Олег Патров
Простые истории

Огонь-то ты спрячешь, а вот куда ты денешь дым?

Дж. Ч. Харрис «Сказки дядюшки Римуса»

Жизнь дается всем, старость – избранным.

О. Аросеева

И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы.

Быт. 1:17-19

Визит

От разъезда до деревни пять километров по тайге. Поезд притормаживал, кому надо спрыгивали.

Через переезд вернулся домой и Витька – приехал на каникулы погостить, отъесться парного молока.

Баба Клава на радостях резала курицу, а та тушкой бегала по огороду, поливая дорожки пометом и кровью. Витька ловко подбил несчастную осколком от полена и пошел навестить Петрунью – любимую козу бабка держала в дальней стайке: боялась, что коварная сорвется с колышка и доберется до капусты.

– Забор починить надо, – причитала сзади него баба Клава, утирая платком опухшие, усталые от возраста глаза. – Я уж соседа попросила подсобить. Как, справишься, Витюша?..

Витька гордо распрямил плечи и нарочито по-мужски, хотя голос только вставал, хохотнул:

– А то как же… Где наша не пропадала.

Развернулся, приподнял бабку за пояс, ткнул пальцем в нос.

– Чего дерешься, – обиженно замахала она на него платком.

– Так это любя, – сразу как-то посерьезнев, стал оправдываться Витька, почувствовав, что хватил лишку. – Чтоб ты знала, что это Я.

– Хулиган, ой, хулиган. Как был, так и остался.

Но гневные слова баб Клавы напрочь смывала ее улыбка. Витька облегченно вздохнул и зашагал дальше. «Тяжело все-таки с этими стариками, – подумал он про себя. – Чистые дети. А еще обижаются ни с того ни с сего – хуже детей».

На прошлые каникулы Витка домой не приезжал, ездил в гости к другу, тот жил в соседней деревне, побогаче, моднее, с клубом и почтой. Витька помогал другу перебирать дом. Нижние бревна совсем прогнили и требовали замены. Да как сказать помогал… Работали-то, конечно, в основном мужики – отец Сереги, да его старший брат, да еще какой-то доходяга, вызвавшийся за тарелку супа да солянку с хрустящими малосольными огурцами договориться с лесничим насчет хороших бревен, а еще помочь им с углом – самым коварным местом дома. Вот у него-то на подхвате Витька с Сережкой и бегали. Ремеслу учились. Все время на свежем воздухе с топором да рубанком в руках. Аппетит зверский. Но Витька на суп да кашу особенно не налегал. Больше молока коровьего пил, это тебе не из-под козы. Совсем другое удовольствие. По три банки с хлебом вылакает – и доволен. Сережкина мать все удивлялась: «Такого работника держать можно». Молока хозяева за расход не считали.

– Сенца накоси, – между тем продолжала причитать баб Клава. – А то Петрунья этой зимой что лист на ветру качалась. Я уж ее к стеночке прислоню, глажу, прошу: «Держись, милая. Нам пропадать с тобой никак нельзя. А то хозяин твой приедет, что скажет».

Хозяином Петруньи сызмальства числился Витька. Чистил за ней, пас, даже, бывало, искал по чужим огородам.

– А поросенка прирезать пришлось, – докладывала ему о делах баба Клава. – Сосед застрелил из дробовика. Как подумаешь, куда мир катится: во всей деревне не нашлось человека, чтобы порося зарезать. А есть – так все мастера.

Коза у Витьки была особенная, дрессированная. Скажет «служить в воротах» – попробуй подойди, рога и копыта… Даст команду – ляжет на полянке, лежит. По детству Витька с ней все местные пригорки облазил, сбитые ноги как сейчас помнил, в сентябре – октябре всегда в школе мучился, в школу босым было нельзя.

А однажды… Вот умора… Поехали они с бабой Клавой за бобами. Взяли тележку, нагрузили до отвала. Туда-то ничего шли, хоть и в гору, – тележка-то пустая, а оттуда… Под гору…Катились, кто быстрей.

Хорошо хоть Витька тележку впереди себя догадался поставить, а то прибило бы. Едет, ногами тормозит. Баба Клава совсем отстала. А тут Петрунья…

Сорвалась с привязи – и к нему, чистая собачонка. Крутится меж ногами, трется боком, весело ей, не понимает, отчего хозяин кричит благим матом. Сколько уж бобов они в тележке довезли, а сколько бабушка в сарафан насобирала, Витька плохо помнил, зато как сейчас живо представлял другое: тележка под конец все-таки грохнулась, наехала на камень, опрокинулась, увлекая за собой Витьку. Очнулся – шум в ушах, шишка на голове да что-то мокрое и живое в нос, губы тычется.

– Петрунья… Фу… Уйди, кому говорю.

Потом не раз всей семьей вспоминали, хохотали длинными зимними вечерами. А семья-то у Витьки – баба Клава, пес Мотька да коза. Отца отродясь не видывал, пока в интернат не поехал: старших классов поблизости не было. Да и то тайком от бабы Клавы один раз встретился, брата сводного увидал. Ничего, живет себе чужая семья: отец, мать, сын. А он, Витька, уже большой, все понимает…

Бабе Клаве о той встрече он так и не сказал: к чему расстраивать старушку. Да и неловко, стыдно было. Вроде какое-то нехорошее дело совершил. А всего то…

Вытащил метрики из вещей матери, письма, навел справки в городе…

Мать Витьки умерла, когда ему лет шесть от роду было. Чахоточная. Все болела. А козу Катьку – предшественницу Петруньи – как зарезали, есть не стала… «Не буду, – говорит. – И все. Кормилица была наша. Тебя, сынок, вскормила». Витька тогда маленьким был. Испугался материнских слез, тоже сказал, что есть не будет. Но разве не поешь, уж если зарезали, а ты целый день на речке, и баба Клава мастерица готовить. Всей деревней устроили пир.

– Ты к нам надолго? – наконец не выдержала, спросила самое затаенное баб Клава.

– До конца лета. А двадцать третьего августа я уеду. Мне еще к учебному году подготовиться надо, – важно ответил Витька. – Я уж решил. Еще год проучусь и буду в мореходку поступать. Математику только вот подтянуть надо.

Баба Клава с любовью и восхищением смотрела на внука.

– Вот бы мне дожить… Увидеть тебя… Человеком стать… А там жену найдешь, детки пойдут. Понянчить бы… Ты не тяни. А то ведь видишь: я бабка уже старая. Долго не проживу. Потом и дети не в радость будут. Умру я… Вспомянешь…

– Ну, запричитала, – недовольно одернул ее Витька. – С чего тебе умирать? Свое хозяйство, свежий воздух, здоровье, – тут он маленько задумался над сравнением и, решив опустить неуместное в беседе животное, просто поднял руку и потряс мускулами. – Во-о-о… Живи себе.

– Так-то оно так. А иногда, знаешь, как одной тошно. Хоть бы Петрунья говорила, все чей-то голос. Молчит проклятая.

– А ме-е-е-е? – натужно засмеялся Витька и скорчил смешную рожу. – Мотьку береги, – сменив тему, наказал он бабке. – За двор одног оне пускай, уведут. Завтра забор чинить начнем. Время летит быстро.

«Время летит быстро. Оглянуться не успеешь – и я приеду на осенних каникулах. Отпрошусь пораньше. Пару месяцев – и все».

Бабка Клава навзрыд рыдала.

– Ну, ты чего убиваешься, – укорил ее сосед. – Сказал же тебе парень, приедет. Вот и забор мы с ним ладный поставили. Смотри, какой красавец. Чего ты плачешь-то?

– Ну все, пока, – отмахнулся от бабки Витька. – Мой поезд. Скоро увидимся.

Время летело.

Встреча

Иван глубоко вздохнул. Дурака учить – что воду решетом носить, к беде. Да и сам хорош: черт его дернул связаться с этими городскими.

– Значит так, чтобы добраться до той деревни, вам надо… – попытался он как можно медленнее и доходчивее объяснить суть дела этим несуразным.

А самому в ум и ни шло, что и сам по меркам тутошных жителей только недавно вышел из городских пижонов и считался этаким умником-чудаком, с которым можно было посоветоваться по поводу косилки или машины, но который совершенно не приспособлен к самостоятельной деревенской жизни, какая она вся есть, а не как ее рисуют в уме всякие чиновники и мечтатели.

Григорий слушал Ивана вполуха, постоянно морщился и потирал спину. Жена его Ольга тоже как будто подрастеряла былое воодушевление, с коим на радостях о долгожданной встрече с любимым родственником выбежала сегодня из дома.

– А автобусы туда ходят или еще что-нибудь? – со смутной надеждой прервал Ивана Григорий. – Может, попутка какая. Хлеб-то им возят?

Иван с огорчением покачал головой.

– Приезжает машина раз в неделю по четвергам, так это с той стороны. Оно, конечно, с ними бы вам можно, если договориться. Но опять же… Надо садиться на электричку и ехать еще две станции в сторону Зеленежска, там выходить и на автовокзал. Не доходя до кассы, магазинчик будет, такой маленький, вот его хозяин и возит. Я его водителю как-то помогал машину чинить, вот и разговорились.

– А как же вы сами? – участливо спросила случайного попутчика Ольга.

Признаться откровенно, Иван истосковался по собеседникам. С местным людом бывшему военному спецу поговорить было особенно не о чем. Серый народ. Неграмотный. Опять же: пить он не пил, хозяйством не занимался. Все больше охотой да рыбалкой, да и то, в основном, один. Брал с собой разве что любимых собак. Любителей-попутчиков не терпел, а с мужиками становился стеснительным и молчаливым.

– Можете и со мной, – немного подумав, предложил он Григорию с Ольгой. – Так, пожалуй, будет вернее. Только мне посылки дождаться надо. Сказали: придет вечерним поездом. Переночуем у бабы Клавы – она только рада будет, совсем слепая стала. Ну, поможем маленько по хозяйству в качестве благодарности, а утром и тронемся. Вместе-то оно веселее. А кого вам в той деревне надо-то?

Убедившись, что разговор Ольга с незнакомцем завела надолго и что в ближайшее время никуда они не тронутся, Григорий тяжело опустился на перевернутое ведро, оставленное кем-то у сарая, служившего пунктом приема-выдачи почтовых отправлений. У него ужасно который день болела спина и голова. И ноги. Отвык со своей сидячей работой столько ходить, да и годы не те. Старость не радость.

– Нет, сберкассу там давно закрыли и фельдшерский пункт перевели. Куда? В соседнее село. Там дворов больше и рядом федеральная трасса. Так что не пройдет и десяти лет, окочурится наша деревенька. Разъедется последняя молодежь, и останемся мы одни.

Иван по привычке причислял себя к пенсионерам, хотя по всем меркам жил он неплохо. С его повышенной военной пенсией здесь можно было считать себя богачём. Из-за этого же в самом начале своего пребывания ему пришлось немало потрудиться, и как бы знать, чем закончились бы все его мучения с местным населением, если бы не тетка Варвара, соседка, взявшая над ним «женское» шефство: та быстро распугала всех назойливых гостей, любящих выпить и закусить за чужой счет, а потом еще и помянуть грубым словом радушного хозяина али прихватить у него чего-нибудь подходящего, в порядке моральной компенсации за унижение так сказать… А то, может, спился бы вместе с ними. Как многие его друзья, оставшиеся без дела.

Ольге не терпелось встретиться со своим двоюродным братом и его женой. Сашка – тогда еще будущий полковник – рано уехал из родной семьи, поступил в военное училище. Потом жил где-то на севере в совхозе, за которым пряталась, как водится, часть специального назначения. После трех поездок в «горячие точки» он был комиссован, вышел на пенсию и исчез в неизвестном направлении вместе с женой и маленьким сынишкой. В семье Ольги на этот счет ходили разные слухи. Говорили даже, что Сашка по пьянке, в белой горячке убил жену и сына, а потом повесился сам. Но Ольга не верила.

Сама она закончила медицинское училище, потом еще курсы, поработала немного в больнице. Потом, встретив как-то свою бывшую сокурсницу, перешла в ее косметическую фирму, где и осталась. Познакомилась с Григорием. В то время он был женат на двадцатитрехлетней мымре. Жена его Света была женщиной красивой, но злой. За словом в карман не лезла. Вечно была недовольна обслуживанием, но ходила в их фирму по часам, как на работу. Ольга помнила, что поначалу удивлялась, откуда у ее клиенток берется столько свободного времени, потом прикинула, что да как, поняла: муж на работе, дети с учителями и няньками, дома – уборщики да горничные. Оставалось удивляться, как Григорий – простой с виду человек и вроде не из богатых – смог затесаться в такую среду. Разве что случайно, по глупости самой Светы, или от большой любви. Впрочем, брак Григория с первой женой долго не продержался и, передав его, как комнатную собачку своей верной приятельнице, по совместительству косметологу, Ольге, всегда умевшей «сделать» ей нужное лицо, Светлана развелась с мужем и уехала в Испанию, где вышла замуж за какого-то сеньора с домом, куском земли у моря и виноградником. Периодически она посылала Ольге открытки, а, бывая дома, по привычке заходила в салон, чтобы «освежиться», вспомнить молодость, поболтать о том о сем. Именно Светлана через каких-то своих дальних знакомых в спецслужбах и помогла Ольге найти ее двоюродного брата. Оказалось, что он закончил Духовную академию, стал священником и уехал вместе с новоиспеченной матушкой и сыном восстанавливать какой-то уж больно уникальный деревянный храм где-то в глубинах страны. Потом, видимо разочаровавшись в выборе, бросил все, несколько лет путешествовал вместе с семьей за границей, вернулся на родину и осел в богом забытой деревеньке с тремя-пятью живыми дворами от силы плюс несколько местных тунеядцев и бомжей.

Григорию вся эта история перипетий шурина страшно не нравилась, но Ольгу было не отговорить. В нее словно бес вселился: поедем да поедем.

«Живой, ты понимаешь». «Представляешь, сколько мы не виделись».

Впрочем, частично он был в состоянии понять жену. После страшной аварии, в которой погибли ее родители, Ольга осталась одна. Других родственников – в отличии от Григория, знавшего всех чуть ли не до пятнадцатого колена, – у нее не было. Общих детей бог им тоже не дал. И, возможно, вот так своеобразно у Ольги вдруг проявился материнский инстинкт. А, может, сыграл свою роль и факт, что в свой последний приезд Светлана, его первая жена, была беременна.

– Деваться некуда, придется согласиться, – шепнул Григорий на ухо жене. -Так будет надежнее. А то еще заблудимся, вообще никуда не попадем.

На том и порешили.

Иван проводил новых знакомых до двора бабы Клавы, представил их хозяйке, попросил приютить на ночь. Подслеповатая старушка охотно согласилась, попросила наколоть дров. Ольга помогла ей приготовить ужин.

Сидя вечером за небольшим столом, покрытым старой потрескавшейся клеенкой, Григорий с удивлением рассматривал маленькую, но чистую и уютную кухонку, цветы на подоконнике, разломанный мухомор перед открытым окном: от мух, как пояснила ему баба Клава.

– Да вы кушайте, кушайте. Печенье вот. Мне его внучка из города возит. Сама работает на железной дороге, вот и может бесплатно проехать на электричке. Хорошая девочка. Как у нее день свободный от дежурства, так она ко мне. Я уже ей говорю: не надо так часто к старухе ездить, останься в городе, а то как замуж выйдешь? Уж возраст подходит. Не дело одной-то. А сама радуюсь. Признаться, иногда и ем-то только при ней. А так налью кипяточку с сухариками, да и ладно. Была соседка, корову держали, так она мне молочка с утра продаст. Теплого, свежего. Уехали. Сын подрос – и уехали. Говорят, в школу поступать надо. Учиться. А здесь нет ничего.

Баба Клава отвернулась, достала из кармана фартука, надетого на покошенный тулуп, тряпочку, протерла глаза, высморкалась.

– А корову-то они резали, так она плакала. Накануне мычала. Животина тоже. Все чует. Вот и я смерть иногда чувствую. Придет она, постоит вот так рядом, посмотрит. Я ей говорю: «Мне бы только внучку счастливой увидеть, замуж ее выдать, на дитя хотя бы одним глазком взглянуть». Нянчиться-то уж это не для меня. Какая из меня сейчас нянька. Одна развалина. На погост пора.

– Ну, затянула, – перебил ее Иван. – Будет тебе. Еще поживешь. И внучат увидишь, и правнуков.

Баба Клава испуганно замахала на него рукой.

– Что ты, Христос с тобой, что ты. Разве же столько живут. Не дай бог. Умирать надо в свой срок. И то сказать, жизнь моя тяжелая. Кабы еще я видела…

– Одним глазом-то видишь, – твердо остановил ее причитания Иван. – А там, глядишь, в город переберешься, дом продашь, операцию сделают. Будешь еще скакать, как козочка.

Старуха вежливо улыбнулась. Не стала спорить. Знала, что Иван быстро теряет терпение. Не первый уж раз он у нее останавливался.

– Ну, пора спать. Утро вечера мудренее. Ты меня, бабка, пораньше разбуди. Я калитку поправлю. А то петля совсем расшаталась.

Странная смесь ученых и простых слов в речи Ивана, его какая-то нарочитая простота и суровость ставила Григория в тупик. Он никак не мог понять, кем Иван был раньше, в прошлой жизни.

Предоставив женщинам мыть посуду и стелить постели, Григорий вышел на крыльцо, закурил, посмотрел вверх. Воздух был тепл и свеж. Небо высокое и чистое. И ни комаров, ни мошек. Даже удивительно. Вот так бы он пожил. Бросил бы все дела в городе, купил домик с небольшим огородом, засадил бы его травой и кустами, – и отдыхал.

– Хорошо здесь, – вдруг раздался откуда-то сбоку голос Ивана. – Если бы не зима…

Григорий повернул голову. Рядом с крыльцом, под кустом смородины, стояло плетенное кресло. На нем и сидел Иван.

– Принес, когда соседи уезжали. Не потащат же они это старье в город. Да и зачем? Там купят, – перехватив вопросительный взгляд Григория, пояснил Иван.

– Вы меня извините, но сами-то вы как здесь оказались? Кем будете? Если не секрет.

Иван усмехнулся.

– Служил неподалеку военным спецом. Не похоже? Одичал уже. Поговорить толком не с кем. Телевизор не смотрю, книг не читаю. Отвык. Вот и нахватался местного говора. А сам-то я издалека. Два университета окончил. Диссертацию написал. А что с того? Веришь, в первое время, как здесь оказался, думал, помру с тоски. А потом ничего. Прижился. Нашлась одна женщина. Отмыла, прикормила, обогрела. Если бы не она, совсем бы пропал. Пить начал. Да что говорить. Все, как у всех. Вот умерла она. Остались собаки, дом, посадки, хозяйство. Не бросишь, жалко. Только уедешь – все пропадет. Не пройдет и месяца, как растащат. И хоть бы на дело… Нет, спалят. У моей соседке козу прямо при ней со двора увели, у бани доски выломали, разожгли костер – и съели. Представляю все это – и не могу уехать, бросить все. Да и привык. Летом да осенью здесь хорошо. Жить можно. Из города опять же всякие родственники по домам приезжают, картошку садят. Зимой плохо. Особенно с хлебом. А я хлеб люблю. А тут что? Купишь получёрствый, заморозишь впрок – и то ладно. Но воздух какой! И простор! И небо! Это деревенским не понять. Живут, не замечают, думают, как бы в город попасть, как бы половчее устроиться. Вот и остаются такие, как бабка Клава да я – пенсионеры. Умирает село, а жаль. Будто целая жизнь умирает. Я вот здесь уже семь лет живу, а ведь не все знаю. В чем-то так и полный болван. Когда что садить, когда полоть… Бесполезен. Беспомощен. А дети наши еще меньше знают.

– Понадобится – вспомнят, – возразил собеседнику Григорий. – Вы ведь не думали, что окажетесь здесь.

– Верно.

– Идите спать! Все готово.

Из дверей показалась голова Ольги.

– Вы чего тут застряли? Курите?

– Иди к нам. Хорошо здесь, – позвал жену Григорий.

– Сейчас, только накину что-нибудь, – отозвалась она.

– Здесь тепло. Сядь, посиди. Смотри, какое небо.

Они помолчали.

– Оказывается, у Сашки есть дочь. Вся в него. Баба Клава сказала. Говорит, у них большое хозяйство. Корова, гуси. Даже трактор есть. Никогда бы не подумала, что Сашка будет работать на земле. И в кого такой? Вроде не в кого. Зря мы так поехали, надо было бы предупредить. Но как?

Ольга размышляла вслух, беспомощно теребя край куртки, наброшенной на плечи. Григорий с Иваном молчали. Так, изредка, поддакивали.

– Да, хорошо здесь, – согласилась Ольга. – Только холодно уже. Пойдем. У тебя поясница…

– Сейчас приду, – нехотя отозвался Григорий.

– Тогда накинь что-нибудь, а то будешь потом говорить… Накинь… Я же знаю…

Голос Ольги стал резче, и муж, не желая ссориться у чужих на виду, кивнул, приподнялся, сделал вид, что встает.

– На, возьми мою куртку. Я пошла, – раскусила его хитрость Ольга.

– Женщины, – развел руками Григорий, когда жена скрылась за дверью. – Ничего не поделаешь.

– Да-а-а, – согласно протянул Иван.

Потом, видимо, хотел еще что-то добавить, но передумал. Махнул рукой в сторону забора, погасил окурок.

– Пойду спать. Суетный какой-то день сегодня вышел.

На следующий день встали они рано, но пока позавтракали, попили чай с печеньками – совестно было отказать в такой малости любезной старушке, буквально сбивавшейся с ног ради дорогих гостей, – пока Ольга помогала убрать со стола, пока собирались в дорогу, глядь: время перевалило уже за полдень. Иван был недоволен попутчиками, но раздраженно молчал да утешал себя мыслью, что старушке недолго осталось жить на своем веку, пусть наговориться, да и калитку он заодно успел починить.

Ходоки из Григория и Ольги оказались, как и следовало ожидать, никудышные. Григорий, взявший было резкий темп, едва они отошли от станции метров двести, сдулся и всю оставшуюся дорогу не шел, полз медленно, что черепаха. Ольга, напротив, была быстра и подвижна, но вся ее энергия уходила на всякие кустики, цветочки, травы, деревья, так что к концу пути в руках у нее набрался порядочный букет. Вдобавок ко всему, уже перед самым поворотом в деревню на пути им встретился заяц. Наглый, он сидел на другой стороне канавы, проходившей вдоль дороги, и, казалось, с удовольствием позировал для горожан. Ольге удалось сделать кадров двадцать, когда Григорий напомнил ей, что камера садит телефон, а в такой глуши с электричеством могут быть проблемы.

– Да нет, – отозвался Иван. – Свет и вода здесь есть. Это хорошо. Потому и выбрал это место. И газ. Так что живем, как люди. Дрова, правда, дорогие. Но если целыми чурбанами, то дешевле. И для здоровья полезно. Не все у нас хуже, чем в городе. Чиновников опять же нет. Правда, свои кадры тоже водятся, как везде.

Григорий кивнул, хотя и не до конца понял мысль собеседника. Иван тем временем разговорился.

– Страшно иной раз за молодых. Если приглядеться, что вокруг делается… Они не понимают, чутья еще нет, да и не будет. Откуда? Жизни они не видели, а мозги сейчас в школе хорошо прополаскивают, основательно. Мы вот тоже вроде в идеологическом государстве жили, а мыслящих людей было больше.

– Да и сейчас они есть, – возразил собеседнику Григорий.

– Есть, – как-то мрачновато протянул Иван. – Но что делают… Оболванивают людей, делят на касты. Знаешь – ничего, что я на ты? – в последние годы перед пенсией ко мне в отдел такие молодые специалисты приходили – только держись! Не то, что серьезное, велосипед доверить было нельзя. Хотя, конечно, попадались и толковые ребята.

– Вы опять о политике? Договорились же, – прервала их разговор Ольга. – Бросьте. Медицина советует наслаждаться природой. Сами же говорили, что телевизор не смотрите.

– Виноват, – усмехнулся Иван. – На станции заразился. Пока посылку получал, такого бардака насмотрелся, тошно.

Он зло сплюнул.

– Мы-то с вами еще поживем, нам что. Умру, закопают, зарастет могила. Деревенского кладбища уже почти не видно. Когда я приехал, бывало, еще ребята туда бегали за конфетами. А теперь все покосилось. Прошлым летом с района приезжали, поправляли могилку какого-то ветерана. Я еще им машину чинил. Ни у кого сейчас рук почти нет, а водители… Раньше мы любую железяку разбирали. Вот так-то, брат… Пригодился все-таки государству… напоследок.

Григорий поморщился. Будучи владельцем собственной небольшой фирмы, специализирующейся на установке видеокамер и охранной сигнализации, он не любил пессимистов. Сам начинал с простых инженеров. Тяжело перестраивался, когда пришла пора переходить на вольные хлеба. Но, работая на государство, многого не получишь, да и нравилась ему свобода, ощущение Хозяина. Тоже, видимо, чувствовал Иван, когда ходил на охоту.

Эта часть рассказа из его жизни – со смешком, прибаутками, почти комическим передразниванием животных, – нравилась Григорию больше, и он думал, как бы ненавязчиво вернуться к этой теме, когда вдруг, откуда ни возьмись, прямо перед их носом через дорогу не пробежала кошка без хвоста.

– Ой, смотрите, – закричала Ольга, еще больше испугав и без того взъерошенное животное.

– Вороны, наверное, – сказал Иван, закинув голову вверх. – Они и собак гоняют. В заброшенном доме гнездо свили, а найти не могу. Ну, скоро придем.

До дяди Саши Ольга с Григорием добрались уже поздним вечером. Пришлось зайти к Ивану, оставить посылку – не тащить же ее с собой – пообедать, покормить собак. Когда постучали в ворота, им долго не открывали. Потом, наконец, вышла Ира, жена Саши, пригласила в дом. Младшие дети уже спали, и они устроились на летней кухне, соединявшейся маленькой дверцей с сараем, где Саша держал двух свиней. В огороде еще были куры, коза и трактор, что привело Ольгу в неописуемый восторг. Действительно, правда жизни оказалась много приятнее страшных слухов. Но посидеть толком не удалось. Ира разогнала их, ворча:

– Не вовремя вы, не вовремя, кабы вчера. А то завтра ребята сено косить собрались. Вставать надо рано. Туда еще ехать…

Саша с Григорием сошлись быстрее, чем жены. Разговорились о жизни.

– Старший мой полковника ждет. Скоро буду его звать «господин полковник», – расчувствовавшись после выпитой наспех водки, хвастался Саша. – Вам бы тоже детей завести. А, ну у тебя-то есть, а сестре моей не помешало бы.

Ира громко шикнула на мужа.

– Думай, что говоришь.

– А что, – ласково и крепко прижал Саша Ольгу к себе за плечи. – Ты у меня еще молодая. Смотри, какая красавица. Я-то уж не думал с кем-нибудь их родных свидеться. В прошлом году приехал к родителям, а там чужие люди. И что, где, как – никто толком ничего не знает. А ты, оказывается, перебралась в цивилизацию. Косметолог… Нет, не думал, – обратился Саша к Григорию. – Наш родной город тоже в центре, не замухрышка. Только область не «перспективная». Я-то думал, она вообще куда-то уехала.

– И вот я ему говорю: ты же служил, вот и получил звание. А он так служил, что и не заметил. Ложки считал.

Поддавшись обаянию Саши, Григорий тоже вспомнил о своем «облегченном» военном прошлом.

– Я-то сразу после армии работать пошел, а он остался. Смотрю: уже интендант. Вот он мне и помог склад арендовать. Мы там с ребятами кабеля до сих пор держим. А в первое время и спали, и ели, и работали. Подумать только, японскую технику одной отверткой да паяльником чинили. Ничего не было. А сейчас все наладилось.

– А дети твои? Перенимают бизнес? – тихо спросил Саша Григория, воспользовавшись тем, что жены отправилась мыть посуду.

– Все по заграницам, – пожаловался Григорий.

– А-а-а. А меня долго не пускали, секретка, а теперь и не хочется. Все здесь есть.

Саша широко развел руками, словно охватывая всю местность. Откинулся на стуле.

Вернулись жены. Поговорили о туризме, о выездах за границу. Вечер был приятный, и Григорий уже не жалел, что оказался здесь. Когда Ира пошла устраивать им постель, Саша тихонько достал из-под стола еще одну бутылку водки, налил в стакан.

– Моего-то, может, скоро опять пошлют… Попросят… – внезапно помрачнев, произнес он. – Мамка говорит: «Откажись. Ничего не надо. Прокормим». Какое там. Это затягивает, по себе знаю. «Полковники, – говорит, – как раз не отказываются».

Они выпили. Ольга заметила, что Саша пьет много, по старинке. Хотела спросить его о духовной семинарии, да постеснялась. Уж очень не вязался сегодняшний облик брата с рясой священника.

– Это меня мотануло. Тяжело привыкал к гражданке. Мозги ломались.

Словно почувствовав вопрос сестры, вспомнил о том периоде Саша.

– Сейчас самому смешно, а тогда… Тяжело я привыкал к гражданской жизни. Не было мне места. Сам был не свой. Спасибо жене, все выдержала.

Он полез к Ире целоваться, но та раздраженно отпихнула его прочь.

– Ладно тебе, хватит. Пора спать. А то брюхо набьешь, а потом опять жаловаться будешь: желудок, почки…

Саша с силой все же привлек к себе жену, чмокнул в щечку, подмигнул Григорию.

– Вот, смотри, какая у меня жена. Командир. Тебе повезло, сестра моя помягче будет.

Ира с неохотой подхватила шутку, улыбнулась.

– Выпьем напоследок – и спать.

– А ты поправился, – заметила Ольга брату, когда они остались одни.

– Толстый? Ничего. Зато солидно. Лишнего нет. Все уходит с работой. У меня, видишь, какая жизнь!

Он опять широко взмахнул руками, как крыльями.

– А ты-то сама как?

– Ничего.

– Ну и я ничего.

– О родителях не вспоминаешь? Можем съездить как-нибудь вместе.

Брат смутился.

– Надо, но пока некогда.

Мог бы и не обманывать. Ольга знала его, как облупленного.

– Так и не отпустило?

Саша сморщился, качнул головой, через силу улыбнулся, привлек Ольгу к себе. Схватил сзади обеими руками за талию, слегка сдавил, словно мерил.

– А ты все такая же! На диете, небось, йога, пилатес? Что у вас в городе теперь в моде?

Она развернулась и обняла его за шею. Прижалась близко-близко. Положила голову на плечо.

– Ну, будет, – через некоторое время сказал Саша. – Живы – и хорошо. Еще поживем.

– Ты теперь хоть не пропадай так, – глядя ему в глаза попросила Ольга.

Ехали они обратно с каким-то смешанным чувством. Кошка без хвоста снова перебежала им дорогу. Бросилась прямо под колеса.

– Дурная, куда ты лезешь! – сжав руль, выругалась Ира. Потом пояснила:

– Она прошлым летом через забор к соседу забралась, а у него собаки. Ничего нет. Денег нет, огорода нет, вообще ничего, а собак двух держит. Чем они питаются? Чем-то промышляют. Они-то, видно, ей хвост и откусили. И вот ведь какая привычка. Все время так под колеса и кидается.

– Видимо, хочет переродиться. У кошек тринадцать жизней, – неудачно пошутил Григорий.

Ира искоса взглянула на мужа Ольги. После вчерашнего застолья Григория мучило похмелье, а Саша был свеж, как огурчик.

– Ни в коня корм. Я так-то стараюсь, чтобы он не пил, – разговорились за приготовлением завтрака жены.

– Много пьет? – с сочувствием спросила Ольга.

Ира пожала плечами.

– Сейчас нет. Но ты же знаешь, как бывает. Спиться можно в один момент. Хорошо, что мы переехали сюда, он здесь душой отходит. Даже помягчел как-то. Да и характер у него есть. Вы в следующий раз через Ивана записочку передайте, он на станции часто бывает, так и сговоримся. Приедете, поживете у нас, посидим по-человечески. Там, может, старший в гости заедет.

– Хорошо, – покорно согласилась Ольга.

Она так и не решилась спросить брата, как живется ему. С виду – ничего. Семья, дети. А позже, когда с Григорием уже сели в поезд, пожалела. Тяжелым человеком была Ира, хоть и верным. Заботливая жена. С такой Саша проживет долго. А она? А что она? Они с Григорием вернулись домой в последний день ее отпуска. Завтра на работу, а она за все эти дни так толком и не поспала.

Прощание с поликлиникой

Случилась эта история зимой. Погода стояла пасмурная, ветер дул, не переставая. В городе полным ходом шла борьба с очередной эпидемией гриппа. Больницы и автобусы, как и полагается в таких случаях, были переполнены чихающими и кашляющими. На работе дела обстояли ничуть не лучше: выходить на больничный мог позволить себе далеко не каждый. Зато в школах и детских садах поселилась долгожданная тишина.

И вот, на беду Григория, в такое неспокойное для врачей время у него заболела спина. Промучившись три дня от непрекращающейся боли, не имея возможности ни сесть, ни встать, ни лечь так, чтобы забыть о некоторых особенностях анатомии тела, он поплелся в больницу.

Признаться откровенно, настроение у него с самого начала было поганое, и не зря. С трудом ему удалось достать талончик к врачу, с трудом осилить очередь, глядя, как поразительно быстро, почти что молниеносно, шмыгала перед носом череда знакомых и просто имеющих деньги. Таким же, как он, убогим или не умеющим давать взятки, доставались только объедки внимания: «подождите в коридоре», «я приму вас после нее», «ничем не могу помочь, вы же видите, сколько вас и сколько нас», «успокойтесь, гражданин», «в порядке очереди».

Да, все всё видели, все понимали – и молчали. А что толку скандалить… Только время терять. Говорить не могли убедительно, как собаки. Какое меткое сравнение придумал наш великий и временами могучий народ. Сравнение тем более было подходяще к случаю, так как в коридоре этого современного лечебного учреждения почему-то стояло всего две, правда, длинные скамейки, которые при всем своем желании не могли умесить всех страждущих.

Но вот наконец-то Григорий вошел в кабинет. Встретили его ласково. Едва взглянув на спину, уважаемый врач сразу же определила главную проблему и, не мешкая, велела медсестре выписать направление на процедуры. Позже Григорий узнал, что это было ее «коронное» средство. По нему ее жертв даже узнавали в физиокабинетах: ничего другого этот горе-специалист не назначала. Но, как следует из статистики, иногда подала пальцем в небо. Слава богу, что у него была не какая-нибудь редкая болезнь, а так…

По окончанию приема Григорий стал богатым человеком: в одной его руке лежала кипа направлений на анализы и процедуры, в другой – не менее впечатляющее количество рекомендаций лекарственных средств, пищевых добавок и «узких специалистов». Последние полностью оправдали свое название. Махнув на отдых рукой, Григорий попытался посетить хотя бы некоторых из них, но, к сожалению, мечты его оказались бесплодными. Одни врачи находились в бессрочном отпуске, другие работали в частных клиниках, третьи – единственные в своем роде – принимали население, но только по специальной записи, этак за полгода. Не меньшее разочарование постигло Григория и на процедурах: «в следующий раз принесите с собой спирт и…» – далее шел список необходимых предметов. Особенно растрогали дружеские советы по поводу лекарств: «дорогие, но качественные», «если у вас есть деньги, могу вам выписать», «как у вас с финансами». Пронимало до слез.

Одним словом, через очень короткое время он понял, что умирать от голода ему пока не хочется, и, оставив всякую надежду на гипотетически бесплатное, помогающее человеку лечение, вернулся к традиционным методам. Спина его к тому времени немного отпустила (то ли от старинного растирания, то ли от процедур, то ли от потраченных на них нервов), и на вопрос врача: «Как вы себя чувствуете?», он с благодарностью ответил: «Спасибо, намного лучше».

И это была правда.

Чужие следы

Есть люди, отнимающие у человека энергию, иногда – самые близкие, хорошие люди. И вот что обидно: делают тебе добро, встречают с улыбкой и вроде искренне радуются твоим успехам, а придешь к ним с подъемом в душе, и через час – все, напрочь надо забыть о всяком подъеме. Возвращаешься домой с сытым желудком и сумкой, полной подарками, а мысли преследуют нехорошие: так и видится во всем второе дно и выгода. Идешь и утешаешь себя: ну, что с того? Даже если оно так и есть, все мы люди, все используем помаленьку друг друга. А вот поди: испортится настроение, охватит тебя всего какое-то мрачное возбуждение – и жить не хочется. Что делается с человеком за один час!

А еще есть чужие места. Такие, что приезжаешь, и, как бы тепло тебя не встречали, не покидает чувство какой-то отдаленности. Думаешь: поживешь, пообвыкнешь – и все пройдет. Исчезнет, когда вернешься домой. Возвращаешься, а родной город тускнеет вдали, на расстоянии оконного стекла: и рядом он с тобой, но нет тебя с ним. Страшно. Сидишь и ждешь, когда наваждение пройдет. Все проходит. Всякое расстояние уменьшается с течением времени. Как и любовь. Нельзя все время гореть лампой в сто ватт, где-то приходится и поберечь силы.

Так, постепенно, погружаясь в быт, сначала вновь обретаешь ощущение родной земли под ногами, начинаешь ценить то, что имеешь, а потом проходит и это, и снова родина становится близка и так далека, и снова звучат в тебе и утихают ее песни, и думаешь: человеческий род расселился повсюду, люди в разных странах похожи друг на друга, так стоит ли ломать копья?..

И все же не хочется коптить чужое небо. Но как жить дальше, если чувствуешь, что никому не нужен? И что делать, если вдруг к концу жизни незаметно для себя сам становишься таким вампиром – лишним, чужим человеком, отнимающим время и силы у близких?

Такие невеселые мысли в последнее время зачастили в голову к Николаю. Пока работал – и не подозревал в себе такое, а вышел на пенсию – черные думы одолели, житься от них не стало и спрятаться некуда, хоть волком вой. Лечь бы и умереть, да кто так умирает. Да и пожить охота, повидать внуков. Они скоро должны приехать в гости.

А сердце болело. Ноги болели. Голова. В последнее время болело все. Тяжело было двигаться, разговаривать, думать. Николай чувствовал, как уходят куда-то его силы, заставлял себя есть, почти уже не мог читать, в основном, только слушал новости – расстраивался еще больше, не мог долго уснуть, а потом просыпался поздно с тяжелой головой и дурным настроением.

Жена его Люда ругалась, кричала на него: «Найди себе занятие», отправляла гулять. Правда, после прогулки Николай действительно чувствовал себя лучше. Движение разгоняло застоявшуюся кровь и, несмотря на боль в суставах, давало наслаждение, нет, скорее удовольствие от жизни. Таких удовольствий у него осталось мало.

Еще Николай в последнее время стал часто вспоминать свое детство. Зная по своему собственному деду навязчивость стариков, сдерживал себя, чурался лишних историй о своей жизни, и все же, если приходили гости, иногда загорался, рассказывал то, о чем думал, что забыл сам; уставал после таких рассказов страшно, но засыпал довольный и какой-то умиротворенный.

Потом Люда легла в больницу. Ничего страшного, плановая операция, хороший прогноз, несмотря на возраст. И Николай на время остался один. Готовил себе сам, убирал, стирал, ездил навещать жену. По вечерам смотрел новости и футбол. И думал. Думал о том, какая коварная штука – жизнь.

Ему было три года, когда он серьезно заболел. Почти месяц лежал в постели, часто в бреду, под конец уже совсем не ел, и его бабка, старая суровая женщина, стала готовить ему похоронную одежду. Николай помнил, как плакала мать, помнил, как дед насильно впихивал ему в руку кусок сала, и он сосал его, как конфету, потом отворачивался к стенке и снова проваливался в забытье. Как давно это было. И казалось: прошло безвозвратно. Кануло в лето.

Он поправился, отучился, сходил в армию, завел семью, отработал – честно, не как некоторые, – жил весело, вышел на пенсию. Вернее, его «ушли». Сказали: надо давать дорогу молодым. Принял и это, хотя было тяжело. Увлекся деревней. Перестроил мансарду в их старом дачном домике, поправил забор, помогал Люде держать огород, сад. Яблоки, ягодные кусты, картошка, свекла, всякие травы, косьба, морковка, дрова. Шутка ли содержать свой дом и кормить внуков. Так продолжалось два года. Да, Николай нахмурил лоб и вспомнил: два года. А в зиму третьего ударила его под дых – что? – тоска? – модное теперь слово депрессия? Чувство собственного бессилия? Обострилась старая болезнь – последствия давней аварии, – и он почти три недели, как когда-то в детстве, пролежал в кровати. Не мог даже толком подняться: кружилась голова, тошнило, еда вставала комом в горле. Только выкарабкался, разболелись суставы. Руки и ноги не слушались, не мог поднять даже сумку с продуктами на этаж. Хорошо, попался хороший врач. Долго его осматривал, щупал, назначил лекарства, приходил почти каждый день навещать, Люда подсовывала ему маленькие гостинцы и денежку. В общем, поставили на ноги. Жить стало сносно. А только страх того, чтобы оказаться беспомощным, обузой для близких на старости лет, не покидал больше Николай, тяжелым ярмом висел на сердце. Николай даже пару раз заговаривал об этом с сыном. Дескать, если что, дайте лишнюю пилюлю или выдерните провод – и все. Люда и сын сердились. Говорили, чтобы он выбросил все эти мысли из головы, что нечего дурить, зачем еще существуют близкие люди… И Николай замолчал.

Он не любил раздражать других по пустякам. Всю жизнь старался обходиться сам. После выздоровления ходил в магазин, потихоньку копался в гараже. Внутри поутихло. Немного даже отпустило. И вдруг сегодня этот сон. Даже не сон, воспоминание.

Он лежит, маленький, на кушетке и чувствует, как холодеет его тело. На мгновение ему стало страшно, а потом, словно лопнула какая-то струна. Тяжесть в голове, испарина, беспокойная ломота в костях по всему телу прошли, и он увидел себя как бы со стороны, сверху, лежащим под одеялом. Мать была на работе, бабушка что-то вязала. Потом он захрипел – нет, не он – его тело, – и она подняла голову.

– Иди! – вдруг услышал он откуда-то сверху.

Бабушка была уже у кровати, беспокойно трясла его за плечи, прижимала к себе, гладила по головке, растирала спину. Потом аккуратно положила на кровать, поправила волосы, пошла звонить матери.

– Иди!

Николай знал, что ему нужно вернуться обратно. Но отчего-то ему не хотелось. Ему было хорошо и легко.

– Иди!

Сильный толчок в спину. Кто-то буквально впихнул его назад в тело.

Потом пришел доктор, мама, примчался разгоряченный сенокосом дед. Они о чем-то говорили, мама украдкой вытирала глаза, а он на следующий день пошел на поправку.

А ведь мог и не возвращаться. Умереть. Да он сам бы и не вернулся тогда. Его вернули. Зачем? Не было бы его, и сейчас Люде не приходилось бы бегать по больницам, выпрашивать для него талончики, капельницы, консультации специалистов. И сыну не надо было бы мотаться через весь город, чтобы отвезти отца в больницу. После болезни сам за руль Николай садиться еще не решался: не доверял себе; надеялся окончательно оклематься к лету. Дачный сезон. Много работы. Люде одной не справится, а дети не спешили помогать; говорили, что все могут купить в магазине. Но варенье и яблоки домашнего производства любили. И на капусту с картошкой не тратились. Правда, здесь Николаю пенять было нечего: всей семьей, дружно копали огород, пололи, окучивали. И все же с некоторого времени он стал чувствовать себя чужим в доме.

Как маленько отошел, стал больше гулять. Пропадал в гараже целыми днями, наводил порядок: выкидывал мусор, накопившийся за годы жизни. Переделал верстак. Он не хотел доставлять беспокойство своей смертью, не хотел, чтобы близкие потом ругались, решали, что куда деть. Хотел распорядиться всем сам. Уйти и не оставить следа на этой земле.

Клубника для внучки

30 августа, после очередной ссоры с бабушкой, Дарья объявила голодовку. Все началось с клубники. Придя домой после университета, уставшая и голодная, она с удивлением обнаружила на кухонном столе целую миску ее любимой ягоды. «Откуда бы это?» – подумала Даша, пожала плечами и, решив не вдаваться в детективные поиски, села есть сочную сладкую ягоду, по всему видно только что сорванную с грядки. Настоящую. Немагазинную. Немного шершавую на языке. Буквально тающую во рту и оставляющую после себя приятный аромат свежести.

Она ела не спеша, откусывая от ягод маленькие кусочки, наслаждаясь моментом. Сегодня судьба подарила ей праздник.

– Что ты ешь? – резко открыв дверь на кухне, грубо спросила бабушка.

– А что? Не заслужила? – сразу бросилась в атаку Даша. – Или тебе жалко?

Бабушка Соня отпрянула назад, словно уклоняясь от удара, скривив лицо, махнула рукой в сторону внучки.

– Да ешь, сколько хочешь. Тоже мне барыня. Это я для варенья оставила, а для еды в холодильнике стоит. Хоть бы спросила. Не собирала, а лопаешь.

– Кусом хлеба меня попрекаешь? – мгновенно взвилась Дарья. – Знаю, если бы не дед, ты бы меня на порог не пустила, а теперь что? Выгнать меня хочешь? То не делай, так не говори! Не выйдет. Это я когда от матери ушла, была никем, а теперь у меня есть право. Дед завещал мне свою часть квартиры, и я буду здесь жить, нравится тебе или нет. И делать то, что хочу…

Она хотела сказать что-то еще, но обида и гнев комом вставали в горле. Испоганить такой момент!.. На это была способна только ее бабушка.

– Лечиться надо, если нервы больные, – не растерявшись, возразила внучке старушка и вышла из кухни, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Не понимала она современную молодежь. Живут на всем готовом, все вдоволь, не то, что раньше, в ее детстве и юности, когда были голод и разруха, а еще до этого страшная война. Бабушка Соня была совсем маленькой, но помнила многое. «Неблагодарные, – подумала она про себя. – Но это мы сами виноваты. Вырастили потребителей, а ничего-то они не умеют. Только кричать и качать права». Впрочем, подобные инциденты случались в их семье часто, и бабушка надеялась, что через пару часов внучка отойдет.

– Вожжа под хвост попала. Замуж надо, – тихо пробормотала бабушка Соня и пошла включать телевизор.

Начиналась ее любимая программа.

В берестяных лаптях

Хотел бы я по воду пойти,

Хотел бы я к реке по воду пойти,

Ног не намочить.

Встал бы я утром рано-раненько,

Взял бы бадью, пошел к речке маленькой.

Сказал бы ей:

Унеси, река, все дела мои,

Все грехи мои, грязь исподнюю.

А дай мне, река, силу верную,

Веру крепкую да худого хоть коня.

Пусть хоть плохонького.

Понесет он меня, сивка, в чужую землю.

В чужую землю к царю лютому,

К царю лютому, немилому.

Негрешно будет там на чужого пса лютовать,

Вилы точить да мочалы мочить.

Раздроблю душу в ярости,

В ярости да в неправом гневе.

Положу голову свою на чужбинушке.

Дарья плакала от бессилия. Смерти деда она боялась, ждала со страхом. Терпеть бабку до смерти не было сил.

Бабуля ее была человеком правильным, в чем-то даже выдающимся. Замечательным педагогом. Вот уже десять лет, как бабушка Соня вышла на пенсию, а ее ученики каждый год поздравляли бывшую учительницу с профессиональным праздником.

Даша многое взяла от нее: ум, сноровку, характер. Мать Даши была женщиной слабовольной, падкой на мужское внимание. Она рано ушла из дома, выскочила замуж, родила сына – старшего брата Даши. Когда брату исполнилось пять лет, его забрал к себе родной отец. Потом тоже случилось со старшей сестрой Катериной: ее удочерила тетка, сестра матери, не имеющая в браке со своим интеллигентом-мужем детей. Кстати, после удочерения Катьки, тетка родила своего собственного ребенка, но приемную девочку назад сестре не отдала, оставила у себя. А вот Дарью уже не забрал никто.

Ни в пять, ни в десять, ни в тринадцать лет, когда она впервые ушла из дома, потому что не было сил терпеть пьяных кавалеров матери. Дарья помнила, как сидела на лестнице с вещами, как мимо нее прошла бабушка, как потом появился дед. Помнила, как долго ругались взрослые и как бабка Соня настаивала, что дочь должна жить с матерью.

– С непутевой-то, – как-то робко оборвал жену дед. – Раз такой вырастила, принимай.

– А где ты сам-то был? По морям все шлялся! Это и твоя дочь тоже.

В общем, в тот день ее не выгнали. Пустили переночевать. Но утром за ней приехала мать и забрала обратно.

Дарья знала, что никогда не простит этого бабушке. Правда через год баба Соня смягчилась и все-таки отвела для нее комнату. Дарья могла только догадываться, сколько усилий и уговоров потребовалось деду, как сильно он переживал… Он, может, от того так рано и умер, что жил, как на пороховой бочке, все пытался примирить «двух самых любимых женщин» – как он называл жену и внучку – слишком чутко реагировал на несправедливость, принимал ее на свой счет, хотя Даша его ни в чем не винила. Но и не оправдывала. Принимала таким, какой он есть. Был. И дед отвечал ей взаимностью.

Дарья понимала, что характер у нее был не подарок. Они с бабушкой Соней были слишком похожи – обе демонстративные, властные, категоричные, упрямые, – чтобы ужиться вместе. Но ведь бабушке Соне было не четырнадцать лет, и она должна была понимать…

Боль в груди разрывала сердце. Дарья с трудом вздохнула. Проклятая клубника разбередила старые раны. Мелочи. Всю жизнь мелочи наглядно доказывали ей, что она никому не нужна. Даже странно, что при таких обстоятельствах ей ни разу всерьез не приходила мысль о самоубийстве. Ее ответом на жизнь была месть.

Она не уважала людей, старалась всячески вывести их из себя, посмотреть, что на самом деле таит в себе человек, какое дно, какую мерзость. И всегда находила то, что искала. Люди в гневе говорят искренние вещи. Лишь однажды ей встретился человек, который сказал, что гнев – это не все. Люди могут поступать жестоко, но одним поступком человек не исчерпывается.

Это был учитель физики. Талантливый педагог, которого через год выжила из школы администрация за то, что честно ставил оценки детям высокопоставленных чинов и требовал от них работы на равных с остальными. Как для всех. Дарье было жаль его. С такой философией по жизни он был не боец, травоядное.

– Ты есть-то будешь? – робко постучав в дверь, спросила Дарью бабушка.

– Нет, – отрезала Даша. – Мне от тебя ничего не надо. С этого дня я буду покупать и готовить себе сама.

Баба Соня вздохнула, покачала головой, открыла рот, закрыла и, мотнув головой, молча ушла, снова прикрыв за собой дверь. Что спорить с умалишенными.

Больше ни в тот вечер, ни на следующее утро внучку есть она не звала.

Направление

–

Север

– Людей на свете много.

– Значит, человек – существо социальное?

– Нет, этому его учить надо.

Из разговора отца с 8-летним сыном

Они ехали по сухой речке на грузовике на водопады. Скакали по камням и переметам, взбирались по склону реки вверх, чтобы через пару минут снова нырнуть в ее русло, с визгом проезжали небольшие лужи, оставшиеся от дождя. Санек вел уверенно, с нужной для туристов лихостью, периодически обдавая водой тех, кто сидел в кузове. Туристы визжали, смеялись от восторга и тыкали пальцем по сторонам, делали фотографии. Некоторые даже умудрялись снимать все на видео. В общем, все шло, как надо, и Макар чувствовал, что может расслабиться, ненадолго, минут на пятнадцать, пока они не прибудут на дневную стоянку на обед. Там он рассадит гостей по местам и сдаст на руки местному гиду – и свобода. Три часа можно будет поспать в тени сарая, под боком у местного сторожа.

Макар невольно повел глазами в сторону Санька. Надо было подумать, чем занять парня, а то еще, чего доброго, обидится: пригласил, мол, с собой, да там и бросил. А Санек Макару нужен. Парень с головой и водитель вроде неплохой, а главное, разговорчивый, галантный. Вон как ручку той дамочке подал: «Прошу, мадам, в кузов». И без тени иронии. Как с королевой. Сопляк. Таких бы работников Макару побольше, и, глядишь, не пришлось бы ездить в большинство рейсов самому. Отправил бы такого водителя-провожатого, а там уж встретят. Если что, местные подстрахуют. С ними Макар не церемонился, завязывал отношения сразу деловые и прочные, никогда не забывал прихватить с собой нужную «смазку». Вот и сейчас они по заказу старика везли две канистры спирта: одну – местному гиду и по совместительству сторожу, другую – охотникам, которые должны были подойти Большим маршрутом завтра, когда нынешние гости уедут: какая охота при таком скоплении народа. Да и человек, что зверь: любит вкушать водочку в дружеской компании, чтобы все свои, и тепло, и сытно, и никуда не надо спешить, и никому ничего не надо доказывать. В удовольствие, в общем…

Макар умел организовывать подобные застолья, за что его ценили и привечали местные турфирмы, мирились с его требовательностью и въедливым характером, а попросту, с жадностью, с которой он выторговывал себе лишнюю копейку. Макар только усмехался в ответ на жалобы. Зато его люди на него не обижались. Иные даже просили: «Возьми сына к себе, пусть поработает, наберется ума-разума».

На Серебряных рудниках все было готово к приезду гостей. Как всегда, при въезде на базе их встретил старый Игнат, проводил до импровизированной столовой и конференц-зала (два в одном), с удовольствием провел традиционную чайную церемонию, рассказал о местных травах, грибах, ягодах. Старик был фанатом природы. Макар, который не раз слушал все эти россказни о здоровом, естественном образе жизни предков, оставив Санька один на один с машиной, таинственно испарился в недрах импровизированной туристической базы.

Проверив воду и масло, дозаправившись, протерев ветровое стекло, Санек, недолго думая, тоже решил соснуть часок-другой в кабине, благо до ужина его подопечные никуда на тронутся. Вернее, тронутся, но на своих двоих и с Игнатом, совершат, так сказать, «вылазку» к заброшенным рудникам, посмотрят на водопады. Старик приглашал и Санька пойти с ними, но тот отказался. Он не был любителем месить грязь ногами.

Поспав с часок в кабине, Санек сонным взглядом обозревал местность. Горы и леса, леса и горы. Скучно. Нервы после непривычного дневного сна были как-то болезненно обострены. Зря он не принял предложение старика закинуть рюмочку-другую. Но ему приходилось контролировать себя, чтобы не сорваться. Если он завалит и эту работу, отец спустит с него три шкуры, а то и вообще выставит из дома без всякого выходного пособия. «Двадцать три года, а все балбес…».

– Ну как, Игнат, тебе наш новый водитель? Парень вроде ничего, с огоньком, – прихлебывая любимый травяной отвар в прикуску с натуральным медком, тем временем хвалился Макар. – Сын моего старого друга. Учились вместе. Водит с огоньком, но осторожно. Я тебе, пожалуй, оставлю его как-нибудь на пару деньков. Поднатаскаешь его по маршруту. Хватит тебе одному по горам шляться.

– Парень-то, вроде, ничего, только худой больно и дергается во сне, – осторожно ответил Игнат. – Но так-то кто его знает… У нынешней молодежи с нервами-то вообще не порядок.

– Ну, ну, – недовольно промычал Макар.

– А он не того? Не покуривает чего-нибудь? А то я ему водочку предложил – побрезговал. Непьющий, сказал.

– Он же за рулем, – возразил Макар, но к парнишке решил присмотреться еще раз попристальнее.

Когда Санек вернулся после первого своего рейса домой, там его уже ждала целая делегация: хмурый отец, заплаканная мать, то ли причитающая, то ли голосящая тетка. Разобрать что-либо было немыслимо.

– Что случилось-то? – не удержавшись, рявкнул он на весь двор. – Все в порядке, вернулся, отработал, как надо.

– Ничего не хочешь мне сказать?

Отцовский тон Саньку не понравился, и он еще раз бросил пристальный взгляд на мать: не рассказала ли чего лишнего, – но та, поняв, едва заметно покачала головой.

– Ты о чем?

– Не понимаешь, значит? Или делаешь вид, что не понимаешь? Я тебе говорил, что люди не глупее тебя, говорил? За дурака меня держишь? Не ожидал. Чего-чего, а этого не ожидал. Еще и мать приплел, подонок.

Отец замахнулся было на Санька, но тот перехватил удар.

– Осторожней на поворотах, папаша. Мне уже не семь лет. Ты сильней, но я сдачи дам, учти.

Взгляды отца и сына встретились. Тетка запричитала во весь голос. Мать испуганно бросилась между ними.

– Поговорим толком или как? Бить я все равно себя не дам, – упрямо повторил Санек.

Он уже чувствовал, что дело шваль, что отец все знает, чувствовал себя виноватым. Стыдно было ужасно. Он даже не ожидал.

– И долго ты еще будешь ломать себе жизнь? – завел свою моральную шарманку отец. – Из колледжа отчислили, в армию пошел – хоть тут, думал, сделают из тебя человека, – не помогло. На работу его, сосунка, устроил, поручился. Дурак. Старый дурак. Но вот зачем? С чего? Объяснить ты мне можешь? Чего тебе не хватает по жизни? Вроде мы с матерью нормально тебя воспитывали…

Голос отца потихоньку стихал, теряя опору.

– А-а-а, ладно. Себе врешь. Людям не соврешь. Таких, как Макар, не обманешь. Он, знаешь, какую жизнь прожил. Людей насквозь видит. Но чтобы так… Не ожидал, сын.

Санька не дослушал. Ушел.

– Куда прешь? – не жалея «литературных» выражений, закричал на него Макар. – Жить надоело?! Бросаешься под колеса.

– Поговорить надо, – хмуро заявил Санька.

– Ну, садись, подъедешь со мной до базы. Некогда мне.

Некоторое время ехали молча. Потом Макар, почувствовав, видно, что переборщил, пошел на мировую.

– И вот сидим мы у местного охотника, – принялся рассказывать он разные забавные истории. – Ребята мои мясо едят с удовольствием, а я-то знаю, откуда мясо в это время. Это он собак выращивал, специальных. К нему иной раз приезжали лечиться от туберкулеза. Здоровый был бык, что нас с тобой двое. Они и говорят: «Откуда такое вкусное мясо?», а он им спокойно так: «Собака, недавно зарезал, свежая». Бедняги аж лицо потеряли, побежали до ветру. Стошнило некоторых. А с чего? Мясо как мясо. Сам я, правда, не ел. Брезгую. Но так, если разобраться… И голодные, и холодные мы были. Вообще, чуть не замерзли там. Хорошо, к его сторожке вышли. Сам не знаю, что вывело. Туман был такой, не видно не зги.

– Зачем вы отцу рассказали? – неожиданно прервал рассказ Макара Санька. – Кто вас просил? С работы рассчитали и ладно, кто вам позволил в семью мою лезть?!

– А ты не кричи, парень, – резко затормозив, повернулся к Саньке Макар. – Я тебе не отец… Добра тебе желаю.

– Добра… Эх, вы, мне теперь домой…

– Ладно, перетрется, успокоится. На базе пока можешь пожить. Только не шалить чтобы у меня. Не потерплю. Уйдешь до кустов – с собаками не найдут. Понял? Леса у нас густые. Ну, так как? Пойдешь ко мне работать или побрезгуешь?

Макар завел грузовик и вернулся на маршрут. Камни с треском вылетали из-под разогнавшихся колес.

– Держись! Прокатимся с ветерком.

Санька вцепился руками в панель.

– Люблю хорошую езду.

Макар нарочно выбирал колею поухабистей, вытряхивал из Санька душу. Пусть побьется парень, успокоится, а то, не ровен час, договорятся до мордобоя, в его-то годы с молокососом драться несолидно, да и вообще…

– Работы дам много. Забирай, сколько осилишь. Кормить буду не хуже, чем в наркологии. Не ты первый. Но если за ум возьмешься, сразу скажу: приглянулся ты мне, парень. Ну так как, Санек? Сработаемся, а?

Вечером охотники легли спать рано. Один Игнат долго сидел у костра. Ныли кости. Как бы не пошел завтра дождь. Паршиво, когда голова у тебя работает, а ноги не ходят. А наоборот? Сила есть, ума не надо. Тоже плохо. Вон Санек, дурная голова, четыре раза до машины сгонял туда-обратно, нет сразу прикинуть, что и как взять, а Макар только посмеивался – пусть учится. Свой опыт не пропьешь. Тоже верно. Учить надо парня думать головой, а то он какой-то странный: то веселый, то мрачный. Сегодня вообще по приезду смотрел на всех волком, а потом ничего, вроде отошел.

Игнат с трудом вспоминал себя в возрасте Санька. Нет, они такими не были. Взрослели, что ли, быстрее, собраннее. Хотя, конечно, тоже и дрались, и грешили, и пили напропалую, но так знали что… А нынешняя молодежь наглотается всякой гадости, а потом не знаешь, что от него и ожидать. Вон племянник Макара соседку свою в одури такой прирезал – и все. Только и было за то, что отказалась дать денег, а тому – худо. Макар-то, понятно, об этом не распространялся, но мир-то тесен. Слухи идут. Все друг друга потихоньку знают. Вот и об этом новом водителе Макара тоже люди поговаривали. Не чужие. Так что, кто знает, хорош он или плох, этот молодой человек, а только спиной к нему Игнат поворачиваться не будет. Мало ли что на уме у парня, незачем вводить в искушение.

Старик встал, пошевелил догорающий костер. Подумал, что надо бы все же пересилить себя и искупаться: вода придавала силы мышцам, светлые мысли – голове. На старости лет можно уж было позволить себе не думать о том, что будет завтра.

«Напились мужики, напились», – посвистывал Макар, оправляя штаны. После удачной охоты, как и следовало, они хорошо посидели, отдохнули, поговорили по душам. Макар любил такие застолья, когда вокруг дельные люди и каждый знает свою цену. Правда, ближе к ночи между двумя охотниками завязалась было драка, даже не драка, так: полезли мужики выяснять отношения, кто из них лучший охотник. Смех, да и только. Один из претендентов вообще только второй год с ними ездил, по первости даже ружье в руки не брал, боялся, а второй и того лучше – мазила, только и было беды Макару с Игнатом так его поставить в кустах, чтобы по своим не попал. Одно слово, дурость. Что на трезвую голову, что на пьяную. А еще начальнички. Крупными отделами заведовали. Если бы у него, Макара, была своя фирма, он бы ни одного из этих менеджеров и на сто шагов бы к ней не подпустил. Хотя как посмотреть. Если хочешь развалить дело или в мутной воде рыбки половить, а на дураков потом списать…

Макар вздохнул. А ведь с виду приличные люди, и говорят, как по писанному. Вот и Санька тоже оказался из таких: вроде все понимает, соглашается, а не прошло и два дня с последней отлучки в город – истосковался, извелся весь, хуже кота на сметану. «Хочу в город» – прямо вывеску можно на физиономию вешать. Не выйдет, видно, с ним ничего. Что поделаешь, свой ум чужому человеку не вставишь. Родному и то не получилось…

Нет, не умеет нынешняя молодежь с душой проводить время, чурается природы, а от этого все их нервы и болезни. Вон он, Макар, за четвертый десяток перевалил, а бегает, как заяц. Об Игнате вообще говорить не приходится. Силен старик. Всю жизнь на свежем воздухе. С таким первым сдохнешь, куда пойдешь, ежели он в полную силу идти будет. Ведрами грибы и ягоды собирает, а еще жалуется, что силы не те, здоровье, глаза, руки, а сам многим молодым фору бы дал, да еще, обходя, посмеивался бы…

– Ты чего?! Ружье-то положи, кому говорю.

Громкий, тревожный голос Игната вырвал Макара из раздумий. Он провел рукой по кустам, стряхнул с ладони росу, вытер руки о штаны.

– Чего там у вас происходит? – недовольно крикнул он, аккуратно пробираясь по извилистой тропке.

Вчера она разбили стоянку ближе к берегу, чтобы было легче свежевать туши. «Старею, – подумал Макар. – Теряю, видно, хватку». В лагере между тем один из вчерашних драчунов решил разыграть товарищей и, надев шкуру медведя, полез шатать палатку.

– Твою мать, – только и успел выдохнуть Макар, услышав выстрел.

Но к человеку с ружьем не бросился, хотя и вышел из-за кустов недалеко от него, растерялся как-то, зачем-то схватился за колено.

Выручил всех Санька. Подошел, приложил, вырубил горе-охотника, наподдал фальшивому медведю. Чуть-чуть, правда, не рассчитал силы, похоже, нос сломал, но ничего, до свадьбы заживет. Остальные мужики еще не так могли приложить, так что пусть спасибо скажет…

Сели, выпили. Налили Саньку. Он сначала отказывался, а потом разошелся, не унять. Рванул зачем-то купаться в одежде, как был, под водопад, кричал: «Жизнь прекрасна!». В общем, охота удалась. Особенно явственно это было заметно по осунувшимся на следующее утро лицам горе-охотников.

Шел дождь, и они, позавтракав, сгрузили багаж в кузов, прыгнули на машины: грузовик вел Санька, внедорожник – Макар. Игнат устроился в кабине с Саньком, шутил, показывал рукой направление. Санек с утра был злой, не выспавшийся. Он неохотно откликался на реплики Игната, раздраженно бурчал: «Сам знаю», «Не говори под руку». В общем, не проявлял к старику должного почтения.

На небольшом привале у автовокзала перед последней крупной развилкой на город они на пятнадцать минут остановились, попили чайку, провели первую ревизию впечатлений. Санек в общем разговоре не участвовал. Только сбегал зачем-то до местного ларька, вернулся, залпом выпил причитавшуюся ему кружку чая, от закуски отказался, вел себя бодрячком. Блеск в глазах, усмешка, даже плечи и те расправились и стали еще шире, а ведь габаритами молодого человека бог не обидел. Игнат потянул Макара за рукав, отвел в сторону.

– Опохмелился? Как бы нам не нарваться. Может, ну его, город. Ты довезешь мужиков, а мы с Санькой на базу, а вещи завтра забросим.

Макар только махнул рукой.

– Нормально, чего с ним сделается. Тут ехать осталось всего ничего. Поедите сразу в гараж, а я развезу мужиков по домам. Если что, звони.

– Не нравится мне парень, – не согласился Игнат.

– Ладно, будет. Последний раз берем.

– Сам-то не лихачь. Небось тоже вчерашнее еще не выветрилось.

Они уже подъезжали к гаражу, когда прямо перед их носом из-за угла вынырнула какая-то колымага и давай тащиться – развалюха развалюхой – не туда и не сюда, и никак не хотела сползти в сторону.

– Уступи место, сползи на обочину, – дважды просигналил водителю Санек, но тот будто примерз к самому центру полосы.

– Ах, чтоб тебя!

– Ладно, куда нам спешить, – миролюбиво протянул Игнат, пытаясь успокоить парня. – Там скоро будет место для обгона.

Но Санек не выдержал, поддал газу. Они выехали на встречную полосу на самом повороте, обогнали чертову улитку, почти завершили маневр, но не усели разминуться со встречной машиной. Последовал удар. Несильный. Легковушку откинуло на обочину, высоко в небо взметнулось чье-то колесо. Санек ударил по тормозам.

Все обошлось. Все остались живы, здоровы. Договорились полюбовно всем миром. Только Игнат сломал ногу. Долго лечился. Кость срослась неудачно. Стали ломать по новой – занесли инфекцию. Через полгода ногу отрезали. Так что с работой проводника Игнату пришлось окончательно завязать. Уселся прочно дома.

Санек, правда, вначале навещал его, но потом закрутился. Макар отправил его жить на кардон. Потом был Новый год и отпуск, и Игнат слышал, что отец Санька развелся, ушел к молодой. Макар тоже вроде собирался создать семью. У него так-то были уже дети, но все внебрачные. Он и видел их, наверное, от силы пару раз в жизни, зато каждое застолье гордился: «Отец! Дом построил, дерево посадил. Осталось остепениться». Старый козел. Игнат не держал на него зла, хотя Макар и сжадничал: так, подлец, и не выплатил ему все деньги. Но куда они старику?

– На что они мне? На жизнь хватает.

Игнату лишь жаль было себя и Санька. Спивался парень на кардоне, а сказать было некому. Макару что? Лишь бы работа была сделана, а там хоть трава не расти. Игнат было решил попроситься к нему в сторожа, так, без денег, пожить на природе, на что-то он все же еще был годен, но вспомнил, как своими руками ставил сарай, навес над дровами, приводил в порядок сторожку, – и плюнул. Силы были уже не те. Незачем травить душу. Завязывать надо вовремя, и баста. Чтобы не мучиться. Отрезать и забыть.

Только нога по вечерам все еще болела, и на душе было неспокойно. Все-таки не так ему надо было сделать тогда, не так…

Сказка о старой лодке

Когда ты кому-то нужен…

Некогда в одном сказочном королевстве жила-была маленькая спасательная лодка. Была она столь обыкновенна и неприметна, что мало кто обращал на нее внимание. Так и висела она, слегка покачиваясь, по левому борту большого красивого корабля – трехэтажного лайнера, по праву гордившегося своими многочисленными регалиями. Еще бы! Ведь на его борту побывали почти все современные знаменитости: известные художники, певцы, музыканты, даже короли. Они с важным видом прогуливались по палубе, вглядывались в каждую царапину на перилах, некоторые спускались вниз, в машинное отделение, задавали вопросы капитану. Но ни один из них никогда не интересовался тем, что висело у них буквально под самым носом. Что же поделаешь?! Такого судьба младшего брата.

Маленькая лодочка и радовалась, и скучала. Радовалась она потому, что, если бы возникла в ней нужда, это означало бы беду для большого друга, а скучала от одиночества. «Вот рулю повезло больше, – думала бедная сиротка, вся забота о которой сводилась к банке с краской да куску брезента, защищающему ее от соленых брызг и влажного ветра. – Но ведь он и нужен всем больше, чем я. А вот если бы он был не нужен, к нему тоже, наверное, никто бы не шел». Вот и не с кем было маленькой лодочке поговорить о своей жизни.

Так и проплавала она свой срок, а потом ее сняли с судна и отдали за копейки местным рыбакам. Порой она стала даже выходить в море за рыбой, но недолго. Возраст брал свое, и вскоре люди чаще стали использовать ее тень, чтобы скрыться от знойного солнца. Но лодочка не обижалась на жизнь, ведь ей довелось услышать столько рассказов, увидеть столько встреч и поцелуев, сколько не суждено простой рыбацкой лодке. На правах старшинства солидно лежала она на песке и поучала своих непутевых молодых подруг: «Это очень важно быть всегда готовым помочь человеку. На то мы и созданы. Благодаря нам люди выходят в море, добывают себе пропитание, спасают жизнь. Мы должны быть серьезными». Но иногда в одинокие ветреные дни, когда рыбаки грелись за стопкой другой в местном баре, вздыхая, она тихо добавляла: «Но иногда это очень грустно, когда ты не можешь поговорить по пустякам».

Это злое слово – тишина

1

А ты видел ее, совесть-то?..

Поезда шли с востока на запад и с запада на восток.

Ч.Т. Айматов «И дольше века длится день»

Тетя Таня пришла к ним в гости в черном платье, шикарная, красивая, женственная. «Рафаэлевская женщина, назвал бы ее отец, если бы был жив,» – подумал про себя Иоганн, скрывая улыбку. С такой бы он мог поговорить о пользе науки и обучения, даже бы немного послушал мораль.

– Ты собираешься учиться или нет? – накануне праздничного вечера пристала к нему мать.

Она вообще отличалась умением выбирать самые неподходящие моменты для серьезных вопросов.

– Конечно, – ответил он.

– Когда? Дождешься, что тебя отчислят.

– Ну и пусть, – ответил Иоганн, меняя смиренный тон на упрямый, так как на кухню вошла сестра.

– А ты его поучи, мама, поучи, а то все за меня берешься, а он тоже хорош.

Злыдня, а не Дашка, только и ждала момента, как бы уколоть родного брата, а он ее всегда выручал. Вот и недавно прикрыл от матери, когда сестренка вечерком задержалась у приятеля.

– Ладно, я тебе это припомню, – шепнул он, выходя из кухни.

– Ты куда? – крикнула ему вслед мать. – Мы еще не договорили. Вернись немедленно! Куда пошел? Тебе учиться надо!

Желая избежать очередного скандала, Иоганн быстро обулся и вышел в коридор, напоследок попытавшись успокоить мать.

– Все нормально. Я почти все долги закрыл.

– Как же ты закрыл, если не черта не знаешь? Как ты экзамены будешь сдавать? – вошла в раж та.

– В сети посмотрю, – слегка, скорее случайно, чем нарочно, хлопнул он дверью и сбежал по лестнице, оскорбив мать в лучших ее чувствах.

≠

– Попомнишь меня еще, когда поздно будет, – вечером, кормя его ужином, укоряла она его. – Старший же ты у меня, сестре должен пример подавать, а ты… Неужели не понимаешь, что волнуюсь я за тебя? Куда ты пойдешь, что будешь делать, если отчислят?

Иоганн молча ел второе, запивая натуральным, сделанным родными руками морсом. Спорить с матерью было бесполезно, она была слишком консервативна, слишком далека от сегодняшней жизни, хотя и любила его по-своему. Он тоже любил ее и знал, что не даст никому в обиду, но поговорить откровенно с ней не мог. Особенно теперь, после смерти отца.

≠

Запретные слова. У каждой семьи есть такие. Пара фраз, из-за которых неминуемо разгорается скандал, пара фраз, из-за которых в разгар самого искреннего и шумного веселья в доме повисает тишина. Вторых Дашка боялась больше, чем первых.

– Опять ты начинаешь. Когда…

С самого утра мать опять сцепилась с братом, не замечая никого кругом. Дашке вообще иногда казалось, что ей нет места в этой семье, что она живет в ней, как чужая, сводная.

– Ерунда. Мать у нас не такая, ты же знаешь, – как-то разгоряченно, в порыве откровения бросил Иоганн.

– Не можешь простить отца? – тихо спросила она его и испуганно оглянулась на дверь в комнату родителей.

Брат хмуро отвернулся, пожал плечами.

– Не знаю. Просто я не понимаю, за что он так поступил с матерью.

– Но ты же общаешься с ним, ходишь к его новой подружке, – со злым укором заметила сестренка.

– Это другое. И вообще, он с ней расстался, живет теперь один. Хочет вернуться к матери.

– И что будет?

– Не знаю. Как решит она.

Тогда они так и не договорили, что-то помешало, а потом к Дашке пришла подруга, а брат собрался на секцию, и разговор прервался сам собой.

«Не стоит» и «думай, что делаешь» – любимые словечки отца.

– А ты сам всегда думаешь, что делаешь? – как-то зло, в сердцах бросила она ему. – Думаешь, вот так вернулся – и все? Посадил сына за руль, купил мне выпускное платье, маме цветы?! Молодец! Только я не Иоганн, меня за машину не купишь.

– Даша, как ты разговариваешь с отцом! – попробовала остановить ее мать.

– А ты? Ты как со мной разговариваешь? Вы только и делаете, что кричите на меня, а я ничего не сделала, слышите?! Ничего! Я правда была у подруги и задержалась, все! Не понимаю, из-за чего надо поднимать такой сыр-бор.

– Не тыкай матери.

– Как хочу, так и говорю. Пошли вы все!

Она тогда, конечно, заслуженно схлопотала пощечину, хотя и было обидно, потому что все равно, если отбросить ее маленькую ложь о подруге, в кое-чем она ТОЖЕ была права, и они в самом деле никогда не прислушивались к ее мнению.

– С чего ты завелась? Все нормально? – с полчаса после этого разговора успокаивал ее брат. – Ну, будет. Покричали друг на друга, поплакали, хватит рыдать уже. Ты же знаешь, я этого переносить не могу. Уйду. Мне уйти?

– У-у-у, останься, – схватила она Иоганна за руку.

– Тогда кончай рыдать. Тоже мне актриса большого драматического театра. Еще скажи спасибо, что так обошлось. Ты ведь и вправду хватила лишку.

Она приподнялась на постели, с шумом высморкалась, вытерла слезы.

– Правда? Я не хотела. Это я сгоряча.

– Ага. Как теперь расхлебывать будешь? Мать вон обиделась, сказала, что с тобой даже говорить не будет, пока не извинишься.

– А ты попроси ее, а?

– Ладно. Но извиняться придется. И думай, что говоришь в следующий раз. Надо же было такое ляпнуть.

Иоганн встал, потянулся во весь рост.

– Надоели вы мне все, мочи нет.

«Как же он все-таки похож на отца, – подумала невольно Дашка. – А я на мать. Это к несчастью. Тетка Таня говорит, что счастливые дети похожи наоборот: мальчики на мам, девочки на пап. Жаль». Ей тоже хотелось быть счастливой.

≠

– Ну ты пойдешь извиняться или как? – спросил, выходя из комнаты брат.

– Давай еще немного подождем. С полчасика. И ты первый.

– А я-то тут причем? – сделал он непонимающий вид.

– Ну, пожалуйста.

Умела его сестренка вить из него веревки, что и говорить. Впрочем, Иоганну было легче согласиться и помочь Дашке примириться с матерью, чем еще пару дней ходить между надутыми щеками обеих.

– Женщины! Женщины, сын, это явление страшное, – как-то в шутку обмолвился его отец, когда они чинили машину.

– Ты маму имеешь в виду или Светлану?

– Да всех. Они из нас дураков делают, это точно, – разговорился отец. – Дай-ка ключ 9 на 12. Ага, вот тот.

Ход ремонта позволил легко и непринужденно сменить тон разговора, ловко свернув в сторону от опасной темы. Иоганн нормально относился к отцу, но все же такого контакта, как раньше, у них не было. Что-то мешало, даже не обида за себя. За себя ему обижаться было не за что. Ни его, ни Дашку отец, когда уходил из семьи, не забывал. И измена отца тоже была довольно банальна, такая же, как у многих. Просто не лежала душа поговорить о чем-то душевном, о том, что действительно волновало, слишком жива была в памяти картинка, как некрасиво отец поступил с матерью.

– Съездим на рыбалку в выходные? Ты как? Поедешь?

– Давай.

Иоганн с удовольствием проводил время с отцом, все лучше, чем в четырех стенах с Дашкой и матерью или однообразным досугом с приятелями. В последнее время он стал уставать от старой компании, а кое-кто из закадычных друзей просто напрягал его своим присутствием. Как-то расходились врозь дорожки, какие-то ценности, убеждения что ли.

– Какие в вашем возрасте могут быть убеждения? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь или ни о чем не думаешь? Живешь, как живется, сынок? Так же нельзя!

В этом его мать была не права, хотя он и не мог объяснить ей причину происходящего. Они вообще не говорили о своих чувствах друг к другу. Не принято это было в их семье. Не по этикету, что ли…Хотя и волновались друг за друга. «Тише, пусть поспит», – громко шептала на всех мать, когда Иоганн в первый раз пришел домой сильно выпившим. Заботливо принесла ему тазик, укрыла, прогнала Дашку спать в общую комнату. «Когда ты болел маленький, я вот так же сидела, ты голову мне на колени положил, уснул, а я боялась шелохнуться. Температура у тебя была высокая, две ночи почти не спал. А теперь, кто бы мог подумать», – она нежно погладила его по волосам, но он лишь слегка двинул головой, подстраиваясь под ее руку, но не открывая глаза, не желая выдавать того, что не спит. «Да, быстро бежит время». Глаза Иоганна резанула острая боль, когда она приоткрыла дверь на свет, чтобы выйти. «Спи». Все-таки мать хорошо знала его, и ее не так просто было провести.

≠

– Вставай, – растолкала его утром Дашка. – Отец велел тебя разбудить, сказал, тебе надо что-нибудь перекусить.

Иоганн сморщился при одной мысли о еде.

– Давай, а то мать волнуется.

Пришлось вставать, умываться, делать вид, что ничего не случилось, все снова в норме, терпеть насмешливые взгляды родителей, острый язычок сестры. В то утро он пожалел, что не живет уже отдельно от всех них. Вот и сейчас Иоганн подумал он том, что было бы неплохо иметь хоть комнатушку в общежитии.

– Еще чего. Бросишь мать на произвол судьбы?

– Брось, вспомни, какими мы были сами в молодости и какими были наши отцы, – приятным смехом рассмеялась тетя Таня, отвлекая Иоганна в сторону от мрачных мыслей. – Вспомни хотя бы, как отец к матери твоей на балкон лазил, а ваша соседка его за грабителя приняла. Рассказывали они? Вот смеху-то было!

Она снова рассмеялась. Нет, все-таки тетя Таня была мировая женщина: придет, и с ней как-то сразу становится веселее и разговор у всех клеится, Иоганн это давно подметил.

– Ну ладно, пойдем, пока мой курит у вас на балконе, посплетничаем. Мне с тобой посоветоваться надо.

Гостья увлекла хозяйку на кухню, оставив Иоганна с Дашкой наедине со своим вторым мужем, появившимся в ее жизни недавно и потому в первый раз попавшего к ним в гости.

– Ну что, будем знакомиться, ребята. Меня, как вы поняли, зовут Игорь, а ваша мать, похоже, лучшая подруга моей жены.

– Да, они дружат, – поддержала разговор Дарья.

– Давно?

– Еще со школы.

– Прилично. Иоганн, правильно? Куришь? Нет. А я вот грешу. Пойду на балкон, чтобы не дымить.

– Там у нас баночка под окурки, справа, – подсказала вежливая сестричка.

– Ты чего? – спросил ее Иоганн, когда за Игорем закрылась дверь. – С чего ты такая приветливая стала?

– А тебе что, жалко?

– Мне? Нет.

– Ну и ладно, и вообще, это ее дело, с кем жить. Подумаешь, на десять лет моложе.

Иногда сестренка на удивление точно могла схватить его мысли.

– Тетя Таня красивая и молодая еще.

– Угу.

– Вот и угу. Все вы мужики…

– Кто бы говорил…

Они синхронно скорчили друг другу рожицы.

– Ладно, я пошла, – безапелляционно заявила сестра.

– Смываешься?

– У меня «легальный» повод. Я еще в понедельник предупреждала, что пойду на день рождения, а ты матери обещал сегодня быть дома, помнишь? Тебе еще надо полку починить. Так что в этот раз ты проиграл.

– Дура, – беззлобно бросил сестре Иоганн.

– Сам дурак.

2

Впервые Дашке пришла мысль об обратной связи между ней и родителями, когда увидела она после долгого перерыва отца пьяным, не так чтобы вдребезги, в дрова, но сильно, некрасиво, хоть и с остатками сознания и чувств. И ведь знала, что нельзя было оставлять его одного в гараже, нельзя было давать и томиться без дела; надо было вытащить его погулять, покататься на лыжах, хоть что-нибудь, он бы ей не отказал, как не отказывал никогда, и все же бросила, оставила его один на один с мыслями, с собственной жизнью в тот момент, когда мать после долгого и томительного возвращения семьи, стойко пережив все горести и насмешки, вдруг на ровном месте споткнулась, неудачно сломала ногу и оказалась в больнице. Хорошо еще что Иоганн поехал на зимние сборы, а то не миновать бы очередного скандала. Крутой нрав мог порой быть у ее брата, крутой и несговорчивый, а здесь надо было быть осторожным, не рубить с плеча, кое о чем и промолчать.

– Мой папаша тоже, как напьется, губы трубочкой, жрет все, что под руку попадет, и нахально так командует, – делилась своими переживаниями с Дашкой ее лучшая подруга Катька. – Твой-то тоже? Мать сама упала или как?

– Да нет, она сама, – как-то неуверенно протянула Дашка.

– А-а-а, понятно, подруга. Если так, то может лучше бы и не возвращался, а?

– Да нет, он хороший.

Дарья и сама не могла понять, почему не разубедила подругу, почему выставила отца в таком незаслуженно неприглядном свете. Как-то получилось, вот так. Постеснялась, что ли, или, наоборот, захотелось прибавить себе очки. «Вишь, какая страдалица», – после поругала она себя, но к теме этой больше не возвращалась и Катьке говорить об этом не позволяла, чем поддерживала самые худшие подозрения подруги.

– Да нет, мы нормально живем.

– Мы тоже. Только знаешь, что я думаю? Вот закончу я этот год и все. Шабаш. Надоело учиться. Пойду в официантки, поработаю, а потом, глядишь, выучусь на кассира что ли. Тетку мою помнишь? Страшная такая и образования с гулькин нос, как моя мать говорит, а работает зам. начальника ресторана, вот так, а моя мать что? С ее двумя высшими никого, лучше отца, приглядеть не смогла. Нет, я такой дурой не буду.

Но Дашка не разделяла убеждений подруги. Знала, учиться надо было сейчас, пока молодая, потом не захочется, да и вправду будет не к чему, а учиться ей хотелось. Не для профессии, это все была ерунда, дело наживное: раз-два вышел на работу, посмотрел, как другие люди делают, – и выучился, если только не на математика или программиста какого-нибудь. Нет, учиться хотелось для себя, чтобы не быть быдлом, как все, чтобы уметь рассуждать, а не просто потреблять новости, которыми пичкает тебя телевизор.

– Не успеваю думать, – как-то пожаловалась их матери соседка. – Столько всего говорят, что голова кругом. Нет, пусть они как знают живут, лишь бы нас не трогали.

А Дашка так не хотела. Это не жизнь, когда вполсилы, вполоборота. Жить она стремилась по-настоящему, и хоть пока еще не во всем это у нее получалось по причине зависимости от родителей, но дорогой, она чувствовала, шла верной и сворачивать в сторону была не намерена. Нет, она будет жить так, как хочет, и поступит туда, куда хочет, не то, что ее брат.

≠

Болезнь отца…. Ему стало плохо в коридоре, когда он выходил на работу. Хорошо, что мать была еще дома, Иоганн. Вызвали скорую, отвезли в больницу. Инфаркт прошел на удивление легко, и они уже подумали, что проскочили, когда отрылось самое худшее – рак. Два года мучительной жизни, и отца не стало. Два года для такой формы – это еще очень много, утешали их врачи. Это, правда, было очень много, почти на пределе сил, и порой Дашке хотелось, чтобы отец умер быстрее, легче, хотя за такие мысли стоило убивать.

≠

Омут. Черный, противный, до боли знакомый омут, свой, родной. «Что ты делаешь?» – голос совести? Матери? «Что ты делаешь со своей жизнью? Пьешь? Лучше бы пил. Молчишь? Все молчат, и все знают».

Так оно и было. Иоганн это знал и пользовался молчанием тех, кто был ему ближе всех по крови; до разговоров остальных дела ему не было, на них он научился не обращать внимания, пропускать мимо ушей.

– Завязывал бы сыночек, – ласково, робко просила его мать. – Ведь пропадешь.

– Все в порядке, у меня все под контролем, – отвечал он ей, и пока действительно, может и не во всем, но контролировал ситуацию, а хотел бы ее отпустить.

Хотел, но не мог, понимал, к чему все приведет, слышал, как кричит, надрывается в голос инстинкт самосохранения. Видно, в папашу пошел. Слаб человек. Слаб и живуч.

Если бы только ему удалось выключить совесть…

Не на миг, не на минуты, не на часы, а так – чтобы навсегда, на всю жизнь. Оставить все в прошлом и забыть.

«Я тебя прошу, сын…»

«Как ты меня уже достал!..»

«Что ты сказал? Повтори!»

«Ничего я не говорил. Тебе послышалось».

«Не ожидал такого от родного сына. Оказывается, змею на груди пригрел… Неужели откажешь в последней просьбе?.. Сын… Всего-то и надо…»

Но Иоганн не мог даже поговорить с кем-нибудь об этом, и молчание, и страшная, откровенная в своем обнажении жизни картинка происходящего, сцепившись вместе, разрывали голову, сердце, не давали дышать.

≠

– Я хочу в туалет, – в очередной раз попросил отец, хотя с последней их совместной ходки не прошло и получаса. Самостоятельно ходить отец уже не мог – метастазы распространились по всему организму, проникли в спину, мозг, а потому обходился уткой или памперсами, но, когда Иоганн был дома, старался поддерживать бойцовский дух.

– Ничего, я уже лучше хожу, правда?

– Ты молодец, папа. Смотри, встал с кресла сам, идешь, не первый уже раз, тебе и вправду становится лучше, – поддержал отца Иоганн, принимая почти всю тяжесть тела на свои плечи.

– Мне бы только туалет снова самостоятельно освоить, не хочу быть вам с матерью обузой, да и Дашке на все это глядеть не надо. Семья ее еще впереди ждет, муж. Да и тебе приятного мало.

– Все нормально, папа. Пойдем.

И так изо дня в день. Снова и снова. Подъем, туалет, обтирание, кормление, туалет, укладка, смена белья, снова обтирание, кормление, в хорошие дни путешествие на своих двоих до туалета, в плохие – с кровати до ближайшего кресла, со всех сторон обложенного подушками и все равно неудобного, болезненного, не держащего рассыпающуюся в безволии спину.

Основная нагрузка, конечно, ложилась на мать, хотя Иоганн с Дашкой старались помогать, чем могли. Он больше, так как договорился с матерью сестру ограждать, беречь, все-таки выпускной класс, девчонка, девочка, не надо бы ей видеть такое. И все же Иоганн не раз думал о том, почему отец, когда еще мог, не сделал что-нибудь решительное, не избавил бы мать от всего этого.

≠

– Устали вы от меня, наверное? Не говори, я знаю, что устали, чувствую. Но вот поверишь, вдруг так пожить захотелось, хоть так. А может, я еще и поживу?.. На Дашкиной свадьбе побуду или на твоей? Но ты не торопись, семья – это дело серьезное. Здесь промахнуться легко. Сходим? Не хочется в памперс. Надоело, как маленький, а так вроде себя человеком чувствуешь. С тобой можно. Мать жалко. Ты держись. Ты теперь у нее за главного мужчину. Опора и надежда. Не подведи меня.

Отец еще много чего говорил Иоганну, не слушая ответа. Да и не нужен был ему ответ, чужие слова раздражали, плохо доходили до разума, приходилось переспрашивать, а это было горько и неприятно. Впрочем, важнее разговоров для отца было присутствие другого человека рядом. В последние месяцы он до физической боли, до припадков боялся одиночества, бредил. Оставаясь один, паниковал. Ему все казалось, что кто-то ходит по квартире, кто-то хочет его куда-то забрать.

– Не поеду в больницу больше, так и знайте. Лучше меня здесь отравите. Умирать хочу дома.

– Чего ты, успокойся, кто тебя возьмет? Кому ты там нужен?

– Не скажи.

Обычный разговор в последние дни. И еще:

– Дожить бы до весны. Травку зеленую бы увидеть.

Или

– Не доживу, наверное, как могилу копать будут? В мерзлую землю нехорошо. Земля тяжелая.

– Мертвым все равно.

– Это да. Но вам же хоронить, поминки опять же. Свете позвонить не забудь, сам, только матери не говори. Все-таки мы с ней два года прожили, не по-человечески как-то не сказать.

– Позвоню.

– А Дашка как учится? Говорит, что хорошо все. Врет, наверное?

– Да нет, все в порядке.

– Ты следи. Баба из нее растет с характером, приглядывай за ней, как брат. Хотя куда тебе.

– Ладно. Я понимаю.

Вот и в тот день все было, как обычно. Иоганн пришел домой пораньше, до сестры, чтобы успеть сводить отца в туалет, разделся, бросил вещи, прошел в комнату. Погода в тот день стояла муторная, тяжелая, и подъем их был с кровати вялым: как мешок с овсом, еле шевелился отец. Потом вроде ничего, расходился. Сделали все дела, поменяли исподнее, уселись в кресло. Чтобы не слушать очередные нравоучения, Иоганн включил телевизор, щелкнул на новости, сделал громче звук. Чужие страдания минут на пять обеспечивали ему тишину, но в тот вечер отцу захотелось поговорить.

– Расскажи что-нибудь. Как дела, как учишься?

– Нормально.

– Как товарищи? С Петькой давно не виделся? Куда он подался теперь?

Иоганн отделывался пустыми ответами, косился на часы. Мать с сестрой задерживались, а ему нужно было еще успеть на тренировку. Потом мать позвонила, сказала, что стоит в пробке, попросила дождаться ее.

– Пусть пока с тобой посидит, все ему в радость, ты же знаешь, как он не любит лежать один.

– Ладно.

Они еще немного посмотрели телевизор, обсудили прежние рыбалки, сделали вечернюю зарядку, чтобы мышцы совсем не атрофировались.

– Я бы поел что-нибудь, – сказал отец, и Иоганн сморщился, так как процесс кормления, за который обычно отвечала мать, был крайне неприятен.

Глотательный рефлекс у отца был нарушен, и пища через раз шла назад вместе со слюной, доставляя отцу страдания как физические, так и моральные по причине своей немощи, но сегодня после зарядки он чувствовал себя лучше, даже говорил веселее, и, видимо, надеялся, застать светлый промежуток и поесть по-человечески. Такое тоже бывало. Такое было и в тот раз, почти до конца, до чая, когда сознание больного снова на миг отключилось, и подбородок, согревшись от пищи, поплыл вниз.

– Отец! – встряхнул его Иоганн. – Проснись. Или, если хочешь спать, давай ложись, а я пойду на секцию тогда. Мать скоро приедет.

– Нет, давай еще немного посидим, – жалостливо попросил папа.

Иоганн поморщился.

– Ладно, только держи голову. Ты хоть руки-ноги что ли поразминал бы пока, а то сидишь, как мумия в кресле.

Заслуженный по содержанию упрек, ибо отец неохотно делал зарядку, предписанную врачом, и несправедливое по духу замечание, просто срыв, усталость, злость на то, что сегодня его планам не удастся осуществиться, а так хотелось еще после секции зайти кое-куда с ребятами, расслабиться, ему это сейчас не помешало.

– Расскажи что-нибудь.

– Держи спину.

Они еще немного посидели, а потом перед приходом матери решили еще раз сходить в туалет, а уже после надеть памперс на ночь.

– Держись за меня, обеими руками, а то я тебя не удержу, – прикрикнул Иоганн на отца, когда они сворачивали за угол, протискивались в узкую каморку.

– Держись, кому говорят!

Глаза отца как-то потускнели, а сам он начал оседать на Иоганна.

– Стой, кому говорят! Упадем же сейчас на ванну.

Каким-то чудом он высвободил одну руку и ударил отца по щеке. Раз-другой, желая вернуть сознание, подхватил под мышки, выдохнув, развернул и почти в броске опустил тело на унитаз, потряс за плечи.

– Ты меня слышишь?

– А? Голова болит. Проводи меня до постели.

– Сейчас. Сходим и провожу, а то мы встанем, а ты мне все сделаешь, и потом убирать.

– Ты прав. Пошло.

– Все нормально? Сиди, не вставай, я сейчас приду. Поправлю постель и приду за тобой.

Отец послушно остался сидеть на месте. Убедившись, что все в порядке, Иоганн вышел в коридор, направился к комнате. Он отлучился всего лишь на минуту, но, когда вернулся, голова отца снова бессильно висела на плече, а тело, откинувшись назад, упиралось в удачно оказавшуюся на своем месте стенку.

– Папа!

Он снова потряс отца за плечи, добился того, чтобы тот открыл глаза. Они встали, молча, ничего не говоря, с открытым ртом и слюной на подбородке дошли до кровати, легли. Дыхание отца было тяжелым, прерывистым, пронзительным, порой срывающимся на визг, и Иоганн, испугавшись, позвонил матери. Та вызвала скорую. Врачи приехали уже на труп. Узнав о диагнозе, долго не задержались, дали телефон морга и уехали. Потом пришла мать. Дашку она предусмотрительно под каким-то предлогом отправила к Татьяне. Закрутились обычные дела. Одежда, простынь, двое из морга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.