохнул, посмотрел на маму, а потом и на меня, с выражением человека, который почти уверен в обмане, но по каким-то причинам делает всё, о чем просит обманщик.

– Меня, зовут Эмре, сына – Тобиас, а это моя жена Лена.

– Здравствуйте, – кивнула мама Бастиану, немного улыбнувшись.

Я не сказал, в свою очередь, вообще ничего, мне казалось, что этого не нужно и, что я вообще здесь очень сильно лишний, да и к тому же мой запал от прогулок по природе пропадал пропорционально тому, как росло моё чувство голода. Я шёл и вспоминал, как когда-то давно, дома, мне абсолютно не нравилось есть, это было чуть ли не наказанием, тогда-то я и подумал, что был ужасно глуп, в те далекие шесть лет, сейчас бы я не отказался ни от какой еды, ни от холодной, ни от горячей. А ещё мысли о том, что нам нужно идти десять километров, может больше, вдруг он округлил в своих словах, ради удобства, километров пять. Но деваться было некуда, да и мама сказала, что идти нам часа три всего лишь. И я шёл, не веря, что такое расстояние можно пройти за три часа. Главное, что в конце пути нас ждёт дом, а дом – это значит тепло и интернет, благодаря этому даже отсутствие еды меня так не расстраивало.

– У вас есть какие-нибудь документы? – обратился Бастиан как бы ко всем, но в большей мере, наверное, к отцу, – они будут совсем не лишними, когда нам понадобится попасть в Россию.

– Ты будто не знаешь, что с документами мы бы не доехали даже до границы, – обрывисто бросил отец, – я не рассчитываю на легальный переезд.

– Ну это смотря какие документы, мои, например, не отслеживаются, ты что не знаешь, как это делать?

– Зачем? Если бы мы всё втроем резко пропали из систем слежения, то полицейские через десять минут были бы у нас, не знаю, когда ты там ломал свой паспорт, у меня на это времени не было точно, – отец вздохнул, – куда мы отправимся после отдыха?

В одной из деревень к нам присоединилась женщина, у нее были видны только глаза, от которых расходились морщины, она не говорила ничего, но по глазам, казалось, что была довольно рада нам. Позже выяснилось, что это была жена Бастиана, примерно такого же возраста, что и он – около пятидесяти. Мама и отец кивнули ей тоже.

– До раннего утра пробудем там, а потом пойдем до одного городка, там будет машина, должна быть, мне ее подготовил друг, надеюсь он уже тоже в России, – Бастиан сделал паузу, – в принципе нам нужно попасть в Беларусь, дальше границы нет, в России всех принимают как беженцев, главное не быть связанным с армией.

Мама немного насторожилась, проявив настороженность тем, что резко глянула на отца, а отец старался не подавать виду, будто бы даже значения слова «армия» не знает.

– Каким образом связанным? – спросил отец.

– Да никаким, был в армии хоть уборщиком – можешь ехать обратно. А что?

– Я подписывал документы о явке в какой-то центр, я даже не особенно читал, но ясно, что это было для армии.

– Ну молись, чтобы тебя занесли в другие списки, может как дезертира… а может вообще про армию не правда, – после паузы, пожимая плечами сказал Бастиан, – я не знаю, но так говорят.

– Откуда вообще у русских какие-то списки? – усмехнувшись отец задал риторический вопрос.

Действительно, весьма странно отправлять списки своим будущим врагам, где по именам перечислена вся армия, вплоть до наёмных гражданских, или уволенных со службы. Бред, но по мере того как я взрослел оказалось, что люди не будут верить в самое логичное и очевидное, а в 99% случаев отдавать предпочтение какой-то бредятине.

– Может и нет ничего, можешь пока вернуться в Германию, если хочешь, можем добраться до города и полететь в Америку, в Австралию может, ты же вроде молодой, не глупый.

– На Австралию нет денег.

– Тогда, я тебе могу предложить только одно – начинай молиться, – чуть ли не с юмором произнес Бастиан.

Когда я уже не имел сил на то чтобы утешать себя тем, что скоро мы придем, скоро поедим, а моя обувь натерла, кажется, самые больные мозоли в мире, в очередном лесу перед нами появилось маленькое деревянное строение, я такие видел только в своих детских книжках со сказками.

Когда мы подошли к домику, Бастиан неуклюже засунул руку за балку на которой держится небольшой козырёк и вытянул ключ. Пару раз ему не удалось попасть в замочную скважину, в семь лет я называл её просто дыркой, но затем металл внутри двери стал издавать удивительные для меня звуки, и дверь открылась. Жестами Бастиан позвал нас входить. Кажется, температура не сильно отличалась от уличной, но радовало хотя бы то, что здесь не было ветра. Дом – это громко сказано. Обычная деревянная будка, в которой было всего два очень маленьких окна, одно возле двери и одно окно на противоположной стене, посередине комнаты, это строение и состояло из одной комнаты, стояла какая-то ржавая металлическая бочка, ещё рядом аккуратно были сложены дрова.

– Это печь, – ответил на мой не заданный вопрос Бастиан, – сейчас растопим.

И его жена стала брать дрова, укладывать в печи, а затем поджигать их. Сначала наш сегодняшний дом заполнился едким дымом, из-за него у меня даже немного засвербело в глазах, и будто кто-то до боли осушил горло, от этого я невольно кашлянул. Бастиану это показалось смешным. Но вот его жена, всё так же закутанная, была сконцентрирована на своем занятии. Спичка за спичкой, и дерево начало загораться и трещать, жещина, как её звать я ещё не знал, стала активнее подбрасывать дрова, дыма становилось меньше, а тепла больше. Не знаю от чего было оторваться труднее, от настоящего огня, которого я никогда не видел раньше, или теплоты, исходящей от железной бочки, особенно приятной сегодня, практически заглушавшей голод. Я рухнул на пол, на задницу, и всматривался в дырки в металле, свозь которые можно было видеть, как внутри танцует огонь, заставляя дрова щелкать. Из носа покатились сопли.

Первым сбросил верхнюю одежду Бастиан, на улице был ещё день поэтому не сложно было рассмотреть его лицо: оно так и осталось красным, почти бордовым, этот цвет сильно выделял его белые зубы и голубые глаза, его волосы и правда оказались почти белыми, точно не седыми, но очень светлыми. Без куртки он выглядел очень худощавым. Как и его жена, имевшая волосы каштанового цвета, они коротко пострижены, лицо было красивым, оно понравилось мне гораздо больше лица Бастиана, хотя может и он не так плох, но раз насторожился мой отец, то нужно и мне.

– Ой, наконец, – сказала жена Бастиана, разматывая шерстяной шарф, – хоть вздохнуть нормально можно. Не знаю сказал ли вам мое имя этот дядя, меня зовут Грета.

Родители поздоровались с ней, отец стал разбирать наши вещи, достав бутылку воды, он показал её всем, это был кусок льда в пластике.

Тем времен тепло стало брать надо мной верх, а глаза слипаться, но тут Грета подсунула мне кусок еды, что-то красно-коричневое, ломоть сушеного мяса. Раньше я этого даже не видел, а не то чтобы ел.

– Наверное ты здесь самый голодный, – с улыбкой сказала она, – ты только не торопись, чем медленней ешь, тем быстрее наешься.

В этом доме не было не то чтобы интернета, не было даже электричества, я уже буквально лег на пол, взрослые были заняты своим, а на меня накатила такая грусть и страх, что я почти заплакал, но то ли я сдержался, то ли заснул, сейчас и не помню.

Глава 5

Я проснулся от шорохов, которые издавали уже поднявшиеся родители и их спутники. В доме было так же тепло, как в нашей квартире всего лишь один день назад, мне даже не верилось, что прошло так мало времени, по ощущениям казалось мы скитались не меньше недели. В окнах, через деревья проглядывалось черное небо, а комната была залита слабым оранжевым светом от тлеющих углей.

Я медленно, чувствуя незнакомую слабость поднялся с пола, на котором спал и ощутил странную боль во всём теле, хотя не удивительно, особенно если спать на деревянном полу ещё и в такой, то ли сидячей, то ли лежачей позе. Уже было понятно, что нам нужно будет уходить отсюда, но мне этого совсем не хотелось, одна мысль о предстоящем холоде выбивала всякое желание делать хоть что-нибудь. Кстати есть на удивление не тянуло.

Все собирались молча, женщины укутывались посильнее, мужчины перевязывали ботинки, только я, натянув свой головной убор, был уже готов, потому что из всей своей одежды снял только капюшон с тех пор как мы оказались в этом доме. Но тут опять меня остановила мама и перевязала веревки на моей шапке так как ей казалось удобней, а в вдобавок сверху намотала шерстяной шарф, который, наверное, одолжила Грета, он колол лицо, дышать было труднее, да и видно через него почти ничего не было, потому что мама оставила только тоненькое отверстие для глаз.

Бастиан, как и когда мы заходили, первым открыл дверь, в дом повалили, будто бы ожидавшие под дверью, клубы мороза.

Мы возобновили свой путь, я уже знал, что нужно было дойти до машины Бастиана и уже на ней ехать до самой границы. Под ногами хрустели ветки и листья, ветра не было, а небо начинало краснеть, я шел, видя в основном задницы взрослых и они были моим ориентиром. Шарф не давал видеть больше.

Не знаю сколько мы прошагали в километрах, но по времени прошло несколько часов, на улице стало совсем светло, из-за непривычки у меня разнылись заработанные вчера мозоли, я уже начинал злиться на отца, ведь можно было как все улететь в Америку, как говорила мама, а вместо этого я иду и трясусь, не зная, как поставить ногу, чтобы не наступить в очередной раз на свои, пока защищённые слоем кожи раны.

Показалось, что я заметил человеческую фигуру. Хотя вряд ли, откуда люди на никому не нужной пустынной и приграничной зоне, так что мысль о каких-то преследователях я быстро отбросил, да и Бастиан, которого я уже считал знатоком Польши вел себя спокойно и даже не оглядывался.

Так продолжалось ещё некоторое время, буквально несколько минут, но вдруг наш проводник, казалось, без причины остановился, мой отец вроде только-только хотел спросить в чем дело, но через несколько мгновений это стало ясно и без вопросов.

Из ниоткуда стали появляться люди, которые окружали нас и явно не для того чтобы приветственно обнять, они говорили что-то, но я не понимал ни слова, польский язык за день я и не мог бы выучить, к тому же я не видел ещё ни одного поляка. Одетые в лохмотья, грязные, намного грязнее нас всех и вооруженные ножами, они повышали голос, что-то кричали, а кто-то из них смеялся, оголяя свои то ли гнилые, то ли просто грязные, будто от угля зубы. Не знаю, как так получилось, но мне не было страшно, наверное, боль в ногах заглушала всё остальные чувства. И снова это. Я повалился на землю от того, что опять кто-то потащил меня за капюшон, на сей раз это был отец. Он закинул меня в середину уже нашего кольца из четырех человек.

– Закрой уши, – крикнул мне отец, – со всей силы!

Я надавил руками на капюшон, как только мог, чтобы выполнить просьбу отца, но звуки всё равно нарушали созданную мной преграду. Бастиан что-то говорил этим людям на польском, хихикал, наверное, от нервов, я всё так же мало что видел, и другим, наверное, казалось комичным как я верчу головой пытаясь увидеть что-нибудь через щель в шарфе.

До нас уже оставалось несколько метров, как мой отец из кармана достал настоящий пистолет, но первым похоже выстрелил Бастиан, непроизвольно я зажмурил глаза, и всё так же со всей силы давил на куртку, чтобы ничего не слышать, но это не помогало. Было четыре выстрела, это я помню очень красочно, и двое из тех, что нападали на нас стали убегать, Бастиан побежал за ними, выстрелил, промахнулся, ещё выстрел, на этот раз в цель. Один грабитель всё же убежал.

– Бегом! – крикнул он всем нам, – не стойте вы, быстрее.

Отец забросил меня, как огромный арбуз, себе на плечо, а я изо всех сил вцепился в его одежду, Грета и мама бежали за нами, я удивлялся скорости этой, уже не молодой женщины, она, наверное, при желании могла обогнать и Бастиана. Шарфик наехал на глаза, теперь не видно было вообще ничего, отец пытался докричаться до Бастиана, спросить сколько ещё бежать, но тот не отвечал. Неожиданно я почувствовал, как меня обдало потоком холодного ветра, а в шарфе стало светлее: мы выбежали из леса на какой-то пустырь.

Отец поставил меня на землю, а я первым делом стянул шарф с глаз, чтобы осмотреться, сейчас я даже не вспоминал как первый раз в жизни увидел убийство, увидел мертвецов, ведь когда я видел задержания в Берлине, то думал, что все останутся живы, как в кино. А сейчас я старался понять зачем мы сюда пришли, вообще не понимая, чему так рад Бастиан, похоже кроме меня никто не удивлялся его то ли широкой улыбке, то ли оскалу.

Он подошёл к небольшому, не больше одного метра, холму, немного попрыгал по нему и стал ногой разбрасывать листья и землю, потом обнаружил кусок чёрной такни и потянул за него, перед нами стала открываться маленькая, красная колесная машина, старый опель, которому уже лет двадцать, немного прикопан в землю.

– Вы бы знали сколько мне это стоило, но мой дружок всё равно молодец, я даже не представляю, как он это сделал, – наверное смеясь произнес Бастиан, – ну садитесь, отсюда надо ехать очень быстро, очень.

И мы повалили словно лавина, к машине, наверное, жил бы я в Германии, то очень сильно радовался этой поездке, но сейчас меня вообще не донимали мысли о том, что я еду первый раз в машине вообще, до этого только на поездах, так ещё и на настоящей колесной машине. Легковой конечно же, грузовик за поездку я не считал, я просто сидел внутри красного прицепа. Но уже это было не важно.

Бастиан сидел за рулём, а рядом отец, сзади, где и так было тесно, между наших сумок, каким-то почти волшебным образом поместились, Грета, мама и я. Багажник был забит канистрами с бензином, который сейчас попахивал на весь салон, но мне этот запах даже немного нравился.

Мы ехали по замёрзшему полю, оставляя следы на голубоватом инее, Бастиан гнал быстрей, чем это было безопасно, мне так, по крайней мере, казалось.

– Вот для этого ты мне и был нужен, – сказал он, посматривая на отца, – я честно говоря думал, что кто-нибудь нападет раньше.

– Откуда это все? – спросил отец, видимо, про автомобиль, а Бастиан будто не слышал вопроса.

– Ты первый раз стрелял? Как-то даже и неплохо, один раз ты конечно промазал с пары метров, ну ладно, сейчас нас уже вряд ли остановят, будем ехать по грунтовым дорогам, давно заброшенным. Если повезет даже, наверное, купим еды в одном месте.

Отец помрачнел, будто только сейчас осознал, что убил человека, а наш водитель, похоже, понял его.

– Послушай, если не стрелять, то можно оказаться на их месте, я уже прошёл и проехал очень много, я иду ещё с Бельгии, всю твою страну проехал, думаешь на меня первый раз напали? Меня разок даже обворовали, потом обворовал я, у тебя в стране было ещё хуже. Я недели три пробирался через Германию, потому что дорог как вот эта почти нет, а на нормальной кажется уже даже копы хотят тебя раздеть.

– Откуда эта машина, как ты вообще понимаешь куда идти? – переспросил отец снова.

– Так это ты собрался за две минуты и поехал в Россию, а я планировал, давно, правда я планировал поход, обычный, просто дойти до края польской границы, а тут такое, Грета вот не планировала, а тоже путешествует, – Бастиан усмехнулся, хотя точнее сказать хрюкнул – а машина, ну я заплатил старому другу за неё, раз в пять больше чем она стоит, наверное, он уже в Китае, тратит мои денежки.

– Он отсюда, из Польши?

– Ну да, – пожав плечами ответил Бастиан, – а что?

Отец покрутил головой из стороны в сторону, видимо это означало ответ “ничего”.

Бастиан вдруг решил возобновить старую беседу:

– Эмре, ты что серьезно не знаешь куда ехать в России, как туда вообще попадать?

– Я рассчитывал купить телефон где-нибудь в Беларуси, и уже оттуда смотреть куда ехать, я же инженер, наверное, понадоблюсь где-нибудь.

– Эх, когда-то давно в телефонах были специальные чипы, можно было достать и выбросить, всё, больше тебя не отследить, сейчас то да, только новый покупать. А русский ты знаешь кстати?

– Можно на английском, – ответил отец.

– Не в России, – хмыкнул Бастиан, – там надо знать русский, хотя, смотря конечно какой ты инженер, что ты строишь?

Мама где-то взяла яблоко и дала мне, а Грета снова дала небольшой кусок мяса, я медленно жевал свою единственную на сегодня еду и с увлечением слушал мужчин, сидящих спереди.

– Нет, я занимаюсь поездами, но в последнее время вообще расписанием поездов. А почему ты сам не отправишься в Китай? – сделав паузу спросил отец, – раз там есть друг.

– Друг есть, а денег нет, надо раза в два больше чем тут у меня и туда пускают только людей с большим опытом в нужной им профессии, или с большими деньгами. Я работал в заповедниках кем-то вроде лесника, это не то, что они хотят видеть. Хотя какую-никакую сумму накопил, но отдал детям, у меня вот только несколько тысяч сейчас есть.

– Как и у меня. Тысяча на телефон, это если повезёт. У вас не собирали армию? Странно, что солдаты не справляются с безоружными и им нужны ещё люди.

– Эмре, – Бастиан с улыбкой посмотрел на отца,– это для войны, а не для устранения беспорядков в Берлине или в Париже, они нападут или на Африку, или на Россию, но скорей всего второе, там меньше людей и больше воды, и чем дальше уехать на восток, тем меньше шансов, что эта война нас заденет.

– Вряд ли кто-то нападет на русских, – усомнился отец.

– Ну посмотрим.

Мы выехали на асфальтовую дорогу.

– Скоро будет маленький магазин, может купим еды, а если повезёт, то украдем, – опять улыбался Бастиан, – пойдём втроем, жену и парня своего оставляй тут, Лена, ты умеешь ездить на такой?

– Не очень, но попробую, – ответила с сомнениями мама.

– Главное не перепутай педали, газ справа, – Бастиан развернул свое красное, улыбчивое, лицо к маме, – там могут быть и другие туристы, может надо будет бежать от магазина до машины как олимпийский чемпион, так я что на тебя надеюсь.

Мама слегка улыбнулась и кивнула Бастиану.

Спустя время мы подъехали к маленькому кирпичном домику, сквозь большие окна неосвещённого здания просматривались товары, можно было разглядеть консервные банки, бутылки с водой, вокруг висела напрягающая душу тишина.

Глава 6

Бастиан сильно хлопнул дверью выходя из машины и, оглядываясь, стал быстрым шагом идти к магазину, за ним не отставая шли мой отец и Грета. Мама в это время перелезла на водительское место. Посмотрела туда, где находятся педали и положила руку на ключ зажигания. Тогда-то я и сделал вывод о том, сколько лет было этой машине, ведь ключи – это серьёзная древность. Мамины руки тряслись, а взгляд был неотрывно устремлён в сторону магазина. Все трое уже несколько минут как вошли туда.

Прошло не очень много времени, как двери здания открылись, мама завела машину, ещё раз посмотрела на педали, наверное, нащупала газ ногой и стала ждать пока кто-нибудь выбежит, всё как велел Бастиан. Из открытой двери магазина донёсся звук выстрела, который ещё несколько раз повторился, оттуда выбежал мой отец, держа за локоть, почти тащив за собой Грету, мама полезла на заднее сиденье открывать им двери, но из-за трясущихся рук ничего не получалось сделать, кажется она даже не понимала, как их открывать, тогда я открыл свою. В это время, последним, из магазина выбежал Бастиан, стали слышны крики опять, видимо, на польском языке. А может быть криков и не было, а это просто моё воображение само добавило деталей в воспоминания, но через несколько мгновений я испытал страх такой силы, что мурашки забегали по спине, а сердце начало биться так, что я думал оно может выломать рёбра.

–Едь! Едь! – кричал отец, стремительно приближаясь к машине, оставалось кажется метров пять, – давай.

Мама словно не слышала его, не делала вообще ничего, старалась вытереть слёзы, машину уже полностью наполнил неприятный холод, а я, не сводя глаз с выхода магазина увидел, как на живот падает Бастиан, пуля попала ему прямо в голову. Грета невольно обернулась, она не успела издать и звука, только кажется её лицо отображало весь ужас, какой только можно, но в ту же секунду несколько пуль угодили ей в ноги, она сильно закричала, не знаю слышал ли я такой крик, будто не человеческий, когда-нибудь потом. Как и её муж, Грета рухнула на землю, а мой отец рванул, почти не останавливаясь к машине, и каким-то почти нырком оказался рядом со мной. В это же мгновение машина тронулась с места. Всё это происходило кажется секунд пять, у меня же в воспоминаниях это растянулось на часы.

Грета плакала и кричала, когда мы не очень быстро, видимо быстрей у мамы не получалось отъезжали от стоянки. Я не мог оторвать глаз ни от Бастиана, ни от его жены, попеременно смотря на них обоих, только вот Грета ещё была живой и нуждалась в нас больше, чем в чём-либо другом, но мама разобралась с передачами машины и резко рванула вперёд. Пули тех людей напоследок угодили в зеркало, боковое и переднее стекло, оставив просто по отверстию в них. Отец забрался в машину полностью и захлопнул за собой дверь, от страха я не мог не то что плакать, я не мог ничего сказать, этот ужас безвыходного положения, наверное, я испытал первый раз в жизни, а ещё понимание того, что ты не можешь ничего сделать, и это не игра в телефоне отца, в которой можно ловить сколько влезет ударов и пуль, а мне хватит и одной, чтобы моя жизнь оборвалась за секунду. Потом-то я конечно расплакался и вроде бы плакал довольно долго, просил поехать уже домой, поесть, говорил, что мне надоел холод, хотя в глубине души я понимал, что ничего этого уже не может быть, ни тепла, ни дома.

Чуть-чуть опередив меня, от своего онемения от страха отошла мама. Отошла сразу к крику.

– Это всё из-за тебя, – очень зло и очень громко бросила она, сильно вдавливая пальцы в руль, – в Россию, какую Россию?

И она просто закричала, выплёскивая в крике всю свою злость и страх. Отец сидел рядом со мной на заднем сиденье и смотрел на неё с лицом на котором отображались испуг и растерянность одновременно.

Дальше из мамы стали сыпаться все матерные слова какие она только знала, потом она просто остановила машину, упёрлась в руль и начала плакать. Отец пересел вперёд, к ней. Он только потянул руку, чтобы дотронуться до маминого плеча, как она резко оторвала голову от руля и сказала:

– Поехали назад, пожалуйста, там было безопасней чем здесь, сделаешь, что от тебя просят, явишься куда нужно, поехали, – она стала убирать волосы, прилипшие к мокрым от слёз щекам, – подумай о Тобиасе, да он даже не говорит ничего, посмотри ты на него, он перепуганный настолько, что не может слова сказать.

Отец только отрицательно покачал головой.

– Так, а что ты собираешься делать? – взорвалась снова мама, – ты даже не знаешь в какую сторону нам нужно, даже не знаешь где мы, как ты вообще пройдёшь через границу, если на польской тебя арестуют скорей всего, как дезертира, придурок, расскажи, что ты там придумал в своей тупой башке?

– Ты видишь, что мы сейчас в глуши и здесь вот что происходит? – спокойно, будто бы добрый учитель говорит со снова провинившимся хулиганом.

Она продолжала смотреть на него и тяжело дышать, зачем-то поглядывая на меня, будто я мог чем-то помочь в этом споре, я вообще кажется в те секунды находился возле магазина, по крайней мере моё сознание.

– В городах всё ещё хуже, – продолжил отец, – особенно в нашем, около Берлина, да даже в Польше, где меньше людей вообще, но даже тут мы уже встряли два раза. Это, во-первых. Во-вторых, если я уйду в армию вы не будете нужны никому, никаких денег ничего, Тобиас уже большой, тебе не будут платить ничего совсем, как ты там будешь жить, когда у нас повсюду такие магазины, а голодных ещё больше, в несколько раз. А как доехать до границы? Ну, это решаемо.

Кажется, его объяснения никак не успокоили и не убедили маму. Всё так же неотрывно, всё так же с горящей ненавистью её глаза сверли в отце дыру.

– Что у тебя там решаемо? Говори, как ехать, а не решаемо, за те деньги, что ты потратил на вот это путешествие можно было улететь в Африку и вообще забыть об этих морозах, к тому же туда летит не больше, чем едет в Россию. – закончив, она дёрнула подбородком вверх, как бы без слов, но с раздражением спрашивая, что делать дальше.

– Выедем на асфальтовую дорогу и по знакам доедем до границы.

– До границы? – казалось, что она снова близка к тому, чтобы перейти на крик, который как-то почти больно звенел у меня в ушах, – с Германией нет границы. Мне всё равно, я еду домой, можешь выйти отсюда и иди в свою Россию.

– Мы поедем к границе с Беларусью, я тебе могу сказать тоже самое, что ты тоже можешь выйти и пойти обратно, но отправиться туда где почти сто миллионов голодных, без воды, скорей всего почти без еды, или туда где восемьдесят миллионов не менее голодных, но много диких лесов, рек, и снега, который, если ты забыла, и есть вода.

– Подумай о Тобиасе, я прошу тебя.

– Ну так сама и подумай, – теперь рявкнул в ответ отец, у которого видимо тоже спокойствие, будто нити, натянулось и лопнуло в эту секунду, – выходи оттуда, я поеду.

Перетянувшись через неё, отец открыл дверь и чуть ли не выкинул резким толчком маму из машины. Она, поняв, что отец разозлился в несколько раз сильней неё, стала вылезать сама.

Обменявшись местами, отец сразу завёл машину и поехал, с таким ощущением, что ему было плевать успеет сесть мама или нет, потому что она кажется села только наполовину, а он уже рванул вперёд. Отец молчал, мама пыталась что-то говорить, почти плакала вместе со мной, ведь я отошёл от шока, точнее кажется он у меня выходил из глаз и уж, извините, из носа, только в более густом виде.

Когда я немного успокоился и увлёкся польскими пейзажами, которые в основном представляли собой сверкающие от белого инея поля и редкие деревни, иногда мимо нас проезжали машины, видимо люди начинали скапливаться в городах, потому что крупные магазины были именно там, а есть-то нужно всем. По этой причине и мы ехали словно по давно оставленной пустыне, хотя скорее всего ещё полгода назад каждый заброшенный дом на нашем пути имел хозяина.

Какое-то время я читал знаки, иногда попадались названия знакомых немецких городов, очень редко, и загнутая, наверное, показывающая разворот стрелка, и всё чаще встречали слова, которые я не слышал в том возрасте никогда, Минск, Брест, Гродно, как эти города называют в Беларуси и России, а цифры рядом с названием городов на этих знаках постоянно уменьшались

Родители молчали, только еле слышна работа старого механического мотора, под равномерное урчание которого, чувствуя огромный голод, я и заснул, проснулся я уже в Беларуси. Не знаю каким образом без документов, на той старинной развалюхе, мы попали в другую страну, ведь как выяснилось потом с Германией у Польши границы практически не было, а вот с Беларусью она была полноценной и строго охраняемой. Но тем не менее мы были здесь.

Часть 2. Глава 7

– Где мы, – спросил я, еле открыв глаза и осмотревшись вокруг, – это что, Россия?

Отец немного улыбаясь покачал головой.

Холодный свет от ламп бил мне в глаза, заставляя их невольно щуриться, стены довольно просторного помещения были выкрашены цветом оттенка, которого я не знаю, наверное, бирюзовым, возле окна стоял стол и стул, а всё остальное помещение занимали деревянные скамейки, на которых плотно расселись люди. Помещение было наполнено тихим гулом человеческий голосов, все старались говорить практически шёпотом, смотря в пол, будто пытались что-то друг от друга скрыть, хотя так и было, беженцы, проделавшие путь похожий на наш, уже невольно опасались любых других людей и не важно насколько вероятно сейчас им кто-то может нанести вред.

Только я встал и выпрямился мама дала мне бутылку воды, лёд внутри неё растаял, даже капель конденсата на пластике не было, видимо мы уже здесь много часов.

– А когда мы поедем дальше? – вытек вопрос из моих умозаключений.

– Пока это не известно, сейчас придёт мужчина и скажет, кого из этих всех людей пустят ехать туда, куда они хотят.

– А когда можно будет помыться? – не унимался я со своими вопросами.

Я уже чувствовал свою вонь изо рта, чувствовал те же запахи от родителей и от их тел, мамины волосы от грязи казались просто всегда мокрыми, у нас было все, чтобы избавиться от этих запахов, и даже, в принципе вода, но тратить воду на такое было просто нельзя.

– Может быть в поезде, если нас пустят дальше, – прошептала мне мама.

Мы находились в приграничной зоне, специально сделанном месте для беженцев, наша семья являлась далеко не первой, кто уже пытался переехать куда-нибудь на восток. Сначала прибывающим из Европы не везло так как нам, для них ещё не было построено совсем никаких зданий, люди ждали днями, а некоторые неделями просто на улице, кто-то побогаче покупал палатки, так как местные жители с обеих сторон границы организовали торговлю со значительно завышенными ценами, раза в три превышающими цены на такие же товары в любом другом месте. Но тут либо спи на земле, либо плати.

Проблемы с погодой начались ещё прошлой весной, просто летом температура редко поднималась больше пяти градусов, температурные рекорды бились и бились, но отовсюду транслировалась информация о том, что это временно, со следующей недели обязательно станет теплее, или в следующем месяце, это уж точно. Но были те, кто этому не верил и стал ехать ещё летом, самый основной поток начался тогда же, когда начались проблемы с водой. Кто-то переезжал в восточные районы Польши, где с водой ещё было неплохо, кто-то как мы, ехал в Россию.

Чем дальше двигаться на восток, тем меньше проблем с пресной водой, но всё так же холодно. Тогда, когда мы переезжали об этом толком никто не знал, я уже чуть раньше описывал аргументы отца по этому поводу. И конечно же страны, обладающие этим, наконец-то, оценённым по достоинству ресурсом использовали его на максимум. Беларусь была одним из тех государств, где проблем с водой практически не было, разве что в некоторых районах. Кроме того, что они продавали эту воду в Европу, я не знаю по какой цене, но точно очень завышенной, так ещё и все желающие сюда въехать, даже транзитом, обязаны заплатить. Я слышал, что лет сто назад всё было в точности наоборот, люди из русскоговорящих стран тратили огромные деньги, чтобы просто попасть в Европу.

Как потом я узнал: просто въезд стоит около двух тысяч долларов, одни сутки пребывания в том здании, практически бараке без воды и туалета стоили сто баксов за человека, ну и естественно еда с ценой, так же сильно больше чем обычно. Тут имелись и места более пригодные для жизни, прямо на границе, там были и кровати и душ, но такое себе позволить могли, неверное только, одна сотая процента от всех посетителей приграничной зоны.

Конкретно мы находились здесь первые сутки, я не знал сколько у отца есть денег, но скорей всего очень мало, я как-то краем уха слышал, что он взял с собой из дома около десяти тысяч, одну мы точно заплатили за переезд в Польшу, Бастиану не платили ничего, но как, я уже писал это было не совсем наше решение, скорей всего родители отдали шесть тысяч, чтобы просто проехать границу, как они это сделали без документов, я так и не узнал. Хотя тут можно предположить, что установить наши личности не составляет проблем, надо только сказать наши имена и где мы живём, как становилось понятно кто мы, а может отец дал кому-то взятку, я не знаю. В общем в итоге у нас должно было остаться что-то около трёх тысяч евро, стоит отметить, что цены каждый день росли, так как каждый день, если не час, наши деньги теряли свою цену.

Плюс каждый день нужно было платить за наше пребывание здесь, до тех пор, пока не назовут наши имена.

Раз в несколько часов в помещение заходил человек в форме, называл фамилии и люди быстро схватив своё имущество, не сильно даже складывая в сумки, теряя одежду, документы и телефоны выбегали из комнаты. Тут же начиналась драка, особенно если это был телефон, одежда особо никого-то и не интересовала, можно и не говорить о том, что все пытались всё украсть, когда мужчины выходили в туалет, на его женщину могли тут же напасть и отобрать всё, что им хотелось, несколько человек, самые опасные были те, кто без семьи, они, сбиваясь в кучи человека по три или, иногда, пять могли напасть и на семью, даже при отце этого же семейства, он один с тремя никак справиться не мог. Из-за этого в туалет стали ходить прямо в помещении. Не знаю, как описать образовавшуюся вонь от тел и от испражнений.

Люди, покинувшие здание, отправлялись на поезд до России, или до той страны которую они могли себе позволить. Вся система состояла в том, что беженцы попадали в Беларусь и заполняли документы, всякие опросники о том, где хотят остаться, куда направляются, в зависимости от страны были свои меры. Если это была Россия, то туда, конечно же, за большую плату отправляли запрос, разрешают ли они въехать тому или иному человеку. Если доплатить, то белорусские пограничники ещё выслали бы российским гарантии того, что вы не представляете опасности, мол вели себя хорошо, платежеспособны, с армией Европы связи не выявлены. Если, кстати, эти связи вдруг выявлены вас никто не депортировал, платите за жизнь в бирюзовой комнате пока хватит денег, а вот потом уже вас просто выбрасывали на улицу, где из путей только один – обратно в Польшу.

Дни шли, человек в форме приходил, люди уходили, заходили новые, а мы всё сидели и исправно платили. Раз в день мама ходила за едой, это была тарелка жидкого супа с картошкой и больше кажется ничем, правильнее это даже назвать солёная вода с картошкой, трудно представить за сколько она продавалось. Но там и вода, и какая-то еда. Отец оставался сторожить вещи, несколько раз еду отбирали по дороге, но чаще нам везло. Когда прошло дней десять, отец начал думать, что нас и не пустят, что всё-таки связь с армией есть, мы просто тратим деньги впустую. Он выглядел настолько подавленным, что даже мать сжалилась над ним, пытаясь успокоить его тем, что помимо нас есть те, кто сидит тут ещё дольше, старики, которые не нужны армии, например, их тоже не выпускают отсюда. Но тут вошёл ещё не запомнившийся мне, наверное, новый, работник пограничной службы внешность которого почему-то въелась с первого взгляда. Он был небольшого роста, немного полноват, короткие чёрные волосы, а также большие лобные залысины. И ещё высокий, совсем не подходящий ему голос.

Открыв дверь, он запустил за собой клубы морозного пара, поздоровался со всеми на английском и улыбнулся, открыв свои бумаги он стал читать фамилии таких же как и мы беженцев, после нескольких человек он выкрикнул и нашу. Я обрадовался, даже вроде бы запрыгал так, будто вообще всё кончилось, а с завтрашнего дня всё станет хорошо. Не знаю из-за чего, хотя просто покинуть эту комнату с негаснущим светом, в которой я пробыл десять, или даже больше дней для меня было большой удачей.

Мать застегнула одежду, отец схватил заметно опустевшую сумку с водой, точней сказать почти полностью опустевшую сумку. Собрав всё своё, и как потом выяснится кое-что чужое, мы пошли за пограничником. Выйдя на улицу я спустя долгое время ощутил колючий мороз на щеках. Но думать о погоде было некогда, пограничник двигался к воротам, за которыми можно было увидеть автобусы, возле одного взад-вперёд прохаживался человек. Мы и группа людей пошли к ним.

На плохом английском, тепло одетый, похожий на шар человек заговорил с нами чуть ли не как робот, будто кто-то внутри него включили запись:

– Внимание! Автобус стоит сто долларов или евро за одно место, то есть если вы впятером влезете на одно – с вас сто баксов, пойти пешком – бесплатно, куда идти я вам конечно же не буду объяснять, потому что это в мои обязанности не входит, автобус едет до вокзала, на котором вы сможете купить билеты на поезд до Смоленска, кто не знает это ближайший к Беларуси большой город в России. Так же с вокзала вы можете отправиться куда пожелаете, исходя из ваших разрешений на въезд. Попрошу вас оставаться на месте.

Он ушёл куда-то и вернулся с тёмно-зелёным ящиком из которого торчали какие-то браслеты или пояса. Когда он вытянул один стало ясно, что всё-таки это были браслеты.

– Так, сейчас я на каждого из вас надену по вот такому прибору, – вот тогда он и достал один браслет и демонстрируя всем нам, нас было человек семь, крутил им в воздухе, – его хватает ровно на сорок восемь часов с момента включения, куда его одеть решайте сами. Это датчик слежения, но внутри есть ампула с ядом. Не бойтесь, в течение этих двух суток вам не будет ничего, не будет ничего и после этого времени если вы будете за пределами нашей страны, он просто раскроется и его можно будет выбросить. Если же вы решите остаться здесь – то уж извините. При попытке снять браслет точно так же в вас введётся яд. Всё.

Дальше уже одевая браслеты, он стал объяснять, что поделать ничего нельзя, невозможно принять всех людей, которые приезжают, надо переправлять их дальше, тут либо плати, либо двигайся на восток. Сказал, что он нам не завидует, но что поделать, такие настали времена.

Кто-то решил сказать, что это бесчеловечно и не зря про них, русских, ходят такие слухи. Мужчина с браслетами поднял своё лицо, украшенное добрейшей улыбкой и сказал: «Если бы всё было наоборот, вы бы просто засыпали нас известью». Я кстати тогда не знал, что такое известь, потом, на обучении, нам рассказывали, для чего её применяли на войне, которая была в середине двадцатого века.

Остальные же безмолвно повиновались, все вроде пытались быть бодрыми, но даже говорить никому больше не хотелось, да и, наверное, не было сил, бодрости хватало только на то чтобы просто стоять.

Отец понёс вещи в автобус, втроём мы сели на одно место, это в общем-то было несложно, а ехать нужно было не больше нескольких часов.

На вокзале выяснилось, что три билета стоят все деньги, что у нас остались. А такая система, как была в автобусе, чтобы мы втроём заняли одно место, тут не работала. И вот совершенно без денег мы оказались в поезде до Смоленска. «Положение безысходное», – подумал я фразой из мультика или фильма, но отец вытянул два телефона откуда-то из наших сумок, украл он их или подобрал валявшийся из никем не замеченных на полу, я не знаю, один из них он сбыл в тот же день.

Глава 8

Прихватив один из телефонов, которые он только что нам показывал, отец пошёл между вагонами, в глубь поезда, а вернулся через несколько часов с деньгами. Он продал поцарапанный и явно старый, вообще не знаю каким образом работающий, телефон за тысячу долларов. Думаю, такой в обычное время вряд ли не нужен был бы кому-то и за десятку.

Ехать оставалось около восьми часов, этот поезд был самым дешевым и самым медленным, набитым, за редким исключением, немцами и поляками, которые, как и мы, отдали последнее, что у них было, только бы уехать туда где ещё оставалась работа и еда. Вода и погода перевернули всё в этом мире, жители севера России сейчас резко стали жить лучше всех в Европе, привыкшие к холодам, промышляющие рыболовством и охотой, они вообще скорей всего мало ощутили какие-либо особенные изменения.

– Где мы будем жить в России? – задала вполне естественный вопрос мама.

– На первое время мы точно останемся в Смоленске, я буду искать, что можно мне там делать, может наши люди уже там более-менее обжились и дадут какую-нибудь работу мне.

Мама смотрела в пол, она кажется просто не могла поверить, что отец настолько нерасчётливо всё сделал. Будто она только что поняла, что отец не имеет никакого четкого представления о следующем шаге. Она тяжело вздохнула и стала о чём-то говорить со мной, это было что-то не важное и не интересное, я только помню, что начал ощущать слабость в руках и ногах, даже чуть испугался, но, наверное, это было нормально – как может что-то не заболеть если я голодный уже почти месяц, питаюсь раз в день каким-то похлёбками, и это если ещё повезёт. Я смотрел за быстроменяющимся пейзажем за окном, отец перебирал наши вещи, пересматривал вещи, оставшиеся от Бастиана. После изучения багажа папа сел, выдохнул, посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

– Пошли, кое-что покажу.

Мне совсем не хотелось вставать, не потому что было не интересно, или отец действовал мне на нервы также, как и матери, совсем нет, просто само вставание, казалось, сейчас дастся мне тяжело. Но тем не менее, не выражая особо радости я встал и поплёлся за ним в конец нашего вагона обитого, наверное, белым пластиком. По дороге до места в которое меня вёл отец я заглядывал к другим пассажирам, которые то во что-то играли, то изучали своё тряпье, то ругались, то кто-то кого-то наоборот жалел, но никто не ел и не пил. Я только чуть позже понял, что это было бы, наверное, самое опасное занятие в том поезде. За воду и еду теперь убивают гораздо быстрее чем за деньги, которые для многих стали просто бумажками. Тем не менее мы пришли к тому месту, куда вёл меня отец – это был обычный туалет, но туалет означал то, что там была вода. Естественно в таком месте уже встроилась очередь.

Открывал и закрывал дверь вооруженный сотрудник поезда, все пассажиры нашего вагона, тут не было граждан ни Беларуси, ни России, для которых все эти, так сказать, водные процедуры были бы бесплатны, для нас бесплатно было только пять минут на человека, дальше либо выходишь, либо на ближайшей станции тебя высадят из поезда, а там как хочешь. Хотя может насчёт последнего отец меня и обманул, но так сказал мне именно он, шутя или нет, я забыл потом спросить.

Какие-то люди стояли с бутылками, кто-то, как и мы с пустыми руками. Хоть и медленно, но очередь дошла до нас, подтянутый мужчина в синей форме и с каким-то почти агрессивным выражением лица открыл передо мной дверь, и на английском сказал, что у меня пять минут и время идёт с закрытия двери, тогда половину слов я не понял, но когда зашёл, то был почти в трансе. Отвернул кран и оттуда к моему удивлению полилась сильная, сильная, а не как у нас дома, струя воды, которая к тому же была чистой и что больше всего меня вводило в состояние близкое к эйфории – она была тёплой. Первым делом я начал пить, пил я кажется довольно долго, наверное, из пяти минут четыре, потом умыл лицо и дверь обратно в вагон открылась передо мной. Я смотрел на отца так будто в его власти было решать выходить мне или нет, но решать мог только тот человек с суровым лицом. Отец взял меня за мокрую руку и вытянул из туалета, сказал подождать его и никуда не ходить, что я и сделал.

Придя обратно, я стал рассказывать маме о своём походе в туалет, так будто это было главное развлечение в моей жизни, я был так рад помыть руки и лицо, стереть с него всё за это время, что кажется почти забыл, что совсем недавно я думал где бы взять сил, чтобы оторвать себя от полки на которой лежал.

Чуть позже, если это называть мытьём, то помыться сходила и мама, а мы стремительно приближались к Смоленску.

Когда наш поезд прибыл на вокзал, на улице уже была чёрная ночь, темноту которой разделяли на куски чёрные высокие фонари, они работали чередуясь, первый горит, второй нет, наверное, для экономии. По вагону прошёлся проводник оповещая всех, что поезд прибыл, а я через окно заметил людей в серой, такой она казалась тогда ночью, военной форме, у них были закрыты все части тела кроме глаз. За спинами они носили автоматы, и внимательно, не отводя взглядов, смотрели за поездом, будто он может передумать и резко поехать дальше.

Мы вышли из вагона и не успели ступить на землю, как маме по плечу постучал человек в форме, когда она испуганно посмотрела на него он указал на группу людей, таких же, как и мы, возможно я их даже видел раньше в поезде. Мы безропотно пошли туда, куда нам указали. Было видно главного человека, он единственный разговаривал здесь, не сказать, что как-то злобно, но настроен был явно недобродушно, его форма так же отличалась – была немного светлее, чем у остальных солдат или полицейских.

Спустя какое-то время, за которое я снова успел промёрзнуть до костей и начал кашлять, каждый раз испытывая всё новые оттенки боли в лёгких и в горле, нас развели по помещениям на подобие тех, что были на границе в Беларуси. Сюда вошёл, кажется тот же мужчина, что разговаривал возле поезда и рассказал почему мы находимся именно здесь и сколько будем находиться.

Оказалось, что тут будет проводиться повторное установление личности и, если у них не возникнет никаких подозрений – добро пожаловать в Россию. Было тепло и я заснул, проспал я кажется совсем чуть-чуть, вроде бы только закрыл глаза, как тут же отец разбудил меня и сказал, что нам надо идти, я спросил куда и уже не помню, что он мне ответил.

Как можно догадаться – нам разрешили окончательный въезд. Мы были вольны двигаться в любую сторону без ограничений. Но исходя из тех денег, что у нас были двигаться мы могли только по самому Смоленску.

Каким-то образом родители нашли нам жильё, вроде им подсказали такие же беженцы.

Я помню эти трущобы. Мы сняли одну маленькую комнату, которая, наверное, не сильно превышала размеры нашего купе в поезде. Стены были выкрашены тёмно-зелёной краской, которую можно было увидеть только днём, потому что никакого электричества тут не было, с наступлением темноты свет в нашем новом доме был разве что от редких уличных фонарей. Но это было совершенно не важно, главное, что тут была вода и какое-никакое отопление, создававшее небольшую положительную температуру внутри помещения. Отец сказал, что можем прожить тут минимум месяц, на те деньги, что есть. Сотню он уже успел потратить на пауэр-банк для телефона, с помощью которого и хотел узнать где можно найти работу и куда нам двигаться дальше. Потому что оставаться в Смоленске надолго было очень тяжело, этот город в который постоянно пребывали люди из других стран, как и во многие пограничные города России теперь. Цены вырастали каждый день, а поняв, что вы приезжий и русские, и такие же приезжие как мы, но чуть укоренившиеся, взвинчивали и без того завышенные цены на любой, без исключений, товар.

Отец всё-таки нашёл работу, он был кем-то вроде грузчика, если я ничего не путаю, мама тоже куда-то уходила на целый день, а я оставался один в нашей тёмно-зелёной комнате. Постоянно я испытывал какой-то необъяснимый для себя самого страх, днями я мог сидеть около окна выглядывая кого-то из своих родителей, но не увидев их глаза щипали слёзы. К тому же проблемы со здоровьем давали о себе знать, я кашлял всё громче и всё кажется страшнее, мама, приложив руку ко лбу сказала, что температура у меня точно есть и надо врач. Помню, как отец полез считать деньги, запрятанные в дебрях старой, покосившейся мебели, которая шла в дополнение к нашей квартире, и сказал, что тут вряд ли хватит на врача. Как обычно, что гражданам не стоило почти ничего, для таких как мы обходилось в целое состояние, но если учесть, что в другие страны попасть вообще нельзя или это могут сделать только очень богатые люди, то обижаться не на что.

Дни шли, я, то кажется, шёл на поправку, то заболевал снова, родители стали пропадать на ещё больше времени, а эта комната, из которой я не выходил с того дня как мы сюда приехали стала давить на меня ещё больше, буквально сводя с ума в те часы, когда я находился здесь один, особенно жутко мне становилось, когда я думал, что это вообще никогда не закончится, что я всю жизнь проведу в этих шести, а может четырёх квадратных метрах.

С едой дела более или менее наладились, я ел не самое плохое в мире, иногда несколько раз в день, изредка, может быть раз в месяц я даже мог помыться горячей водой и хоть и самым дешевым мылом, но меня устраивало. Мы бы, наверное, так и жили, но помню в одно утро я встал, сделал несколько шагов и будто перестав чувствовать ноги просто рухнул на пол.

Невероятным везением оказалось то, что буквально за несколько дней до этого отец нашёл работу на атомной станции, которую в то время как раз основательно ремонтировали, хорошо платили даже приезжим, проблема была только в том, что это всё находилось далеко на севере. Был бы я здоров отец вполне мог бы поехать один и присылать нам деньги, но врач, на которого родители потратили какую-то очень большую сумму сказал, что ждать тут нельзя. План состоял в том, что мы едем на север, на последние деньги накупив мне лекарства, а там, сразу же, продолжаем лечение, ведь на новой работе платить отцу должны были бы намного больше. Всё было бы хорошо, если бы я не заболел, мы, наверное, даже смогли бы жить как в Германии, через какое-то время конечно. Но, к сожалению, я не знал, как договориться со своей болезнью, именно тогда, я даже не знал, как она называется.

Глава 9

Мы стали собираться так же быстро, как недавно в Германии, точней сказать собирались родители, потому что стоило мне пройти несколько шагов, как в глазах начинало темнеть. Я пил много воды, много и потел, при этом мне постоянно было холодно и меня трясло целыми днями, не говоря уже о ежедневно усиливающемся кашле, заболел бы я чуть пораньше уже скорей всего умер, ведь наш путь из Германии, в таком состоянии не осилил бы и взрослый человек.

На все лекарства, которые были мне нужны не хватало денег, удивительно, что хватало хотя бы на что-то, но тем не менее имея несколько ампул с прозрачной бесцветной жидкостью, какие-то таблетки и разное множество, скорей всего, бесполезных трав для отваров мы отправились в новый путь.

Печора – это относительно новый город, потому что его построили в двадцатом веке, так сложилось, что тут всегда, можно сказать, добывали энергию, а сейчас во времена, когда мне было семь, там подошёл срок ремонта атомной станции, не понятно зачем существующей в безлюдном районе, но, наверное, для военных целей. Отец также, как и у нас дома должен был заниматься чем-то, связанным с транспортом, его прошлый опыт вроде бы как позволял это делать, он даже говорил, что мог быть занять место и повыше, но всех без гражданства могут нанять максимум помощниками инженеров, однако даже на такой работе он кажется должен был зарабатывать в два раза больше чем разнорабочий или грузчик.

Новый город заметно отличался от Смоленска. После того гула и суеты, которая стояла в приграничном населённом пункте, тут казалось, что люди отсутствуют совсем, мы приехали сюда днём и город прорезали зимние солнечные лучи. Старые русские дома из серого кирпича, которым уже скорей всего лет за сто, большое количество пустых мест, очень мало высоких домов и совсем немного машин, а ещё, что бросилось мне в глаза, так это то, что город был покрыт, почти полностью, магнитными дорогами, прямо как та, что проходила возле нашего дома в Германии, только ездить по ним было некому.

Здесь, во всей России, кажется кроме Москвы, в которой было миллионов двадцать людей, катастрофически не хватало жителей, поэтому получить сначала временное разрешение, а потом и гражданство вообще не было проблемой. Единственное требование, как я потом узнал – иммигрант никогда не должен был служить в армии или работать на неё, хоть в какой-нибудь роли, мой отец вообще скорей всего дезертир, я думаю так его должны были считать там, на родине, не должен был вызывать сомнений у русских, поэтому, видимо, нас не так долго мариновали по приезде в Смоленск.

Мы разместились в месте похожем на наше прежнее жилище, только стены были не зелёные, а вообще не крашенные, окно побольше, но что тут было просто из области фантастики, так это то, что у нас комнате температура стояла градусов пятнадцать или двадцать, я такой жары не ощущал всю жизнь, которую на тот момент помнил. В кране текла по-настоящему горячая вода, впервые за долгое время я выкупался, конечно мечтать об интернете было довольно глупо, потому что наше жильё всё-таки оставалось жильём для бедняков, но я к тому моменту вообще забыл о такой роскоши, да и что толку от интернета без компьютера.

Прошла неделя, отец работал, нам еле хватало на еду и на лекарства мне, мама ничего не могла найти в этом городе для себя, чтобы тоже подзаработать денег, поэтому сидела целыми днями со мной. На каких-то обрывках бумаги я помню, как решал примеры, писал диктанты, а она проверяла, я тогда даже думал, что немного счастлив, что тут даже лучше, чем дома, но всё равно таил надежду и мечтал, как же я обрадуюсь, когда мы, наконец-то, поедем обратно в Германию. Я не знал ни даты, ни времени, да мне и не было особенно нужно, родители уже обсуждали как отправят меня в местную школу, проблема в том, что я не знаю русского, но на математике он не сильно нужен, да и мол до осени может быть я немного подтяну свои знания по местному языку. Я ещё помню, как сказал, что мы же, наверное, вернёмся домой, что мол зачем вы думаете о каких-то там русских школах, отец, как всегда немного с улыбкой, сказал: «Ну так, на всякий случай».

К третьей неделе жизни в Печоре, я почти выздоровел. Мысли всё больше заполнялись детскими мечтаниями.

Я думал, что ещё немного подождать и кончится этот странный холодный год, наступит весна и всё само собой наладится. К тому же ещё и мама нашла работу за совсем небольшие деньги, но это в любом случае лучше, чем ничего. Можно было бы сказать, что всё налаживается, но как только у меня пропала температура, она появилась у отца. Теперь заболел он.

Похожий на мой кашель, появлялся у него уже давно, отец был бледным и немного непохожим на самого себя, я это замечал, но не сильно обращал внимание, думал, что это мне кажется, что с моим отцом точно ничего не может произойти. Не знаю откуда это взялось в моей голове, но так мне казалось. Тогда в семь лет я не знал, чем я переболел, теперь уже понимаю, что это было воспаление лёгких, не удивительно для ребёнка, сделавшего прогулку подобную моей. Отец какое-то время ходил на работу, приносил домой еду, но в один день уже не смог подняться.

– Нужны антибиотики, может осталось что-то? – спросил он, не смотря ни на кого, но скорей всего спрашивая маму, – мы же вроде купили немного больше.

– Всё ушло на Тобиаса, – сказала она так, будто я сам решил наслать на себя свою болезнь.

Я в это время молча сидел на полу, со своим дурацким видом, в какой-то меховой жилетке поверх свитера и протёртых на коленях штанах, невольно слушая этот разговор.

– А деньги? – спросил он снова прокашлявшись.

– Завтра куплю, что смогу, ты сейчас лежи спокойно, и завтра лежи, никуда не ходи, – сказала мама и поправила одеяло, которым был укрыт отец.

Отец отвечал что-то про работу, что завтра надо будет всё равно идти, а то его выгонят, а вылететь отсюда сейчас было бы совсем не кстати. Мама только качала головой, а я сидел и чувствовал вину за то, что он сейчас лежит и трясётся как недавно в Смоленске я. Мне никто тогда не говорил, что это я виноват, но я уже способен был и сам до такого догадаться.

На следующее утро он всё-таки встал и пошёл работать, вернувшись с половины дня без денег, даже за это отработанное время. Он рухнул на диван, и я не знаю, тёк ли это пот, может это были слёзы, но он молча лежал, смотря и на меня, и в никуда. А я в свою очередь сидел и не знал, что мне делать под этим взглядом, который будто впечатывал моё тело и всю мою судьбу в эту российскую вселенную, будто каждая секунда отсекала меня от дома в Германии, может быть он ждал, что я что-то скажу, но я не мог, я в те секунды будто выпал из собственного тела и тоже мог только смотреть на него.

Хлопнула дверь, это зашла мама. Того, что она заработала хватило на некоторые лекарства, но это была вроде бы только треть от необходимого количества, мы всё ещё являлись не гражданами и для нас цена была выше чем для остальных, гражданство давали, при определённых условиях, спустя год проживания в России. Она вколола отцу содержимое ампулы, такое же как недавно мне, он потрогал её за плечо и отвернулся, сказал, что может быть заснёт, может завтра станет лучше.

На завтра ему не стало лучше, но он провёл со мной день так, будто и не был больным, мы так же занимались математикой, он говорил, что если ещё поработает немного, ведь его не уволят за болезнь, разве что не будут платить, то через несколько месяцев мы купим компьютер и будет интернет. Всё как раньше, а там как он сказал: «Посмотрим по погоде», в ответ на мой самый популярный вопрос в то время – когда же мы поедем домой. У него всё так же потел лоб, и я видел, что он испытывает странный холод, как я, когда вроде бы тепло, но ты трясёшься, да ещё и через слово кашлял, но всё-таки говорил со мной, а не как вчера, когда мы провели несколько часов глядя друг на друга.

– А сколько ты ещё будешь болеть? – спросил я, когда он снова начав кашлять отошёл от меня, – я – три недели болел.

– Не знаю, Тобиас, мы тебя просто начали быстро лечить, а я вот брыкался до последнего, ты так не делай никогда, если есть проблема, то решай сразу, а то потом, как видишь, только, – он снова сделал паузу чтобы кашлять, одной рукой закрыв рот, а второй поднял, указательный палец вверх, как бы удерживая моё внимание, – потом только хуже. Теперь вон я сижу дома, а одна мама работает.

– Ты знаешь, что она делает на работе?

– Убирается в магазине, здесь не очень много работы вообще для людей, а чтобы она работала вместе со мной у неё мало опыта, к нам тут немного завышают требования.

– А почему так, потому что наши люди ничего не знают?

– Да нет, конечно, – отец улыбнулся, – просто мы сюда приехали из другой страны, сейчас такое время, что никому не нужны те, кто не может ничего, глупый или слабый, вон как я сейчас, русские просто не хотят кормить всяких лентяев зря, в лагерях для беженцев, хватает же таких хитрых, которые даже не собираются работать.

Снова приступ кашля, каждый раз у отца на глазах выступали непроизвольные слёзы, не такие, которыми плачут, а такие как когда сильно сжимаешь глаза или пытаешься поднять то, что тебе не под силу.

– Чего у русских, вместо людей, магазины не убирают машины тогда? – не знаю из какой логики я вывел такой вопрос, но так тогда подумалось.

Отец пожал плечами и ответил:

– Машина же тоже стоит денег, чтобы её купить и содержать, не знаю сколько, но можно платить человеку несколько лет эти же деньги, к тому же ещё заставить делать лишнее, делать усерднее, робот если не может куда-то залезть, то тут уже ничего не сделаешь, а человека можно вынудить лазить куда угодно.

Он сделал небольшую паузу, а потом сказал:

– Пойдёшь в школу, Тобиас, ты больше всего думай о том, кем тебе быть, чтобы твоя работа нужна была всегда, сейчас это, наверное, работа военного, они вон, видишь, что у нас, что в России живут лучше всех, может денег и немного, но зато если заболеешь, то больница – бесплатно…в общем следи за миром, а не витай в облаках.

Я конечно запомнил, но не сильно тогда понял, что он имел ввиду, тем не менее, понимающе кивнул.

Эти дни у меня путаются, и я не помню точно, сколько времени тогда прошло, но помню день, серый, почти чёрный, с такими же черными облаками в окне, от сильного ветра гнулись безлиственные деревья, скорей всего это было начало февраля 2093 года. Я проснулся от маминого плача, протяжного, будто не её голосом, стал крутить головой не понимая, что это вообще за звук и откуда он, но через несколько мгновений увидел маму и отца странно лежащего, удивительно безмятежного, это хорошо отпечаталось у меня в памяти: шерстяной свитер, чуть отросшие, отдающие синевой чёрные волосы, густая борода вокруг закрытого рта. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы всё понять – отец умер. А потом ещё несколько чтобы первая плеть самобичевания ударила прямо в цель, в моё сердце, или душу, не знаю куда там: «случилось это из-за меня», – словно удар хлыстом, полоснуло по душе в мыслях.

Глава 10

Где-то в середине дня пришли люди, двое мужчин, как обычно сильно укутанные одеждой, на лицах вязаные маски только лишь с прорезями для глаз, вокруг которых ещё не растаял иней. От мужчин в прямом смысле веяло холодом, мать пыталась о чем-то с ними говорить, но они не понимали ни немецкий, ни английский. Зато понимали своё предназначение: переложив тело отца в плохо сбитый деревянный ящик, я не могу назвать это по-другому, они подняли его и понесли так, будто нужно было спустить пустой шкаф на первый этаж, я быстро закутывался в свои ещё можно сказать новые, хоть и порядочно грязные вещи, потому что мы должны были спуститься с ними. Отца везли в крематорий.

К нашему дому было трудно подъехать, поэтому нам с мамой пришлось немного пройти до транспорта этих мужчин, к старой русской машине, конечно у неё было какое-то название, но никаких надписей, даже на русском не было, внутри она была того же цвета что и снаружи – тёмно-зелёного, такого цвета обычно трава поздней осенью. Никакой обивки на дверях, голый метал, мне даже трудно представить, когда сделали эту машину, наверное, лет семьдесят назад, конечно из механических частей тут все сменили несколько раз, но корпус точно был откуда-то из начала века.

Они завели мотор, и мы тронулись с места, после того как автомобиль издал такой дикий рык, что можно сравнить с каким-нибудь животным, попутно ещё выплеснув за собой черное облако отработанного газа. Ехать было не долго, минут пятнадцать максимум, там, в крематории они проделали всё тоже самое: взяли коробку, куда-то отнесли, через считанное время нам отдали небольшую урну с прахом. Она где-то и осталась в той квартире, что мы жили. Наверное, стоит там до сих пор, потому что мой печорский дом, скорей всего, давным-давно заброшен.

Я помню, что всё время молчал, всё время хотелось плакать, сам сильно не понимая от чего именно, от страха или от отчаяния, что в жизни дальше меня ждёт только плохое, потому что другого тогда, в семь лет, я не сильно и помнил.

Так и началась моя новая жизнь, немая, и тихая, потому что раньше я точно считал себя довольно весёлым парнем, мы с отцом часто смеялись над теми глупостями, что я делал в Германии, он смеялся с моих шуток, скорей всего они и смешными-то не были, его скорей веселило, что те вещи в принципе мне кажутся смешными, например меня до истерики доводило слово свинья, мне достаточно было просто услышать это и боль в животе от смеха обеспечена, а ещё когда кто-то смешно, или не обязательно смешно, но падал. Причём мне этого даже не нужно было видеть, достаточно было бы и рассказа вроде: «Шел мужик и упал» – это был почти запрещённый удар. И я думал, что всем смешно так же, как и мне, поэтому часто родителям приходилось слушать истории по-разному начинающиеся, но всегда заканчивающиеся падением.

А теперь это осталось где-то позади, будто и было не со мной. Да и сам я перестал на себя быть похожим, теперь у меня росли волосы, которые некому было брить, потому что раньше всегда это делал отец, я похудел настолько, что с меня сваливались все штаны, которые у меня были. Питались мы в основном, точней всегда, только консервами, потому что свежие овощи в нашем городе, наверное, даже и не продавались, они были настоящей роскошью, которую можно было привезти только из южной части планеты за какие-то невероятные деньги.

Прошло время, прошёл мой день рождения, точную дату которого я в те времена даже не знал. По календарю наступила весна. Только от того, что обычно называют весной было крайне мало. На улице потеплело до двадцати градусов мороза, а ветра стали менее сбивающими с ног, но в домах у людей по-прежнему было неплохо, была вода, а местные магазины были полны консервированной еды. Всё шло серо и скучно, я стал выходить на улицу, а мать стала пить, не водопроводную воду, а всякое дерьмо, которое тоже продавалось в избытке. Первое время я просто не понимал, что вообще с ней происходит, она как-то не так разговаривает, как-то вообще не так себя ведёт, я из своей детской наивности думал, что мне кажется. Но в один день всё же понял.

Как обычно её не было дома до поздней ночи, со своей работы она приходила как правило часов в шесть вечера, сегодня же уже был час ночи. Я почти спал, но услышал, как открывается дверной замок, потом, с противным скрипом, открылась и вся остальная дверь. Мать стояла и держалась за ручку, двигая дверью вперед-назад и пытаясь поймать равновесие, практически с омерзением глядя на меня, потом всё же нашла в себе силы отпустить дверь, а после завалилась в ванную, где был и унитаз, склонившись над ним она стала блевать. Извиваясь, пытаясь устоять на коленях и издавая разной мерзости звуки, она делала всё так будто меня там не было, или наоборот – будто бы ей хотелось, чтобы я на это посмотрел. А я и смотрел, испытывая какой-то хтонический ужас, опустошение, во мне всё рушилось, я знал, что такие люди бывают, видел их и в Германии, не говоря уже об интернете, но точно не думал, что это произойдёт со мной, мне было противно, от себя, или от неё, не знаю.

– Что смотришь? Ты не видишь, маме плохо, – она вытерла рвоту, оставшуюся около рта, – принеси что-нибудь мне попить. А вообще я хочу сцать.

И она стала карабкаться на унитаз, постоянно соскальзывая, падая будто всё было смазано маслом, не помню, чем закончился тот вечер, на следующий день, она пришла с работы и вела себя так, будто бы днём ранее ничего не случалось.

К лету, которое было не особенно теплей зимы, я уже на хорошем уровне знал русский язык, потому что как-то так вышло, что меня самого нашли русские дети, я ничего не понимал, потом до меня дошло, что они хотят, чтобы я повторял за ними слова, я и повторял, это конечно же были матерные слова. Тогда я думал, что же смешного и может быть мне вообще стоит обидеться, но их добродушные лица заставляли забывать о таких мыслях, через пару месяцев я уже понял, что это были за слова, и мне тоже стало смешно, и с их шутки надо мной и просто с тех слов. Сам стал более-менее, простыми предложениями говорить, к тому же большое количество слов из английского облегчало наше общение, интернет, телефон, комп, это всё было понятно для меня, хоть и осталось в моей другой жизни.

Дни текли один за другим, в конце августа я узнал, что мать даже устроила меня в местную школу. Я уже вполне мог её посещать и даже шёл сразу в третий класс, так как моих знаний в математике полученных от отца вполне хватало, за лето мой русский стал ещё чуть лучше, хоть грамматика и была ужасной, но прямо в моём классе были русские, которые писали не особенно лучше меня.

Часто мне приходилось слышать от детей, что мою мать видели пьяной, но это не было чем-то вроде издевательства, здесь у многих было так, это будто поговорить о погоде для взрослых, так для нищих детей обсудить, что вытворяли и как смешно вчера ходили-падали их пьяные родственники, кто где подрался и так далее. Это меня не трогало и тем более не пугало вообще.

Пугало немного другое: каждый раз как я шёл домой, я молился все богам, что знал в том возрасте, чтобы дома никого не было, мечтать о том, что мать будет трезвой было бы ужасной наглостью, хотя трезвой она и была дня три в неделю. Но кроме этого дома ещё и часто находились её друзья и подруги. А вот это уже был настоящий ад.

Каждый раз заходя домой я слышал чей-нибудь дебильный смех, я не мог просто пройти мимо, мне нужно было сделать радостное лицо и поздороваться, на меня при этом смотрели как на кусок дерьма и ничего не отвечая выдыхали сигаретный дым, а вот если я не поздороваюсь, то потом был бы скандал, мол я не уважаю друзей и знакомых моей матери. Эти животные с разбавленными спиртом мозгами, считали себя довольно крутыми личностями, ведь каждый из них имел какую-никакую, а работу и достаточное количество денег для продолжения своей пустой и воняющей водкой жизни.

В один день я зашёл домой, скинул своё пальто, ведь в «немецкую» куртку я уже не помещался, а носил вместо неё какие-то старые лохмотья, которые и называю пальто, и, уже раздевшись, попытался проскользнуть в комнату как услышал в след наглый и оскорбительный крик, мужским голосом:

– Э, – я остановился и обернувшись посмотрел на сидящих за столом троих людей, двое мужчин и моя мать, один из них, жирный, смотрел на меня сквозь коричневатые линзы очков, – ты что не здороваешься, дебильный?

Мать смотрела на меня пьяными глазами с отвращением, или с интересом, мол что же этот зверёк сделает. На её лице застыла глупая издевательская улыбка.

– Ну у него и рожа, – продолжил толстяк, подталкивая мать в бок, – такая тупая, чего ты такой-тупой-то? А? Всё, пшёл отсюда – с важным видом махнув ладонью в сторону комнаты сказал он.

Я смотрел на него ещё несколько секунд, а потом сказал, куда ему идти, это было одно из первых моих словосочетаний на русском, наверное, я сказал, даже без акцента. Жирный изменился в лице, второй мужчина засмеялся, а лицо моей матери теперь стало злым. Я же пошёл в свою комнату. Через несколько минут туда вбежала и мать.

– Пошёл и извинился, быстро! – стала кричать она. – Ты тупая скотина, как разговариваешь со взрослым, ублюдок.

– Я не пойду. – Ответил я, перебирая свои учебники, раскладывая их на полу будто гадалка карты, делая вид, что моё занятие имеет смысл, конечно же смысла в этом не было, я просто не хотел смотреть на мать и инстинктивно изображал важную деятельность.

Она подошла и влепила мне пощечину, я же просто смотрел на неё, никак не реагируя на жгучую боль в щеке, не прошло и нескольких секунд, как она схватила меня за волосы, и сильно потянув за них, приблизила моё лицо к своему. В нос ударил сильный и мерзкий запах спиртного.

– Я сказала, ты пойдёшь и извинишься, – и потянула меня так, чтобы мне всё же пришлось встать, – вставай урод, ты отца своего довёл и мне теперь жизнь портишь? Я тебя научу, сука.

Сам не помню, как так получилось, но что было сил я ударил ей по руке, и она отпустила мои волосы, и закричала так, будто я разрядил в неё обойму.

– Ты отца своего убил, и теперь на меня кидаешься, – повторяла она, – урод тупой, зачем вообще я тебя родила? – это был не вопрос.

– Ты пьяная! – почти сквозь слёзы, будто бы моей матери было не плевать, крикнул я, словно надеялся отрезвить её этим словом.

Она кажется разозлилась её сильнее, переходя на мерзкий визг стала трепать меня за одежду.

А я уже не мог себя контролировать. Когда я услышал, что это я убил отца, у меня брызнули слёзы, а все силы, которые только были в моём восьмилетнем теле собрались в кулак, которым я и ударил ей в лицо, у неё треснула губа и пошла кровь, прикрывая, если это можно так назвать, рану, она выбежала на кухню.

Через несколько мгновений вошёл толстый и сказал, что сейчас он меня научит уважать мать. Так сильно избит я, наверное, ещё не был, с утра я не мог и движения сделать, чтобы у меня чего-то не болело, при этом я не помню, что мне тогда было больно во время самого избиения, а потом ночью я засыпал, испытывая какое-то необъяснимое тепло по всему телу, тепло и обидно.

Мать же с утра вела себя как обычно, будто бы вчера вообще ничего не случилось.

Так и продолжалось это всё до даты, которую я уже точно запомнил и не забуду никогда.

В школе закончилась первая четверть, 31 октября был последний день, я учился очень хорошо, по всем предметам, кроме русского, по объективным причинам, я даже не знал, как писать некоторые буквы, но математика у меня шла просто на отлично.

Я как обычно зашёл после школы домой, не поздоровавшись, и уже никто меня не заставлял, прошёл в свою комнату. Заметил, что на кухне сидит какая-то женщина, вроде бы старше матери, а может быть просто дольше употребляющая алкоголь. Как обычно до поздней ночи стоял противных смех от глупых шуток и крики без какого-либо повода, табачный дым заполнил всю квартиру и комнату где я был в том числе. Где-то после часа ночи, я услышал, как они куда-то уходят, подумал, что, наверное, хотят достать ещё спиртного, это не было для меня новостью, они часто так делали, а я тогда ждал, когда же придёт мама, вдруг с ней что-то случится.

Ждал и в эту ночь, прошёл час, а потом два, потом я увидел, что уже больше четырёх часов утра, я не в силах бороться со сном сдался. Не пришла она и после моего пробуждения, как и в течение дня, как и в течение всех последующих лет. Не знаю куда она отправилась, может назад в Германию, а может просто уехала куда-то на юг, жива ли до сих пор. Это мне не известно, и я никогда, кроме первого же дня «пропажи» и не стремился узнать.

Часть 3. Глава 11

Мои первые настоящие школьные каникулы начались с того, что я проснулся в нашей квартире и сразу глянул на место, где спала мать, кровать была такой же нетронутой, как и ночью, домой явно никто не заходил, я же со всем упорством, что у меня было, надеялся, что в следующую секунду она откроет дверь и войдёт домой, может быть будет злая и будет ругать меня сам пока не знаю за что. Но эта секунда всё не наступала, никто не возвращался. Бывало во время пьянок я думал, что хорошо бы ей куда-нибудь исчезнуть, чтобы эти крики и вонь хотя бы ненадолго прекратились, она бывало и исчезала, но, когда я просыпался утром – всегда была дома. Сейчас же мне было стыдно за те мысли, если можно так сказать, я жалел, что мог так думать. Сердце начинало бешено колотиться, потому что какая-то часть меня догадывалась, что она уже не вернётся, а другая пресекала на корню эти мысли, хотя часы уже стояли далеко не утренние. Я натянул своё доисторическое пальто, внутри которого там, где пришиваются рукава, торчали куски синтепона, отыскал ботинки, которые мне где-то ещё добыл отец и пошёл на улицу. Я не знаю где я собирался найти свою мать, но я уже просто не мог сидеть в четырёх стенах, они сводили меня с ума, каждое мгновение увеличивая мой страх перед одиночеством, голодом и всем тем, что я думал, пока сидел дома один.

Я спустился вниз, с нашего пятого или шестого этажа, я уже не помню, и пошёл куда глядят глаза, дети, которые были на улице узнали меня по одежде, так как лица не было видно, окрикнули, но я не обратил никакого внимания, продолжая свой уверенный путь без какой-либо цели. С начала я думал, что пойду искать мать куда-то к её друзьям, но я не знал даже как их зовут, а не то чтобы где они жили, и мне не пришло ничего лучше в голову, чтобы пойти к ней на работу. Крупный магазин был у нас здесь всего лишь один, да и не очень далеко до дома, я добрался до него, как сейчас мне вспоминается где-то за час.

И вот я уже стою перед огромным серебристым ангаром, огромными белыми русскими буквами было на фасаде написано «Добро» или что-то в этом духе, я уже тогда понимал значение этого слова и мог прочитать, на парковке было почти пусто, несколько военных машин и несколько гражданских, людей пока не было видно вообще, это в общем-то и не удивительно, так как был будний день. Быстрыми шагами, потому что порядком уже замёрз, я пошёл внутрь.

За небольшим коридором начинался гипермаркет, залитые белым светом ламп стояли различные товары. Ожидаемо и внутри было пусто, туда-сюда медлительно плавали, не могу назвать их передвижение ходьбой, несколько продавцов, ни одного человека не в зелёной униформе этого магазина, то есть покупателя, пока не было видно. Похоже это сейчас главный клиент магазина – я.

В моей голове всё становилось ещё более сюрреалистичным, я впервые забрёл так далеко от дома, я собирался искать тут свою мать, продавцы постоянно пялились на меня, хотя это не удивительно, обычно субъекты, выглядящие как я приходили что-нибудь украсть, но точно не в такое мёртвое время.

Бродил по торговому залу, смотря между рядами, иногда бегал, в голове были мысли, что я уже не помню, как домой добраться, голод давал о себе знать, как бы скручивая мой желудок, как скручивают тряпку отжимая воду. Похоже эти поиски могли бы длиться до тех пор, пока я не свалился бы с ног, но тут кто-то строго прикрикнул на меня.

– Что ты здесь лазишь? – услышал я мужской голос и сразу повернулся.

В метрах пяти от меня стоял мужчина в зелёной жилетке, таких же зелёных штанах и белой рубашке, продавец, его лицо не выражало никаких эмоций он просто стоял и ждал ответа от меня.

– Ищу маму, – непринуждённо сказал я, попутно удивившись насколько без акцента это получилось.

– А когда она сюда пришла?

– Не знаю, – ответил я, – может быть утром.

– Пойдём, – сказал продавец и мотнул головой в неопределённом направлении.

Я повиновался. Через какую-нибудь минуту мы были у охранника, высокого и поджарого мужчины с лысиной, на вид ему было около лет сорока. Он начал задавать мне вопросы, я описал приметы матери как мог, оказалось, что всё что я помню так это то, что у неё коричневые волосы, какой рост, я не знал, цвет глаз не помнил. Они переглядывались думая, как такое возможно, а я удивлялся не меньше чем они. Кажется, даже, что сотрудники хотели меня просто выставить из магазина, решив, что я пришёл всё-таки что-нибудь украсть, как тут прозвучал самый полезный вопрос.

– Ладно, – на выдохе сказал охранник – как её зовут-то ты хоть помнишь? – без намёка на злость или издевательство спросил он.

– Лена, – сразу же ответил я.

– Это сужает круг, – покачал головой и с сарказмом сказал охранник, – а фамилия какая?

– Далал.

Так это эта, – выпалил продавец изрядно удивившись, а я подумал, что он заикается, – работает у нас. Твоя мама Лена Далал, немка, убирается здесь?

–Да.

–Так чего ты молчишь-то тогда, подошёл бы сразу спросил у работников, ну чего ты не подошёл-то?

Но это, в общем-то, был не вопрос, отвечать мне по крайней мере показалось не нужным.

Мы сразу отправились к следующему человеку, вроде бы именно начальнику матери, он посмотрел в свои таблицы на компьютере, новом и хорошем, монитор был большим, с одной стороны это был просто кусок чёрного стекла, прямоугольной формы, а с другой плыли данные о рабочих, такого я не видел у нас дома в Германии. Этот начальник и сообщил, что сегодня у Лены Далал выходной день и её тут и не должно было быть, говорил он как-то почти с отвращением, уж точно не хотя, точней хотел он только того, чтобы я вместе с продавцом скорее вышли из его комнаты без окон, с тёмно-серыми стенами, и стеллажами заваленными всяким барахлом для уборки.

Продавец сказал, что сегодня тут я свою маму не найду точно. Вокруг нас начинали кружить женщины в такой же зелёной форме, поглядывая, что же это за ребёнок, с которым ходит их старший сотрудник, он им конечно же рассказал, некоторые пожали плечами, так, что казалось почти ожидали меня тут увидеть. Из магазина меня никто не гнал, женщины покормили меня, как обычно консервами, но продавец тоже не та работа, чтобы позволить себе свежую еду, да её тут почти и не было, а в конце дня этот мужчина подвёз меня до дома на своей машине. То была русская машина, но новая, совсем не такая на которой везли отца, внутри всё красиво светилось, большую часть пути ей вообще никто не управлял, только уже перед моим домом, где кончилась карта, продавец всё взял в свои руки и остановился около подъезда.

Я сразу глянул с надеждой в свои окна, хотел увидеть включенный свет, но его там не оказалось, только чёрные стёкла слабо отражающие зимний закат и будто покрывающие своей чернотой детскую душу. Потом мой мозг придумал, что может быть мама уже легла спать.

– Ну она уже, наверное, дома, парень, – подпитал мужчина надежду во мне, – беги, если что, то ты заходи к нам.

– Хорошо, – ответил я уже стоя на улице и слегка надавил на дверь машины, а она закрылась.

Пока я поднимался по лестнице вспоминал этого продавца, он даже дал мне свой номер телефона, чтобы я не ходил пешком сюда, потому что как он сказал: «Погода не лётная», вообще не понял, что это значит, рассказывал мне и про Россию, и про магазин, спрашивал почему мы приехали именно сюда, а я только пожимал плечами, я последний человек, который знал, зачем нужно было ехать именно в эту морозильную камеру. Но в общем-то мне было чуть легче, что получилось с кем-то поговорить, если бы ещё и не было так страшно заходить в пустую квартиру.

В кармане своего пальто я сжимал номер телефона, только бы не потерять его, но что толку, когда звонить мне было неоткуда.

Надеясь, что дверь будет открыта я немного толкнул её, но нет, вставил ключ и повернул, вошёл домой, обуви никакой не стоит около входа, внутри мёртвая тишина, иногда только слышны шаги людей, живущих сверху и странное жужжание, это, наверное, звук тишины, я рванул в комнату и там никого не обнаружил.

Рухнув на матрас, на котором спал, стал плакать, это был плач не из жалости к себе, просто я не знал, что ещё делать, а так мне, кажется, легчало, а спустя какое-то время заснул.

На утро снова ничего не изменилось, но уже хотелось есть, на удивление в холодильнике, в который я заглянул первый раз со времени пропажи матери, было полно еды, полно было её и на столе.

Я собрал весь мусор, окурки и бутылки, что остались от последней попойки, которые предыдущие сутки никто не трогал как можно догадаться, и думал: вот я уберусь и мама придёт, вот я убрался, значит надо сделать ещё что-то и она придёт, это были глупые игры моего сознания со мной, дающие каждый раз немного надежды и позволяющие отвлечься, но никто, как можно догадаться, не приходил.

Каникулы кончились, кончилась и еда в холодильнике, а я пошёл в школу, не знаю на кого я был похож, но дети меня как-то сторонились, никто не мог знать, что у меня дома что-то случилось, но они будто чувствовали, мой страх, мою боль, и боялись, что я заражу их этим, есть хотелось, поэтому я выносил в столовой всё что мог выпросить у работниц из еды и вроде бы не так уж плохо себя чувствовал, но продукты – это очень ценная вещь, выпрашивать становилось всё трудней и я начал голодать. Учителя на это не сильно обращали внимания, я был беженцем, а все мы выглядели голодными и больными, все в лохмотьях, да и многие из русских не сильно от нас отличались, поэтому тревогу никто не бил из-за моего резкого похудания, может никто и не замечал, ведь худой я был всегда.

Не знаю сколько бы ещё так продолжалась эта жизнь, наверное, не долго, но в один день, я как обычно упал на свой матрас и смотря в окно пытался не думать о том, что хочется есть, к тому же я обпился тёплой воды, а это мне всегда немного помогало, как тут замок в двери повернулся. Дверь открылась, а в коридоре загорелся свет, я подорвался со своего места как напуганное животное, только вот я был неожиданно радостный, я думал, что наконец-то вернулась мама, но вылетев из комнаты опешил так же, как и стоящая в дверях женщина. Конечно, перед ней появился какой-то полутораметровый зверёк с длинными черными волосами, будто смазанными жиром, в ободранной кофте и штанах, да и с лицом скорей всего серым как асфальт. Недолго мы стояли и смотрели друг на друга. У неё были темно-коричневые, с прядями седины, короткие волосы, зачёсанные то ли на бок, то ли назад, телосложение для нынешних времён было на редкость тучным, а одежда хоть и выглядела старой, но была в хорошем состоянии, взгляд из удивлённого стал может не злобным, но строгим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.