Ольга Степнова
Беда по вызову

«Совпадения имён и событий – случайны».

Беда.

Бизон

В ее ответе была глупость всех баб мира. На мой вопрос: «Куда ж ты разогналась-то?», она, протаранив мой багажник, сказала:

– Я задумалась.

Глядя на нее, этого не скажешь. Она походила на всклоченную птицу, только что принявшую грязевую ванну. Серые короткие волосенки дыбом, жуткие бифокальные очки, грязноватые джинсы и, наконец, то, что окончательно заставило меня усомниться в ее адекватности: разная обувь. На правой ноге мятая тапка без задника, на левой – вполне приличная узконосая туфля на каблуке.

– Я задумалась, – повторила она.

– И перепутала тормоз с газом, – язвительно подсказал я.

– И перепутала тормоз с газом, – послушно повторила она.

– Дура! – заорал я – Да всей твоей раздолбанной четверки не хватит на мой бампер! – Тут я слегка преувеличил. Во-первых, бампер принадлежал довольно заезженной «аудюхе», во-вторых, а это главное, принадлежал раритет не мне, а директору школы, к которому я не далее как вчера навялился в шоферы, получив при этом щедрые две тысячи прибавки к жалованью учителя истории.

– Я заплачу, – пролепетала жуткая тетка, – только сейчас у меня нет.

– А завтра будут, – съерничал я.

– А завтра будут, – эхом ответило создание.

Сзади образовалась пробка. Меньше всего мне хотелось видеть людей в погонах, будь то гаишники или менты. В моем положении эта встреча могла закончиться чем угодно. Я слишком долго мешался с тенью. Я выбрал этот заштатный городок и уже месяц как привыкаю к жизни добропорядочного учителя истории. Нужно было скорей разводить ситуацию, пока гайцов не осенила мысль выехать на место происшествия. И все-таки я не удержался и почему-то шепотом на маленькое ухо, лишенное хоть какой-нибудь сережки, спросил:

– А откуда?

Эта драная ворона поманила меня пальцем с обгрызенным ногтем и так же шепотом, так же на ухо, сказала:

– Завтра мне заплатят за книгу.

– Купи себе башмаки, – заржал я.

– У меня есть! – вдруг довольно зло заорала она, и, задрав ногу в тапке как-то очень высоко, помахала ею у меня почти перед носом. – А это – давить на газ!

Из объезжающего нас «круизера» послашалось ржание. В следовавшем за ним «мерсе» сквозь тонировку лобовухи скалились две бритых рожи и улыбался стафф. Чтобы последнее слово не осталось за ней, я крикнул:

– Флаг тебе в руки, ветер в спину!– но эта дура успела стянуть с меня бейсболку, сунула туда что-то и ловко натянула ее на мою голову, которая, кстати, находилась на высоте метр девяносто от земли.

– Швабра!– не остался в долгу я, отметив, что она не намного ниже меня и худа как щепка.

***

История не мое хобби. Просто очень много лет назад, еще подростком я ездил в археологические экспедиции, ползал с кисточкой по раскопкам, а потом довольно легко поступил на исторический факультет университета. Поняв через три года, что кроме пыльного архива или учительских подвигов мне это образование ничего не сулит, я запил недели на две, а потом ушел в армию. Служил я, конечно, в десанте. До сих пор об этом не жалею, хотя те три года исторического столичного образования дают мне сейчас возможность быть не тем, кто я есть на самом деле. Я лихо провожу уроки истории, а провинциальным детям еще ни разу не удалось вывести меня из себя. Конечно, мне хотелось бы думать, что они меня уважают, но все-таки, они скорее меня боятся. При моем гренадерском росте я вешу сто килограммов, а в армии, вдохновленный примером сержантов, научился сильно повышать голос. Но никому и никогда в классе не пришло в голову проверить силу моих легких. Я легко ношу маску спокойного, приветливого, интеллигентного учителя, несущего хорошие знания в эти не слишком сообразительные головы.

Денек не задался. Утром я порезался, бреясь опасной бритвой. Каждый выделывается по-своему. Я не могу позволить себе «мерс», даже старый. Я тихий, добрый учитель, поэтому утром бреюсь только опасной бритвой. Я не могу носить оружия, поэтому предпочитаю опасную бритву, пусть только для бритья. Бреюсь я каждое утро, потому что раньше носил бороду. Потом эта дурацкая авария. Гнутый бампер и не сильно мятая задница для меня ерунда. Я сам сделаю кузовной любой сложности, потрачусь только на краску. Не ждать же пока эта оглобля получит гонорар за свой шедевр. Хуже другое. Уж очень колоритной парочкой мы выглядели на дороге. Она, в разной обуви, в жутких окулярах, махающая страусиной ножкой, ее четверка со следами дурной привычки давить на газ, и я – орущий гоблин, длинным козырьком бейсболки старающийся прикрыть свое лицо. Не люблю происшествий, и особенно не люблю свидетелей.

Стараясь быть незамеченным директором, я с грацией слона прошмыгнул мимо учительской, и скрылся в классе. Директора зовут Владимир Ильич. А фамилия – Троцкий. Это – самая распространенная тема для шуток, как в стенах школы, так и за ее пределами. Причем до моего появления в школе посмеивалось над этим только взрослое население школы. Свой первый урок я посвятил тому, что объяснил не слишком благополучным детям, в чем исторический конфуз ФИО их директора. И рассказал пару анекдотов на эту тему. Дети вежливо посмеялись, но материал усвоили. С тех пор я к каждой теме припасаю анекдот и с него начинаю урок. У меня даже завелась пухлая тетрадка, куда я записываю анекдоты на исторические темы. Опрос тоже начинаю с анекдота, прося разъяснить к какой эпохе относится опус. Некоторые так втянулись в эту игру, что сами начали сочинять байки. Я ответил тем же. Теперь мои уроки напоминают капустники, правда, взрывы хохота звучат только санкционированно и по делу. Все-таки они меня боятся.

Сегодня в десятом «в» новенький. Я у них классный, поэтому познакомиться еще успею. Какой-то он слишком гладенький, причесанный. Рубашка белая и ногти чистые. Не нравится мне этот хмырь. Дело в том, что именно мой класс самый неблагополучный в школе и даже в городе. Здесь собрались те, кого выперли из других школ после восьмого и те, кто решил добалбесничать до одиннадцатого, не утруждая себя среднеспециальным.

– Тема, – рявкнул я, – 42 год, Сталинградская битва. Кто слышал про это? – Руки подняли почти все, кроме новенького и Вовочки Брецова. К сожалению, в моем классе есть классический Вовочка. Меня, правда, это не колышет, но другим достается. Все бы ничего, да папа у него большая шишка и наш Ильич у него под колпаком. Поэтому сынок регулярно переползает из класса в класс со вполне приличными оценками. Ростом он с меня, только рыхлый, с маленькой головой, и лицом дегенерата.

– Что, Вован, не слышал про такое? – тихо поинтересовался я.

– Штирлиц?… – заискивающе проблеял сын своего отца.

– Слушай, Вован, слушай…

Жукова вызвали на совещание к Сталину. Сталин спросил у Жукова:

– Товарищ Жуков! А вы знаете, что немцы позволяют себе разбрасывать над нашими позициями листовки, где в названии героического Сталинграда пропущена буква «р» и это не лучшим образом сказывается на моральном состоянии защитников города?

Жуков ответил:

– Товарищ Сталин! У главнокомандующего Паулюса в должности пропущена буква «л» и поэтому то, чем он командует, уже окружено и скоро капитулирует.

– Хорошо, товарищ Жуков, вы свободны!

Выходя из кабинета Сталина, Жуков, вытирая холодный пот со лба, сказал:

– Жопа с усами!

Это услышал секретарь Сталина Поскребышев, зашел в кабинет Сталина и сказал:

– Товарищ Сталин! Когда товарищ Жуков вышел из Вашего кабинета, он сказал «Жопа с усами».

– Вызвать ко мне товарища Жукова!

Жуков пришел.

– Товарищ Жуков! Когда Вы вышли из моего кабинета, вы сказали «Жопа с усами». Кого Вы имели в виду?

– Гитлера, конечно!

– Так. А Вы кого имели в виду, товарищ Поскребышев?

Так вот, Сталинградом немцы подавились. Они выдохлись и поняли, что на физическую силу есть сила духа…

Все застрочили в тетрадях и новенький тоже. Ну, ни фига себе, у него «паркер» чуть ли не с золотым пером. Не нравится мне этот хмырь. Надо узнать кто у него папа, хотя вряд ли круче главы администрации города. Так что там, где Вовочке четыре, этому тройбан.

Увы, денек набирал обороты. На перемене ко мне подскочила Лиля-трудовичка и, призывно глядя снизу вверх, сообщила:

– Тебя Ильич вызывает. По-моему, проблемы.

По моим расчетам, шеф о проблеме еще узнать не должен. «Аудюху» я припарковал с черного входа под густыми зарослями. Предпочитаю его подготовить, но вполне возможно, что кто-нибудь уже донес. Та же Лиля. Она бегает туда курить и преисполнена ко мне самыми противоречивыми чувствами: от кошачьего восторга до злого презрения отвергнутой простушки.

Она бы с удовольствием покхвоктала над моей проблемой, подставила жилетку и не только.

К моему удивлению, у шефа в кабинете сидел тот тип в белой рубашке. Когда впорхнула секретарша с кофе на подносе, я понял, что совершил глобальную ошибку, приняв «золотой паркер» за ученика. Хотя понять меня можно, на уроках даже у шестиклассников трещат мобильники, а в десятых цветы жизни пару раз небрежно доставали ноутбуки.

В угодливом изгибе, наш Ильич представил меня:

– Наш новый учитель истории – Пётр Петрович Дроздов. Месяц как преподает. Классный руководитель десятого «в». Читает двадцать часов в неделю, согласился на пол-ставки… – пока он блеял, я отключился. И так ясно, это проверяющий, скорее всего из районо. Вряд ли он в восторге от моей методики «истории в анекдотах». Его щечки порозовели то ли от избытка молодости, то ли от давления – гипертония-то помолодела. Мужика явно раздирали плохие эмоции:

– Вам не кажется, что педагогика не ваше поприще?

– А я и не педагог.

– Кто же вы?

– Автомеханик.

– Что ж не в гараже?

– К детям потянуло.

– Своих нет?

– Не обзавелся.

– Вы бы хотели, чтобы ваш ребенок изучал Великую Отечественную через слово «жопа»?

– Еще я употреблял фамилии Сталин, Жуков, Паулюс, Гитлер. Через слово «жопа» эти дети лучше запоминают. Если я скажу «Сталинградская битва – перелом в Великой Отечественной», они не поймут ни слова. Когда я пришел, они думали, что Троцкий – это директор школы, а Ильич его ласковое отчество. Теперь они запросто шутят на тему любой личности в истории.

– Если ты такой же автомеханик, как и педагог, я бы не доверил тебе даже «Запорожец».

«Тебя бы, козел, в нашу роту на недельку и слово «жопа» стало бы поэзией, – этого я вслух не произнес, хотя хотелось. Тонкошеему кузнечику все-таки удалось задеть меня за живое. Ездил он явно не на «запоре», а вот круче военной кафедры в заштатном «педе» точно ничего не знал. Его нынешнее положение наверняка результат родительских заслуг. Городок этот, хоть и не столичный, но промышленный, со своими бабками, мафией и начальством.

– Свободен, – отрезал кузнечик.

Следующие минут пятнадцать я курил во дворе, на сегодня уроков больше не было. Учебный год только начался, осень стояла изумительно теплая и у большинства еще осталась летняя форма одежды, что было для меня важным, так как другой у меня просто не было. Под скамейкой, где я сидел, валялись два использованных шприца и окровавленная вата. Ну вот, а меня распекают за антипедагогические методы. Да я цветочек рядом со своими подопечными: не ширяюсь, колеса не глотаю, пью мало.

Того, что меня попрут с нового места работы, я не опасался. Жуткий дефицит учителей был не только из-за задержек зарплаты и непрестижности профессии, но и из-за методов работы в отдельно взятой школе. В конце учебного года, например, наш Ильич увольнял учителей, чтобы не платить отпускные, а в начале – вновь принимал. Копейки, которые нерегулярно давали, по-моему, могли устроить только такого, как я: преследующего свои цели. Главное, что перевесило для меня все деньги – была возможность бесплатно жить на территории школы в небольшом сарайчике, который раньше считался сторожкой, и сохранил даже некоторое подобие печки. Там я соорудил лежанку из досок, притащил из школы старый стул и стол, а на первый аванс купил электрическую плитку. Вторая моя победа была в том, что я убедил Ильича, что смогу работать его шофером и это круто, потому что и машина под присмотром мастера, и я всегда под рукой: только свистни в сторону сарая. Единственное неудобство моего школьного проживания было в том, что учительницы, как правило, одинокие и неустроенные, регулярно скреблись в мою каморку, соревнуясь в просьбах прибить или починить у них что-нибудь дома. Я для них лакомый кусочек.

Район, где я поселился – элитный, так называемая «зона А». Жилье здесь стоит как домик в Калифорнии, а школы считаются престижными: английская, французская, математическая. Оттуда без проблем поступают в столичные вузы. Только наша была без профиля, сюда стекались те, кто нигде не тянул, но и она считалась приличной, так как находилась в зоне «а». Чтобы пристроить чадо в школу элитного района, существовала негласная такса – 5 тысяч рублей. Если ребенок из другого района – 10. Конечно, суммы приписывались к нуждам школы: ремонт, праздники и еще раз ремонт. В школах и впрямь были облуплены стены, лежал драный линолеум. Но куда растворялись собранные деньги – непонятно. Стены к новому учебному году красились дешевой краской, линолеум и вовсе не трогали. Если учесть, что детей из других районов города только в нашей школе училось процентов 60, то протекающую крышу, на которую вечно ссылался Ильич, давно можно было заменить на золотые купола.

Правда, Ильич – мужик приличный. Взятки брал, но не зарывался. Сам слышал случайно, как он говорил родителю в своем кабинете: «500 рублей дашь – возьму. Пять тысяч дашь – с удовольствием возьму.» Шеф отрывался на учителях: мизерные зарплаты и фокусы с летними увольнениями. Из-за текучки школа была самая слабая и единственная, которая не называлась гордо гимназией. Впрочем, Ильич и сам не шиковал: «Аудюха» 87 года и двухкомнатная хрущевка – это все, что он рисковал показать общественному взору. Может, на него отрезвляюще подействовал пример его предшественницы. Та, тоже ссылаясь на текущую крышу, взимала мзду, но таксу держала твердую – 10 тысяч. Ездила на «мерсе», купила своим детям квартиры, выглядела как леди и часто посещала курорты. Но с учителями делилась, отпуска оплачивала. Брала она много и часто, но красиво и аккуратно – просто протягивала талончик с неким расчетным счетом. Налом не баловалась. В школе до сих пор добрым словом вспоминают и ее, и ее методы. Закосила ее не прокуратура, не ОБЭП, и не налоговая, а целебная, дорогая радоновая ванна. После курорта резкое, неожиданное обострение невесть откуда взявшейся лейкемии и – вся школа рыдала на ее похоронах. Хорошая была женщина, у всех нашлось доброе слово. Но протекающая крыша до сих пор красивый повод для поборов.

А я – идеальный работник. Денег не требую, только жилье и доступ к машине, которую Ильич отвратительно водит.

– Зайди! – крикнул в окно Ильич. Он сидел один в кабинете, с несчастным лицом. Ильич – человек без «особых» примет. Средний вес, рост, возраст, а лицо с третьего раза не запомнишь.

– Как ты мог так опозориться?

– Я ж не знал. Думал, новенький.

– ....ть.– шеф был самозабвенный матершинник.

– Я тут машину разбил, – заинтересовался я его упражнениями.

– ....ть. Ты ж вчера только за руль сел, ....ц!

– Сделаю, лучше новой будет. Какая-то дура зад помяла, когда на светофоре стоял.

– Деньги стряс?

– Ей самой бы кто помог. Сам сделаю, только краску куплю.

– Иди, рыцарь …ый.

Я и ушел. Купил два пакета геркулеса на ужин. Для меня в еде главное не качество, а количество.

Но этот чертов денек не кончился. Еще саднила щека от пореза опасной бритвой, как по пути из магазина, пролезая в заборную щель на территорию школы, я застрял. Вчера не застревал, позавчера не застревал, просто не ленился перепрыгивать. А сегодня вдруг польстился на широкое расстояние между прутьями. И вот сижу как Винни-Пух в норе у Кролика. Втянул живот – без успеха. Рубашку жалко, порвется, а она одна, из прошлой жизни. Я посидел, задумавшись. Ладно, черт с ними, соберут с родаков еще и на новый забор. Раздвинул руками толстые прутья и пошел к сараю. Но и это еще было не все. В кустах что-то шуршало и похрипывало. Пришлось заглянуть. В большом полиэтиленовом мешке, наглухо завязанном, трепыхался щенок. Это детки со шприцами развлекаются. Кажется, у него уже конвульсии. Я развязал мешок, щен похрипел еще немного и задышал ровнее. Будешь Арон, если выживешь. Бог войны. Взяв его под мышку, я зашагал к сараю.

Дома щен забился под лежанку. Он был абсолютно белый, крошечный, непонятной породы, с измученным лицом. Его присутствие наполнило мою каморку каким-то живым пульсом, пусть с обидой и болью. У меня тоже «мешок «на голове, и трудно бывает дышать от обиды. И здесь я не по своей воле. Ты маленький и беззащитный, а я громадный и сильный как слон. Но обстоятельства могут быть сильнее самых сильных. Только все равно надо бороться, поэтому дыши сильнее, и лопай кашу. Я поставил на плиту кастрюлю с водой. В школьной столовой я разжился нехитрой посудой, а учитель рисования Татьяна Николаевна щедро отвалила мне из дома два ватных одеяла. Одно я кинул Рону, но он предпочел темный угол под лежанкой. Посмотрим, как ты насчет «хорошо пожрать». Геркулес сварился, и я поставил плоскую металлическую чашку на пол. Щен выполз и начал жадно хлебать еще горячую жижу. Будешь жить, обиженный. И еще поймаешь своих обидчиков за трусливые задницы.

В маленькое окошко поскреблись. Вот и десерт. Интересно, пирог или тортик, русичка или трудовичка? Я открыл дверь и увидел Татьяну, чьи одеяла скрасили мои одинокие ночи. Татьяна женщина скромная: косметикой не пользуется, декольте не носит. У нее большой нос и выразительные темные, грустные глаза. Она живет рядом со школой, конечно, без мужа и с девочкой-подростком, которая учится в нашей школе. Девочка способностями не блещет, а у Татьяны нет денег подкармливать школьные «ремонты», поэтому она за мизерные деньги преподает рисование в младших классах. Иначе ребенку пришлось бы ездить на двух автобусах в школу района «Щ». Мне с Татьяной легко, она свою заботу обо мне маскирует вполне дружескими чувствами, называет по имени-отчеству, хотя старше лет на десять. Ей явно катит сороковник, и уж точно она не готова считать этот возраст своим расцветом.

– Пётр Петрович, я тут испекла… – она держала на тарелке вполне аппетитный кусок пирога. – С рыбой. По-моему, прилично получилось.

Каюсь, есть в моем здоровом теле один изъян. Не могу равнодушно смотреть на еду, особенно на пироги. Женское население это мигом просекло, и теперь по вечерам я без зазрения совести объедаю своих малобюджетных поклонниц. Самое большее, что могу сделать – это отказаться от ужина у них дома (не дай бог, еще и свечи припасли), но когда мне под нос суют тарелку с пахнущей выпечкой… Каким-то чудом они не разу еще не пересеклись у дверей моего сарая и это меня очень устраивает.

– Спасибо. Не откажусь. – К двери на запах пирога подковылял Рон, присел и сделал большую лужу.

– Ой, собачка!

– Да вот, обзавелся, – разговор опасно затянулся.

– Ну, ладно, на здоровье, – она уже стала выходить, но вдруг остановилась. – Да, я вот тут у машины нашла, когда вы приехали, думала, может ваше,.. – Она протянула белый прямоугольник. Еще немного и придется пригласить ее на чай.

– Если у машины, то мое, – гостеприимно заулыбался я, забирая листок и вытесняя даму за дверь.

Это оказалась визитка, простенькая, беленькая, без тиснения и логотипов. Но то, что на ней было, стоило всего: Еженедельник «Криминальный Сибирск». Отдел криминальной хроники. ЭЛЛА ТЯГНИБЕДА. И телефон.

Понятно, выйдя из машины, я снял бейсболку, и то, что сунула туда эта длинная дура, вывалилось. Интересно, за какую такую книгу она должна получить гонорар? Наверное, за детектив. И наверняка – иронический. Сейчас все бабы строчат детективы и обязательно иронические.

***

Женщины – тоже не мое хобби. Я больше люблю машины. С ними проще. На дороге, за рулем, или в гараже, разбирая машину любой степени убитости, я чувствую себя увереннее и спокойнее, чем в отношениях даже с легкодоступной женщиной. Эти существа для меня непонятны. Чего им надо? Если денег, то почему лезут в душу, когда опустошаешь кошелек? Если душу, то почему всегда начинает не хватать содержимого кошелька? А если того и другого, то почему все равно мало? Даже самый сложный механизм проще, чем самые примитивные человеческие чувства и отношения. Я больше люблю машины.

Два месяца назад, жарким июльским утром я ходил вокруг в хлам разбитого «паджерика» с тяжелой, ноющей головой и думал сколько же заломить чудом выжившему хозяину за ремонт машины. Итак, кузовной, стойки, электрика, ходовая… легче новую купить. Стойки, электрика, ходовая…

Вчера, мы с моим напарником Мишей Гоготом сильно перебрали. Мы не только напарники, но и совладельцы небольшого автосервиса. Нас не связывают утомительные отношения начальника и подчиненного, поэтому мы работаем и отдыхаем вместе. Раз в неделю, в субботу, мы ходим в пивбар и снимаем там напряжение рабочей недели. Кроме нас на станции работают еще четыре человека, но в восресенье у них выходной, а мы с Мишей работаем то ли от жадности, то ли по привычке. Поэтому самый тяжелый день для нас не понедельник, а воскресенье. Вчера, закончив пивную часть программы традиционным «пиво без водки – деньги на ветер!», мы переместились в близлежащее кафе. Мы пели революционные песни, пока секьюрити не попросили нас вести себя потише. Мишка заявил, что не может петь тихо песни наших отцов, и зачем-то грохнул салатницу об пол. «Оливье» разлетелся почти по всей территории маленького зала. Большие парни заломили тщедушному Мишке руки, но тут на сцену вышел я, раздвинул охранников, один из которых все-таки успел достать мой глаз. Мишка выпал из их сильных объятий и уснул на полу. Я заплакал, потому что мне стало жаль салат. Нас потащили к выходу, где у дверей я отдал парням всю наличность, взяв с них обещание купить веник «хотя бы минимальный» для нужд клиентов, роняющих еду на пол.

Утром у меня набряк фингал, свежий, как спелая слива. Глаз с трудом открывался. Мишка растачивал коленвал, беспрерывно курил, и в сотый раз за утро сварливо поинтересовался:

– Ну зачем, зачем ты отдал этим шнуркам все наши деньги? Там же было почти триста баксов…

– Не гунди, заработаем. И вообще, ты же ничего не помнишь.

– Помню, – вздохнул Мишка, – это помню. Вижу, главное, слышу, а сделать ничего не могу. Это и обидно.

Так бы мы еще долго перепирались. Но за воротами гаража послышался шум подъезжающей машины. Слава богу, если это клиент.

– Вот и триста баксов приехали, – сказал я Мишке. В ворота гаража позвонили, я открыл тяжелую дверь. Но это был не клиент…

У нее были длинные светлые волосы до пояса, синие смеющиеся глаза и капризные губы без помады. Она не носила белья, это было ясно даже такому долдону, как я. Тонкий синий стрейч облегал безупречное тело. Машинка у нее тоже была что надо. За ее спиной красовался бордовый Ягуар – Соверен конца девяностых, с движком 3,2 литра, 6 горшков, кожаный салон, все опции, электропакет, климат и круиз контроль…Я не знаю кто из них поразил меня больше, только сердце забилось, как на тренировках в тренажерном зале. Утреннее солнце светило за ее спиной, контрастировало с темнотой гаража и добавляло этой картине фантастичности и нереальности. Наверное, поэтому я не насторожился и даже не попытался унять свою невесть откуда явившуюся тахикардию.

– Привет, – сказала она голосом классической соблазнительницы, низким и с хрипотцой. Я проклял те обстоятельства, которые заставили меня предстать перед ней в таком виде: в грязном рабочем комбинезоне, с замасленными руками, со свежайшим фингалом и без единого цента в кармане. Однако за главного она все равно приняла меня, потому что не обращая внимания на Мишку, обратилась ко мне, смеясь синими глазами:

– Мне нужно с вами поговорить.

Я так понял, что наедине, поэтому вышел наружу, к ее машине, и закрыл за собой дверь.

– Понимаете, мне на несколько дней нужно оставить машину под присмотром. Ни обычным гаражом, ни стоянкой я, в силу обстоятельств, воспользоваться не могу. Более того, нужно, чтобы машину никто из посторонних не видел, не осматривал, не знал чья она и как сюда попала. Ну, вы понимаете…

Я понимал, что дело нечисто, нужно пожать плечами и сказать, что у меня автосервис, а не камера хранения и не бюро нестандартных услуг. Но я промолчал, и мое молчание ее совсем не удивило, скорее всего, она привыкла, что мужики в ее присутствии теряют способность говорить. Она сейчас могла попросить меня даже отмыть кровь со своей машины и вынуть труп из багажника. Я бы сделал это, не задав ни одного вопроса. Для этого ей не обязательно было улыбаться и протягивать пачку банкнот. Но она улыбнулась и продвинула вдоль капота ко мне стопку долларов.

–Мне нужно уехать, но я вернусь через несколько дней, договорились? Как вас зовут?

–Бизон, – ляпнул я и тут же поправился, – то есть Глеб. Но ее трудно было удивить. Она взяла мою грязную руку, немного подержала, и, улыбнувшись, сказала:

– Спасибо.

Моя крыша окончательно поехала и как в фантастическом сне я увидел: в солнечных лучах она выходит за территорию, на которой мы арендовали гараж. Я пошел к Мишке.

– Не хило, – кивнул Мишка на то, что я держал в руках. Тут я только вспомнил, что автоматически сгреб деньги, которые она мне сунула. Мы посчитали наличность – три тысячи долларов стодолларовыми купюрами.

– Вот и триста баксов приехали, – ухмыльнулся Мишка. Мы привыкли не задавать друг другу лишних вопросов, просто молча включались по ходу в ситуацию. Мишка не спросил ни кто она, ни за что отвалила немеренно денег. Раз я не сказал, значит, ему знать или не надо, или еще не время. Он просто сел за руль красавца и загнал его в гараж.

– Супербизон, – присвистнул он, покидая салон.

Был вопрос, который я все-таки хотел задать Мишке:

– Как она тебе?

– Я ж говорю – супермашина.

– Да не она, а она?

– Телка что ли? Баба как баба. Что-то ты какой-то странный.

Остаток дня я вяло ковырялся с «паджериком», к цене ремонта которого потерял всякий интерес. Баба как баба. Я даже не спросил, как ее зовут. У нее должно быть необыкновенное имя. Мишка, поохав над новым клиентом, хотел было сгонять на Ягуаре за пивом, но я как мог объяснил, что машину никто не должен видеть и мы загнали ее в отдельный ангар, повесив на него висячий замок.

– Ладно, за такие бабки я готов забыть свое имя, – сказал Мишка, и прощупал почву на предмет его доли в этой авантюре. Я отдал ему половину. Мишка радостно ткнул меня в бок, потому что выше просто не доставал. Потом снова ткнул, но уже больнее, и снова, и еще больнее. Боясь его дальнейшей молчаливой радости, я решил, что на этом его рабочий день должен быть закончен.

– Сейчас бы по пивку, и к ящику упасть, – намекнул я.

– Ну, блин, ну, блин…– Мишка исчез за воротами.

Я остался в гараже один. Я не мог уйти, не сделав этого. Я открыл ангар и начал осматривать машину. У меня оставалась еще слабая надежда, что тачку просто угнали под заказ, а мой гараж почему-то выбрали отстойником. Я достал чистую пару белых матерчатых перчаток, в которых обычно копаюсь в движке. Только надев их, я полез в салон. Он был чист, пуст, и ничем не пах. Ни ароматизатором, ни кожей, которой здесь было в избытке. Я минут пять завороженно пялился на приборный щиток, хотя крутые тачки – это мой хлеб. Эта была девственно чиста: ни фантика, ни пустой пивной банки, ни волоска, ни забытой квитанции. Почему-то это меня успокоило. Обезличенная вещь кажется менее опасной. Я вылез из салона, и багажник открыл почти спокойно. Там был труп. Я захлопнул крышку, и зачем-то быстро начал вытирать руки в перчатках. Тщательно протерев их подвернувшейся тряпкой, я снова открыл багажник. Не самая оригинальная ситуация для детектива в реальности не показалась ни смешной, ни избитой.

Мужик и вправду был мертв. Мертвее я не видел. Сердце дало сбой, и я понял, что имеет в виду мой дед, когда кряхтит, что у него разыгралась аритмия. Немного подумав, я решил, что раз уж все это оказалось в моем гараже, то будет лучше, если я буду в курсе кто этот господин, и почему он в таком виде. То, что труп ранее был господином, было видно сразу: дорогой костюм, золотой зажим на галстуке с бриллиантовой крошкой, и «Ролекс» на окоченевшей руке. Мужику было хорошо за пятьдесят, но даже после смерти у него остался холеный вид и хороший цвет лица. Почему-то он показался мне знакомым и это понравилось мне даже меньше, чем то, что он был мертв.

Я засунул руку в перчатке ему за пазуху. К моему удивлению, портмоне оказалось на месте и оно не было пустым. Техпаспорт на Ягуар, водительское удостоверение на имя Грач Юрия Юрьевича, пластиковая кредитная карточка и – куча баксов. Теперь я понял, почему мне так не понравилось его лицо: слишком часто оно мелькало на экране телевизора и рекламных предвыборных плакатах. Если я верно запомнил, то передо мной – депутат городского совета, кандидат в депутаты областного совета Юрий Юрьевич Грач. Запахло политикой, заказными убийствами и очень захотелось сделать ноги. Но в руках я держал доллары, очень много, так много, что не хотелось даже пересчитывать. В голову пришла мысль, что эти деньги – моя награда за то, что я решу эту задачку. Одно удивляло: на теле не было ни пулевых, ни ножевых, ни каких-либо других повреждений. Как будто небедный мужик просто перепил на хорошей вечеринке и прилег поспать в шикарном костюме в свой просторный багажник.

В моей голове калейдоскопом заскакали картинки из детективов и боевиков: классика Кристи и Сименона перемежалась с подвигами недалекого Сигала. Но ни одна из них не давала ответа на вопрос: куда девать труп депутата? В армии меня учили убивать, умолчав о том, что делать с трупом потом. Мысль рассказать все Мишке я отмел. Во мне поселилась уверенность, что я должен справиться с этим сам. И еще: несмотря ни на что, я все-таки надеялся увидеть её. Ведь даже если я решу проблему с телом, останется очень приметная машина. Долго держать ангар на замке опасно, кто-нибудь из механиков обязательно найдет способ туда заглянуть.

Я осмотрел гараж. На глаза попалась смотровая яма, которой мы почти не пользовались: она была маленькая и неудобная. В принципе, у меня есть мешки с щебенкой и цементом, мы собирались бетонировать дополнительную подъездную площадку к гаражу. Правда, цемента маловато, и совсем нет песка – быстро пойдут трещины. Да и объяснить будет трудновато, зачем мне приспичило этим заниматься. Идея устроить могилу в своем гараже мне очень не понравилась. Покойники должны лежать на кладбище. Эта простая истина меня обрадовала и придала сил. Я быстро переоделся, сунул баксы внутрь многокарманного жилета и стал дожидаться ночи.

Несколько месяцев назад, в самом начале нашего бизнеса, мы с Мишкой на пару приобрели довольно разбитый Опель аж 78 года, и во многом его русифицировали. Тормозные колодки от Газели, амортизаторы от Волги, фары, ремень генератора, радиатор и сайлентблоки от Москвича, бампер от Кариба и еще много чего. Кузов битый-перебитый мы подлатали и выкрасили в белый цвет. Наши механики иначе, чем Жопель или Опель-Капут этот агрегат не называли. Но мы с Мишкой были снобы и заверяли, что любая самая старая иномарка лучше новой «четверки». Опель, действительно, довольно резво бегал, разве что с места не рвал. Багажник у него был очень вместительный. Я выгреб оттуда все лишнее, подогнал машину к ангару и стал перетаскивать тело. Сказать, что это было тяжело – ничего не сказать. Видимо, окоченение уже прошло, и короткие конечности депутата никак не хотели скомпоноваться в своем новом пристанище. Из багажника торчали то рука, то нога. Наконец, я захлопнул крышку. Подумав, взял веревку и закрепил крышку дополнительно, так как она имела обыкновение самопроизвольно распахиваться из-за слабого замка, а Мишка поленился его отремонтировать, заявив, что на скорость это не влияет.

Я сделал ставку на то, что на кладбище всегда найдется хотя бы одна свежевырытая могила. Надеюсь, также, что охотников бродить ночью по погосту кроме меня не будет. Ближайшее кладбище было Южное, до него километров пять, не больше. Закрыв ворота, я отъехал от ангара. Часы на приборной панели Опеля, почему-то установленные вместо тахометра, показывали три часа ночи. Улицы были пусты, перекрестки не регулировались. Редкие машины проносились с явным превышением скорости, только я шел положенные здесь сорок. И все-таки я попал. Скорее всего, именно мои законопослушные сорок и заставили вынырнуть из кустов гаишника и замахать полосатым жезлом. Первым желанием было втопить педаль газа. Но я остановился. Может, на это меня сподвигла история,рассказанная недавно одним клиентом. Ехал он на Лэндкруизере ночью с двумя друзьями, после воскресного отдыха. Машет жезлом им гаишник, они послушно останавливаются, тот заглядывает в салон. Там перегар, бряцают стволы, обкуренные рожи, в том числе и водителя. Машина просто нашпигована наркотиками и оружием, причем никто и не подумал это прятать. Мент взял под козырек: «Все в порядке, проезжайте». Не знаю, на что я расчитывал, выходя на встречу с законом.

Ефрейтор был юн и розовощек. Почему-то это было заметно даже в темноте. Скорее всего, он был одним из тех сельских парней, которые решили зацепиться в городе, польстившись на довольствие и ощущение власти. Я понятия не имел, что буду делать, если он попросит открыть багажник. Скорее всего, оглушу его и попытаюсь удрать. Может, все-таки, мой вид покажется ему достаточно внушительным, чтобы сказать «все в порядке, проезжайте». Но он завел простуженным голосом:

– Почему без брызговиков?

Хороший вопрос в три часа ночи.

–Конструкцией не предусмотрены, – я покрылся холодной испариной.

–Какая такая конструкция, не знаю такой конструкции. Пятьдесят рублей.

–У меня нет, – совершенно искренне сообщил я. У меня действительно не было ни копейки, только доллары сотенными купюрами во внутреннем кармане жилета.

– Ну двадцать.

Парню явно не хватало на пиво и я перестал его бояться.

– Нету, выпишите квитанцию, я через банк оплачу.

– Слушай, – вдруг вполне миролюбиво попросил ефрейтор, – ну дай хоть десятку, как пешеход.

Я открыл абсолютно пустой со вчерашнего вечера бумажник и потряс перед его простолюдинским носом.

– Ни копья. Пустой я.

– Э-эх, черт, ехай! – махнул он разочарованно рукой.

Я и поехал, стараясь унять дрожь в коленках. Знал бы ты, парень, сколько смог бы с меня срубить, догадайся пошарить в багажнике.

К кладбищу я подъехал на одних габаритах, с той стороны, где оно прирастает свежими могилами. Оставив машину в зарослях берез, отправился искать подтверждения своих надежд. Свежевырытых могил было шесть. Слава богу, пресловутая луна светила не слишком ярко, но было достаточно светло, чтобы самому не свалиться в эти ямы. Я выбрал крайнюю, ближайшую к машине. Я почти успокоился, толстая пачка денег грела меня под жилетом. Я так понимал, что за похороны мне уже уплачено, а те неприятные ощущения, которые испытывает человек ночью на кладбище у свежевырытой могилы, всего лишь входят в цену вопроса. Черт, совсем забыл про лопату – это от недостатка опыта. Впрочем, где-то в машине валялась совсем маленькая, с коротким черенком. Я подкапывал ей снег или грязь, когда буксовал.

Несколько метров, отделявшие ближайшую могилу от машины, показались мне многими километрами, пока я тащил труп. Он был фантастически тяжел. Я слышал, что покойники наливаются особенной тяжестью, но впервые ощутил это так реально. Наконец, я скинул его в могилу. Он упал на живот, вывернув руки, лицом в землю. Почему-то это меня покоробило. Ну не лезть же вниз, не переворачивать и не складывать руки на груди. Я взял свою куцую лопатку и стал закидывать его землей, наваленной рядом с могилой. Работа шла медленно, слишком маленьким был инструмент. Закончив, я почему-то перекрестился, хотя не знал даже толком как это делается, потому что не верил ни в бога, ни в черта. Я уже отошел на несколько шагов от могилы, как вдруг в пронзительной кладбищенской тишине раздался отчетливый детский крик:

– Деда, подойди к телефону!

Меня забила такая дрожь, что, кажется, затряслась листва на деревьях.

– Деда, подойди к телефону! – вопил ребенок на одной ноте, с равным промежутком времени. Я в панике крутил головой, пытаясь понять откуда идет звук,и наконец, понял: он из могилы. Я не сошел с ума только потому, что вовремя догадался, что плохо обыскал труп и не заметил мобильника, скорее всего, крохотного и навороченного, в котором возможен голосовой сигнал вызова. Депутат не ошибся в выборе сети – она его и на том свете достала. Пришлось вернуться и накидать еще один слой земли. Телефон замолк. Надеюсь, батарейка скоро сядет, и завтрашние похороны не будут ничем примечательны.

В два прыжка я достиг машины и покинул кладбище на жуткой скорости, пробуксовывая на пыльной дороге.

Когда я запарковал машину у своего подъезда, короткая летняя ночь сменилась рассветом. Я сидел в салоне и размышлял. Теперь я не считал, что проделал эту работу правильно. Следы от машины, следы волочения…, надеюсь, на сухой траве они не очень заметны. Наконец, клиент мой был не бомж, который может ни для кого не заметно пропасть без вести.

Кем она ему приходилась: жена, любовница, наемная убийца? Я готов был принять все, что ее касалось, и готов был и дальше заниматься ее проблемами. Деньги здесь были почти не причем. Просто эта женщина, деньги и опасность были почти синонимами, а словить адренолина в кровь я всегда был не прочь.

Да, я не проделал эту работу правильно. Недалеко от машины маячил мужик с сотовым. Он смотрел в мою сторону, нервно ходил кругами и тараторил по телефону. Каждый следующий его круг был все ближе и ближе к машине. Я похолодел. Еще не поздно рвануть с места и скрыться, хотя он наверняка уже видит номер машины. Я почти повернул ключ зажигания, когда услышал, что мужик говорит на чистейшем немецком. В нашем курортном городе иностранцы не редкость. Теперь он писал круги вокруг машины. Я увидел, что он пьяноват, и предмет его интереса не я, а земляк Опель. С языками у меня полный порядок.

– Да, да, он на ходу, – радостно тарахтел немец, – у него странные фары, странный бампер. «Знал бы ты, что там внутри»,– подумал я.

– Интересно, где они берут запчасти? – заорал немец.

«Где, где! В «Москвиче». Родные только под заказ и дороже машины.» Я хлопнул дверью и пошел спать.

***

Утро началось как обычно.

– Рота, подъем! – заорал дед у меня над ухом ровно в девять. Слава богу, сегодня укороченный вариант утренней побудки. Обычно, он приказывает еще откинуть одеяло на спинку коечки, и сообщает, что форма одежды на физзарядку: трусы, ботинки. Деду восемьдесят пять, он бывший военный, а к его и без того громовому голосу добавилась глухота и теперь он сотрясает своими командами всю округу. Моя попытка нацепить на него слуховой аппарат закончилась неудачей. «Ты еще мне челюсть купи!» – прогремел он, отвернулся, и не разговаривал три дня. Зубы у него и впрямь до сих пор свои. И про зарядку он не преувеличивает: каждое утро делает три приседания на костлявых ногах и несется на кухню варить кофе.

Проспал я всего три часа, и кошмары меня не мучили. Совесть тоже. Более того, на сегодняшнее утро у меня были свои планы. Дед сварганил яичницу, и, жмурясь от удовольствия, поедал свой завтрак. Наверное, любовь к неумеренной еде у меня от него. Со своей последней женой он развелся лет двадцать тому назад, только потому, что она никак не хотела разбивать в сковородку больше шести яиц. Дед разбивал двенадцать. При этом он был сух, бодр, не страдал маразмом и единственной его слабостью, кроме обжорства, был коньяк, желательно хороший. Я стал припрятывать бутылки, иначе к вечеру мой Сазон Сазонов веселел до неприличия, говорил еще громче, и пытался с балкона регулировать дорожное движение. Наши окна выходили на проезжую часть.

– Эй, на «шестере», – горланил дед, – куда на стрелку прёшь, у него основной зеленый! Права купил, а как ездить не купил!

Утром дед прятал глаза и разговаривал тише обычного. Правда, похмельем никогда не страдал и три приседания исправно исполнял.

Московские папа с мамой сдали меня Сазону на воспитание, едва мне исполнилось восемь лет. Оба делали карьеру в журналистике и когда вдруг повалили зарубежные командировки, решили, что ребенку лучше вести оседлый образ жизни. Папин отец жил в крупном курортном городе и моя вполне заботливая мама решила, что хороший климат пойдет мне на пользу. Я был худой, бледный до синевы и играл на скрипке. Когда дед впервые увидел меня, он задал вопрос, потрясший мою детскую душу. Он гаркнул:

– Это мальчик или девочка?

Все последующие годы Сазон исправлял ошибки моих родителей. Мечте моей матушки о консерватории не суждено было сбыться.

– Мальчик посещает музыкальную школу? – кричала она в телефонную трубку из Болгарии.

– Ещё как! – ревел дед в ответ.

Но скрипка была заброшена сначала на антресоли, а потом – чего добру пропадать – и вовсе продана. Музыкой дед считал только военные марши. Из всех «развивающих» мероприятий я посещал только одно – улицу. Сначала меня дразнили и били. Но к скрипке я возвращаться не хотел. Вопрос «мальчик ты или девочка?» стал на некоторое время для меня философским. Дед нашел секцию рукопашного боя и отдал тренеру немалые деньги за то, чтобы тот только согласился взять в группу «этого глиста синего». Он оплачивал тренеру ещё и индивидуальные занятия со мной. За год я вырос на пятнадцать сантиметров, раздался в плечах и прибавил в весе двадцать килограммов. Меня перестали бить и дразнить во дворе. Я стал главарем, у меня появилась своя команда. Из-за габаритов, прозвище мне дали Бизон, или просто Бизя. Чужие с нашим двором не конфликтовали. Мне хотелось бы думать, что меня уважали, но, скорее всего, меня просто боялись. Шайка Бизона прославилась в городе сначала тем, что истребила в своём районе всех карманных воришек, моложе семнадцати. Очень мне нравилась идея «грабь награбленное». Мы поджидали их в укромных местах и молотили от души. Деньги при этом делили между собой. Но скоро «источник» иссяк, молодая поросль карманников просто перестала работать в нашем квартале. Тогда я объявил войну голубым. Доходов это не приносило, но нам хватало и морального удовлетворения. Душными южными вечерами мы устраивали засады в нашем парке. Роль наживки исполнял нежный еврейский мальчик Боря Бройтман, обладатель белой кожи, длинных черных ресниц и холеной, роскошной шевелюры. Он с томным взором садился на скамейку и картинно жеманился в свете фонарей. Ждать приходилось недолго. Клиент подсаживался, они мило беседовали, но на его активные действия Боря начинал визжать и стискивать коленки как заправская старая дева. И тут выходили мы с вопросом «почто ребенка обижаешь». Ребенок исчезал в кустах. Мы отрывались на клиенте, но иногда получали и достойный отпор, пару раз нас даже порезали. Вскоре забава закончилась, гомики разлюбили наш парк, хотя мы ни разу никого не ограбили. Все-таки, вопрос «мальчик ты или девочка» очень долго оставался для меня принципиальным.

Пару раз я имел приводы в детскую комнату милиции, но дед никогда меня не ругал. Для него любое безобразие было лучше игры на скрипке. Периодически дед женился, но очередная «бабка» недолго выдерживала наш казарменный образ жизни и исчезала.

Моя мама, через два года навестившая нас, вместо худенького поэтичного мальчика увидела бритого лба по прозвищу Бизон. Когда за обедом я съел трехлитровую кастрюлю каши, она поняла, что сын для неё потерян навсегда. Мы с Сазоном никогда не пользовались тарелками – чего зря посуду марать. Родители продолжили карьеру, а мы с дедом решили не расставаться. В школе у меня был полный порядок, а уличные приключения я скоро променял на экспедиции с археологическим клубом.

Сейчас меня очень подмывало подкинуть деду деньжат, но я боялся, что к вечеру Сазон разживется дорогой бутылочкой. Свою маленькую пенсию он всю тратил на продукты, а ходил безвылазно в камуфляже, который я купил ему на рынке. Все-таки, я не выдержал и протянул ему сотню долларов. Он издал что-то похожее на «йя-ах-ха», и побежал натягивать штаны. Сегодня ему будет чем заняться.

Меня раздирали два желания. И я не знал, какое осуществить первым. Наскоро попив кофе и проглотив бутерброд, я помчался к своему верному Опелю, который сиротливо поблескивал на утреннем солнце москвичевскими фарами. Парковочная площадка у дома была пуста, все разъехались, так как времени было почти десять. Еще вчера я гордился тем, как подогнал бампер от Кариба к опелевской физиономии. Он облагородил её, как фирменная дорогая оправа может облагородить немолодое, заезженное невзгодами человеческое лицо. Бампер я нашел на свалке у гаражей, он был практически новый, только слегка треснувший. Еще вчера я мечтал заменить прогоревший глушак на японский, с разбора. Сегодня все это казалось смешным. Все эти игрушки в «очумелые ручки» меркли перед той пачкой долларов, которая отягощала правый внутренний карман моего жилета.

Я вдруг вспомнил, что почему-то до сих пор не пересчитал деньги. Полторы тысячи остались после дележа с Мишкой, и много, очень много перекочевали в жилет из кожаного портмоне. Мне хотелось думать, что всё, что я сделал, я сделал не из-за денег. Но мне нравилось думать, что эти деньги я заработал. Во всяком случае, считать я их не хотел, а может, просто боялся. Непересчитанные – они просто у меня, пересчитанные – мои. А вся эта история явно только начиналась. Не в силах больше морализировать на эту тему, я набрал скорость, и порулил туда, куда хотел – на автобарахолку.

Бесконечные ряды машин тянулись почти через весь окраинный район города. На каждом лобовом стекле был прикреплен плакатик, на котором у кого распечатаны, у кого от руки нацарапаны данные автомобиля: год выпуска, пробег, коробка, привод и т.д.. Сначала я завис у Гелендевагена цвета темно-зеленый металлик, но при мысли сколько деликатных дел мне придется переделать, чтобы стать его хозяином, у меня мороз по коже пошел. Да и продавец не усмотрел во мне серьезного клиента, чуть приоткрыл дремотные глаза, и снова закрыл, сидя на переднем сиденье.

Почти все продавцы, боясь потерять место, пребывали на рынке круглосуточно до тех пор, пока машина не продавалась. Ночью здесь жгли костры, готовили еду, и вообще, прокорм барахолки стал отдельным прибыльным бизнесом. Между рядами сновали продавцы всякой снеди, волоча за собой тяжелые тележки. Они больно отдавливали ноги покупателям и вопили на все лады, предлагая продукты. Сейчас на меня танком шла краснорылыя тетка с тележкой за спиной и голосом, уступающим только реву подполковника в отставке Сазона Сазонова, гремела: «Пирожки горячие, пирожки горячие…» Она благополучно перетащила тележку через мои кроссовки сорок пятого размера и безрезультатно таранила ряды дальше.

Я её простил и переключился на леворульный Марк девяносто восьмого года.

Беленький «марковник» был всем хорош, и больше всего тем, что я мог себе его позволить. Толщина пачки стодолларовых купюр позволяла думать, что еще и останется. А если спустить все, то можно разгуляться вон на тот короткий Патрол цвета мокрого асфальта с литьем на колесах и кожаным салоном. Самое смешное, что я пришел сюда совсем не для того, чтобы купить машину. Я ходил и просто наслаждался ощущением того, что могу себе позволить крутую тачку. А не покупаю только потому, что не полный идиот: считаю нужным выждать время и не светиться раньше времени. «Пирожки горячие…» опять, уж совсем отчаянно, прогремело над ухом. Я шарахнулся, но тётка пробороздила своей ношей по моим ногам, чуть не порвав джинсы.

– С человечиной, небось? – рявкнул я на ухо противной бабе. Она молчала почти минуту. Хлопала круглыми, бесцветными глазами, подключив все свои мыслительные способности. Мне уже стало её почти жалко, когда она растерянно и тихо ответила:

– Зато горячие.

– Давай десять.

Она закопошилась в своем бачке под гогот окружающих, которые дружно стали раскупать пирожки. Бизнес у тетки пошел. Неожиданный рекламный ход помог.

– Да у него кардан погнут, – услышал я вдруг знакомый голос, и, оглянувшись, увидел у Кариба растрепанного Мишку. Он отчаянно жестикулировал, видимо, пытаясь сбить цену на машину. Футболка на нем взмокла, а рыжие волосы сегодня даже пятерней не приглаживали. Я не стал его окликать, чтобы не смущать. Думаю, делает он здесь то же самое, что и я – просто приценивается.

Дело в том, что мы с Мишкой, как и многие, думали, что, открывая собственное дело, очень скоро встанем на путь материального благополучия. До этого мы несколько лет работали механиками в крупном автосервисе. Набрали опыт, завели связи и доверительные отношения с довольно крупными клиентами. Один такой корпоративный клиент – фирма с не одним десятком машин, которые мы обслуживали – проникся лично к нам с Мишкой таким хорошим отношением, что мы решили рискнуть и перетянуть клиента на себя, открыв собственный бизнес. Я наливался чувством бешеной гордости, носясь по городу и подыскивая помещение под гараж. Мишка самозабвенно рисовал планы его обустройства и мечтал, как через год мы закупим дорогое оборудование. На деле все оказалось иначе. Машины у фирмы-кормилицы ломались редко, так как она неожиданно обновила свой автопарк. Еще реже им требовался кузовной ремонт, на котором мы в основном специализировались. Клиентов приходилось заманивать скудной рекламой в местных газетах, низкими ценами и супербыстрыми сроками исполнения работ. Если раньше я получал зарплату и мог тратить её куда хотел, то теперь доли моих денег в сумме дохода, при условии всех своевременных законопослушных выплат, просто не оставалось. Я всегда был всем должен. Государству – налоги, предприятию, на территории которого снял гараж – арендную плату и плату за коммунальные услуги, рабочим – аванс и зарплату, пожарным – взятку и взнос, санэпидемстанции – взнос и взятку. Клиентам я был должен сделать всё быстро и желательно бесплатно. Выложив десятки тысяч долларов за свои машины, они насмерть стояли за двадцать лишних рублей. Друзьям и знакомым я должен был занимать деньги в долг, потому что у владельца автосервиса их куры не клюют. Господа, я хочу купить себе новые штаны, старые совсем порвались. А у Мишки из носков всегда торчит большой палец, чистый и трогательный, как младенец в пеленке.

Так вот, я не стал смущать Мишку, а помчался осуществлять свое второе желание. Я припарковался у крупнейшего в городе салона связи, обменял у крутившихся тут «менял» пятьсот баксов на рубли, и в два прыжка взлетел на второй этаж. Хилые менеджеры в белых рубашках на меня никак не отреагировали, наверное, их смутил мой фингал и несвежие джинсы. Я долго бродил по залу. Конечно, мне нужна была просто хорошая «звонилка», но очень хотелось, чтобы она была покруче. Единственное, от чего бы я отказался, так это от голосового сигнала вызова. Слишком свежи были воспоминания. Наконец, выбрал «Сименс МЕ 45». Я не преминул показать этим ребятам толщину кармана, откуда вытаскивал деньги. Они уже сменили обо мне мнение и запрыгали вокруг, словно кролики на выпасе. Запредлагали всякие прибамбасы: чехлы, наушники, шнурочки на шею. Я выбрал чёрный кожаный чехол, купил симкарту и решил на этом приобщение к красивой жизни на сегодня завершить.

В гараж я приехал только к обеду. Мишка лениво расхаживал вокруг битого «Паджерика» и чесал затылок. Видимо, он тоже потерял к нему всякий интерес и раздумывал теперь зачем ему эта головная боль. Ещё вчера он с энтузиазмом рассуждал, сколько можно содрать за восстановление этого хлама, от которого отказались все приличные мастерские.

– И на фига мы его взяли? – грустно спросил меня Мишка вместо приветствия.

– Уже взяли. Посчитай так, чтобы не обидно было. Не захочет – пусть других дураков ищет.

– Он теперь вообще ничего не хочет. Ест кашки через трубочку, у него челюсть сломана. Это папашка его чудес захотел за не самые большие деньги. – Мишка опять почесал рыжий затылок. Судя по тому как у него справа на поясе оттопыривался комбинезон, после авторынка его посетила та же оригинальная идея, что и меня. Интересно, какую модель мобильника он выбрал. Я краем глаза отметил, что на ангаре по-прежнему висит замок, а наши работники возятся с микроавтобусом, не обращая на него внимания.

– Я им сказал, что краску туда затарили, «Паджерик» красить, – шепнул мне Мишка.

– Об этом нужно меньше говорить, – шепнул я в ответ.

– Понял, отстал, – обиделся Мишка.

Я ждал продолжения вчерашних событий. Они меня не пугали. Они ассоциировались с её фантастическим силуэтом в солнечном свете, с бодрящим чувством опасности и тем ощущением полной свободы и вседозволенности, которое дают только деньги. Но всё произошло быстрее, чем я думал, и совсем не так, как мечтал.

Они явились ближе к вечеру, когда механики уже ушли, а Мишка на Опеле умчался за вечерней дозой пива. Сначала я принял их за клиентов. У них за спиной маячил Паджерик с мятым крылом. Такие короткие Паджерики Мишка назавает «могила неизвестного бандита». Впрочем, их принадлежность к этой категории и так не вызывала сомнения. Один был длинный, жилистый, с традиционно бритым затылком и неприятно знакомым лицом. Что-то меня стали доставать эти смутно знакомые лица. Он был весь в чёрном – майке и джинсах, а солнцезащитные очки с совершенно непрозрачными стеклами довершали его безрадостный облик. Второй напоминал бабушкин комод, низкий и черезвычайно широкий. Парень малость перекачался – ширина плеч явно превышала его рост. Морду он, похоже, тоже качал, особенно челюсть. И со вкусом у него была беда. Тропические попугаи выглядят скромнее. Ярко-жёлтые широкие штаны с черно-белыми лампасами, маечка безумного оранжевого цвета, а на ногах синие сланцы на толстенной, и почему-то полосатой, подошве. Взгляд за зелёными стеклами очков был непроницаемым, а челюсть обрабатывала жевачку с размеренностью метронома. В принципе, мне было наплевать на всю эту их киношную неотвратимость, но я решил им пока не перечить. Они не стали просить меня выправить мятое крыло, а сразу перешли к делу.

– Одна наша чудная знакомая, – начал короткий, – просила приглядеть за одной очень хорошей тачкой. Где она?

– Знакомая?

Он снял очки и похлопал свиными глазками.

– Не, тачка.

– Она давала, она и заберёт.

– Не, заберём мы.

Видно было, что он не привык много говорить.

– А почему? – решил я спровоцировать его на более длинный текст.

– А потому, – у него в руке невесть откуда появился ствол.

Я вздохнул, завел его в гараж, кивнул на ангар и бросил ключи от навесного замка. Длинный остался стоять снаружи, коротышка зашел в ангар и закрыл за собой дверь. Я успел заскучать, пока его не было. Появился он с совершенно белым лицом. С минуту он сглатывал и шумно дышал, потом произнёс целую речь.

– Ну ты, это, я не понял. А где тело?

Это был удар ниже пояса. Не думал, что зададут этот вопрос. Я не был готов на него отвечать, поэтому молчал.

– Где? – повторил короткий. Потом он неуловимым движением двинул меня в пах. К стыду своему, я вырубился. Очнулся от ударов ногами по рёбрам.

– Бизя, – шипел длинный, – где тело?

– Чьё?

– Где?

Если бы не ствол, я бы уделал их обоих и отправил вдогонку к депутату. На Южном каждый день роют могилы. Но, видно, они знали с кем имеют дело, потому что пока длинный пинал, короткий держал меня под прицелом. Наконец, они устали, а я молчал.

– Придется прокатиться, – сказал длинный и пнул меня так, что я опять вырубился.

Очнулся я от тряски и шума дизельного мотора. Я обнаружил себя в салоне «Паджерика» со связанными руками под прицелом всё того же ствола в руках коротышки. За черной тонировкой окон мелькали пирамидальные тополя. Насколько я помню, эта дорога ведёт в коттеджный посёлок. Плохи мои дела. В этих коттеджах с башнями и колоннами, больше походящих на дворцы, нечего рассчитывать на страх их обитателей перед правосудием.

– Дай курнуть, – попросил я коротышку, который дымил мне в лицо. Он хмыкнул и вставил мне в зубы свою сигарету. Я затянулся и зло сплюнул. Сигарета оказалась с ментолом. Сазон называет такие куревом для астматиков. Не думал, что их может курить такой неформал в жёлтых штанишках. Он заржал:

– Лучший способ бросить курить.

Не ожидал, что разговор пойдёт о здоровье. Мы тряслись ещё полчаса, за окном окончательно стемнело.

Коттедж, у которого мы остановились, очень смахивал на Большой театр. Все эти прибамбасы: автоматические ворота, камеры скрытого наблюдения, а также свора доберманов, носившаяся по зелёной лужайке, выгдядели нелепо рядом с этим архитектурным шедевром. Сюда больше подошла бы группа туристов во главе с экскурсоводом. Чтобы жить в таком доме, нужно быть или потомственным царедворцем или взбесившимся плебеем, вдруг заимевшим большие деньги. Мы подъехали с чёрного входа, если так можно назвать тяжёлые двустворчатые двери из явно ценных пород дерева. Примерно у таких в ресторане Центральный стоит швейцар. Похоже, дом был нашпигован камерами, потому что не успела машина затормозить, дверь изнутри открылась, и меня проводили в комнату, навевавшую мысли об инквизиции. Наверное, для хозяев таких домиков подобные комнаты для гостей так же естественны и необходимы как спальня, ванная и туалет. Не больше шести метров, без намёка на окна, она была абсолютно пуста и обита звуконепроницаемыми панелями. Длинный звякнул снаружи замком, запирая тяжелую дверь, и я остался один. Я попытался сосредоточиться и прикинуть все плюсы и минусы своего положения. Плюс я нашёл только один: меня увезли в грязном рабочем комбинезоне, жилет с деньгами остался в гараже. Впрочем, мобильник тоже. Минусом было всё остальное и более всего то, что им оказался нужен не дорогой автомобиль, не куча баксов, а несвежий труп депутата. Было отчего чесать репу.

Меня недолго томили одиночеством. Лязгнули замки и всё те же двое молча повели меня по коридорам, если можно так назвать помещения, где на каждом углу били фонтаны, буйствовали тропические пальмы, а лестницы подпирали замысловатые бронзовые статуи. Меня завели в комнату, скорее всего призванную быть кабинетом. Размером она была с Колонный зал, поэтому, пока я шёл, человек, сидящий за огромным столом оставался довольно долго для меня просто смутным силуэтом. Чем больше по мере моего приближения вырисовывались черты этого царька, над головой которого возвышалось кресло-трон, тем больше я чувствовал, что совершенно ничего не понимаю. Сон это или глюк, бред или мистика. Я схожу с ума или приключилась белая горячка. Не было смеющейся Её, не было трупа, не было могилы, не было баксов. Она никогда не возьмёт меня больше за руку, а я так и не куплю себе новенький Патрольчик.

Передо мной сидел Юрий Юрьевич Грач.

***

– Бизя, – буднично произнёс он, – ты неправильно понял задачу. Скажи, где тело?

У депутата был по-прежнему холёный вид и хороший цвет лица, как будто я не присыпал его могильной землицей прошлой ночью.

– Какое? – прошептал я, с трудом приходя в себя.

– За которое тебе заплатили, – резонно произнёс Грач.

Что они заладили, «где тело», «где тело»? Тело восседало на троне живое и свежее, как майская роза. Поменяло только шикарный костюм на удобную футболочку долларов за триста.

– Да вот же оно! – я театральным жестом указал на него. И заржал. Ржал я долго и заливисто, пока длинный не влепил мне под дых. Когда я прокашлялся, то убедился, что передо мной действительно живой Грач. Фантомы кровью не наливаются.

– Бизя, – повторил Грач спокойным тоном человека, потратившего немало времени и средств на освоение науки владения собой и теперь пытающегося применить своё умение на практике. У него неплохо получалось, только толстая жила пульсировала на виске, выдавая весь его душевный трепет. – Где же тело?

– Господа, мы с вами так будем очень долго разговаривать. И безуспешно. Вы знаете кто я, где я и за что мне уплачено. А я не знаю где я, кто вы, и о какой плате идёт речь. Тело какое-то. – Я пожал плечами и подивился своему красноречию. Но решил, что тактику выбрал верную. Пока им что-то от меня надо, а надо им, судя по распиравшим их эмоциям очень-очень, я буду жив и относительно здоров. А там посмотрим.

– Нет Бизя, долго разговаривать мы не будем, – всё ещё терпеливо поправил меня Грач. – Мы никогда не разговариваем долго. И денег зря мы не платим. Тебя попросили приглядеть за машиной и заплатили.

– Так и забирайте свою машину, – хмыкнул я.

– Где тело? – заорал Грач во всю мощь своих лёгких, наплевав на имидж крёстного папы.

– Я же говорил, что разговаривать мы будем долго. Какое тело? – я изобразил вежливое терпение и сочувствие к проблеме собеседника. Ну что ему стоит сказать: «Моё тело, Бизя!» И тогда я всерьёз подумаю, что ему ответить. Но он так не сказал. Тишина повисла такая, что я, наконец, осознал как далеко я от города, что расчитывать не на что и выберусь ли я из этой переделки, зависит только от меня.

– Значит так, – сказал Грач парням – отведите его в «гостевую». Не поить, не кормить, в сортир не водить. Припомнит что-нибудь, пусть дверь попинает. Только пинать надо сильнее – очень плохо слышно, – и он очень нехорошо усмехнулся. Чёрт, на такой простой ход я не рассчитывал. Думал, будут бить, пытать, бесновать, допрашивать.

Они снова повели меня длинными, безвкусно шикарными коридорами. Единственное, что я мог пока сделать, это хотя бы приблизительно запомнить сложную географию этих холлов, комнат, лестниц и переходов. Хотя, вряд ли мне это пригодится.

Паршивые мысли лезли в голову. Если скажу куда спрятал депутата, скорее всего бесследно сгину и не попаду даже в сводку криминальных новостей. Если не скажу – тоже сгину, только чуть позже. Сазон будет названивать в милицию и морги, слушать все местные новости, включая на всю громкость старенький телевизор и радио на кухне. Он перестанет кричать по утрам «Внимание, рота, откинули одеяла на спинки коечек!» и чересчур наляжет на коньячок. Эта мысль меня доконала. Я, конечно, не Джеймс Бонд, но кое-что могу.

Я сделал вид, что оступился. Ствол в руках у короткого упёрся мне в бок, но меньше всего он ожидал, что я рискну вырваться из их дружеских объятий прямо здесь, в доме. В этом не было никакого смысла. Я ногой ударил его в пах и одновременно головой наградил длинного в рожу таким ударом, что вряд ли он очухается, не прибегнув к трепанации. Выстрел всё же прозвучал, но он только деранул мне штанину, не задев. Парни дружно осели на пол, как марионетки, у которых одновременно обрезали верёвки, а я с такой скоростью рванул по коридору, что допустил непоправимую и непростительную ошибку, даже не попытавшись завладеть оружием. Пару лестничных пролётов, ведущих вниз, я преодолел в два прыжка, практически бесшумно, если не считать грохота дурацкой напольной вазы гигантских размеров, которую я всё-таки задел. С вязочками на руках, которыми меня якобы обезопасили, я разделался, не сбавляя хода. Ребята явно не служили в спецвойсках и вязали только куклам бантики.

На выход, в лапы охране, бежать было бессмысленно, поэтому я осматривал все попадавшиеся мне на пути окна. Таранить их было равносильно самоубийству. Дворцовые габариты остановили даже такого большого парня как я. Тяжелые двери комнат не поддавались. Да, то что я сделал, было бессмысленно. Я бежал и какая-то дебильная фраза стучала в мозгу « Кто остановит бегущего бизона?» Кто остановит…

Еще поворот, ещё пролёт. Вокруг уже что-то происходило. Завыла сигнализация, топот и крики звучали по нарастающей, и почему-то послышались отдалённые звуки взрыва. Господи, неужели всё это по мою душу? Навязчивая фразочка сменилась другой «Загнанных лошадей пристреливают». А Сазон приналяжет на коньячок и одинокими вечерами будет крутить свои вонючие самокрутки, тихонько матерясь под нос, не подозревая, что его шёпот услышит даже глухой.

И тут я увидел приоткрытую дверь. Она была третьей по счёту в этом коридоре и я даже замер на мгновение, чтобы понять, что это мне не мерещится. Удача омрачалась тем, что навстречу двигалась чинная дама, судя по кружевному переднику, горничная. Я не смог бы причинить ей никакого вреда. Она была возраста моей матери, со взглядом хорошо вышколенной прислуги. Причёсочка, скромный учительский макияжик и готовность принять всё как есть. Наверное, раньше преподавала политэкономию, а теперь прислуга слуги народа. Пусть зовёт на помощь. Кто остановит… И я влетел в открытую дверь.

Плохой детектив продолжался. Она сидела в плетёном кресле и качалась, высоко задрав голые ноги на комод. Перед ней не было ни телевизора, ни журнала, ни даже зеркала. Она просто грызла огромное красное яблоко и сок стекал по её подбородку. Вопли за окном и крики в коридоре её почему-то не волновали. Если бы она просто испугалась и завизжала как обычная баба, может, мозги бы мои встали на место, и я, наконец, увидел в ней просто тёлку, которую умудряется видеть Мишка даже в самой изысканной женщине. Но она смотрела насмешливыми синими глазами и жевала своё яблоко. Она отталкивалась ногами от комода, раскачивая кресло, и каждый раз её светлые волосы, перекинутые через спинку кресла, касались пола. Это сводило меня с ума. Я скакнул к ней, схватил за плечи и захлебнулся кучей вопросов, которые хотел задать.

–Кто…

Она перекинула ногу с комода мне на грудь. На щиколотке у неё болталась золотая цепочка – единственное украшение. Она была сильная и злая, и это оказалось единственное, чем можно меня обезоружить. Я хотел вытрясти из неё душу, убить и любить одновременно.

– Дед Пихто, – прошипела она мне в лицо и с силой распрямила ногу, откинув меня к балкону. – Шуруй отсюда, уноси ноги, беги. Если сможешь, – она засмеялась. Плохой детектив продолжался. Из многочисленных автосервисов нашего города она выбрала мой, из огромного количества дверей, мимо которых я пронёсся, открытой оказалась именно эта. Я выскочил на огромный балкон и посмотрел вниз. Она могла бы спокойно нацепить на меня наручники, но предпочла посмотреть, на что я способен. Если сможешь! Этаж был второй, но соответствовал нормальному третьему. Внизу в отдалении что-то полыхало, и именно оттуда раздавались вопли. У них там пожар, и это значит, что не вся суета по мою душу. Мне несказанно повезло. Когда я схватил эксклюзивную табуреточку, очень кстати стоявшую здесь, и сиганул через перила, к ней в комнату уже вломились. Хорошо отработанный в десантуре приём помог мне более-менее мягко приземлиться, хотя табуретка оказалась хлипкой и осталась лежать на газоне эксклюзивным блином. С балкона уже палили, а я бежал по бесконечным просторам депутатских владений, являясь шикарной мишенью для этих балконных снайперов. Сначала я чертыхнулся на яркую луну, но потом понял, что это просто ещё один атрибут красивой жизни – хорошая иллюминнация. Плюс полыхавшее где-то в стороне пламя. Я бежал ориентировочно к воротам, хотя где они находились, понятия не имел. Я вспомнил всех богов, о которых когда-нибудь слышал – Иисуса, Аллаха, Будду и Кришну. Я бежал зигзагами, и под ногами пули портили газон. Я уже увидел ворота, они были открыты, в них влетала пожарная машина, когда сзади завизжали тормоза, и я оглянулся. Удивить меня уже было трудно, но я удивился. Меня преследовал Ягуар, тот самый, который я запер в гараже и который не понадобился моим похитителям. Надеюсь, что хотя бы дама моего сердца существует в единственном экземпляре, успел я подумать.

– Залезай, – заорал родной Мишкин голос и дверь распахнулась. Это была вторая спасительная дверь за последние минуты. Мишка стартанул, как Шумахер, с той разницей, что последнему в след не палят автоматы. Мишка, может, и не интеллектуал, но на уровне рефлексов ему равных я не видел. Он проскочил в автоматические ворота с той степенью точности, что они захлопнулись точно за нашим роскошным багажником, даже не поцарапав его. Мы были уже метрах в ста, когда створки снова разъехались и оттуда вылетел зверь, смутные очертания которого подходили только одной известной мне машине – Хаммеру. Вот заодно и проверим кто из этих двух красавцев быстрее. Когда ещё погоняешь на таких тачках.

Конечно, они там сзади стали палить. Мне это порядком надоело, и я злился на себя, что не прихватил хотя бы тот пугач у коротконогого мучителя. Мишка выжимал все двести по загородной дороге, и мне казалось, что мы уже идём на взлёт. Тяжеловес сзади поотстал, но редкие выстрелы всё ещё нагоняли нас. То, что стёкла у Ягуара бронированные, я заметил ещё в гараже, но не думал, что это пригодится лично мне. Мишка вдруг сунул руку под комбинезон и кинул мне на колени ствол. То, что я днём принял у него за мобильник под одеждой, оказалось вполне приличным Магнумом. Я пальнул назад бесприцельно несколько раз, и это им там не понравилось. Не думаю, что я попал, скорее, они слишком хорошо знали нашу машину и знали, что догнать нас невозможно. Во всяком случае, выстрелы прекратились, и мы довольно долго мчались в полной тишине и темноте.

Наконец, Мишка сбросил газ. Мы въехали в черту города, и если среди коттеджей гонки с перестрелкой обычное дело, то вовлекать в это ментов нам не хотелось.

– Мы молодцы, – сказал я Мишке.

– Не знаю как ты, а я – точно молодец, – буркнул Мишка.

– Слушай, ты же за пивом поехал…

– Когда держишь в гараже такую лялю, и получаешь за это такие бабки, нужно быть внимательным. И осторожным.

– То есть, ты не поехал за пивом.

– Я не поехал за водкой. А когда вернулся, увидел хвост «могилы неизвестного бандита» и отсутсвие тебя. Я подумал, что вряд ли ты добровольно сел в этот катафалк.

– И ты следил…– я потерял дар речи.

– Да на фига! Такие тачки едут в одном направлении. В посёлок. Я только не знал, в какой дом. Так ворота сами открылись, когда я подъезжал. Такая тачка одна, она как пропуск сработала. А лобовуха затонирована, фиг видно, кто за рулём.

– И как ты догадался на ней рвануть?

– А как ты представляешь себе среди этих домишек наш Жопель с гремящим глушаком и открывающимся багажником?

– Мишка, ты гений.

– Я ещё и запасливый.

– Это точно, – я протянул ему ствол.

– Не то, что некоторые.

– Тебе повезло, что у них заморочка с пожаром вышла.

– Это тебе повезло. Мой фейерверк. Пальнул пару раз в канистру, вот и полыхнуло.

– Мишка, но я же чудом рванул. Что бы ты делал там, если бы я не вывалился?

– Не знаю, – Мишка пожал плечами, – Придумал бы что-нибудь. И потом, ты всё-равно бы рванул и вывалился.

Пришлось признать, что я плохо знал своего друга Мишку Гогота.

– Куда мы? – спросил я, невольно признавая его лидерство в ситуации.

– Ко мне, – рубанул Мишка.

– Давай сначала в гараж. Поменяем машину, эта сильно приметная.

Мишка кивнул и мы законопослушно добрались до гаража. Хорошо, что всех охранников предприятия мы регулярно снабжали пивком. Они стали ужасно нелюбопытные и беспрекословно впустили бы нас на территорию, даже если бы мы прибыли на самолёте. Кроме того, что нужно было сменить тачку, я хотел забрать свой жилет с деньгами и телефоном.

Я зашёл в подсобку и быстро переоделся. Баксы были в сохранности, но кто-то пошуровал в жилете, потому что лежала пачка не в верхнем внутреннем кармане, а в нижнем, огромном, куда при необходимости помещалась бутылка пива или даже зонт. Кто-то рылся в моих шмотках, и деньги не соблазнили его. Ну не тело же искали у меня в кармане. Думать было некогда. Мишка выгнал из гаража микроавтобус Делику, которую с утра чинили наши механики. Вполне приличная машина для непредвиденных обстоятельств. Мишка уже буксанул полным приводом, когда я его остановил.

– Давай ко мне. Нужно деда предупредить. Бегать мне неизвестно сколько, пусть с ума не сходит.

Мишка молча крутанул руль в другом направлении.

Сазон громыхнул из-за двери:

– Кто?

– Свои, – рявкнул я в ответ. Загромыхали замки и цепи. Сазон холил и лелеял неприступность нашей квартиры. Обзавёлся панорамным глазком, двойной дверью и навороченными замками. На этом наши вложения в квартиру заканчивались, ремонт был скромным, обстановка спартанская.

Сазон был не один. У него в гостях сидел Елизар Мальцев. Они расположились на кухне, где на столе красовалась бутылочка Хеннеси и неслабая закуска: ветчина, сыр, шоколад, фрукты и даже креветки. Дед, заимев деньжата, никогда не терялся среди товарного изобилия. Сазон закатил пир и позвал друга. Елизар был младше деда лет на десять, сохранил роскошную седую шевелюру и весёлый блеск в голубых глазах. Они дружили с незапамятных времён, и когда собирались, горланили под бутылочку о машинах и бабах. Лучше всего охарактеризовал Елизара сам Сазон:

– Писатель дрянной, но человек хороший, – сказал он как-то.

Мальцев действительно писал и даже издавался в местном издательстве. Иногда его печатали в газете под рубрикой «Наши таланты». Читая иногда для приличия его стишки, дед орал ему прямо в лицо:

–Херня!

Елизар не обижался.

–Зато от души, бля!– кричал он в ответ.

Я был согласен с дедом. Многие «шедевры» Елизара я помнил наизусть и пользовался ими в качестве анекдотов.

«Морозом щёки дубятся

Тверды как дверцы трактора

Чего хотим – пусть сбудется

Лучшай, работа транспорта»

Пару раз критики назвали его самобытным, и он, приняв на грудь, с усиленным рвением сочинял:

«Стою и жду автобуса

Стою и жду, а возле

Лежит громадой глобуса

Земля в застывшей позе»

Сазон Елизара любил. Тот не гнушался по несколько раз орать ему в ухо:

– Собирайся, бля, пойдём, швыранёмся!

Сейчас они были хорошо закосевшие и у них был провинившийся вид.

– Сынка, хочешь? – дед заискивающе улыбнулся и придвинул мне огромный шмоток ветчины. Последний раз он называл меня сынкой, когда мне было лет двенадцать и я валялся с температурой сорок. Глянув на ветчину, я понял, что если не смету сейчас всё со стола, то просто сдохну. И пуля бандитская мне не нужна. Я и бежать-то решил, когда понял, что они не бить меня собираются, а просто голодом морить. Я запихал кусок в рот, другой протянул Мишке.

– А мы тут, бля, яишенку сварганили, – залебезил Елизар.

– С колбаской! – гаркнул дед, прячась за холодильник и блестя пьяненькими глазками. Холестерина они не боялись, их пугала только аденома. Повезло хрычам, что я тороплюсь.

– Дед, мне нужно уехать на пару дней, – крикнул я, поедая подгоревшие яйца. – Если задержусь, не теряй!

– Я не киряю! С другом коньяк дегустируем.

– Не теряй, бля! – громко подсказал Мальцев.

– Не потеряю, – обрадовался дед, – езжай в свою командировку.

Мы с Мишкой доели яичницу, я выманил Сазона в коридор и я протянул ему пару сотен.

– Это тебе, чтобы прожить.

– Да почему пропить? Мы дегустируем.

– Бля, да прожить же! – проорал Мальцев с кухни. Дед повеселел и почему-то застеснялся, отведя глаза в сторону.

– Я тут это, того, утром курить хотел и …

Я достал ещё сотню.

– Держи на свой самосад.

Дед засветился как начищенный самовар, но не унялся:

– Житан твой говно, я по-старинке, самокруточку, ну и…

Я очень торопился. У подъезда торчала машина, а короткая летняя ночь подходила к концу. Мы с Мишкой ломанулись на выход, и тут я сделал то, чего не делал никогда в жизни. Я чмокнул Сазона в плешивенький затылок и он захлопал от удивления прослезившимися глазками. Телячьи нежности у нас были не в почёте.

– Пока, дед, не скучай!

– Я не сучара, мы дегустируем.

Не дождавшись подсказки из кухни, я вернулся с порога, и крикнул ему в ухо:

– Не скучай, бля!

Мишка вылетел на шоссе с пробуксовкой и мы взяли курс в частный сектор. Я удивился: он снимал квартиру в новой девятиэтажке. Мишка гнал под девяносто, и я хотел сказать «не гони», но потом подумал, что после всего что случилось, опасаться проверки на дорогах просто смешно.

– Ты сменил квартиру? – осторожно спросил я.

– Нет, у меня две хаты, – снова поразил меня Мишка, – и мы поедем на ту, где я реже бываю.

Я снова признал, что очень плохо знал рыжего Мишку Гогота, несмотря на море выпитого вместе пива.

Частные дома находились у моря. Почти все хозяева сдавали комнаты отдыхающим. Зачем понадобилось Мишке это недешевое удовольствие, я не понял. Наверное, девок удивлять. Домик был маленьким, чистеньким и утопленным в зелени, что мне очень понравилось. Хозяев никаких не было, весь дом оказался в моём распоряжении, и это мне тоже понравилось. Правда, потолки были такими низкими, что я не мог разогнуться в полный рост. Дверные проёмы оказались ещё ниже и я, как не пригибался, набил себе первую шишку за весь этот богатый событиями день. Увы, успел привыкнуть к просторной архитектуре. В единственной комнате стояли стул, стол, жёсткая кровать, сервант и телевизор – древний чёрно-белый Рекорд. В серванте, за стеклом, валялись какие-то книги, и стояла пыльная посуда. Помещение не тянуло на любовное гнёздышко, скорее на холостяцкую берлогу. Может, Мишка просто не хотел упускать курортных прелестей своего города – свежий воздух там, ночные купания, лунная дорожка… Хотя, согласен, у него вопросов ко мне больше, чем у меня к нему. Поэтому я начал первый.

– Мишка, спасибо, сволочь. Без тебя я был бы труп.

– Ещё не всё потеряно.

Он показал мне крохотную кухню, запасы чая в допотопном шкафу и консервы в холодильнике.

– Курева нет. Извини. До ближайшего киоска топать минут десять, но лучше этого не делать. Вырвусь – привезу. Отсиживайся.

Он явно чего-то ждал от меня, но я молчал. У нас не принято было задавать лишние вопросы, хотя сегодня Мишка имел на них полное право.

– Слушай, – сказал я ему, – лучше, если эти проблемы останутся моими.

– Как знаешь, – сказал Гогот и закрыл за собой входную дверь.

Я вытянулся на короткой кровати, не раздеваясь, и как будто умер.

***

Не люблю просыпаться под петухов, сильно испорчен цивилизацией. В одно давнее время меня на нашем восьмом этаже очень доставал один такой парень. Кто-то развёл кур на балконе – во времена дефицита это было модно. Петух начинал орать часа в четыре утра. Не нужно работать на заводе, чтобы впасть в неистовство от такой побудки. Чего только не делали соседи: бегали к хозяевам и угрожали, в ЖЭК – жаловались, в газету– писали, в Обществе защиты животных – возмущались, и в церкви – молились. Не помогало. Петух исправно орал каждое утро ровно в четыре. Не страдал от него только Сазон, потому что просто не слышал. Но принимал горячее участие в проблеме и громко сочувствовал соседям. И даже рассказал об этом Елизару. Как бывший житель сельской местности, Елизар выдвинул версию, что петух кричит, требуя ответа. Не получив его, он кричит громче и дольше. Если ответить – кочет сразу заткнётся. Тем же утром Сазон по моему знаку ответил петуху во всю мощь своих лёгких. Петух обрадованно кукарекнул в ответ. После Сазона попробовал я. Петух заорал сильнее. Поняв тщетность наших стараний, мы двинули с балкона, но вдруг услышали ещё одно человеческое «кукареку», потом другое. Мужики в соседних окнах входили в раж, соревнуясь, кто круче кукарекнет. Я попытал удачу ещё раз, но меня перепели из соседнего дома. Сазон протрубил неплохо, но ему оветили ещё громче и художественнее. Настоящий петух замолк, но мужская половина человечества веселилась, пока не охрипла. С тех пор петух пропал. Наверное, умер от удивления.

Мой нынешний побудчик горланил без остановки, и дефицита в ответах собратьев у него не было. Часы были только в мобильнике и первое, что я вспомнил, посмотрев на время, что не дал номера телефона Мишке. Было не так уж рано – половина восьмого. Я встал, включил телевизор и попытался найти местный канал. Их в нашем городе было четыре и каждый боролся за место под солнцем своими методами. ННТ решил завоевать зрителя обилием криминальных новостей. За последние сутки я подкинул им немало материальчика, и с нетерпением хотел узнать, что стало достоянием гласности.

Старый ящик добросовестно поймал ННТ и вполне прилично воспроизвёл его аляповатый логотип своими скромными черно-белыми возможностями. До новостей оставалось полчаса, и я, пригнув голову, пробрался на кухню, чтобы заварить себе чай. Почему-то вспомнился дедов коньяк. За всю мою бурную жизнь, такое видение впервые посетило меня с утра. Из холодильника я выудил здоровую банку с тунцом и съел всю без хлеба. Редкая гадость эта рыба, редкая. Особенно без хлеба. Потом я с запозданием нашёл галеты и навернул пачечку с чифиром. Благо чай у Мишки оказался хороший, хватило пачки на стакан. Послышались бравые аккорды новостей и я так же по-пластунски вернулся в горницу (кажется, так это называется).

Знойная Мария Твен объявила, что в ближайшие минуты она познакомит меня с основными событиями прошедшего дня. У неё всего было чересчур: амбиций, грима и эмоций. Видимо, она очень гордилась своим филологическим образованием, потому что плела из эпитетов такую вязь, что я с трудом врубался в суть событий. Она попеняла городским властям на плохие дороги, длинно рассказала, до какого числа и почему не будет в городе горячей воды, поведала о конференции кардиологов, которых запечатлели почему-то на пляже с блаженными лицами. Я уже было подумал, что мои похождения остались незамеченными для родного города, но Твен вдруг огорошила таким текстом, что волосы мои встали дыбом.

– Город потрясла история, которая произошла вчера на кладбище Южном. Что это – акт беспрецедентного вандализма, небывалого цинизма работников кладбища, или неотъемлемая часть какой-то криминальной игры? – я чуть не умер от страха, пока она вопрошала с экрана. – Когда семья наших горожан хоронила свою любимую бабушку, один из родственников вдруг заметил, что могила, вырытая накануне, очень неглубокая. Это показалось ему подозрительным, и он хотел обратиться с претензией к дирекции кладбища, как вдруг из могилы раздались душераздирающие крики. Крики страха и отчаяния разнеслись далеко за пределы кладбища, и это были уже крики несчастных людей, пришедших проводить в последний путь своего близкого. Обмороки и истерики, случившиеся с родственниками, целиком лягут своим грузом на совесть двух землекопов, которые рыли эту могилу и наверняка за немалые деньги организовали бандитам ещё одни нелегальные похороны. Выяснилось, что в могиле уже был покойник. При себе у него находился мобильный телефон с новомодным сегодня голосовым набором вызова. Он и создавал иллюзию человеческих криков из могилы.

Пошёл видеоряд. Показали испуганно-возмущённого мужика в чёрном костюме, видимо, того самого родственника.

– Понимаете, я этим тварям доплатил ещё тысячу рублей, чтобы могила была на хорошем месте. Они сначала сказали, что места есть только в низине, и в дождь будет заливать сильно. Я заплатил. Они нашли место. Теперь что получается, что оно уже занято было? Теперь что, штабелями хоронят?! Без гробов?!

Камеру перевели на другого парня, голого по пояс, с лицом дегенерата.

– Меня попросили повыше, я и вырыл повыше. Я туда ничего не ложил, денег не брал.

– Дирекция кладбища, – продолжила Мария Твен, – принесла свои извинения пострадавшим родственникам, предоставила другую могилу, и обязалась возместить моральный ущерб.

В кадре повеселевшие родственники столпились у свежей могилы и опрокидывали стопку за стопкой.

– Личность захороненного устанавливается, заведено уголовное дело, ведётся следствие.

Я выключил телевизор. К сожалению, мерить шагами это помещение было невозможно, и я упал на кровать. Такого провала я не ожидал. Я ожидал сообщений о перестрелке на загородном шоссе, о пожаре в депутатских владениях, но только не этого. Фокус не удался. Я загрёб кучу бабок и натворил кучу белиберды. Наверное, и у меня с рефлексами лучше, чем с мозгами. Хоть бы Мишка приехал. Я уже готов ему всё рассказать. Правда, выходило, что в этой истории я полный кретин, а признаваться в этом не каждому приятно. Надо было всё же залить труп цементом в смотровой яме. Нет, его вообще не надо было вынимать из багажника. Но в такую жару он засмердил бы уже к утру. Нет, ха-ха, нужно было позвать милицию, предварительно обчистив его карманы. Конечно, если постараться быть умным мальчиком, то нужно было просто сказать «нет» леди с синими смеющимися глазами. Но деньги и баба – ключ, который открывает практически все замки. И кто-то хорошо знал, какая женщина оставит меня без головы. Интересно, почему они не сказали, что тело принадлежит небезызвестному депутату Грачу? Хотя, наверняка он паршиво выглядел, пролежав в могиле ночь и полдня. Да и Грач в полном порядке, бегает где-нибудь и даёт интервью, ведь скоро выборы. Голова моя затрещала. Захотелось напиться и забыться.

Из низкого окошка моего убежища, сквозь плотную зелень деревьев виднелось море. Аренда такого домика на берегу, несмотря на его непрезентабельность, наверняка влетает в копеечку. Впрочем, может, это наследство от бабушки. Во всяком случае, здесь можно отсидеться, подождать развития событий и подумать, что делать дальше. Может, депутат поищет меня, да успокоится. Тела ему уже не видать. Надо вернуть хотя бы машину. Его ребята наверняка посетят гараж, и, может, даже Сазона. Но Мишка прикинется валенком и просто отдаст машину, а таранить кватиру на восьмом этаже в доме-муравейнике будет только умалишенный. Чтобы убить время, я открыл пыльный сервант и достал старые книги. Это были какие-то учебники по педагогике и «Как закалялась сталь» Островского. Я решил восполнить пробел в образовании и разобраться, наконец, как прожить жизнь, чтобы не было мучительно больно. Я уже добрался до середины, когда из книги вывалилась фотография, на которой жизнерадостно улыбалась группа парней. Среди них был Мишка. Он был моложе, коротко подстрижен и без усов. Я порассматривал фотографию, признав, что нынешние Мишкины рыжие кудри и усы сильно простят его, придавая образ рубахи-парня. На снимке он был интереснее и стильнее.

Пришло время новостей, и я включил телевизор. Оказалось, что новости давно идут – экстренный выпуск. Встревоженный, всклоченный корреспондент сбивчиво толковал в камеру о каком-то заказном убийстве. Когда прозвучала фамилия Грач, я было подумал, что, наконец, опознали труп. Но в кадре появился знакомый загородный особняк, длинные коридоры, по которым я бежал, знакомый кабинет и уже надоевшее мне холёное лицо с дыркой в башке. Я почувствовал, что созрел для психиатрической больницы.

– Вот, что говорят свидетели, – тараторил чумной корреспондент. На экране появилось добропорядочное лицо женщины в кружевном переднике. Причёсочка, скромный макияжик. Наверняка, раньше преподавала политэкономию.

– Он нёсся на меня с такой скоростью, что я думала, убьёт. Только у него не оказалось времени. Он влетел в открытую дверь Карины. Я как раз у неё пылесосила и вышла на минуту, чтобы вытряхнуть пепельницы. А так у нас двери всегда закрыты – этого требует служба безопасности. Он был похож на разъярённого зверя, и я чудом осталась жива.

– Преступник убежал через открытый балкон, несмотря на высоту третьего этажа, – отчеканил усатый мужик в форме подполковника. – Он явно обладал навыками человека, служившего в спецвойсках. Это был умелый и наглый исполнитель. Как он попал на территорию дома, устанавливается. У него был сообщник, которого никто не видел. Он устроил пожар для отвлечения внимания охраны и захватил машину депутата. На ней преступникам удалось скрыться.

Снова появился заполошный журналист.

– Карина Юрьевна Грач находится в тяжёлом психологическом состоянии и не готова давать какие-либо комментарии. Двое охранников депутата находятся в больнице и пока не могут давать показания. Один из них с тяжёлой черепно-мозговой травмой. Мы будем держать вас в курсе событий. Мария…

Растерянная Мария произнесла свой первый за всю карьеру доходчивый текст.

– По описаниям свидетелей составлен фоторобот преступника. На вид ему двадцать пять – тридцать лет. Рост около ста девяноста сантиметров. Он вооружён и очень опасен. За информацию о нём объявлено вознаграждение.

На экране чётким контуром обозначилось моё лицо. Ловушка захлопнулась. Но паники уже не было. Всё, что у меня осталось – это деньги. Нужно попытаться вырваться из этого города, раствориться, смешаться с тенью. Я ждал Мишку и следующих новостей. Я попытался вспомнить всё, что мне было известно про Юрия Юрьевича Грача. Известно было мало. В основном, на уровне обывательских сплетен.

Грач прославился тем, что абсолютно всё жизненное пространство горожан поставил на коммерческую основу. Скоро в городе ни одна собачка не смогла бы пописать, прежде чем её хозяева не опустят монетку в специальный автомат. Началось всё с аэропорта. Там вдруг поставили турникеты, и за въезд на прилегающую к зданию территорию нужно было заплатить 30 рублей за час. Учитывая, что город курортный, эта мера вызвала у населения бурю негодования и даже панику. Больше всех пострадали таксисты, они часами простаивали на привокзальной площади, поджидая пассажиров, и за день приезжали сюда по много раз. Простым жителям это тоже не понравилось. Встречающие иногда сутки напролёт просиживали в своих машинах, ожидая запаздывающий рейс. Начались жалобы, обличительные компании в прессе. Журналисты, и даже сами городские власти костерили нововведение, искали виноватых. Но турникеты продолжали исправно работать и девушки в симпатичных стеклянных будках собирали монеты, записывая на специальных талончиках номер машины и время её прибытия. Народ постепенно попривык и уже с меньшим сожалением отдавал свои рубли, но тут случилась новая напасть. Все стоянки у всех крупных магазинов города стали платными. Крупные парни в одинаковых жёлтых комбинезонах бегали между машин и собирали мзду – 10 рублей. Началась новая волна возмущений в прессе. Власти опять твердили с экрана и газетных страниц, что, пожалуй, это перебор. Но крупные парни продолжали бегать у супермаркетов, рынков и торговых центров. И снова все попривыкли. И даже дружно обсудили в местной информационно-обличительной программе «Горчичник», является ли гужевая повозка транспортным средством и не стоит ли брать с неё не десять, а пять рублей, ввиду её несовершенства. Потом случилось то, чего и представить никто не мог.

Въезд на центральный городской пляж перекрыли знакомыми турникетами и объявили таксу – будний день – 20 рублей, выходной – 50. Вход – 2 и 5 рублей. Это была катастрофа. Пляж оставался единственным самым любимым и бесплатным удовольствием всех горожан и приезжих. Первое время народу на центральном резко поубавилось. Берег был большой, а деревянные лежаки и грязные раздевалки не самые большие преимущества, за которые охота платить деньги. Любители пляжного отдыха не ленились протопать лишний километр до необустроенной части морского берега. Но опять все попривыкли и пятаки посыпались якобы в городскую казну. Только поговаривали, что казна эта у Грача в кармане.

Недавно поползли слухи, что хозяева будут выгуливать своих собак только на специальных площадках, оборудованных всё теми же турникетами. Собачники завозмущались, но при этом стали усердно выяснять друг у друга, сколько будет стоить, если собачка пописает, и на сколько дороже обойдётся прогулка, если она вдруг покакает.

Самое удивительное, что несмотря на такие, мягко говоря, непопулярные меры, депутат Грач уже несколько лет набирал на выборах необходимое количество голосов. И дело было не в подтасовке. За него шли валом голосовать обиженные на платёжеспособных людей пенсионеры. Они не летали на самолётах, не ходили в супермаркеты и тем более на пляж. Они не держали дома мерзких дорогих собак. Они злорадно обсуждали как это правильно – драть деньги «со всех зажравшихся». И буквально на руках вносили Юрия Юрьевича во власть. Сами дедушки-старушки всё же не гнушались надышаться свободой капитализма и сдавали свои гнилые гаражи и ветхие избушки за нехилые деньги.

Больше про Грача я не смог вспомнить ничего. Впрочем, может, это и не к чему. Ведь он уже труп, причём в двух экземплярах. Один целёхонький, другой с дыркой.

Мишки всё не было. Он мог и не прийти сегодня, побоявшись приволочь за собой кого-нибудь на хвосте. Снова начались новости. Вместо привычной Марии появился юнец с очень плохой дикцией.

– В нашем говоде этой ночью пвоизошло чвезвычайное пвоишествие. В своём заговодном доме был заствелен неизвестным депутат говодского совета, кандидат в депутаты областного совета Ювий Ювьевич Гвач.

И всё сначала. Кружевной передник, усатый подполковник. И в конце:

– Составлен фотовобот пвеступника. За инфовмацию о нём – вознагваждение.

Ничего нового. Кроме произношения.

Мишка не шёл. Без него я не выберусь. Я опять тоскливо посмотрел за окно. Если бы не эти чёртовы обстоятельства, с каким удовольствием я бы сейчас искупался. Несмотря на то, что жить приходилось в городе у моря, на пляж я выбирался редко. Просто жариться на солнце не любил, а если плавал, то часа два, наплевав на все ограничительные буйки. Сейчас бы мне хоть какой-нибудь допинг. Если не напиться, то хотя бы поплавать. Вдобавок кончились сигареты. Я уже высадил весь Житан, который был у меня с собой и отсутствие курева меня доконало. Я готов был затянуться даже ментоловой дрянью. Мишка всё не приходил. Я домусолил Островского и решил, что вся эта революционная героика меня не пронимает. Смелый парень этот Пашка, но хотел бы я посмотреть, как он справился бы с нынешними депутатами. А эта рафинированная Тоня и вовсе без градуса, за такую копья не ломают. И денежный вопрос не стоял. Одни идеи. И где они теперь? Всё равно на этой опалённой революционным огнём родине получился депутат Ювий Ювьевич Гвач. Даже два.

Меня вдруг стало сильно подмывать позвонить деду. Я понимал, что делать этого не стоит, что мобильный телефон зарегистрирован на моё имя и чёрт их знает, докопались они уже до личности наглого преступника или нет. Но желание стало таким сильным, что пересилило сначала охоту курить, а потом и страх. Я набрал номер своего домашнего.

– Але! – рявкнул Сазон.

–Дед! Это я! Как у тебя дела?!

– ....ево!

Значит, посмотрел новости. Ну, хоть жив-здоров, а так просто он не дастся.

– Держись дед! Это сделал не я. Не могу больше говорить.

– Житан твой говно, – завёл снова Сазон, – я тут по старинке самокруточку, ну и …

Понятно, новостей он не видел, просто у него снова кончилось курево.

– Дед, как смогу, вышлю тебе ещё денег! – и я нажал отбой.

Мишки всё не было. Новостей тоже. Просто пару раз показали во весь экран грубо сварганенную компьютером, но хорошо узнаваемую мою физиономию. Я не заметил, как заснул. Хлопнула дверь. С трудом разодрав глаза, я соображал кто я и где я. Оказалась, что уже глубокая ночь, и только когда вспыхнула лампочка под потолком, я увидел Мишкины вихры.

– Ну, парень, ты попал, – сказал он, почёсывая рыжий затылок.

– Ты тоже попал, – не придумав ничего умнее, ляпнул я, – Что с машиной?

– Тю-тю машина. Я не дурак из-за неё пулю ловить. Утречком выехал на городскую свалку и оставил там. Презент директору помойки. – Мишка уселся на хлипкий стул. – С утра же обзвонил всех клиентов, сказал, что гараж неделю работать не будет. Будто предприятию, у которого мы гараж арендуем, отрубили электричество за долги. Никто не развонялся, все ждут. Механиков отправил в отпуск, гараж закрыл. Побегаю, – Мишка пожал плечами. – Надо подумать, что делать с тобой.

Я боролся с желанием рассказать Мишке историю с раздвоением народного избранника. Но не знал, как начать.

– Мишка, мне нужны новые документы.

– Кретину ясно, что тебе нужны новые документы. Для этого ещё нужна куча зелёных денег.

– Мишка, у меня есть куча. Ты попробуешь?

Мишка внимательно смотрел, как я лезу в жилет и достаю пачку банкнот. Я отсчитал три тысячи.

– Как думаешь, хватит?

– Думаю, хватит.

– Значит, попробуешь?

– Я уже давно пробую, разве ты не заметил?

– Спасибо, – я протянул ему ещё пятисотку, – это тебе на расходы.

– Дай мне сутки. На, – он бросил на кровать блок Голуаза. Я не знаю, где ты берёшь этот чёртов Житан, да ещё чёрный. Ни в одном киоске нет.

Я с ужасом думал, что ещё сутки буду, пригибаясь, ползать в этой избушке, не имея возможности ничего предпринять.

– Мишка, привези мне бритву. Если я сбрею с себя всю растительность, то меньше буду похож на это рисованное пугало.

Мишка двинулся к двери, но прежде чем выйти, оглянулся:

– Бизя, а это не ты грохнул депутата?

– Мишка, я был связан, и передвигался по дому с дулом в боку. Я раскидал этих парней только в коридоре, когда они собрались захоронить меня в «комнате для гостей». Я не слышал выстрелов, я ничего не видел. Это подстава.

Мишка кивнул.

– И весь этот кикоз из-за тачки?

– Весь этот кикоз из-за бабы.

Мишка снова кивнул и вышел. Я опять остался один. Видно, всё же судьба решила попытать меня заточением, несмотря на то, что я предпринял всё невозможное, чтобы избежать этого. Я постарался заснуть.

Во сне мне приснился Сазон. Он был пьяненький и пытался что-то спрятать под кроватью. Я с ужасом увидел, что из-под кровати торчат чьи-то ноги и дед пытается запихнуть их поглубже.

– Один хорошо, а два-то лу-учше! – приговаривал Сазон. Потом мне приснилась она. Она жарила яйца на нашей кухне босиком, с золотой цепочкой на щиколотке. Я подошёл сзади и обнял её. Она повернулась, и я в ужасе отшатнулся. На меня смотрела чернявая, размалёванная Мария Твен. Проснулся я поздно, совершенно измученный, как будто кирпичи таскал. И сразу включил телевизор. И поплёлся на кухню заваривать чай. Зашел в уборную, которая совмещалась с домом, обнаружил там старое, мутное зеркало и долго рассматривал в него чужую серую физиономию.

От чифира полегчало. Я высадил три сигареты подряд и добрался до ящика.

– Наш город продолжают будоражить криминальные страсти, – сказала Мария Твен. – Сегодня ночью произошла перестрелка на улице Мира на восьмом этаже жилого дома.

Я подлетел с кровати и больно стукнулся головой о потолок. Перед глазами пошли круги.

– Трое неизвестных парней «самого бандитского вида», как охарактеризовала их соседка, наблюдавшая в глазок, позвонили в дверь 212 квартиры. Им долго никто не открывал. Тогда они стали стрелять в замок. Изнутри им ответили тем же. Соседка вызвала милицию. Прибывшую на место происшествия группу быстрого реагирования встретил пенсионер 85 лет. Злоумышленники успели скрыться. Оказалось, у дедушки дома хранилось зарегистрированное охотничье ружьё, и он сумел дать достойный ответ бандитам.

В кадре появилась наша входная дверь, сильно попорченная пулями. Дед стоял на лестничной площадке в камуфляже.

– Вы не побоялись дать отпор грабителям? – пропищала детка-корреспондентка. По лицу Сазона было видно, что он не услышал ни слова. Но он вдруг рявкнул вполне в тему:

– Я им дал просраться!

Камера пугливо уехала на соседскую дверь. Надо же, а я думал, наша двустволка давно заржавела.

Мишка не пришёл ни через сутки, ни через двое.

Я выкурил весь блок Голуаза, выпил все запасы чая и съел все консервы в холодильнике. Новости долдонили одно и то же. Только один раз в кадре мелькнула она – показали пышные похороны депутата. Нежный профиль, волосы под чёрной лентой, опущенные глаза. Я бы не дал умереть ей от горя. Я разгрёб бы все обстоятельства, только чтобы она подняла глаза, и они опять смеялись. Я терзал бы её сильно и нежно. Так, как она терзала меня.

Ночью, когда я решил, что вплавь доберусь до границы, и будь что будет, ввалился Мишка.

– Держи, – он вывалил на стол паспорт и права. – Теперь ты Пётр Петрович. Дроздов. Ха! Полетишь в Казань. Там живёт подруга моей тётки, устроишься у неё. Я позвонил и сказал. Полетишь грузовым рейсом, всем уплачено. Завтра, в это же время я заеду за тобой. На, побрейся. – Он бросил рядом с паспортом опасную бритву, помазок и мыло. И умчался.

Весь остаток ночи я скоблил голову и лицо бритвой. В дрянное зеркало было плохо видно и я пару раз порезался. Зрелище было отвратительное, но я готов был уже перерезать себе глотку. День я провёл ужасно. Телевизор включил только к вечеру и он опять огорошил меня.

– Установлена личность преступника, совершившего дерзкое убийство депутата Грача. Им оказался Глеб Сазонов, до недавнего времени хозяин автомастерской. У следствия нет сомнения, что убийство носит заказной характер и связано с коммерческой деятельностью депутата. Кстати, убийца является внуком того пенсионера, которого на днях атаковали неизвестные бандиты. Пенсионер оказался абсолютно глух и не смог дать органам никаких показаний. Наша съёмочная группа снова побывала на месте недавнего ночного происшествия.

Опять показали нашу обстрелянную дверь. Она вдруг приоткрылась и через цепочку просунулась сухая рука. Сазон молча показал в камеру средний палец. Камера метнулась на соседнюю дверь. И где это он нахватался? Никак начал осваивать азбуку глухонемых.

Мишка довёз меня ночью до аэропорта «Городской» на какой-то раздолбанной четвёрке. «Городской» был вторым аэропортом в городе и служил, в основном для грузовых рейсов. Мишка и мужик в комбинезоне провели меня в помещение, заваленное тюками. Мишка хлопнул меня по плечу и ушёл. Мужик сказал залезть в электрокару, когда будут грузить мешки. Их прикатило сразу две, и я залез в ту, к которой ближе находился. В салоне, среди груза, я оказался не один. Какой-то грязный, заросший тип с тяжёлым взглядом исподлобья, посмотрел на меня и отвернулся, давая понять, что никто никого не видел. Мы были замечательная парочка. Я – бритый, с порезанной рожей, и он – худое чмище в рванье. Наверное, тоже путешествует. Как может.

В самолёте я выспался на мягких тюках. Летели долго, с посадками и дозаправками. Я подивился, как далеко этот город Казань. Уже можно в Испанию долететь. Когда самолёт приземлился, я долго врубался, о чём говорит в динамике диспетчер. Почему мы приземлились в каком-то Сибирске? Потом понял. О таких бездарных приключениях я не читал ни одного детектива и не смотрел ни одного фильма.

Я сел не в тот самолёт.

Я всё опять сделал не так.

Я обнаружил, что ни денег, ни телефона у меня нет. Наверное, их украл тот чаврик в самолёте, пока я спал. Я был гол как сокол, с чужим паспортом, в каком-то мрачном городе, и с бритой башкой, как шахид перед подвигом. Как мне пришла идея в таком виде предстать перед директором школы и объявить ему, что я хочу учить детей, я до сих пор не понимаю. Но Троцкий оказался продвинутым дядькой, и сказал, что десятому «в» как раз такой классный руководитель и нужен. И даже не попросил ни диплома, ни паспорта. Положил мизерный оклад, поселил в сарае. Теперь я педагог.

***

– Здравствуйте, дети! – сказал я, войдя в свой десятый «в» на следующее утро после истории с «золотым паркером». – Великая Отечественная война не обошла своим чёрным опахалом ни одну российскую семью! – Я пошарил глазами по классу, выискивая белый воротничок.

Дети заржали. Беленькой рубашечки нигде не было видно. Ладно, пусть 10 «в» считает это очередным анекдотом. После урока я двинул в учительскую, прихватив журнал. По дороге мне кто только не попался. Сначала завуч преградила мне путь своими ста двадцатью килограммами. Она не одобряла Ильича за моё трудоустройство. Я ей не нравился, и она каждый раз умела показать это. Я попытался проскочить в узкий просвет между ней и стенкой. Но застрял.

– Пётр Петрович, – молвила она, тряся грудой подбородков, – к завтрашнему дню нужно предоставить все планы ваших уроков, которые вы провели в 10-х, 9-х и 8-х классах. Это нужно для отчётности и анализа вашей работы.

Приплыли. Нет у меня никаких планов. Только потрёпанная толстая тетрадь с анекдотами.

– Вы поняли меня? – вопросила Дора Гордеевна, заметив, что застала меня врасплох и очень этим довольная.

– Так точно! – по-военному крикнул я, как кричал Сазону. Дора Гордеевна сильно вздрогнула, колыхнув телесами. В глазах у неё метнулись молнии, но она промолчала и направилась в туалет. Мне стало интересно, как она влезает в узкую кабинку с унитазом, но не подсматривать же.

Потом из-за угла вынырнула Татьяна-художница. Она посмотрела снизу вверх большими грустными глазами:

–Пётр Петрович, как вы относитесь к Модильяни? – огорошила она меня. Да чёрт его знает, как. Никак не отношусь. В памяти возникли длинные плоские лица, нарушенные пропорции, размытые цвета. Я бы тоже так сумел.

– О, Модильяни! – протянул я , – Такое пространство, такая линия!

Она закатила глаза, ушла в себя, так и не поняв, что я ёрничаю.

– Вам понравился пирог? – вернулась она на землю.

– Понравился! – не соврал я. И тут же раскаялся.

– Ой, я сегодня испеку ещё. С капустой. Вы любите капусту?

– Люблю! – и добавил про себя «больше, чем Модильяни».

Она упорхнула, угловатая, как кузнечик. Я уже открывал дверь учительской, когда меня мягкой лапкой схватила за локоть трудовичка Лиля.

– Петь, – шёпотом завела она, – тебе вчера, что, сильно влетело?

– Чуть-чуть, – прошептал я.

– А это как? – она игриво улыбнулась.

Наверное, по закону жанра требовалось шлёпнуть её по попке и сказать «вот так».

– А это так, что вечерами теперь я буду страшно занят. Придётся писать планы уроков, представляешь? Это нужно для анализа моей работы и какой-то там отчётности.

В учительской было оживлённо. Анна Ильинична, учитель русского языка и литературы, металась как птица в клетке, красиво воздевая руки:

– Они циники! Циники! Я попросила проанализировать стихотворение Пушкина «Я вам пишу». Знаете, что сказал Козлов? – От досады она закусила перламутровую губку. – Баба мужика киданула, он и обломился!

Я заржал. Но, почувствовав всеобщее молчаливое неодобрение, заткнулся. А что, по-моему, точнее не скажешь. Сразу видно – пацан произведение читал и суть уловил. Я бы поставил щуплому Ваньке Козлову из 9 «а» пять баллов.

– Зайдите к директору, Пётр! – менторским тоном произнесла Анна и я, швырнув на стол журнал, с большим удовольствием направился к Ильичу. Вспоминая, где бы я сейчас мог быть, я с радостью окунался в эту школьную канитель. Наверное, раньше времени пришёл к миропониманию стариков, которые в жизни ценят только жизнь.

Ильич сидел за компьютером, и скрюченным пальцем правой руки сильно бил по клавиатуре. Клава жалобно трещала от переизбытка его эмоций. Троцкий завороженно наяривал в какую-то игрушку-стрелялку. Компьютер появился у него недавно, а с ним также сканер и принтер. Это была спонсорская помощь какого-то родителя.

– Слушай, – не отрываясь от экрана, пробубнил Ильич, – разберись там аккуратненько, что за история с Брецовым Владимиром опять. Какие-то поджоги, жалобы, пытки. Ничего не понял, звонили из инспекции.

– Разберусь.

– И ещё, слушай, – он замолк на минуту.

–…ять!

Послышались электронные звуки компьютерного взрыва.

– …ять! …ять! Вчера физрук уволился. Козёл. В начале учебного года. Что делать, не знаю. Жопа. Давай подключайся. Десять часов в неделю у старших классов. А? Ну? …ять! Как?

– А планы не надо писать?

Ильич даже замер на секунду. Опять рвануло.

– А на …я мне твои планы?

– Тогда давайте.

Ильич кивнул, атакуя виртуального врага. Если так дело пойдёт, я скоро буду вести все уроки в этой школе. Универсальный солдат. И какой бескорыстный!

– А! Слушай! Он ещё это говно вёл – основы безопасности жизнедеятельности. Разберись там, из чего ноги растут. Может, почитаешь, разберёшься?

– Разберусь.

Инспекция по делам несовершеннолетних находилась на улице Колхиани. Кто такой этот Колхиани и почему в смурном сибирском городе улицу назвали его именем, я не знал. Но именно на этой улице находилась наша районная милиция. Ехать туда по понятным причинам мне не хотелось. Хоть и далеко этот медвежий угол от райского местечка депутата Грача, и вряд ли меня ищет Интерпол, но, думаю, всероссийским розыском меня удостоили. Нужно как-то узнать, что натворил мой Вовочка. Вован.

Нашу школу курировала инспектор по делам несовершеннолетних капитан милиции Маргарита Грачевская. В школе она появлялась раза три в неделю и я решил ей позвонить.

– Не дёргайся, Дроздов. Вечером буду, – сказала она и я облегчённо вздохнул. Нужно было ещё посмотреть спортзал и понять, как вести эту физкультуру. Проще всего, конечно, кинуть им мяч и приказать поиграть в баскетбол. Но парни со скучными лицами, перемалывающими жвачку, станут лениво перекатывать мяч, а с девицами одновременно приключатся месячные. Поэтому, решил я, развлеку их завтра по-своему. Сложнее будет с этим ОБЖ – основы безопасности жизнедеятельности. Что это за гусь? Раньше, кажется, предмет назывался начальная военная подготовка. Изучали газ зарин, заран, и как не пропасть при атомном взрыве. А сейчас, что, объяснять как отличить гексаген он сахара?

Ритка приехала в школу, когда закончилась вторая смена. Она ездила на Оке, которая трещала двумя цилиндрами и которую я всегда боялся собой задеть, чтобы не помять. Ритка мне нравилась. У неё были весёлые глаза с прищуром и полное отсутствие женской озабоченности. То есть, чувствуя себя нормальным мужиком, можно было не терзаться, что ты обязан жениться. Смеясь, она рассказала замечательную историю.

Наш Вовка стоит на учёте, как только научился ходить и говорить. Подвигов на его счету много. Но вот недавно стали поступать жалобы от родителей, что детей невозможно выпустить погулять на улицу. Группа взрослых парней развлекалась тем, что подкрадывалась сзади и поджигала детям пяти-шести лет волосы. Дети пугались, орали, но успевали вовремя сбить пламя, и до серьёзных ожогов дело пока не дошло. Все они, единодушно, как на организатора, указывали на Вовочку, которому стукнуло уже 16. Ритка решила предотвратить трагедию и вызвала Вована в инспекцию.

– Уж я его колола, и час, и два, и три. Бесполезно. Ушёл в глухую несознанку. Тут, каюсь, не выдержала, позвала ребят из уголовки. Они его отметелили. Бесполезно. Я уже руки опустила и хотела Вовку отпускать. Но часов в шесть вечера Вовочка вдруг взмолился:

– Тётя Рита, всё вам расскажу, только отпустите домой поесть!

И дал полные признательные показания. Ритка осталась довольна. Но через два дня начальству поступила жалоба. От Вовочки. В письменном виде. Суть была в том, что Маргарита Георгиевна жестоко пытала его… голодом.

– Ну я бы поняла ещё, если бы он расстроился, что его побили. Но, что поесть не дали! – смеялась Ритка. – Петь, пусть он жалобу заберёт, я, честное слово, пытать его больше не буду. Только бить.

Я заверил Ритку, что проблем не будет, хотя в душе был полностью согласен с Вованом. У каждого с едой свои отношения. «Люблю повеселиться, особенно пожрать!» – любил приговаривать Сазон.

Весь вечер я возился с гнутым бампером «Аудюхи» во дворе школы. Арон носился вокруг меня, пытаясь стащить инструменты. Поужинали мы пирогом с капустой, который всё-таки притащила Татьяна. На этот раз она проникла в мой сарай глубже ещё на метр.

– Осень! – вдруг воскликнула она. – Это так скоротечно! Такие краски, такое освещение! Нужно скорее выходить с мольбертом и рисовать, рисовать!

Арон вдруг громко завыл на лампочку. Правильный мальчик. Жаль, что я не такой непосредственный.

На следующий день я дал премьеру физкультуры. Вместо надоевших пробежек и прыжков я им забабахал урок карате. Парни визжали от восторга, а девицы позабыли про критические дни.

– Пацаны! – сказал я в конце урока, – И девушки! Мир – это большой тренировочный зал, куда мы пришли, чтобы стать сильными. Это не я сказал. Это сказал индийский философ Вивекананда. Кто может сто раз отжаться на одном кулаке? Никто. Только я. Учитесь, пока я жив. Сила каратэ – не в ударе. Сила каратэ – в умении концентрироваться. Свободны, дети!

Дети радостно замахали пятками, целясь друг другу в нос.

ОБЖ я тоже провёл как мог. Я не стал их учить пользоваться презервативами. Я объяснил как добыть огонь без бумаги и спичек под дождем.

В моём 10 «в» сегодня самый настоящий новенький. Он бледненький, худенький и в очочках. Примерно такой, каким получил меня в своё распоряжение дед, только постарше. Боюсь, мои орлы его заклюют. Вчера, во дворе, я слышал как его мамаша объясняла кому-то по мобильному, стоя у своей Тойоты:

– Я перевела Славика в другую школу! Да, здесь гораздо дешевле. На ремонт сдали всего 500 рублей. В принципе, можно было дать и меньше. Здесь нет таксы, прикинь, да? В той пятой гимназии просто офанарели. Они анализируют роман «Это я – Эдичка!». Я не хочу, чтобы мой ребёнок анализировал Эдичку Лимонова за мои десять тысяч трудных российских рублей. Данный герой не знал, куда сунуть свой член. А когда, наконец, сунул – оказалось, что это – политика. Вот там ему и место. А платить за это я не хочу. Во всяком случае – столько.

Этот Славик сел за последнюю парту и пытался там что-то записывать. Как хороший мальчик. Но потом плюнул, и даже швырнул тетрадью в близнецов Карелиных. Будет из парня толк.

В столовой ко мне подсела неугомонная Лиля.

– Петь, сегодня педсовет!

Я с ужасом вспомнил, что не написал никаких планов, даже приблизительных.

– Чёрт, что-то у меня колено заныло, наверное, шарахнулся.

Я захромал к стойке с грязной посудой.

– Петь, так ты придёшь?

Я почесал голову вилкой.

– Лиль, если вдруг меня не будет, скажи, я сидел в библиотеке, прорабатывал материал. А потом у меня температура вдруг подскочила. Воспаление коленной чашечки. Ударился сильно.

– В библиотеке?

– Нет, в спортзале. Где до этого вёл физкультуру. А потом уже пошёл в библиотеку.

– Тогда лучше в филармонию.

– Почему? – округлил я глаза.

– Слово красивее.

Но педсовет не состоялся. Кто-то сообщил в милицию, что школа заминирована. Налетели машины с мигалками, двор оцепили, и парни в камуфляже вывели всех за территорию школы. Последним вышел Ильич. Под мышкой он тащил системный блок компьютера. Успел полюбить своё сокровище. Мне эта катавасия не понравилась, но я всё же прихватил с собой Рона и толкался в тени деревьев, пока всех не впустили обратно. Никакой взрывчатки, конечно, не нашли. Но оставшиеся уроки были сорваны. Педсовет тоже.

Больше всего я не люблю теперь вечера. Днём я занят, и мне некогда думать о прошлом, но вечером, когда двери школы закрываются, и школьный двор пустеет, это прошлое начинает задавать мне вопросы. Как там дед? Что стало с Мишкой? Кем приходилась депутату Грачу его точная копия? И зачем она ему понадобилась, если от неё всячески хотели избавиться и даже заплатили за это? Почему выбрали мой гараж? Почему никому не понадобилась ни дорогая машина, ни довольно крупная сумма денег, котрую я присвоил? Почему она пришла именно ко мне? И почему дала мне сбежать? Значит, она хотела совсем не того же, чего хотел Юрий Юрьевич, хотя сама была Грач? Теперь вечерами я долго гулял с Роном, но паршивые вопросы всё равно забивали голову так, что я всерьёз подумал, а не начать ли мне писать планы уроков. Может, даже проверять тетради? Говорят, это долгое, утомительное занятие. Я нашёл чистую тетрадь, открыл, и написал «План». А ещё можно предложить Ильичу, чтобы в моём лице он заимел ещё и сторожа. Нет – охранника. С собакой. Всё равно сижу тут сутками безвылазно. Это будет круто. Тем более, что на охранника можно ещё подсобрать деньжат с родителей. Я подумал, и написал «уроков». Получилось «План уроков». Уже хорошо. Завтра дам оболтусам контрольную и соберу тетради (вот удивятся). Буду проверять всю ночь, и заодно охранять школу. А потом схожу в библиотеку и посмотрю методичку по этому ОБЖ – надо же знать, что там по программе полагается. А потом – в филармонию! А можно даже за мольберт и – рисовать, рисовать! Будет насыщенная, полноценная жизнь. Только не моя.

Я не учитель Пётр Дроздов, я – автомеханик Глеб Сазонов. Я никогда не думал, что так трудно жить не своей жизнью, откликаться на чужое имя и думать, а куда она делась-то, моя жизнь?

На утро выпал снег. Я не знал, что так бывает. Оказалось, осень – это действительно скоротечно. Вчера ещё светило яркое солнце, деревья стояли в яркой листве – красной и жёлтой – а сегодня прямо на неё навалил снег и температура упала до минус пяти. Говорят, что здесь это обычное дело – снег в сентябре, и он ещё может растаять, но стало ясно, что пора подумать хоть о какой-то зимней одежде. Моя джинсовая рубашка и для крымской зимы жидковата, а в Сибири даже на расстоянии от сарая до школы я не хочу повторять подвиг генерала Карбышева. Но главное даже не куртка, а обувь. Во-первых, у меня размер 46, а во-вторых, в нашей стране дешевле купить золотое украшение, чем пару нормальных ботинок. Дешёвые, с рынка, на мне разваливаются на второй день. Как бы намекнуть Ильичу, что физкультура тоже денег стоит. Тем более моя.

После уроков я тормознул Брецова.

– Ты, это, Вован, забери из ментовки свою петицию.

– Свою, чё?

– Жалобу, Вован.

– А чё?! Пытали!

– Забери.

– Так ведь пытали же!

– А ты забери!

Он набычился, я сделал шаг к нему.

– Счас, счас, поеду! – Поспешно отбежав с грацией орангутанга на безопасное расстояние, он крикнул:

– Только всё равно пытали, менты поганые!

К сожалению, школу больше не заминировали, и педсовет состоялся. Дора Гордеевна рвала и метала. Ильич невозмутимо играл в тетрис на мобильном телефоне. Он приобрёл его только вчера и беспрестанно тыкал разные кнопки, изучая функции. Внешний мир его не интересовал. Сначала досталось Татьяне-художнице. Она упорно забывала приводить в порядок классный журнал – выставлять оценки и делать необходимые записи. Дора метала молнии, а одухотворённые глаза Татьяны наполнялись слезами. Художника легко обидеть. Но я не творческая личность. Я вчера сел и написал своей грубой большой рукой два слова «План уроков». И классный журнал у меня в полном порядке. Дора Гордеевна, поняв, что мозги мне промывать бесполезно, сказала, что «не видит большого смысла держать в школе в качестве учителя такого малообразованного и подозрительного типа» как я. Слово «подозрительного» мне очень не понравилось. Очень. Дора, поняв, что чем-то сумела меня задеть, просветлела жирным лицом. А я вспомнил, что детки между собой зовут её Гангрена Ивановна.

Лучше всех оказалась Аллочка Ильинична. И планы у неё, и квалификация, и уровень и опыт. А детки кличут её «болонка климактерическая».

Ильич со своим телефоном уже чего только не сотворил. Погонял игрушки, поотправлял sms-ки, проверил функцию будильника и теперь просто любовался маленьким серебристым Nokia. Ему хотелось подальше из этой душной комнаты, от этого «дружного» женского коллектива. Я решил обидеться, что он за меня не вступился, и попросить денег за дополнительные часы.

В коридоре пришлось поуспокаивать рыдающую Татьяну.

– Да плюнь ты на эту Гангрену. Всё равно не уволят.

– Какой маразм этот журнал! Я не могу сидеть и проставлять эти оценки. В этом занятии нет творчества! Когда рисуешь – думаешь над линией! Нет, я не могу, когда нет никакого творчества, Пётр!

Я подумал «какая творческая натура», а вслух сказал:

– Плюнь, всё равно не уволят!

Для Татьяны увольнение означало бы конец бесплатного обучения в школе её дочери.

Вечером я решил проверить, выполнил ли своё обещание Вован и позвонил из учительской в инспекцию.

– Инспекция безденежных, – услышал я. Не понял и даже испугался.

– Уже и такая есть?

– Инспекция. Без-де-нежных.– Отчеканил по слогам женский голос, и я сообразил, что это фамилия.

– А Маргариту Георгиевну будьте добры.

– Уехала по школам.

Почти одновременно со словами под окнами затрещала Ока. Ритка ворвалась в учительскую весёлая, миниатюрная, в узких брючках, с короткой стрижкой. Прелесть, а не женщина.

– Ну что, мучительница?

– Забрал, забрал,– засмеялась она. – Слушай, в субботу в семь дискотека. Ильич сказал, что тебя можно попросить подежурить, за порядком последить. Можно?

– Можно.

Отчего нельзя? Не Татьяне-художнице же следить. В этом занятии нет никакого творчества.

– Слушай, а что это за инспекция у вас – безденежных?

Ритка засмеялась.

– Это фамилия у дежурной Безденежных. У нас с фамилиями много приколов. Вчера дежурили на водокачке. Наши приводят мужика бомжеватого – грязного и пьяного. Чёрт его знает, что он там делает, вода-то на весь город оттуда идёт. Может, у него зараза какая! Спрашивают:

– Как фамилия?

Пьяный, еле язык поворачивая, отвечает:

– Уёпище.

–Ты не выделывайся, говори фамилию!

– Уёпище.

Они ему в глаз.

– Так как фамилия?

– Уёпище.

Они ему в челюсть.

– Издеваешься? Говори быстро, как зовут?

– Уёпище Иван Васильч.

Они уже бить его устали, а он вдруг говорит:

– Мужики, да вы паспорт в кармане возьмите, там написано.

Они достают паспорт, читают «Уепищев Иван Васильевич».

Мы посмеялись, и я пообещал в субботу поисполнять роль секьюрити на школьной дискотеке. Ильичу даже предлагать не пришлось свои услуги, сам догадался.

Снег не растаял ни через день, ни через два. Он благополучно пролежал до субботы. Я во всю топил буржуйку старыми газетами, но всё равно к утру замерзал и разрешил Рону спать под боком. Я сгонял на «аудюхе» на барахолку и купил себе огромную, лёгкую, но тёплую куртку всего за полторы тысячи рублей, которые Ильич, скрепя сердцем, выдал из сейфа, задолго до срока аванса. На ботинки уже не хватило, и я ходил в лёгких штиблетах, изгрызенных Роном. Всем костям он предпочитал мои вонючие ботинки.

Заварушка началась в субботу. Или нет, гораздо раньше. В четверг, после урока физкультуры Ильич с заговорщицким видом позвал меня к чёрному входу школы и … показал свою новую машину. Синий джипчик RAV4, на каких любят раскатывать дамочки до тридцати. Ильич любовно похлопывал его по выпуклым бокам, попинывал колёса, потирал носовым платочком затонированные стёкла.

– Хорош? Хорош? – тараторил он. Ещё не наигрался с телефоном, а уже раздобыл себе новую тачку. Я бы поостерёгся. Инспекция бывает не только для безденежных.

– Вот, копил, собирал, – будто прочитал он мои мысли. Конечно, копил. Было бы с чего.

– Ты это, «аудюху» пока поделай там, посмотри, чтобы продать можно было. Лады?

– Лады.

И разберусь, и посмотрю, и поделаю, и подежурю.

В субботу я провёл в разных классах в две смены четыре урока истории, три ОБЖ и четыре физкультуры. В перерывах я ковырялся с машиной, делая предпродажную подготовку. Я успел полюбить эту старую «ауди», и относился к ней почти так же нежно, как к нашему развалюхе Опелю. Вряд ли Ильич позволит мне пользоваться RAVом так же бесконтрольно, как «аудюхой». Шофёром он меня, конечно, оставит, для крутости. Но и сам покрасоваться за рулём захочет, хотя машин боится, габаритов не чувствует, и единственное место, где я бы доверил ему руль – это взлётно-посадочная полоса.

К концу дня я окончательно вымотался и замёрз в своих штиблетах. В школе отопление ещё не дали, и в классах, а особенно в спортзале, шныряли злые и холодные сквозняки. Напоминание, что вечером дискотека, а я на ней – блюститель порядка, меня не обрадовало.

За пятнадцать минут столовая преобразилась. Откуда-то появились прожекторы, динамики, и даже микрофон. Стыдливые перетаптывания под виниловые пластинки времён моего детства остались в прошлом. Забегали декольтированные девицы и заслонялись парни со скучающими, всёпознавшими лицами.

Удовольствие оказалось небесплатным. У входа восседала школьный психолог Вера Ивановна и пополняла школьную казну. С мальчиков – 25 рублей, с девочек – 20. Я до сих пор смутно представлял себе обязанности Верочки и первый раз увидел её в деле. Надеюсь, она не уволится, и я не буду вынужден исполнять её обязанности. Заиграла визгливая попса, разноцветные прожекторы заметались по залу. Назревал вертеп. И мне это не нравилось.

Я проверил туалеты на всех этажах. Всё было пристойно: никто не пил водку, не забивал косячок. У учительской мне попался Ильич, он тащил какой-то большой пакет, был хмур и бормотнул, проходя мимо:

– Заскочи ко мне потом, слышь?

Чем там его ещё осенило? Мне на сегодня трудовых подвигов уже хватало.

На первом этаже группа парней кого-то лениво пинала. Среди них я заметил Брецова и в два прыжка очутился рядом. Они не стали ждать, пока я им покажу, что умею, и разлетелись в стороны с проворностью рассыпанного гороха. На полу, пыльный и несчастный, сидел мой новенький Славик Бобров. Я за шиворот поставил его на ноги, развернул к выходу и устало сказал:

– Иди домой. Рано тебе ещё мероприятия посещать.

Он подслеповато и жалобно посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но не решился. Мне стало почему-то жаль его, и вдогонку я крикнул:

– Ты приходи на занятия. Теперь по субботам, в семь, секция каратэ. Бесплатная.

Он засиял глазёнками и проорал:

– Вы только маме не говорите!

Чего не говорить? Что его побили? Или, что отныне он будет заниматься каратэ под моим руководством в бесплатной секции, о существовании которой я пять минут назад даже не подозревал? Я вздохнул тяжело и поплёлся в директорский кабинет.

Ильич пил водку. Водки было много. Одну бутылку он уже допивал, остальные шесть, пока ещё целые, стояли в ряд на его директорском столе.

– Петька, садись.

Я стоял ошарашенный. Ни в чём таком до сих пор Ильич замечен не был. Взятки брал, но чтобы пить, да ещё с таким размахом, да на рабочем месте…

– Петька, твою мать, садись. Это конфискация. У десятиклассников. Половину Маргарита Георгиевна забрала, половину я. Думаешь, чего они сегодня такие трезвые пляшут? Конфискация. Вот. Ну, давай.

Он достал огромную кружку с изображением доллара и до краёв наполнил её «Флагманом». Такое количество пойла без закуски могло свалить кого угодно и я аккуратненько намекнул:

– А за рулём кто?

Ильича я каждый день отвозил на «аудюхе» домой, а утром привозил в школу. Только последние дни он сам разъезжал на RAVе, пока я ковырялся с «ауди».

– А за рулём я, Петька. Я поеду. А как же я пойду?

– Нет уж, лучше я. Машинка больно хороша, – подмазался я.

Ильич вдруг сник, закивал и выпил залпом поллитровую кружку водки, предназначенную мне.

– Ты, Петька, не знаешь, что такое деньги. Ты плохо знаешь, что такое хорошие деньги.

Что-то у меня в глазах мелькнуло такое, что он осёкся.

– Петька, правда, довезёшь меня до дома? А то я ни петь, ни рисовать. Главное, закусь они, суки, не носят. Только водку. Хорошо ещё, что дорогая. И где они деньги берут? А в ментовке пару раз травились конфискованной водкой. Маргаритка рассказывала. Выпили и …ц! Лечились. А я говно не пью. И мало не беру. – Он заржал. – Знаешь какой плакатик висит в кабинете у нашего начальника ГАИ? «Мало денег не берём». Ты, Петька, не знаешь, что такое деньги.

Монолог затянулся, и роль благодарного зрителя меня достала. Я сгрёб целые бутылки в пакет, взял в охапку Ильича и покинул школу через чёрный вход. Ещё гремела музыка, дискотека была в разгаре, но на пути нам никто не попался. Я решил доставить Ильича прямо к его холостяцкому дивану, чтобы никто не застукал его в таком виде.

– Петька, гад, ты за что сидел? – вдруг брякнул он.

Я опешил. Хорошего же он обо мне мнения.

– Я алиментщик.

– Я так и думал, – сострил Владимир Ильич.

Машинка шла как надо. Движок шептал, а руль вертелся пальцем. Я включил радио на всю катушку, потому что слушать, не бренчит ли что в подвеске, было ни к чему. Я первый раз сидел за рулём этого RAVа и он мне нравился. Хотя я бы предпочёл что-нибудь другое, например, Патрол. Но ведь, Петька, ты не знаешь, что такое деньги. Ильич всхрапнул на заднем сиденье, а я подумал, не дать ли мне кружок по загородной трассе, просто так, для кайфа.

И я вдавил педаль газа. Мы с моим новым дружком просто лопали асфальт кусками на скорости 120 км. Всякие там выбоины и ямки обозначались лишь лёгкими толчками. В салоне орал Лед Зепелин и после дискотечного репертуара это был бальзам на мои уши. Я гнал и думал, что если бы не моё тёмное прошлое, я был бы вполне довольным жизнью человеком. Особенно, если бы эта тачка была моей. Особенно, если бы рядом была она. А дома дед. А в гараже Мишка. Так мало надо. И так много. И так невозможно собрать все эти мелкие кусочки в одно целое. Я гнал и думал, что, наверное, это нормально, когда хочешь больше, чем можешь. Вот и Ильич пересел на тачку, стоимость которой перекроет пять школьных ремонтов.

Я поздно их заметил. Сначала удивился, что кто-то идёт с моей скоростью. Потом удивился, что это всего лишь Жигули. И решил, что парни хотят поиграть в догонялки. Я прибавил газу, но они не отстали. Меня это не насторожило, а раззадорило. Я влепил под 150, но они поравнялись и почти бортанули меня.

За долю секунды до выстрела, я понял, что это произойдёт. Игрушки с депутатом Грачом сделали меня очень проницательным. И виртуозным. Я отработал рулём так, что когда пуля разнесла боковое стекло, она прошла по касательной, царапнула мне плечо и ушла назад, в салон. Хорошо, что Ильич, пьяный в стельку, мог держать только горизонтальное положение. Это его спасло. Я всё же не удержал машину на дороге, слишком большая была скорость. Мы вылетели с шоссе, пару раз красиво перевернувшись в воздухе, и приземлились на крышу. «Перевёртыш. Зато стойки целы» – почему-то подумал я под громкий рёв тяжёлого рока.

– Ильич, жив? – крикнул я из очень неудобного положения. Сзади замычали. Я выбрался через разбитое боковое окно и помог выбраться Троцкому.

– …ть! – вполне трезво выругался он. – В нас стреляли.

Я думал, он будет убиваться по машине, но он, видимо, свою жизнь оценил дороже. Его подтрясывало, он был бледен, и с большим кровоподтёком на лбу. Я порадовался, что не одел куртку: во-первых, она осталась цела, рубашку залила кровь, во-вторых, я бы так просто не выбрался в окно в толстенном одеянии.

– Это покушение, – мрачно заявил Ильич.

Интересно, на кого. Погоня со стрельбой никак не вписывалась в размеренную жизнь школьного учителя. Хорошо, что стреляли не из Калаша, иначе шансов было бы гораздо меньше.

– А как мы тут оказались? – Ильич растерянно огляделся. Мы стояли в чистом поле, припорошенном снегом, метрах в ста от трассы. Из салона по прежнему гремела музыка.

– Так вы же меня попросили машину прогнать, посмотреть на скорости, – соврал я.

– А… – он всё-таки был в шоке и плохо соображал.

И тут случилось то, чего я меньше всего хотел. Нас с трассы заметила патрульная машина, хотя было темно. Всё-таки, первым делом нужно было вырубить приёмник и фары, которые чудом выдержали такой перелёт. А, может, кто-то увидел нашу мёртвую петлю и вызвал гаишников по мобильному.

Милицейский газик с надписью ДПС включил сирену и довольно лихо по бездорожью подлетел к месту нашего приземления.

– Пострадавшие есть? – вывалился из двери усатый капитан. Кроме него и водителя, в машине маячил какой-то юнец без формы. Теперь моя судьба зависела от того, захочет ли Ильич признать себя пострадавшим.

– Нет! – заорал он. – Все целы, командир! Подрезал козёл один. – Ильич быстро зашарил по карманам. Я старался держаться вне света фар.

– Алкоголь? – грозно рявкнул усатый. Его можно было понять. Наша машина лежала на крыше, словно подстреленный жеребец вверх копытами. Музыка орала во всю мощь навороченной сабвуфером системы, а запах водки не перебивал даже лёгкий сибирский морозец.

– Вот жопа. Всю водку разбили. Шесть бутылок! У дочки свадьба, – пожаловался бездетный Ильич. Он, наконец, нашёл, что искал и протянул капитану ассигнации таких достоинств, что усы у того поползли резко вверх, и автоматически включился задний ход. У него пропала охота осматривать место проишествия и составлять протокол.

– Батяня, – заботливо спросил он уже из Газика, – тебе точно «скорую» не вызвать?

– Не, – Ильич жестом царька отпустил законника.– Вот жопа. Всю водку разбил. Шесть бутылок.

– Давай тачку перевернём, на трассу вытащим, – заботился капитан из своей машины.

– Хер с ней, с тачкой. Ты её не видел. Не видел?

Газик аж затрясся, так они с водилой замотали отрицательно головами. Только юнец не дёрнулся в угодливом экстазе.

– Тогда давай перевернём и вытащим, – распорядился Ильич.

Полная луна осветила трогательную картинку. Менты перевернули нашу тачку, нашли у себя трос и отбуксировали нас до трассы. Я всегда говорил, что прочная верёвка – самая главная запчасть для любой машины. Отчалили менты очень довольные.

Я повернул ключ зажигания и с удивлением обнаружил, что наш RAV завёлся. Несмотря на выбитые стёкла и крышу блином, можно, пригнувшись, доехать своим ходом. О чём я и сообщил Ильичу. Мы поехали тихонечко, что-то скрежетало в подвеске, бренчало, руль било, зато фары светили как прежде. Как назло, посыпалась мелкая снежная крупа, и мне припомнилась нетленка Елизара Мальцева:

А теперь до стойла

Сквозь метель и муть

Хоть чуть-чуть пристойно

Мне бы дотянуть.

Не самые плохие стихи. Когда прочувствуешь.

– Мне не понравился этот тип на заднем сиденье,– сообщил я Ильичу.

– Петя! – с пьяной назидательностью откликнулся Ильич, – Я им дал столько, что хватит всем. Всем.

На том и порешили. Дома я помог Ильичу раздеться и уложил на диван. Я обработал его рану на лбу, видимо, у него всё-таки был хороший сотряс, потому что его затошнило, и он попросил тазик. Я осмотрел свою царапину на плече, она оказалась ерундовой, но крови было много, она залила рубашку и штаны, поэтому я быстро постирал одежду и сообщил Ильичу, что остаюсь у него ночевать. Тот, держась за голову, повторил мучавший его весь день вопрос:

– Петька, а ты за что сидел?

– Я ещё не сидел, – честно признался я.

– Значит, я думал о тебе гораздо лучше.

***

Утром Ильич сильно матерился. У него болела голова, его тошнило, и даже поднялась температура. Но о врачах он и слышать не хотел. Видимо, этот сюжет со стрельбой его не очень удивил. Он не хотел придавать это никакой огласке, даже на уровне просто набитой шишки на лбу. Знает кошка, чьё мясо съела. Опасная нынче работа у директоров школ. Впрочем, на данном этапе наши интересы совпадали. Но у меня-то бурное прошлое. А кому помешал Ильич? Плохо с кем-то делится, или не делится совсем? Нужно, чтобы освободил хлебное место директора средней школы? И как нас вычислили? Ведь я в последний момент решил погонять на новой машине и изменил привычный маршрут. Получается, за нами следили, но не знали, что за рулём синего джипа на этот раз я, а не он. Значит, идея пострелять пришла недавно, с тех пор, как Ильич купил новую машину и сам сел за руль. Где-то Троцкий хорошо хапанул – сразу и много. И не удержался – начал тратить. Вряд ли это поборы с школьных дискотек или добровольные пожертвования родителей на ремонт. Ильич тоже немного «депутат Грач» со своими «турникетами». А когда ты хоть немного «депутат Грач», я не дал бы и ломаного гроша за твою жизнь. Даже если их две. Каким я стал философом!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.