Сергей Федорович Кулаков
Две любви Саныча

© Кулаков С. Ф., 2023

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2023

Пролог

Все районные города в нашей стране похожи тем, что имеют памятник Ленину. Также они имеют типовое здание исполкома, парк и главную улицу, названную именем опять же Владимира Ильича Ленина. Ну, или Карла Маркса. Допускается еще кое-где Советская. И даже, представьте, Молодежная! Но это – крайний вариант, уже попахивающий вольнодумством.

Обязательно есть памятник героям войны, иногда не один, – насколько позволяют средства города и воинская слава.

Все. На этом сходства заканчиваются. Далее начинаются отличия, а это уже гораздо интереснее.

Наш город имеет две реки, две тюрьмы и два десятка предприятий, одно из которых считается крупным. Как говорили раньше, союзного значения.

Кстати, именно на нем работает мой друг Саныч, главный герой этой поэмы. Но о Саныче и о его головокружительных, пикантных и местами комичных приключениях чуть позже. А пока продолжим краткое, но поучительное знакомство с городом.

Так вот, упомянутые выше две реки, меньшая из которых дала название городу, а большую воспевали классики с Н. В. Гоголем во главе, подарили стране немалое количество поэтов и писателей. Лучший из них, веселый бражник, прославил город и получил за это персональный музей, – за что честь и хвала им.

Романтическое слияние двух рек производит поэтов и поныне, причем количество их с годами ничуть не убывает. Куда! Стихи здесь пишут если не все, то почти все, а те, что не пишут, собираются их писать.

Саныч, кстати, балуется ими тоже, но об этом – ниже.

А так, любой слесарь или любая медсестра, не прояви ты вовремя бдительности, осчастливит тебя толстенной тетрадью – или книгой, благо времена позволяют, – и отдувайся потом: хвали и принимай новые порции.

Впрочем, это, конечно, облагораживает жителей, а что стихи плохи – ну, это же не все знают. А мы хоть и знаем, но помолчим, как культурные люди.

Да, о культуре. Самое время.

Две тюрьмы за долгие годы дали щедрые всходы. Кроме того, что немалое число сидельцев оставалось здесь на дожитие, так еще и язык этих сидельцев намертво вплелся в жизнь горожан, и без того щедро природой одаренных, – это я снова о поэтах, если кто не понял.

На матерном языке, как на родном и главном, говорят не только честные работяги и брутальные ветераны дворов. На нем свободно и полноголосо изъясняются дородные матери семейств и юноши с застенчивыми прыщами. Старики с палочками и шустрые дошколята. На нем, не стесняясь окружающих, молодые родители воспитывают детей, и часто можно слышать посреди улицы, как юная мамаша – нежнейшее на вид создание – отделывает непослушного карапуза такими фразами, от которых у непривычного человека цепенеет походка и голова вздергивается в изумлении: «Не может этого быть!»

Но это – у непривычного человека. Наши же привыкли и ничего необычного в этом не видят. Когда все так говорят, когда это первые слова, которые ты слышишь с рождения, – какие уж тут изумления? Главное, что все понятно. А уж как доходчиво – ну.

Обилие застрявших в городе зэков породило и знаменитые на всю страну межрайонные драки. Они кипели десятилетиями, яростные и нескончаемые, и каждый год относилась на кладбище парочка гробов с погибшими в бескомпромиссной стычке бойцами. Понятно, что почти все молодое поколение в большей или меньшей степени прошло через эти баталии, – и это также формировало довольно-таки неподражаемый облик жителя, неуступчивый и не признающий ничьей правоты, кроме своей собственной.

Также надо упомянуть массу предприятий, где человек закалялся трудом и железом, имел весомый профразряд и знал себе цену – как всякий человек при деле. Можно только представить, какие характеры ковались в этом городе!

Это что касается мужчин.

Что же касается женщин… А чем, собственно, они отличаются от мужчин, кроме того, что дают им жизнь и отдают свое сердце? Вот именно, ничем.

Правда, они у нас очень красивы. О, как они красивы! И это тоже – одна из причин, едва не погубившая моего друга Саныча.

Но это – позже…

А пока закончу уж вступительную часть.

К сказанному выше необходимо, на мой взгляд, добавить, что и выпить мой земляк умеет на славу и что этому искусству он, как и всему прочему, обучается с младых ногтей. Если не на практике, то в теории минимум, – как оно, по-хорошему говоря, и положено.

Вот краткий диалог, подслушанный мной недавно на улице. За достоверность ручаюсь, иначе не писал бы.

Малыш лет четырех шагал рядом с папой, держа его за руку и серьезно с ним разговаривая.

– А ты мне тогда жвачку купи, – говорил он солидно и убедительно, как и вообще говорят жители нашего города.

– И на жвачку не хватит, – отвечал так же серьезно папа, за которым тянулся устойчивый шлейф знакомого аромата.

– Это если большую брать, – возражал малыш.

– А я и хочу большую.

– А ты купи маленькую. Тогда на жвачку хватит.

– Маленькую мало будет, – хмуро говорил отец. – Надо большую.

– Большую ты уже брал, – не сдавался сын. – Теперь маленькую купи. И на жвачку хватит.

– Если маленькую, то на жвачку хватит… – заколебался отец и даже замедлил шаг. – Но мало же будет?

И озадаченно посмотрел сверху вниз на сына.

– Будет нормально, – глядя на него снизу вверх, твердо пообещал сын. – А ты говорил, что тоже мне что-нибудь купишь, помнишь?

– Помню, – кивнул отец.

– Ну вот…

Чем закончился диалог, я не дослушал. Но и так было ясно, что сия кроха разбирается в делах взрослых не хуже самих взрослых. И с этим знанием пойдет дальше по жизни, а что из него выйдет, один Бог знает. Будем надеяться, не худший папаша, чем его собственный. Этот хотя бы разговаривал спокойно. А есть…

Ну, да что о них. Разговор совсем о другом.

Да, о городе.

Так вот город у нас замечательный! Очень красивый, очень старинный – тысяча лет без малого. Церкви, леса, две реки – о них я уже говорил. И люди у нас замечательные! Накормят, напоят и спать в свою постель, если надо, уложат – лишь бы гостю было хорошо.

Душевные, одним словом, люди.

И вообще, жить в нашем городе – одно удовольствие.

Я вырос в нем, я знаю. Я все знаю в нем. У меня тут лучшие друзья и любимые места. У меня тут главный человек на земле – мама. И двор, и площадь, и памятник Ленину, который, – да-да! – я тоже люблю. А большая река почти под окном – это вообще моя первая любовь.

Но в молодом возрасте я родному городу изменил: долгое время жил в столице, лишь наездами навещая маму, реку и друзей. Однако некоторая вольность профессии давала мне возможность в последние годы пожить тут чуть дольше, чем это позволил бы, скажем, обычный отпуск. И именно благодаря такой возможности я и принял участие во всех приключениях Саныча, моего старинного друга, о которых хочу рассказать вам честно и во всех смыслах положительно.

А началось все с того, что Саныч, человек женатый и степенный, вдруг оказался волей обстоятельств без жены на долгий, долгий срок…

Опасная, опасная ситуация.

А к чему это привело – читайте сами.

Глава 1. Искушение младенца

С Санычем мы дружим с детства, хотя люди во многом разные. Я человек нервный, таинственный. Саныч широк и прост, на первый, конечно, взгляд.

Я утянут, как бильярдный кий. Саныч рослый, плечистый, в ладном мужском теле полных девяноста восьми килограммов.

Как он ходит – это песня! Такой задумчивый крейсер. Когда у него еще были обе ноги целы, он натурально плыл себе средним ходом.

Сейчас появился легкий крен вправо, но все равно смотрится внушительно. Плюс лысая загорелая башка, которую он, заботясь о своей красоте, неустанно и собственноручно бреет каждую неделю. Я эту лампочку издалека вижу, ого!

А моя прическа скучна, как старая газета.

Но сразу успокою: речь не обо мне. Если я и вставлю свою персону, то на пару строк, не больше. Главный герой здесь – Саныч, и все, что произойдет, связано с ним, и только с ним. Я используюсь в качестве знаков препинания, не более. Но без них, как вы знаете, не обойтись, поэтому – терпите.

Несчастье настигло Саныча, когда его жену посадили на четыре года.

За что столько влепили? Тащила баба помаленьку из казны – была не права. Деньги никакие не бешеные, так, на жизнь не нищебродскую. Главный бухгалтер в строительном управлении – много ли там возьмешь?

Слишком хорошая была хозяйка, вот. Все в дом. Ну, и перестаралась.

А Санычу страдай.

Но начну по порядку.

Сидели мы как-то с ним, еще до Ларисиной посадки, в гараже, пили «Толочинское». В его гараже, и «Форд» темно-синий рядом стоял. «Федя», как называл его любовно Саныч.

Посторонних не было, угрелись мы хорошо, и на правах старого друга я спросил его о том, о чем при посторонних мужчину спрашивать не полагается. Можно, конечно, спросить, но ответ вряд ли понравится. А тут – полная открытость и теплое желание помочь друг другу, узнать получше.

Бежать, бежать надо от таких желаний! Добра от них не жди. И греха вроде не совершаешь, тайны свои заветные выбалтывая, другу тем более. Для того и собираемся в гаражах и где придется, – по деньгам и ситуации.

И все же, все же…

Ну вот спрашиваю я Саныча после много чего уже спрошенного:

– А с сексом как сейчас, брат?

– Да никак, – ответил Саныч, не задумываясь.

И печаль в голосе. Как отзвук понимания некоторой ущербности в жизни – незаслуженной.

Ответ меня удивил. Хоть и понравился тем, что сулил разные замысловатые продолжения. Скажи «отлично», и не о чем дальше говорить. Скучно, когда отлично. А тут вдруг лопата звякнула: клад!

Но я искатель кладов опытный, спешить не стал.

Сделал смысловую паузу.

Саныч взял мягкой лапой бутылку, поднес горлышко к моему пластиковому стакану, к своему, мы бесшумно чокнулись, выпили, и беседа потекла дальше.

– Что, совсем никак? – воткнул я лопату в умягченный грунт.

– Почти, – несколько изменил показания Саныч. – Когда-никогда ногу перекину, и все дела. Забыл уже, когда последний раз…

Вот те на! А Лариса так расписывала моей жене сколько-то лет назад, какая она в постели умелица. И так повернется, и так, мужу сплошные эротические восторги. Я еще тогда не совсем поверил. Склад характера у Ларисы Петровны несколько чугунный для такого рода акробатики. Да и формы тела, прямо сказать, не воздушные. Заливала, подшофе пребывая, – мы тогда какой-то праздник отмечали.

Что ж, цели ее понятны. Внедрить свою мнимую крутость в другого, как вирус чесотки. Пусть ему тоже почешется. Чтоб завидовал и собой меньше гордился. Старо, как мир, и все мы с удовольствием этим приемом пользуемся.

Но Санычу-то от этого не легче.

Я, жалея друга, посмотрел на него – как первый раз увидел.

Он темнолиц, с коричневыми подглазьями и широкими, слегка вывернутыми губами. Не то индус, не то мулат в сотом поколении. Но глаза голубые, и брови белесые, куцые, невидно по коже размазанные.

Когда он в печали, губы у него надуваются разваренными пельмешками, а глаза набрякают темной синью и похожи на переспелые сливы. Ну, обиженный ребенок, да и только. Как сейчас.

Я и про свои раскопки позабыл.

– А разнообразить как-то? – бросился я на помощь. – Ну, там, побаловать немножко друг друга, поиграть…

– С Ларисой? – изумился Саныч и лишь покачал головой. – Нет.

– Ясно, – затух и я, вспомнив кремневые губы Ларисы и прищуренные в прицеле вечной иронии глаза.

Помолчали. Сделали смысловую паузу.

Я после нее на воздух вышел, зашел за гаражи, вжикнул ширинкой и поднял глаза к солнцу, отвлекаясь на вечное.

Солнце сияло, как ему и положено. Поливало жиденьким золотом землю, сочилось сквозь парящие в небе шалаши тополей, лежало ослепительной дугой на сгибе железнодорожной ветки. Запахи усохших трав и палой листвы дурманили голову, и ветер лениво боролся с тишиной, шурша под ногами и вея в уши дальними звуками.

Стоять бы так и стоять, дыша и слушая, и плыть в неизвестное вместе с бродячими паутинками. Но меня ждал друг, и еще оставалась бутылка, и про клад, недовыкопанный, я помнил, – такая вот сложная натура. Поэтому, вжикнув ширинкой обратно, я вернулся к Санычу и «Феде», к нарезанной и уже подсыхающей колбасе, к селедке и пластиковым стаканчикам, радостным от налитой в них ярко-розовой гадости.

– А женились когда? – закусив и обсудив что-то другое, несущественное, вернулся я минут через двадцать к своим раскопкам. – Тоже было никак? В смысле личной жизни?

– Ты что! – оживился Саныч. – Тогда это было тогда… Я хоть круглые сутки готов был!

– Ты ж вообще в молодости был любителем этого дела, – поднажал я на лопату, чуя, что вот-вот увижу заветную крышку.

Лицо Саныча стало красивым и вдохновенным, словно освещенное костром.

– Знаешь, как меня в общаге прозвали, когда я в Астрахани учился?

Он торжествующе смотрел на меня.

Я знал, ясное дело. Мы ведь сто лет друзья. И поэтому я честно спросил:

– Как?

– Бударом! – с благоговейной любовью к этому слову признался Саныч.

Я значительно помолчал, ценя признание. Главное же, старался, чтобы лицо мое не отразило досады от бесплодно потраченных усилий. Тут не то что клада, ржавой копейки не добудешь. Вдоль и поперек все ископано мной же.

– А знаешь, что такое будар? – продолжал торжествовать Саныч.

– Догадываюсь… – пробормотал я.

Саныч, не дожидаясь моей версии, выдал энергичное слово на букву «ё», сходное по звучанию с оригиналом.

Я выразил свои восторги и продолжал их выражать дальше, пока Саныч описывал свои сексуальные подвиги мавзолейных еще времен. И хоть я знал их наизусть, почему не послушать снова, не дать другу возможность лишний раз себя поуважать? Тем более что смысловые паузы участились – «Толочинского», оказывается, было две бутылки.

Вспомнив про немолодую комендантшу, совратившую его сразу по приезде в астраханское училище, Саныч из закоулков своей цепкой на людей памяти извлек двух однокурсниц, с которыми одновременно крутил шумную любовь, давшую ему упомянутое им прозвище.

«Забавно, – думал я, – теперь они взрослые, стареющие тетеньки. Если живы, конечно. А в нашей памяти, как в морозильной камере, сохраняются молодыми и свежими навсегда».

После однокурсниц было еще что-то, менее значимое. Потом три года в местах, как говорила одна моя знакомая, «не столько отдаленных». По глупости, как у всех в этом возрасте. Потом был возврат домой, короткий, но мощный алкогольный пробел, – и ранняя спасительная женитьба.

На этом донжуанский опыт Саныча в общем и целом исчерпывался. Были попытки супружеских измен, но за редкостью эпизодов серьезного веса они не имели. Правда, он подробно задержался на матрасике, расстеленном в этом же гараже, под колесами «Феди», в честь одной доброй женщины. И матрасик, как улику, показал: да, лежит на старом шкафу, свидетельствует. Но больше к матрасику добавить было нечего, откуда и печаль в глазах, и надутые пельмешками губы.

– А ты жену любил? – зачем-то спросил я.

Саныч пожал плечами:

– Не знаю.

– Как это не знаешь? – удивился я. – Или любил, или не любил – чего тут не знать?

– Не знаю, – снова ответил Саныч.

При этом серьезно смотрел перед собой, будто хотел что-то прочитать на бетонной гаражной стене. Подсказку или другое что, сказать не могу: в нашем состоянии уже многое можно было на стене прочитать. Но был очень почему-то серьезен.

Тут бы мне и отстать – и оно ушло бы, забылось, как забывалось почти все, сказанное под парами «толочинки». Но я снова черенок лопаты в руке почуял и ретиво взялся за старое.

– Ну а когда уже встречались? Первое время? Не было у тебя, что умирал – ждал встречи?

Саныч покачал головой, почему-то потупясь.

– Не-ет…

Я начал понимать, что сейчас что-то узнаю про своего друга новое. И, боясь потерять направление, осторожно щупал почву самым кончиком лопаты.

– А как же… Ты вроде говорил, что по любви женился.

– По любви.

– Ну! А сам говоришь, что не знаешь, любил или не любил?

Саныч вздохнул, мимолетно глянув на меня, и снова опустил глаза.

– Ну, если так…

– Если так, то любил, – подсказал я.

Саныч покачал головой:

– Не знаю.

Он человек дико упрямый, надо сказать. И если в нем сидит какая-то мысль, изменить ее невозможно. Проще заменить ее новой, как деталь в машине. В машинах я ничего не смыслю, но поковыряться в мозгах обожаю, в чем грешен и каюсь.

К чести моей, с привычкой этой я неустанно борюсь, и есть уже успехи. Но… «Привычка свыше нам дана», – и так далее. Да еще под парами гадкого, но вкусного винца. В общем, грешен. И в том, что не смолчал тогда, опасности не учуял. И в том, что хвастаться начал – тоже манера не из благородных. Но что сделал, то сделал.

И дел наворотил, как оказалось, гору.

– Как этого можно не знать? – начал свой полет я. – Когда любишь, только этим и живешь. Ничего больше не интересно. Весь мир сжимается до размеров одного человека. Ешь, пьешь, что-то делаешь, напиваешься в хлам – а сам только про нее думаешь. Вот тут, – показал я на грудь, – как паяльная лампа круглые сутки сидит. Все время жжет.

Я говорил и вспоминал свой период любви.

Была такая же золотистая, прохладная осень, и она носила бирюзовый плащик, яркий, как оргазм. И я за этим плащиком по всему городу вскачь… Как увижу, мелькнет бирюзовым вдали, – я со всех ног туда. Даже подумать не успевал. Натурально, сумасшедший.

– Сижу, – Санычу вещаю, – в комнате, в общаге. Жду. Вечер, ее нет. Думаю, не дождусь. А мы ругались тогда все время, расставались каждый день. Но все равно жду. В голове все плывет. Хоть в окно с восьмого этажа. Кожа от тела отстает. И вдруг – цок, цок, цок ее каблуки по коридору. Идет. Ближе, ближе – коридор длинный, я в самом конце жил… У меня сердце останавливалось от этих каблуков. Как сознание не терял, не знаю. Убил бы кого, и не заметил… Настоящая болезнь. Врагу не пожелаешь.

Я сделал паузу.

Саныч не шевелился.

– Хотя… – я усмехнулся, – если бы я этого не испытал, жизнь точно прожил бы зря.

Саныч выслушал меня молча, потом долго же молчал. Мы курили, я остывал от рассказа.

Мой друг все молчал.

– Ну, было у тебя такое? – чтобы закончить тему, спросил я.

– Ничего такого я совсем не знаю! – проговорил Саныч, вывернув на меня свои совсем почерневшие глаза.

И пойми, с какой интонацией он это сказал! Тут и десять профессиональных мозгоправов не разобрались бы. И я не разобрался, а просто подумал, насколько я все-таки богаче его. Жалко стало мне друга, и, нарушив правило не менять руку наливающего, я налил сам – по полной.

– Давай, – говорю, – за любовь.

И хоть тост этот женский, и не двум суровым мужикам его пить, но есть она, любовь настоящая. И сам я был тому свидетелем и жертвой в одном лице.

– Давай, – без интонации согласился Саныч.

Чем именно закончился тот вечер, в какой день недели он был, я уж не помню. Всяко мы заканчивали подобные вечера: то песни пели, а то, бывало, сцепившись, катались на полу под опрокинутой лавкой, выворачивая друг другу руки и шеи. Дружба – она странные порой оттенки приобретает. И все, если подумать, нужны, как цвета в радуге. Но как мы разошлись тогда, в памяти моей не задержалось.

И если уж признаваться до конца, то и разговора этого я не запомнил. Мало ли чего и когда наговоришь в застольном-то вдохновении?

Но он сам ко мне вернулся, шлепнул бумерангом по лбу – и глаза мои раскрылись растерянно. Но было уже поздно что-то менять: потрудился я на славу.

А может, напрасно виню я себя одного? Ведь не закрой государство Ларису за железной дверью, всего того, что случилось, и близко не произошло бы. Да и Саныч, в общем, не юноша, зубов половины нет.

Но поскольку брать государство к себе в подельники – заведомо проигрышное дело, а с Саныча, как с пострадавшего, спроса нет, то ответственным за все остаюсь я один – и нечего тут выдумывать.

Глава 2. Беда не приходит одна

А в мае, через полгода после этого разговора, Саныч остался без жены. Был суд, надежд на оставлявший, и румяная, выгнутая от избытка принципиальности судья, огласила дикий, ошеломивший всех приговор. Четыре года с конфискацией! Конвойные увели Ларису в боковую дверь, где она уже вряд ли слышала плач дочерей.

Саныч – сам по себе человек выдержанный. Ему заснуть под грохот соседского перфоратора ничего не стоит, было бы желание. Ну, и так к своим сорока повидал кое-чего, была возможность закалить характер. Но после суда домой он вернулся сам не свой. Хотел почистить картошку – и вместо этого взялся почему-то за ботинки. Пошел в магазин взять вина – купил по привычке пива и для Ларисы. Немецкого, баночного, как она любит.

Дома увидел, что пиво принес, ком горячий встал в горле. Хорошо, старшая дочка, на шестом уже месяце беременная Аля, рядом топталась, носом шмыгала. При ней Саныч все-таки постеснялся рыдать, завесил глаза сигаретным дымом и налег на вино старательно. А к пиву Ларисиному не притронулся, рука не поднялась.

Утром проснулся первым, как всегда, – рядом место пустое, гладкое, как могильная плита. Притрагиваться страшно.

Начал завтрак готовить – ветчинку там жарить, яйца бить, – задумался: а что она сейчас там ест? И руки опустились, и кусок в горло не полез. Так, впихнул что-то насильно в пищевод и потопал на работу, глаза от людей пряча.

Для женщины семья там, где ее дети. Для мужчины – там, где его женщина.

Саныч был человеком семейным по призванию, ему без женщины жить не то что трудно – невозможно. И хоть дочки оставались рядом, и забот семейных меньше не стало, прибавилось даже, с посылками и свиданиями, – он весь как-то разладился, все пошло косо и неуставно.

Бывало, очередное сборище в гараже. Компания самая отборная, запас взят с таким расчетом, чтобы снова не ходить. Раскатится гульбище – запорожские казаки умерли бы от зависти. Но в определенный час, как бы не тянули, не уговаривали, Саныч поднимался, запирал гараж, всех безжалостно выгоняя, и шел домой, к жене. Лариса, хоть и отпускала побегать на лужок к братцам-кроликам, за порядком следила строго, не забалуешь.

Теперь же привычный ритуал сбился начисто. Время идти домой подходит – а идти-то не к кому. Гуляй, хоть загуляйся, никому ты не нужен. Я сам видел, отъезжая на автобусе: стоит Саныч у дороги, с места не сдвинется. Стоит ровно, красиво, не шатается. Но и куда идти, не знает. Завис между небом и землей, как шарик воздушный. Ему бы домой, а ноги не идут.

Вдруг увидел кого-то из знакомых, махнул рукой, крикнул, рванул через перекресток, в противоположную от дома сторону. Отчаянно, словно убегая от кого-то.

Назавтра звоню сообщиться:

– Как дела?

– Нормально, – грубым от сильного похмелья голосом.

– На работе?

– А где же еще?

Голос раздраженный, непривычный. Вроде в шутку отвечает, а чувствую – злится. Ничего подобного до этого не было, чтобы без причины злился. И на работу шел уже отошедши, свою меру всегда помнил.

Новая жизнь – новые привычки. Неутешительные.

– Продолжал?

– Ну.

– Компания хорошая была?

– Ну.

– До утра гуляли?

– Ну.

– Ладно, – сдался я, – береги себя…

– Давай, – как зубилом отрубил.

Я друг, я понимаю и не обижаюсь. Ломает человека. Себя не чувствует, как в ночной реке. Ни воды не видит, ни берегов. И уцепиться не за что.

Раньше занятий разных сколько хочешь было!

«Федя», например, под рукой. Гони в любую сторону, наслаждайся. Первое, на дачу. Там огород, теплица, речка, птички, тишина. Попотеешь, конечно, на грядках, но потом и отдохнешь в теньке, выпьешь под теплый, в колючих пупырышках, тобой же выращенный, огурец. И порадуешься тому, что все вокруг твое, и все идет, как надо, и дальше будет еще лучше.

А поездки в столицу всей семьей! Это вообще любимое. По магазинам, сначала знакомым, – дочкам и жене купить нужное. Потом на рынок, оптовый, безбрежный, сказочно дешевый, а там вкуснятину сумками, сумками, так что «Федя» после трех заходов на задние колеса приседать начинает. Но ничего, до дома все равно с ветерком, с настроением, с планами на будущее – прекраснейшими.

А ужины по вечерам под пиво и телевизор, обильные, долгие? А ремонт, затеянный с размахом, с выдумкой, на зависть знакомым и родственникам? А покупки, любовно размеченные на годы вперед…

Все пропало. Ничего не стало. Ни Ларисы, ни денег. Ни «Феди», конфискованного, как и гаража, и прочего совместно нажитого. И ремонт забуксовал, и покупки забылись. Была ровная дорога, и вдруг оборвалась глухой стеной. И живи теперь возле нее, как хочешь, потому как и назад хода нет – поздно.

Саныч, от тоски спасаясь, взял к себе дочку Алю с зятем Димой. До этого они у Вали, матери Димы, жили. Но Саныч вытребовал их к себе. Не мог один, не представлял даже как. А тут квартира трехкомнатная, пустая – хоть вешайся в этих комнатах, каждый день в новой.

Ну, стали жить вместе. Санычу Дима, невзрачный, пустобрех, противен был одним своим видом. К тому же не мог примириться с тем, что этот недоросток-перестарок женился на его красавице-дочери. Наверное, даже слегка ревновал в душе. Впрочем, в этом он не только мне, себе бы не признался. Но ненавидел зятя всей душой. Однако же терпел. Чем одному заживо гнить, лучше уж хоть какими отношениями пробавляться. Все душе пища, а не трупный яд.

Но главное горе ждало Саныча впереди. Он как-то и не думал о нем, суетой повседневной занятый. И когда накрыло его, растерялся хуже, чем от Ларисиной посадки.

После суда уже больше месяца прошло. Лето было в разгаре. Город наш благоухал в зелени лип и каштанов, молодежь ходила Бог знает в какой обтяжке, круглые девичьи попы мелькали вперемешку с солнечными зайчиками, и все поголовно устремлялись на речку загорать и наливаться здоровьем.

А Саныч затосковал.

Встретились с ним в очередной раз – он какой-то бурый весь.

Я не лезу, понимаю: чем-то обеспокоен человек. Может, с дочками что? Альке вот-вот рожать, и Дашка, младшая, у тещи в соседнем подъезде живущая, подросла, чего хочешь жди. Возраст самый-самый, школу заканчивает, тут смотри и смотри.

Но Саныч долго крепился, не признавался, чем удручен сверх обычного. И только когда доза стала близиться к запредельной, выдал свой секрет.

Надо понимать, что в малом городе, где жизнь и так напоминает прятки на сцене, подобные темы обсуждать не принято. Даже между старыми друзьями. Считается, что у нормального мужика все везде и во всех смыслах нормально. Потемнить можно, да, это правилами игры допускается. Но проблем в личном плане не существует. Точка.

Это там, где-то за бугром, чуть что не так, несутся к психотерапевту. А у нас все сложности решаются самостоятельно, и уже в качестве добровольной услуги иногда в эти сложности посвящаются самые доверенные лица. Для чего собираемся и пьем, собственно.

Потому-то Саныч и терпел, не умея нарушить традицию. Но когда из динамика полилось наше заветное, старенькое, из арсенала «Дискотеки 80-х», размяк-таки, сдался.

– Припирает мне, – сказал он, потупясь.

– Что? – спьяну не понял я, обычно догадливый.

Саныч как-то виновато покосился на меня. Лицо его было насупленным и грустным. И даже губы поджались, от чего он выглядел старше и несчастней.

– То! – сказал он с натугой.

И смигнул трижды. Многоточием.

До меня стало доходить. А когда дошло, я задумался.

Да, проблема. Мелкая, но это как посмотреть.

– Что, сильно? – сочувственно спросил я, как будто речь шла о расстройстве желудка.

– Не то слово! – хмуро сказал Саныч.

Я быстро посчитал. Ну да, срок подходящий. А мужчина здоровый, хорошо кормленный, да еще с похмелья через день. Тут не то что побуреешь – винтом вокруг себя закрутишься.

– А что, нет под рукой никого? – спросил я.

Саныч отрицательно покачал головой.

– А свидание когда с Ларисой?

– Не скоро… Осенью только.

Проблема резко усугублялась.

Надо же, мстительно подумал я, а еще недавно про личную свою жизнь через губу говорил. И казалось, вовсе о ней предпочитает не думать, вяло и как бы подневольно исполняя супружеский долг и радуясь больше посиделкам с друзьями, нежели интимным отношениям с супругой.

А тут вдруг – приперло ему. Поди, дали бы сейчас жену, вскочил бы на нее, как юный пудель. Не знал бы, с какой стороны облизать. Ногу он еле перекидывает! Все познается в сравнении. Банальность, согласен, но что есть наша жизнь, как не подтверждение банальностей?

– Нашел бы кого, – посоветовал я самое простое.

– Кого? – спросил Саныч угрюмо.

В самом деле, вопрос серьезный.

Где искать!?

На работе нельзя, это табу, это даже не обсуждается. Саныч работал на том же заводе, что и Лариса, мастером в цеху. И знал совершенно точно, что о любой его связи на работе Ларисе тут же донесут туда. И знать не будешь, кто. Добрая душа всегда найдется. А Ларисой Саныч дорожил. Это была его семья, его прошлое и будущее, его все. Здесь исключался даже намек на риск. Поэтому работа отпадала, увы, хотя там, конечно, в отзывчивых женских телах недостатка не было.

Дальше что?

Искать среди знакомых? Их, конечно, имелось немало, как у всякого городского старожила. Но, если присмотреться: а кто там был из того, кто требовался? Куча родственников, кумовьев, друзей, коллег и так, людей посторонних. Но выбора-то нужного – никакого! Опять же, попросишь по дружбе, чтоб свели с кем, мигом к Ларисе весточка полетит.

Вот и думай, что делать.

На улице не встанешь, не начнешь всех проходящих мимо женщин за руки хватать, мол, приспичило мне, спасите-помогите, тону. Этим скорее напугаешь, а то нарвешься на неприятности в лице летящего с перекошенным лицом мужа или кавалера. Тут же все рядом: и мужья, и кавалеры. И больница, кстати сказать.

Только того, что надо, не было.

А проблема меж тем оставалась и набирала вес.

Еще через пару недель Саныч не говорил виновато, а чуть не ревмя ревел. И не мне, а уже всем знакомым. Так его разбирать стало, беднягу.

И слово новое в его лексиконе появилось. Какое-то членистоногое, колючее и скользкое одновременно.

– Сперматоксикоз у меня, – говорит, не запинаясь.

Выучил наизусть, затвердил, как диагноз тяжелой болезни.

– Да ладно, – говорю я, – не придумывай…

– Задолбался я уже! – кричит Саныч, меня не слушая. – Глаза на лоб лезут, скоро на стену кидаться начну. Натуральный сперматоксикоз.

Вбил в голову – не вышибить.

Потом пили в компании, он этот «сперматоксикоз» и другим раз пять повторил. Словно бы и гордясь даже столь сложным термином, определяющим его проблему, и тем, конечно, как свободно с этими терминами управляется. И жалуясь от всего сердца: плохо мне!

Но это семечки, болтать можно что угодно. Худо ему было по-настоящему, я-то видел.

Смешно! Мужик на пятом десятке, двоих детей вырастил, вот-вот дедом станет, а ноет из-за пустяка.

Но и жалко. Мой друг мучается, места, можно сказать, не находит. А я с ним пью, честно в глаза ему смотрю – и ничем не помогаю. Хорошо еще, не смеюсь в голос.

Некрасиво. Не по-нашему это.

Начал и я, наконец, серьезно думать, как помочь делу.

– У меня знакомый был, – говорю осторожно, – он в море ходил. Подолгу. Так он говорил, у них в душевой на полочке журналы лежат специальные. Ну, мужские типа… Они даже шутили: сходи, мол, в душ, там блондинка на такой-то странице тебя ждет…

И смотрю на Саныча: как ему такой вариант?

– С журналами не проблема, – продолжаю, – сейчас не старые времена. Любых можно купить.

Саныч молчит, на меня не глядя.

Соображает, думаю. Мысль пошла работать – уже неплохо. Все лучше, чем за свое членистоногое слово держаться.

– А можно, – развиваю идею дальше, – и дисков прикупить. Жаль, ты компьютер никак не освоишь, там в Интернете такого добра навалом. Но и фильмы продаются какие хочешь, видик-то у тебя есть. Сиди, смотри, помогай организму от свидания до свидания…

Смотрю, морщится. И головой качает.

– Тогда журналы, – говорю. – У меня, кажется, завалялась парочка, принесу.

Говорили мы тихо, но пьющие рядом друзья нас услышали. Кажется, и кричали о своем, в нашу сторону не глядя, галдели о работе, о зарплате и еще о чем-то, – я не вникал. А мы шептались тихонько, плечом к плечу на лавочке сидя. Но чье-то ухо всегда прилепится к чужому разговору, тем более что компания-то общая, и сидели мы в тесном кругу в старом тещином гараже, который Саныч в отсутствие покойного тестя сделал новым своим прибежищем.

– Какие журналы? – спрашивает Валерка Жилов, нас поочередно оглядывая.

Валерка – алкоголик и балбес, несмотря на возраст. Так вообще он мужик безобидный, но, если что на язык попадет, потащит по всей округе, ни от кого тайны не делая. Да и сам поминать будет долго, тешась этим, как хулиган рогаткой.

Я покосился на Саныча, тот незаметно качнул головой.

– «Вокруг света», – говорю. – Есть такой журнал.

Валерка подумал. Хотя думать ему не очень идет. Бывший десантник, он широкоплеч и мосласт. Телесный его аппарат был создан исключительно для подвигов, для думанья там места не предусматривалось. Но поиграть в умного он обожает, и глаза его смотрят с косоватой хитринкой, как у галки, ворующей крошки в уличном кафе.

– Зачем он вам? – спрашивает.

– Чтоб не быть таким придурком, как ты, – отвечает Саныч.

Саныч грубиян, да. Но это никого не шокирует. Напротив, вызывает интерес и перенос внимания в нашу сторону.

– Чего это я придурок? – ревет утробно Жилов.

– Потому что идиот, – спокойно завершает Саныч.

– Слышь, молекула, ты чего к людям лезешь? – строго спрашивает Жилова Вова Брагин.

Вова – человек авторитетный. Рядовой слесарь на заводе, здесь он почетный генерал. Приземист, не толст, но плотен и коренаст, как Вий, и голос его, хрипловатый, уверенный, всегда отличаем, как голос первой скрипки в оркестре.

Саныч исподтишка завидует ему, принижает, называя «Карапузом» – неосновательно и неостроумно. Зато обидно, хотя Вова виду не показывает. Его авторитет неколебим, и ему, а не Санычу, адресованы здесь все главные вопросы.

Жилов с Вовой – вроде бы друзья. Но Жилов, рычащий голос которого способен напугать обычного человека даже ясным днем, держится при Вове, как Пятница при Робинзоне. Или как шут при короле – по обстоятельствам.

– Кто это к ним лезет?! – заревел еще громче Валерка. – Спросил только про журналы.

– Какие журналы? – поинтересовался Вова.

– «Вокруг света», – ответил Саныч нейтрально.

Он-то знал: Вова всегда начеку.

– Лучше «Мурзилку» возьмите, – засмеялся Андрюха. – Интереснее!

Андрюха молод, худ, жилист и смешлив за троих. Гениальный жестянщик, он скромен, как всякий мастер. Но посмеяться любит и особых поводов для этого не ждет.

– Скажи еще, «Веселые картинки»! – подхватил Сашка Когтев, сам не зная, насколько он близок к истине.

Саша – пенсионер, но моложав без фальши, и задора у него не меньше, чем у Андрюхи. Повезло с генами. Но вид у него очень приличный, плюс очки, так что выглядит он как начальник средней руки, по ошибке затесавшийся в горластую банду малолеток.

– А что, плохой журнал? – закричал запальчиво Валерка. – Я его все детство смотрел.

– Только что смотрел! – засмеялся Андрюха. – А читать не пробовал?

– Ага-га! – передразнил Валерка хриплым басом.

– Чтобы читать, надо буквы знать, – заметил Вова Брагин. – А он вместо росписи крестик ставит.

– И тот кривой, – удачно добавляет Саныч.

Все радостно смеются.

Валерка тоже улыбается. Улыбка у него мальчишески-беззащитная, добрая-предобрая, и, не будь она украшена где золотой фиксой, а где дырой, ее можно было бы назвать очаровательной.

С чего начинается веселье, уже забыто. Я, правда, кошусь незаметно на Саныча, но он в этот момент он разливает вино и на меня упорно не глядит.

Разговор тем временем течет дальше.

Вова рассказывает анекдот «в тему» – про своего тезку, неувядающего Вовочку. Досказал, все снова засмеялись. Как того Вове и требовалось. Он взял свой стакан, чуть выпрямил могучий корпус.

– Ну, – сказал, глядя вдохновенно на содержимое стакана, – огонь!

И первым безо всяких там чоканий выпил.

– Огонь! – подхватил Андрюха.

Дальше – общий план и постепенно расплывающаяся картинка.

Уже когда распадались, в хохочущих, вертлявых огоньках ночи, в сладком, тающем на лице ветре, я Саныча еще раз спросил про журналы.

– Не надо, – ответил он твердо.

– Ладно, – говорю я. – А как ты?..

Саныч помолчал.

– Надо что-то придумать, – сказал он.

– Я придумаю, – пообещал я.

И придумал.

Глава 3. Знакомство

Нет, не думайте, велосипеда я не изобрел. Просто сел на него и поехал – фигурально, конечно, выражаясь.

И ведь точно, нисколько не разучился! Что и показали дальнейшие события.

Осенило меня утром, дня через три. Почему так долго? Ну, есть же у меня и своя жизнь. Впрочем, тпру. Помним уговор.

В общем, подумал я всесторонне и решил, что лучше варианта, чем классический съем, не найти. Правда, тут мне сильно предстояло напрячься, но что не сделаешь ради лучшего друга? Тем более и самому любопытно было молодость вспомнить, показать, так сказать, класс.

Ну, и показал.

Звоню Санычу.

– Есть идея, – говорю.

– Ну?

Какую гамму чувств может содержать один звук! Целой арии стоит.

– Ты же зарплату на днях получил?

– Получил.

– Значит, деньги есть!

– Ну-у… – ария совсем иного свойства.

Я вообще у друзей деньги одалживаю редко, и всегда отдаю. Но опасения Саныча мне понятны. Без Ларисы его бюджет стал неустойчивым, как вертящийся волчок. И лишние на него претенденты – верный путь жить последнюю неделю до зарплаты на хлебе и воде. То есть, отказывать себе в выпивке и курить дешевые сигареты. А радости жизни еще никто не отменял.

– Не бойся, – поспешил я успокоить друга, – я все продумал.

– Ну? – уже ровнее и ближе к первой арии.

– Нам надо идти в кабак.

– Да? – озадачился Саныч.

– Да, – говорю уверенно. – Снимем баб и решим все проблемы.

Обещание мое прозвучало легко и непринужденно. А попробуй сделай. Были бы мы молодые и неотразимые, как двадцать лет назад, тогда понятно. Иди и бери. А ты не возьмешь, тебя возьмут, проверено.

Но то – молодость.

А каково нам, Санычу с его «лампочкой» и мне со своим всем, не намного лучшим?

– А куда? – поинтересовался Саныч.

– Да хоть куда, – сказал я. – В «Хуторок», например.

Саныч подумал.

– Можно, – сказал с неустойчивым одобрением.

– Ты там был?

– Пил пиво пару раз.

– Ну и как?

– Нормально. Только дорого…

– Так что, не идем?

– Нет, – испугался Саныч. – Пошли. Только… – замялся он.

Ясно, я тоже в себе должного запала не чувствовал. Сложностей много. Одно, просто оторваться в кабаке, никакой высокой цели не ставя. Другое, отправиться туда с этой самой целью. Это как пойти за линию фронта за языком. Без права на ошибку, потому что второго захода не будет. Я Саныча знаю. Если деньги потратит, а языка не возьмет, он туда дорогу навеки забудет. И мне припомнит – память у него на обиды емкая.

От этого поневоле заволнуешься. Навыки я порастерял, у Саныча их вообще нет. Как-то все будет?

«Ладно, выпьем и расправим крылья, – подумал я. – А не расправятся, еще выпьем. Хоть в чем-то преуспеем».

– Я все беру на себя, – сказал я небрежно. – Опыт есть. Ты только поддержи беседу. Это же ты умеешь?

– Умею.

– Ну, все! Значит, в шесть заходи, двинем.

– Ага.

– Только оденься понаряднее. Мы же в заведение идем.

– Угу…

В шесть часов вечера стук в дверь. Я открыл – и чуть не расхохотался в лицо стучавшему.

Обычно Саныч одевается вполне чинно, в тон общей заводской братии, настиранной и наглаженной давней семейной жизнью. Ну, крутит для чего-то деревянные четки в руках, но это старая привычка… Я боролся с ней – бесполезно. В остальном же он незаметен, как панельный дом в микрорайоне. И тем хорош, и больше ничего не требуется. Разве что тенниска посвежее и выходная пара туфель, – примерно это я и имел в виду.

Но Саныч постарался! На голове ярко-красная бейсболка, на пузе майка желтая, поверх нее зеленая рыбачья жилетка, внизу какие-то пузырчатые штаны испуганного цвета. Живот перетягивает поясная сумка, в руках брякают четки. На шее золотая цепочка с половинкой разрубленного сердца (вторая половинка у Ларисы), под козырьком бейсболки глухое забрало солнцезащитных очков. И завершают образ мачо лаптеобразные кроссовки на гусеничной подошве. Не то американский шериф на рыбалке, не то рыночный торговец с далеких южных стран. А в общем, дурак дураком.

Я как только взглянул на эту красоту – понял: зря идем. На такое может клюнуть разве что пьяная Баба-яга. Наши же привереды попросту тебя не заметят, как будто тебя на свете нет.

Но я ничего не сказал. Сам виноват, не уточнив смысл слова «понаряднее». Саныч в своем токсикозном состоянии все понял буквально – и вот нарядился. Ответственно подошел к делу, в чем же его упрекать?

К тому же, судя по горделивому выражению лица, он был очень доволен собой. И спросил даже, окинув себя сияющим взором:

– Как, нормально?

– Вполне, – отвернулся я. – Сигареты возьму.

Ладно, пойдем. Настрой-то выпить никуда не делся. А про другое лучше не думать. Спишем все на «бабы-дуры, совсем оборзели, не подступиться». Не очень красиво, согласен, но чем-то надо себя оправдать?

«Хуторок» встретил неотзывчиво. Пятничным вечером ожидалось некоторое движение. А тут – музей восковых фигур. За ближним к дверям столиком чей-то день рожденья кисло мусолился двумя семейными парами, отражаемыми друг другом, как зеркалом. Юные влюбленные в углу поверяли свои тайны двум полупустым пивным бокалам. Бармен, укачанный стойкой, тихо дремал на ее груди.

Нужный элемент отсутствовал, как мы ни вглядывались в темные закоулки зала.

– Лето, – сказал я. – Все на природу едут.

– Наверное, – хмуро отозвался Саныч.

И покосился на выход.

– Еще рано, – промямлил я. – Подтянутся.

– Угу, – мыкнул Саныч, перебирая что-то в кармане.

– Может, на улице посидим? – предложил я.

Домой не хотелось. Как здесь ни тоскливо, но дома еще хуже. Здесь хотя бы есть ожидание события. Дома вообще ничего нет.

– Давай, – рванулся к выходу Саныч.

Я думал, совсем убежит. И я бы его понял.

Нет, задержался.

Снаружи была пристроена открытая терраска на четыре столика, огороженная плетнем. Днем туда лупило солнце, и обычно она пустовала. Но сейчас солнце медленно уходило за дом, террасу по диагонали рассекала пыльная тень, и ближе к стенке можно было сидеть, даже и не слишком потея.

Там мы и пристроились.

– Может, в другое место пойдем? – спросил я, страхуясь от будущих упреков.

– В какое? – скептически посмотрел на меня Саныч.

Верно, вряд ли в другом месте будет лучше. Тут хотя бы люди ходили по улице, создавали иллюзию присутствия. И птички летали – тоже компания. И машины гудели – уютно. Да и, главное, выпить уже хотелось. Куда тянуть?

– Ну что, тогда как обычно? – спросил я.

– Надо было пузырь с собой взять, – сказал Саныч. – Не догадались…

– Возьмем, – кивнул я, чувствуя прилив деловитости. – Магазин рядом. А пока для затравки закажем ихнего. Чтоб потом не придирались.

– Давай, – вроде как расслабился Саныч.

Через полчаса тень стала гуще, а листья на деревьях ярче и значительнее. К тому же произошло важное событие: Саныч снял очки. Голубые его глазки смотрели на мир более оптимистично, чем я ожидал.

– Снял бы ты и кепку, – сказал я. – Тут тени и так хватает.

В сущности, мне было все равно. Рядом из нужных людей никто не появлялся, так что надобности в коррекции образа не имелось.

Саныч посмотрел на меня и неожиданно снял бейсболку. И сразу выявился основательный мужчина, а не ряженый неизвестно кто.

– Наливай! – сказал он решительно.

– Есть! – сдвинул я каблуки.

Но веселья не получалось. Поднимали рюмки мы исправно, в отработанном годами ритме. Сиди мы в гараже, трещали бы без умолку. А тут роняли скучные фразы и тут же окуривали их дымом, как докучных насекомых, чтобы побыстрее отогнать и забыть.

Почему не клеился разговор? Место не располагало, да. Но дело было не в месте. Саныч тосковал, я видел. Лицо тяжелело у него не от водки, а от груза желаний. Он грустил по женщине, которую хотел.

Я знаю, как это, грустить по женщине. Хочется трогать ее руками. Хочется смотреть, как она раздевается. Хочется ласкать ей грудь. Хочется любить ее жгуче и долго и знать, что это никогда не кончится. И слышать ее запах, как запах самой жизни.

А мы сидели в пыли и жаре и пили водку. И непонятно, зачем вообще забрели сюда, два безоружных зверолова. И Саныч грустил. Хотя крепился и даже взглядом не упрекал меня.

Потом вдруг рядом возникло какое-то движение. Я обернулся.

За соседний столик уселись две женщины. Я только глянул – и увял. Ситуация напомнила старинный анекдот: я столько не выпью.

Одна была маленькая и суетливая. Ее симпатичная мордочка ведьмы была словно в мелкой шелухе от морщин, особенно пугающих, когда она смеялась. Другая была молода и толста до первобытного бесстыдства. В темном длинном платье она расширялась книзу, как пирамида, и лицо ее напоминало диванную подушку с пятнами глаз и рта. Видеть эту подушку совсем не хотелось.

Но Саныч, в отличие от меня, бросал взгляды на соседний столик хоть и без удовольствия, но и без сколько-нибудь заметных огорчений.

Я затревожился.

– Подождем кого получше, – шепнул я.

Мой друг кивнул. Но на соседний столик коситься не перестал. И даже выражение грусти как-то убавилось на его лице, сменившись налетом романтической задумчивости. В общем, ему это шло, и, если бы его одеть чуть скромнее, с ним можно было бы штурмовать вполне нестыдные высоты, – в разумных пределах, естественно.

Я отлучился в магазин, надеясь, что в мое отсутствие кто-нибудь да отвлечет внимание Саныча.

Напрасные надежды.

Пожилая ведьмочка и ее пирамидальная подруга сидели на своих местах, оживленно разговаривали, будто не обращая внимания на то, что, кроме одного грустного туриста, они на террасе одни. И за это я был им по-братски благодарен.

О чем думал Саныч, трудно сказать. Он раскинулся на стуле в позе пациента вытрезвителя, хотя был абсолютно трезв. Желание бодрило его, как нашатырь. Но и действий никаких он не предпринимал, сморенный этим вечером и своими надеждами на него.

Я открыл свежепринесенную бутылку, мы выпили, потом и еще, и еще.

Никто не появлялся. Прохожих мимо нашего плетня проходило все меньше. У машин прощальной насмешкой зажигались фары. Птицы растворились в сумерках, как капли акварели в воде.

Мы усиленно молчали и пили водку. Дамы за соседним столиком шушукались и хохотали.

Становилось завидно. Водка брала свое. Хотелось веселья и какого-нибудь сумасшествия. Даже такого, которого всеми силами стараешься избежать.

– Ну что? – спросил я Саныча. – Зовем?

Он кивнул быстрее, чем я договорил.

Я обернулся на три четверти. Хмель делал мое лицо добрее и дружелюбнее, а лица дам… Нет, лица дам оставались прежними, чуда не произошло. Но отчасти из добродушной жалости, отчасти из пьяного нахальства я вылепил вполне подходящую улыбку и показал ее им.

Соседки притихли, увидев эту улыбку.

Они все поняли.

– Девушки, а может, к нам? – без околичностей спросил я. – Или мы к вам?

Кажется, минуты не прошло, как мы сидели за одним столиком, сгрудив бутылки и закуски.

Тут же легко, как во сне, перезнакомились. Старшую звали Аня, ее подругу – Инна. Стали пить за знакомство, пошел обычный разговор. Нужды сдерживать хмель не было, задачу свою, пусть и с изъяном, я выполнил, поэтому дальше все пошло без моего участия и как-то удивительно целенаправленно.

– Что празднуем? – кажется, спросил я.

Ответа не помню. Бойко отвечала Аня, она же и вела теперь эту ладью.

Присмотревшись, я решил, что в молодости она была очень даже хорошенькая. Но, когда она встала и пошла зачем-то в кафе, открылись плоские пустоты штанишек на ее нешироком заду. Это было печально, хотя, судя по виду Саныча, печаль его как раз и покинула.

Я успокоился и отдался чужим веслам. Быстро темнело, было смешно и нескучно. Терраса все глубже опускалась в космические глубины ночи. Голоса женщин мешались с запахом их духов и с летом, плавно и бездумно кружившимся вокруг нас. И в этом кружении я пропадал, как в обмороке.

А потом вдруг все изменилось, в ноздри мне ударило знакомым запахом, и я увидел, что мы сидим в гараже у Саныча. В том же составе, и на столе высится шеренга из бутылок, приобретенных явно не на наши средства.

Инна сидела возле меня на шатком табурете, прочно рассиженном Вовой Брагиным. Саныч с Аней как-то интенсивно и парно передвигались взад-вперед, из чего было ясно, что выбор уже сделан.

Наливали, пили, курили безостановочно. Саныч и его «выбор» все куда-то бесконечно выходили, судачили на свежем воздухе. Я не вникал. Я сбросил с себя всякую ответственность и отдыхал, ровно ни о чем не думая.

Но рядом сидела девушка, и меня это к чему-то да обязывало. В моем восприятии она была не более чем собутыльник. Столь крупные формы я не мог обнимать даже мысленно. Но все же мы были людьми, а людям, да еще пьющим, положено разговаривать.

В течение следующих пяти минут выяснилось, что она замужем, что муж ее сейчас в отъезде, а ребенок у матери, и она проводит вечер с сослуживицей, а живет поблизости – дом через две остановки.

Про дом было неинтересно, я никуда не собирался. Но сказал, совершенно не думая:

– Обманывать нельзя.

– Можно, – спокойно возразила она.

Я очнулся и посмотрел на нее внимательнее. Вместо диванной подушки я вдруг увидел яркие темные глаза. Красивые глаза, и ума в них было гораздо больше, чем того требовали гаражные реалии.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– То же, что и ты, – ответила она, не удивившись идиотизму вопроса.

– То есть пьешь? – уточнил я.

– Нет, – сказала она. – Хорошо провожу время.

Она была умна, да еще и остроумна, и это меня отрезвило на время.

Вернулись в который раз Саныч с Аней. Они держались чинно, как верующие в храме, но что-то с ними уже произошло. Лицо Саныча счастья пока не выражало, но в горделиво нахмуренных бровях ясно читалась гарантия надежды.

Голова Ани словно приклеилась к его плечу, и говорила эта голова неумолчно. От меня она будто пряталась, или я на нее не смотрел – неважно. Важно было то, что она находилась у плеча Саныча, и, судя по всему, там она собиралась пребывать и далее.

Добрый путь!

Меня тянуло поговорить с Инной. Но вместо этого мы начали целоваться. Может, я хотел подать пример Санычу, не помню. Или Инна, скорее всего, хотела подать пример мне.

Не вставая со своих мест, мы целовались, как школьники, без объятий.

Полные женщины знают толк в поцелуях. Лакомки, они и здесь продолжают свой пир. Они всасывают губы, как пастилу. И смакуют, не торопясь проглотить.

У нас ничего не могло получиться. Глупая затея. Хмель – он дурачил ее, не я. Как только моя рука втыкалась в гирлянду складок на ее боку, она тут же отдергивалась, как от горячего. И с этим я ничего не мог поделать. Я привык к другому, и невозможно было изменить свой тактильный набор, не содрав с себя заживо кожи.

Кажется, она об этом догадывалась. Мне было неловко. Она ведь многим желанна, говорил я себе. Вон, муж есть, наверняка, поклонники. А целуется как! Что из того, что ее талия на несколько сантиметров шире чьих-то там предпочтений? Получается, мы любим не человека, а сантиметры? Стыдно и нечестно.

Но это было пустое. Поцелуи продолжались, но уже и заканчивались, в отличие от выпивки. Ее, к счастью, было в избытке, и она меня в конце концов и переманила, верная, как старая любовница.

Остаток вечера задержался только в памяти Саныча. Я от него был счастливо избавлен. Как-то доехал домой, как-то улегся, даже раздевшись, – и все.

Глава 4. Новая жизнь

С неделю прошло, не меньше, прежде чем я добрался до гаража. Любопытство покалывало, не скрою. Потому и не звонил, чтобы узнать про все сразу.

Но догадывался: что-то есть.

Приехал пораньше, к концу смены. Сидел на лавочке, курил, посматривая на табло заводских часов. На той стороне проходной накапливался народ, наплывал, как рыба в сеть. Когда настала заветная минута, весь поток заколыхался и слитно двинулся на гребенку турникетов, рассекаясь ею на длинные, волнистые пряди.

По заводскому скверу потекли реки и ручейки трудящихся. Я смотрел внимательно, иногда кивал: немало кто из них отмечался в гараже у Саныча.

Мой основательный друг не спешил. Должность мастера не позволяла ему выскакивать в числе первых. Он появился, когда поток разрежился до полной прозрачности, и шагал неторопливо, высоко неся свой полированный череп.

Поздоровались, пошли по солнечным пятнам аллеи.

– Как дела? – спросил я.

– Нормально, – глядя строго перед собой, ответил Саныч.

Я посмотрел на него. Рожа довольная, чуть шоколад по ней не течет. И спокойствие во всех членах. Нашел, значит, на них угомон.

Я не спешил. Все успеется, весь день впереди.

Калякая о делах насущных, двинулись к магазину. После – к гаражу, и там уже после третьей заговорили о главном.

– Ну, как Аня? – спросил я. – Было что?

– Было, – ответил Саныч, самодовольно ухмыляясь.

Такая ухмылка стоила многого. Можно дальше и не спрашивать. Но занимали, как всегда, детали.

– К себе водил?

– Дурак, что ли? – вылупился на меня Саныч.

Да, верно, там дочка, зять, туда нельзя.

– У нее?

Саныч кивнул. И снова ухмыльнулся, подчеркивая этой ухмылкой наличие своей новой жизни.

Я не злился. Я был рад, что у него появилась новая жизнь. И даже гордился собой: ведь это я ее зачинал и даже принимал роды.

Какой дурак!

Но – кто мог знать?

Ладно, обо всем по порядку.

– Уже два раза был, – нашел нужным сообщить Саныч.

– А где живет?

– В микрорайоне.

– Одна?

– С сыном.

– Большой сын?

– Шестнадцать.

– Что-то маловат…

– Это младший. Есть еще дочка. В другом городе, старшая, у нее двое детей.

– А-а…

Через несколько рюмок вернулись к теме.

– Инна тебе привет передавала, – первым начал Саныч.

Он ехидно покосился на меня: знал мои вкусы.

– Пошел ты! – огрызнулся я.

Саныч не настаивал. Ему было хорошо и без допинга злорадства. Еще немного, и я начал бы ему завидовать. Но вспомнил некоторые детали Аниной внешности и остановился в добром метре от этого чувства. И даже пожалел своего друга. Два раза. Это серьезно, это не пьяный зигзаг. И продолжение будет, уж больно он благостен. Того ли я ему желал?

– А как она… Ну… в постели? – спросил я с надеждой на задний ход.

– Что надо! – отозвался бескомпромиссно Саныч.

Я покосился на него. Думал, не спрашивать, потом плюнул. Все равно ведь спрошу!

– А сколько ей?

– Пятьдесят четыре.

Я покачал головой. Для сорокалетнего пацана это все же слишком. В качестве эксперимента можно, но вот так, добровольно и неоднократно? В этом мне виделось некое геройство, вроде пожертвования двух литров крови неизвестному больному.

– Как это ты?.. – вырвалось у меня.

– Нормально! – властно произнес Саныч, пресекая все мои дальнейшие причитания.

До меня вдруг дошло.

Саныч был мужчина. В широком смысле слова. Многим из нас женщины, даже любимые, старея, перестают казаться привлекательными. И желание угасает, и тянет к молодым, и так почти у всех. Но есть исключения, для которых женщина в любом возрасте – прежде всего женщина. Не больше, но и не меньше. И мой друг принадлежал к этому избранному числу. Поэтому возраст, как фактор преграды, для него не существовал. Он не был героем. Ему просто повезло. Как кому-то везет на умение петь или садиться в шпагат.

Саныч засмеялся.

– Чего ты? – не понял я.

– У нее собака… Такса. Когда мы… это… Она сидит под кроватью и воет.

– Не мешает?

– Нет, так смешней.

Проем ворот в гараже потемнел. Это подтянулись опоздавшие, Вова Брагин с Валеркой Жиловым. Быстро приняли свои штрафные, потом повторили с нами.

– Жарко, – сказал Вова, стягивая рубашку.

Под рубашкой он был округлый и гладкий, как афишная тумба. На розовой коже светились бисерные дорожки пота. Валерка Жилов был потемней и пообвислей, но с волчьими узлами мускулов, с выпуклой разинской грудью и видимой арматурой костей.

Повесили над порогом старый халат – защиту от солнца. Напитки опустили в подгреб, в холодок. Сами истекали потом, но пили в обычном темпе – спринтерском.

– Слышал, погуляли вы хорошо? – спросил меня Валерка, косясь лукаво на Саныча.

Саныч, тоже полуголый, сидел отрешенно, пока не принимая участия в разговоре. На левой стороне его груди голубел поросший рыжеватым волосом Ленин – память о местах не столько отдаленных. На шее болталось разрубленное сердечко, из кулака свисали четки. Памятник сам себе. Ведь так и будет молчать. А мне за него отдувайся.

– Хорошо, – ответил я.

– Бабы были?

– Были.

– Нормальные?

– Я не помню…

Валерка засмеялся.

Вова был серьезен: он слушал внимательно. Ходок, почти легендарный, он ревниво относился к чужим успехам в этой волнующей области.

– Саныч говорит, – вкрадчиво продолжал Валерка, – ему хорошая досталась. Аня зовут…

Я сделал паузу, посмотрел на Саныча.

Тот о пощаде не молил, но в заломе его бровей появилось выражение такой обреченности, что у меня сжалось сердце. Все ясно. Расписал свои подвиги, и меня не предупредил. Метил в Казановы, но одно мое слово может превратить его в посмешище. Я думал оправдать его перед высоким судилищем тем, что когда-то она была несомненно очень хороша, да и сейчас ничего, если сблизи не смотреть… Но понял, что должен сказать только чистую правду. Иначе Санычу несдобровать.

– Да, Аня, – кивнул я.

– Красивая? – затаив дыхание, с наигранным деревенским простодушием спросил Валерка.

– Очень красивая, – ответил я твердо. – Просто супер!

Все выдохнули. У Саныча медленно, как рога автокрана, поднялись и отвердели плечи. Он потянулся за бутылкой – наливать за избавление. Кроме меня, этого никто не заметил. А я что, я друг, это моя работа. К тому же сам закрутил всю эту историю.

Но дело было сделано. Аня была не из здешнего района, проверить показания Саныча – и теперь мои – никто не мог. Так что его репутация была спасена, и можно было пить спокойно.

– В кабаке водка дорого стоит? – спросил Валерка чуть позже.

– Ну да…. – заговорил было я.

– Нуда хуже, чем короста! – веско перебил меня Вова, вздернув жезл указательного пальца.

У мести существует множество вариантов.

Вова отлично понимал, что прорыв Саныча совершен на моих плечах. И мгновенно со мной посчитался, подцепив на вилы одной из самых любимых здесь сентенций-назидалок.

Я только улыбнулся в ответ: этим меня не проймешь. Из подросткового возраста я давно вышел.

Саныч разливал водку и был выше всей этой суеты. Валерка незаметно следил за наполнением рюмок и в тонкости взаиморасчетов вникнуть не успел.

Вова примолк – до следующего раза. Бдительности он никогда не терял. Правильный он был мужик, и дерьма в нем было соразмерно всему остальному: изрядно.

Уже немного погодя я заметил, что Саныч сегодня пьет как-то кособоко. То недопьет, то пропустит – фокус, доселе невиданный.

– Ты чего это? – спросил я его тихонько.

– К Ане вечером иду.

Он говорил громко – пусть и другие слышат.

– Так наоборот, надо принять побольше, – заметил я. – Эффект длиньше…

Саныч притворно вздохнул:

– Она не любит, чтобы пьяный приходил.

– Культурная? – вмешался Валерка.

Жена Валерки, увядающая блондинка с полем боя на месте былой красы, была крикливая матерщинница – как и все почти жены посетителей гаража. В цеху, где она работала, иначе свои мысли не выражали. А Аня, насколько я помнил, изъяснялась на языке ведущих ток-шоу телезвезд. Так что и здесь Саныч имел повод приподняться над средой.

Он не удостоил Валерку ответом и молча закурил.

– Она где работает? – поинтересовался Вова, заметно размякший от выпитого.

– В банке, – уронил Саныч.

– У-у… – протянул Валерка.

Победа, как писали в советских учебниках истории, была полной и окончательной.

В этот день долго заседать в гараже Саныч не позволил. Ему надо было готовиться к встрече. Потому часов в семь он выгнал всех и, не провожая меня на остановку, где мы обычно устраивали перекур «на дорожку», умчался домой.

Дома он времени не терял (все это он мне потом подробно рассказывал).

Алька, распухшая и вся ушедшая в свой живот, что-то ела на кухне, среди вороха немытой посуды. Саныч на посуду не обратил внимания. Он сразу двинулся в ванную.

Там он разделся до трусов и придирчиво себя оглядел.

Потрогал голову. С виду она была в порядке, но под пальцами уже ощупывалась свежая плюшевая ость.

Так, это убрать! Он хотел быть безукоризненным. Он сегодня не пил – те пара сотен граммов не в счет. Он ждал встречи и жил ожиданием встречи. И готовил себя к ней старательнее, чем к свадьбе.

Густо нашлепал на голову пены из баллончика, став похожим на младенца в чепчике. И осторожно, но ловко начал брить череп. Лезвие шуршало и похрустывало, голове становилось прохладно, пальцы шарили по затылку, по вискам, отыскивая колкие полянки, лезвие их безжалостно убирало. Вскоре чепчик исчез, появилось зеркальная медная гладь – то, что нужно.

Закончив с головой, он побрил лицо и нырнул под душ. В пять минут вымылся до хруста, безжалостно истеребив гениталии. Весь опшикался дезодорантом. Надел чистое белье и носки – специально выстирал вчера. И вышел, чтобы закончить туалет. Времени оставалось как раз на дорогу.

Алька наблюдала за ним из кухни со смесью одобрения и осуждения. Отца она любила, но в отсутствие матери невольно должна была блюсти и ее интересы. Сложное положение, и ей к тому же вот-вот рожать. И муж не радовал, но об этом позже.

– Куда ты? – спросила она, выдвинувшись из кухни и сутуловато опершись боком о косяк.

Саныч, надев светлые льняные брюки и такую же рубашку с коротким рукавом (вид, в котором, по замыслу, он должен был пойти в «Хуторок»), совал в карманы сигареты, зажигалку, деньги, носовой платок, жевательную резинку, мобильник.

– Куда надо, – с грубоватой лаской ответил он, кидая на себя последний взгляд в зеркало.

– Долго будешь? – поинтересовалась Алька.

Она уже обо всем догадалась – и кто бы не догадался? И Саныч знал, что она догадалась. Но ее осведомленность его вполне устраивала. Он знал, что матери она ничего не напишет. Пожалеет, да и ничего конкретного нет. Но его уважать станет сильнее, да. А это нужно было им обоим, ей даже больше, чем ему.

Он потерял лицо, когда его насильно оторвали от жены. Но Алька здесь ничем не могла ему помочь. Хоть и все понимала – сама взрослая женщина, пусть и двадцати с небольшим лет. Теперь же папа стал как папа, то есть, нормальный, уверенный в себе мужик. И она за него была рада. Осуждая, конечно, от имени матери. Такая вот семейная математика.

– Не знаю, – сказал Саныч, открывая дверь. – Долго.

Он кинул взгляд на дочку, секунду помедлил, как бы извиняясь перед ней этим своим промедлением, и вышел из квартиры.

На улице было хорошо. Дул теплый ветерок, тени стояли плотными шатрами, тротуары прокручивались под ногами, как беговые дорожки.

Всей дороги было десять минут. Перейти мост – и вот он, микрорайон.

Выйдя на мост, Саныч закурил, наполняясь ощущениями до отказа. Ветер пушистой метелкой щекотал голову, в паху набухало молодое волнение – жизнь! Ему казалось, он мог спрыгнуть с моста и побежать по воде, наискось реки, к дому, в котором жила она.

Но солидность – прежде всего. Перейдя мост, он не забыл сунуть в рот две мятные лепешки «Дирола». Первое: начисто заглушить запах спиртного. Второе: он просто хотел нравиться ей во всем.

Аня открыла сразу – ждала. И отступила в глубь прихожей:

– Входи!

Саныч вошел не робея, но и без спешки. Глянул на хозяйку, сдержанно улыбаясь:

– Привет.

Она была в атласном сиреневом халате, волосы пышно взбиты, глаза радостные, как у девочки, дождавшейся главного гостя ко дню рождения.

Под ногами паровозиком ездила взад-вперед черная спинка таксы Кэти. Собака уже знала Саныча, дружески обнюхивала его носки и несложной сигнализацией хвоста доносила хозяйке, что бояться нечего, этим носкам можно доверять.

– Не опоздал? – светски поинтересовался Саныч.

– Нет, – улыбнулась рассеянно Аня.

Но проследила внимательно, чтобы разулся, надел тапочки.

В квартире у нее был достаток, недавний ремонт, чистота. Денег особых не чувствовалось, но не бедствовала, даже наоборот. Ламинат везде, сантехника, мебель новая. Полный рекламный набор. «Ларисе здесь понравилось бы, – думал Саныч, – именно такой ремонт она и планировала».

– Идем на кухню, – повела за собой Аня, вздев повыше кудрявенькую макушку цвета молодого картофеля.

Они прошли мимо комнаты, в которой жил сын Никита. Тот был у себя, торчал, как всегда, перед компьютером.

Он был домосед, ботаник, хорошо учился и был тем, кого Саныч с детства привык третировать и не считать за человека. Но поскольку это был сын Ани, Саныч автоматически причислил его к своим. А свои могут быть всякие, своим можно, это истина старая.

Аня по дороге прикрыла дверь, словно пряча сына от глаз постороннего.

Саныч не обиделся. Он был пока новенький, к нему привыкали, его испытывали.

В кухне было все готово. Фрукты в хрустальной вазе, тонко порезанная копченая колбаса, листья салата, огуречные стрелки. Из спиртного – початая бутылка коньяка от прошлого раза.

– Наливай, – предложила Аня, усадив гостя и усевшись сама.

Она хорошо смотрелась в кухонном антураже, среди новенькой плитки, вытяжки, никелированной мебели, всякой электронной чепухи. Сидела она несколько боком, свет был приглушен, так что Санычу она казалась едва ли не ровесницей дочери. Ну, или своей ровесницей, что тоже его вполне устраивало.

Он нацедил коньяка в рюмки, вовремя сдержав руку. Чокнулись, выпили, Саныч положил в рот колбасный кружок, пососал, не решаясь взять второй.

– Закусывай, – предлагала Аня.

Саныч покачал головой, хотя мог бы побросать в рот всю тарелку за минуту.

Но не за этим же он сюда пришел!

Чтобы не обидеть хозяйку, сжевал листик салата, вытащил сигареты.

– Кури! – подскочила Аня, включив вытяжку.

Кэти осуждающе посмотрела на гостя, ударила хвостиком об пол и поскреблась из кухни, напомнив некстати Санычу тещу.

Пока он курил, Аня рассказывала.

Она была разговорчива, и тут ему снова повезло. Зевака по натуре, Саныч обожал смотреть и слушать. Он был идеальный зритель и слушатель, ничего не пропускающий и ничего не забывающий.

Жители провинции в этом смысле всеядны, как медведи. Им никогда не бывает скучно: все вокруг годится в пищу. А излишки откладываются про запас, так что голод им не страшен в принципе.

Аня говорила про начальника, который ее неустанно домогается. Про заместителя, который голубой. Про сослуживиц, за которых она делает всю работу. Про бестолковых клиентов, которым по тысяче раз надо повторять одно и то же. Про сына – умничку. Про дочку и ее детей. Про бывшего мужа. Про ремонт. Про болезнь знаменитой певицы. Про ее мужей. Про политику. И снова про начальника, который ее домогается…

Саныч курил, слушал, поддакивал – наслаждался. Он испытывал что-то вроде блаженства. Он снова обрел потерянное: женщину и ее мир. И возможность в этом мире существовать.

То, что Аня держала его своими разговорами и обхождением, как веревкой, ему очень нравилось. Он стоил того, чтобы за него боролись. Он очень себя ценил, а тут открывалась широкая возможность лишний раз себя поуважать – заслуженно.

По знаку Ани, он налил еще раз, выпил, пососал колбасный кружок. Аня все говорила.

Санычу ужасно нравилось, как она говорит. За все время она ни разу не ругнулась. Казалось, она даже не знает таких слов.

Он тоже при ней не ругался. И оттого, что больше молчал, и оттого, что Аня, конечно, не позволила бы. Не то что Лариса, которая и сама меры не знала, и других никогда не сдерживала.

Аня вежливо расспрашивала и его.

Саныч все рассказывал честно – ему скрывать было нечего. Своей жизнью он гордился так же, как своей внешностью. Он готов был показать любую подробность того и другого, только попроси.

Жаль только, что нельзя было выпить как следует, а то он бы развернулся. И до стихов дело дошло бы, главного и заветного его козыря.

Но выпить больше не давали – бутылку закрыли до следующего раза. За окном стемнело, в окнах напротив, как в витринах, выставлялись под яркий свет темные лица людей.

Один раз появился Никита, что-то взял с плиты, уволок в комнату, не глянув на гостя.

Саныч, видя его хрупкие лопатки и горя добротой от полноты жизни, хотел сказать что-нибудь в поддержку этого хилого, непонятного существа. Но вовремя уловил взгляд Ани и осекся. Закурил только, передувая дым через кухню, до самого раструба вытяжки.

Поговорили немного еще. Ночь близилась.

– Ну что, – поднялась Аня, тряхнув кудряшками, – покажу тебе спальню?

Саныч спальню уже видел: типично женское гнездышко с модным 3D бельем и шкафом-купе на всю стену, в циклопическом зеркале которого Аня терялась, как воробей на вокзальном перроне.

Но солидно, в бас на последнем слоге, сказал:

– Покажи-и.

Аня от этой басовой нотки вздрогнула, подалась атласным плечиком к нему, чуть не бегом выскакивая из кухни.

– Идем…

Когда они раздевались, подсматривая друг за другом, вперевалочку вкралась Кэти, села под шкафом, как будто занимая место в зрительном зале, кашлянула негромко: начинайте, можно.

Саныч постигал новые ощущения и на зрителей внимания не обращал. Аня колдовала над ним, она была сразу везде, и это было так интересно, что он начисто забывал, кто он и где находится.

Она была всем нова для него.

Она гладила его по лицу легкой ладошкой и целовала его в шею острыми, горячими губами, – и это была невиданная для него ласка. Она была невесома, и в то же время он ощущал в руках вполне зрелые, местами даже увесистые, части ее тела. Но при этом она была такой же подвижной и легкой, как ее язык. И не останавливалась ни на секунду.

Она шептала, стонала и двигалась, обвивая его со всех сторон, но и так, что одновременно он все время чувствовал себя в ней, вне зависимости от того, в каком положении они в ту или иную минуту находились.

Иногда приходя в себя, он невольно вспоминал свой секс с женой, тяжелый и машинальный, как работа на заводе, и понимал, что ему повезло, что он узнал нечто новое в жизни и что это новое теперь будет с ним всегда.

А потом он забывал жену – было не до нее. Аня выводила его на новые уровни, и ему приходилось не отставать.

Он пускал в ход знания, полученные в разные годы из разного сорта источников, – и получалось! Она задыхалась, выгибалась и даже плакала, благодарная. И направляла его своими задавленными, как от пытки, стонами, подталкивая его на самые рискованные действия.

Иногда кровать начинала повизгивать тонко и протяжно, и тогда точно так же, тонко и протяжно, в хор вступала Кэти. Она подвывала деликатно, но азартно, одобряя хозяйку и ее усердного друга, но мгновенно стихала, как только кровать замолкала.

Кэти была стара и умна и, видимо, знала толк в человеческой любви.

Странно, но эти собачьи подвывания только поощряли страсть Саныча, являясь частью всего того нового, что на него обрушилось. И с тех пор он гладил жирную спинку Кэти так, как будто она была продолжением тела Ани. И потешался в душе над ее вертлявой благодарностью, в которой было что-то жеманное и обезьянье – Анино.

Глава 5. Дочки

Алька, старшая дочь Саныча, была как манекенщица. Высокая и стройная, но без ненужной спортивности. Пухлые, как у отца, губы. Его же голубые глаза, только в омальвиненном варианте. Эталонная грудь. Узенькая талия, на которой в добром соседстве с пупком уселась татушка бабочки. И природная доброта – лучшее украшение женщины.

Сутулилась она только дома. На людях старалась, держала пружинку позвоночника ровно. А белобрысость даже шла ей, делая похожей на вечного ребенка. Такие лица никогда не стареют.

Алька была добродушна, как жеребенок, обожала компании и праздники, и несколько безалаберный ее характер легко мирился с грубостью окружения. Вернее, она эту грубость никак не чувствовала, ничего другого не зная, да и не желая знать, как большая часть ее вполне счастливых подруг.

Мужа своего она любила, хотя и мать, и отец были резко против ее брака.

Дима был мелкий, черномазый, с рябым одутловатым лицом и бедной мамашей-одиночкой. Правда, у него были живые темно-карие глаза и губастенький улыбчивый рот, но это несущественный плюс к мужскому портрету, если все остальное хуже некуда. К тому же он был на пять лет старше Альки, которой на момент знакомства едва-едва исполнилось восемнадцать. Такого зятя Лариса себе никак не желала.

Как и весь клан, собственно.

Но Алька уперлась: любовь. Уперлась серьезно, при всей мягкости она была упряма, как ее отец.

Что ж, сыграли свадьбу. Живите.

Саныч к людям относился в целом хорошо. То есть, не ненавидел их, пока ему не сделали плохо несколько раз подряд.

Дима сделал.

То, что он пил, ладно. Пили все, и побольше. Но он был во хмелю омерзителен. Вежливый улыбчивый продавец, выпив несколько рюмок, превращался в хвастливого гусара, в завтрашнего миллионера, в грозу района, в хитрую, скользкую сволочь, говорить о которой Саныч не мог спокойно, как себя ни сдерживал.

Лариса зятя на дух не переносила, и, пока она была дома, молодожены жили у Димы, в тесной, забитой советским еще хламом, двушке. Алька нашла с его матерью, простоватой до глупости Валей, общий язык, ну, и как-то существовали. Хотя родители видели: не сладко ей там приходится.

Но у Ларисы характер железный, и решений своих она не меняла. Пока не села и решения ее стали ничем.

Тут Саныч затосковал в одиночестве и вытребовал молодых к себе.

И началось.

Драки не было в первый же вечер только потому, что Алька слезно упросила отца не бить мужа.

– Вы моих друзей знаете? – вопрошал Дима грозно и неуступчиво.

– А что мне твои друзья? – так же грозно и неуступчиво отвечал Саныч. – У меня свои есть.

Они стояли в коридоре грудь в грудь и сопели друг другу в лицо, не сдавая ни пяди позиций.

Саныч был ровно в два раза крупнее зятя. Он высился над ним, как штурмовая башня, и мог бы прибить его одним ударом.

Но тот не замечал этой очевидности и пыжил узкую грудку, как будто на ней был железный панцирь.

– А что с вами будет, знаете? – спрашивал он все грознее.

– Ну что со мной будет? – отвесив презрительно губу, интересовался Саныч.

– Да все вам будет! – выкрикнул Дима.

– Какое все? – закричал в ответ Саныч. – Да это тебе сейчас будет все!

Он покосился на Альку, сидевшую в кухне. И увидел, что глаза у дочери полны крупных прозрачных виноградин.

Она уловила взгляд отца и потрясла головой: не надо! Виноградины от встряски густо покатились по щекам.

Она жалела охламона-мужа, который только что обидел ее. И отменяла наказание. Она была добра – не в мать.

И Саныч в душе не хотел драки.

Друзей он Диминых знал. Лихое дворовое племя, он сам из таких. Нет, он их не боялся. Но и не знал, на что они готовы ради своего товарища.

Вполне возможно, на многое.

Ситуация могла стать щекотливой. Собирать потом ополчение, – а кто его знает, захотят ли? Водку пить в гараже все горазды, погалдеть – тоже, а вот встать за спиной перед оравой молодых толкачей кто готов?

Но не в этом было дело. Это было вторично. Дочка плакала и мотала головой, вот что главное. Значит, любила дурака и прощала.

Саныч, еще немного потеснив зятя, махнул на него рукой. В прямом смысле. Не хочу, дескать, о тебя эту руку марать. Скажи спасибо Альке.

И отошел за стол, где еще оставалось.

Но внутри застряла дрожь и уже не проходила. Надо же, гаденыш, угрожал ему, в его же доме! Друзей своих приплетал, а это уже не шутки. Это уже – до последнего.

Но градус ненависти был еще далеко не так высок, каким он стал впоследствии.

Альку увезли рожать.

Саныч маялся в ожидании. Переживал. Боялся. И жены нет рядом, – с ней переживалось бы легче.

Родила Алька нормально. Девочку. Настей заранее названную. Все хорошо, праздник в доме.

А Дима запил. От радости, да, наверное, тоже и от переживаний. Альку он все-таки любил.

Саныч попросил его, как человека, чтоб не разгонялся. Скоро жену забирать из роддома, надо, чтоб все было по-человечески.

Тот руку к сердцу – хлоп! «Да вы что? Конечно. Я же все понимаю. Не волнуйтесь, Андреевич, все будет хорошо. В лучшем виде».

Пора Альку забирать. Саныч в роддом собрался, Димы нет. Нигде нет. И мобильник молчит. Поехал без него, надеялся, там встретятся.

Нет, не встретились. Деду вручили кулек с внучкой, дочка вся в слезах полезла в машину. Гаденыш так и не появился.

Домой приехали, стали устраиваться.

На Альке лица нет. И ребенка не слышит.

– Может, с ним что-нибудь случилось? – рыдает.

– Да что с ним могло случиться? – отвечает Саныч. – Пьет с друзьями.

– А может, они купаться пошли? – развивает тему Алька.

А у самой тело деревенеет от мыслей.

– Да ничего с ним не станет! – зашумел Саныч. – С такими не становится…

Алька выкатила на него побелевшие глаза, кинулась звонить: на мобильный, на работу, друзьям.

Нигде нет. Уж и мамаша взбудоражилась, подняла чуть не весь город. Теща тут советы дает, в милицию, в морг порывается звонить. Дашка, на сестру глядя, пошла моргать все чаще.

Ребенок плачет, бабы плачут, Саныч и за мамку, и за няньку. У Альки от горя молоко пропало, пришлось смеси готовить, вспоминать молодость.

Красавец нарисовался только к вечеру. Ввалился в дверь, как с лошади спрыгнул, смеется чему-то. И сразу полез распухшей рожей в кроватку, смотреть наследницу. Так и окунул всю вонь уличную, всю собранную по чужим углам мерзость в парную младенческую чистоту, как в корыто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.