Сергей Шпитонков
Возвращение в будущее

© Сергей Шпитонков, 2023

© Издательство BookBox, 2023

Взгляд в бездну

Рассказ

Руслан проснулся на рассвете. Тусклый свет наступающего дня пробивался сквозь плотную ткань палатки. Осторожно, чтобы не разбудить соседа, он выбрался из спального мешка, взял приготовленную с вечера одежду и тихо вылез наружу. В лицо ударил холодный воздух, по телу пробежали мурашки. Поеживаясь, переминаясь с ноги на ногу, он торопливо оделся.

Стоял июль, но здесь в горах температура ночью понижалась до нуля, сохраняя вокруг лагеря подтаявший снежник и белоснежные шапки на вершинах гор. И хотя первые лучи солнца уже проникали к земле, в воздухе еще висело темное марево, в котором скрывался тусклый, застывший пейзаж.

Чувствовался еле уловимый запах потухшего костра. Рядом чернели остатки углей, покрытые хлопьями серого пепла. Кучевые облака, казалось, застыли в небе, в котором уже появились белоголовые орлы – сипы, вылетевшие на раннюю охоту. Они, широко расправив могучие крылья, плавно парили в вышине, пристально высматривая добычу.

Руслан бесшумно подошел к палатке инструктора Паши. Прислушался. Там стояла тишина. До подъема еще было больше часа, но он знал, что старший группы встает раньше других. Нужно было спешить. Руслан взял приготовленное снаряжение и быстро пошел по знакомой тропинке.

Руслан первый раз был в горном походе. И хотя он считал себя спортивным парнем, качал штангу, крутился на турнике и хорошо бегал, иногда даже выигрывая школьные соревнования среди старшеклассников, в этом походе ему было тяжело.

В первые дни трекинга от долгой монотонной ходьбы с тяжелым рюкзаком сбивалось дыхание, болела спина, ныли натертые ноги. Несколько раз на крутых подъемах по курумнику, этому нагромождению движущихся камней, вытирая рукавом пот с лица, он, надсадно дыша, останавливался. В такие минуты Руслан был готов бросить рюкзак на землю и крикнуть инструктору, что у него больше нет сил и он дальше никуда не пойдет.

Но каждый раз его что-то останавливало. То ему мешал колючий взгляд Паши, который, как ему казалось, все время внимательно наблюдает за ним и будто только и ждет, когда же Руслан наконец-то сдастся. А может быть, в этом был виноват щуплый Сашка, на вид самый слабый в группе. В походе Сашка часто шел в конце группы, громко сопя, плотно сжав губы и упрямо глядя перед собой. Как бы ни было тяжело, он не издал ни звука. И в этом молчании чувствовалось что-то гордое и сильное. Сашка вчера не испугался и той пропасти, где Руслану стало страшно.

Тогда они спускались с высоты в долину, покрытую скудным ковром пурпурного тимьяна, серо-зеленого можжевельника и дымчатой полыни. Там можно было разбить лагерь и наконец-то отдохнуть после тяжелого многокилометрового дневного перехода.

Но на перевале, когда уже вдалеке открылась равнина, Паша остановил группу. Здесь путников поджидала опасность. В этом месте заканчивалась петлявшая вверх и вниз тропинка и начинался узкий выступ, по которому и нужно было пройти вперед каких-нибудь двадцать метров. Левый край выступа упирался в отвесное ребро скалы, а справа зияла черная, бездонная пропасть.

Руслан наклонился и посмотрел в нее. У него перехватило дыхание, закружилась голова, ноги стали ватными.

– Все в порядке? – услышал он рядом голос Паши.

– Кажется, – неуверенно ответил Руслан.

– Тогда готовься. Сейчас я закреплю страховку, потом ты прицепишь карабин к ней и осторожно пойдешь вперед. – Инструктор скинул свой рюкзак.

Паша нашел трещину в скале, вбил металлический крюк, просунул в проушину веревку и завязал ее крепким, тройным узлом. Аккуратно пройдя по выступу на другую сторону, он натянул веревку и также ее закрепил.

– Цепляйся! – крикнул Паша.

Руслан не сдвинулся с места. Из глубоких каменных расселин веяло могильным холодом. Он побледнел, страх как липкая смола окутал все его тело.

– Ну что же ты! Давай! – Паша махнул рукой.

– Сейчас… – еле слышно пробормотал Руслан, пристегивая карабин. Он попытался сделать шаг вперед, но идти не смог. Ослабевшие ноги отказывались слушаться. Тогда юноша осторожно лег на живот и медленно пополз.

Каждое движение давалось Руслану с огромным напряжением. Во рту пересохло, пот заливал глаза. Мелкий камень царапал руки, сбивал колени. Вдруг он почувствовал чей-то тяжелый взгляд, и ему стало не по себе. Руслан повернул голову и посмотрел вниз, в мрачную пустоту. Из темной пучины на него смотрели огромные, немигающие цинково-желтые глаза c огненно-красной радужной оболочкой. Они притягивали и гипнотизировали. Юноша в ужасе замер, не в силах пошевелиться. Какие-то невидимые силы закружили голову, замутили разум. Сердце испуганно сжалось, в груди похолодело.

– Руслан! – крикнул инструктор. – Что с тобой?!

Руслан тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, взять себя в руки. Он приподнялся на коленях, но тут же пошатнулся и потерял равновесие. Его ноги поползли вниз, увлекая за собой россыпь мелких камней. Они падали в пропасть, беззвучно исчезая в черной пустоте.

«Пропасть – пропал, пропасть – пропал, пропал…» – что-то противно запищало внутри.

Руслан испуганно втянул голову в плечи, пытаясь вжаться в землю, втиснуться в камни, спрятаться. Ему казалось, что если он сейчас сдвинется с места, то упадет вниз и навсегда исчезнет в этой бездонной пропасти.

«Пропасть – пропал, пропал…»

Неожиданно кто-то крепко схватил его за руку.

– Спокойно. Без паники. – Паша бережно потянул Руслана к себе. – Пойдем вместе. Я иду сзади, ты – впереди. Вниз не смотреть.

Руслан плохо помнил, как он, будто в тумане, видя перед собой лишь размытый силуэт желтых глаз, сжав веревку слабыми руками, пополз вперед…

Позже, когда группа уже вышла на равнину, Паша разрешил короткий отдых. Он подошел к Руслану, присел рядом. Вытирая потное лицо, улыбнулся ясными синими глазами:

– Не бойся, все уже позади…

– Да, я, – еле слышно промямлил Руслан, – и не боялся…

– Да ладно, не ври своим.

Инструктор добродушно хлопнул его по плечу. – Твои вытаращенные от адреналина глаза были видны даже, наверное, оттуда. – Он показал пальцем в небо. – Но ты не переживай, так бывает. Без поражений нет побед. Страх – это нормально. Все боятся. Не верь, если кто-то скажет, что это не так. Не страшно только дуракам. Самое опасное, что человек в страхе перестает думать. У него срабатывает животный рефлекс. Он или цепенеет, не в силах действовать, или, наоборот, что-то быстро, не соображая, пытается сделать. Так многие и погибают… Нужно учиться справляться со своим страхом.

– А как? – тихо спросил Руслан, чувствуя, как по спине прокатилась волна дрожи и ее отзвуки пронзили кончики пальцев.

– Переживать его в себе. Наблюдать за ним. Идти на него. Делать то, чего больше всего боишься. А еще медленно дышать и расслабляться. Вот так примерно.

Паша закрыл глаза, положил кисти рук на колени и не спеша сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– И еще, запомни, – инструктор понизил голос почти до шепота, – если долго будешь смотреть в бездну, будь готов к тому, что бездна посмотрит в тебя…

Руслан вздрогнул:

– Кажется, я уже…

– Ну, тогда ты уже знаешь, что это такое, – кивнул Паша. – Но берегись. Этот омут может затянуть. Особенно когда боишься… – Паша заметил волнение на лице Руслана, его колкий взгляд. – А вообще-то, это дело привычки, – вслух произнес он.

– В смысле? – спросил Руслан.

– Чем чаще сталкиваешься с опасностью, тем меньше будет появляться страх, – объяснил инструктор. – Человек ко многому привыкает. Так что, если бы ты еще раз прошел это место, думаю, было бы уже все по-другому…

И хотя вся группа видела, что произошло на перевале, вечером никто Руслану не сказал ни слова. От этого его еще больше мучило чувство стыда. Он злился, сжимал кулаки, проклинал свой позор. Мрачное настроение отравляло все вокруг. К еде Руслан не притронулся. Не стал, как все ребята, сидеть у вечернего костра под дружные разговоры с горячим чаем и песнями под гитару.

Весь вечер юноша старался чем-то себя занять: он укреплял растяжки на палатке, перебирал вещи в рюкзаке, вымыл грязные на толстой подошве ботинки, сходил за водой на ручей недалеко от лагеря.

Там Руслан столкнулся с Сашкой. Тот, набирая воду в закопченный черный котелок, повернулся, сверкнул глазами и бодро пропел:

– «Если ж он не скулил, не ныл;
Пусть он хмур был и зол, но шел,
А когда ты упал со скал,
Он стонал, но держал;
Если шел за тобой, как в бой,
На вершине стоял хмельной, —
Значит, как на себя самого,
Положись на него!» [1]

Они не сказали друг другу ни слова, но перед самым отбоем Руслан понял, что ему нужно делать.

И вот сейчас он уже почти подошел к знакомому выступу. Оглянулся по сторонам. Вокруг натянутой стрелой пронзительно звенела тишина, и только утренний туман живо клубился по темным скалам.

В лагере, наверное, уже проснулись, и скоро его будут искать. Нужно торопиться. Руслан осторожно подошел к пропасти, присел, обмотал страховку вокруг большого валуна и закрепил ее конец на своем ремне. Потом он опустился на колени и осторожно пополз вперед. Сердце учащенно забилось. Этот звук отдавался в голове чередой пульсирующих ударов.

– Еще раз… – упорно повторял он про себя. – Еще раз…

Руслан остановился на самом краю провала и с опаской посмотрел вниз. Вновь перед ним была она – огромная и мрачная бездна. Он снова почувствовал ее холодное дыхание. Юноша опустил голову на руки, закрыл глаза и стал медленно, как учил Паша, дышать.

Руслан представил, как там внизу, в этой безмолвной пустоте, в которой нет ни времени, ни тепла, ни света, год за годом, век за веком капли воды настойчиво точат камни, крошат их, стирают в пыль, чтобы потом они снова когда-нибудь возродились. Так происходит этот бесконечный круговорот, и никто не в силах его изменить…

Руслан прислушался к себе, открыл глаза, посмотрел на руки. Они не дрожали. Тело расслабилось, дыхание стало ровным. Его взгляд коснулся стен впадины. Он заметил, как по ее краям пробивается к свету темно-зеленый мох, в разные стороны расползаются глубокие, извилистые трещины, мириадами стекают куда-то вниз капли прозрачной росы. Руслан медленно протянул руку и провел пальцами по вьющейся, напоминающей змею расщелине, почувствовав ее шершавую холодную поверхность.

Он все смотрел и смотрел вниз и не сразу понял, что отчетливо видит все, кроме одного – тех страшных, немигающих желтых глаз. Руслан вздохнул с облегчением. Кажется, дьявольское наваждение прекратилось, пропали колдовские чары. Его больше не мучил страх. Исчезло презрение к самому себе, которое вчера нахлынуло жесткою волною, перевернуло и чуть не погубило. Его сердце зазвучало свободно и радостно.

Бездна больше не смотрела на него. Это видение исчезло, превратилось в прошлое и осталось лишь в его воспоминаниях, о которых он через много лет будет рассказывать своему сыну, поднимаясь с ним в горы по такому же извилистому и трудному пути.

Возвращение в будущее

Рассказ

1

Свинцовые тучи висели над хмурой Москвой. Папа с дочерью стояли у окна. С высоты двенадцатого этажа они смотрели, как в окнах домов зажигается свет. По дороге ехали автомобили, спешили на работу люди. Около подъезда размахивал метлой дворник Муслим.

Дочь тяжело вздохнула, хлюпнула носом:

– Па…

Александр Петрович вздрогнул:

– Что, Надюш? Опять страшный сон?

Надя, стоя на протезах и опираясь на костыли, потерла мокрые глаза:

– Угу.

Ей снилось, что она заблудилась в дремучем лесу. Рядом раздался вой. Между деревьями мелькнули горящие желтые глаза. Волк… Он крался по ее следам, роняя на землю тягучую слюну. Надя в ужасе убегала по устланной сосновыми иголками земле, спотыкалась и падала. У нее дрожали губы, по щекам ручьем лились слезы. Волк громко рычал, скалил пасть. Его ноздри раздувались, шерсть встала дыбом. Через мгновение чудовище бросилось на Надю, вцепилось клыками в горло. Она дико закричала…

Александр Петрович погладил дочь по голове:

– Не бойся… Это только сон…

С тех пор как с дочерью два года назад произошел несчастный случай, он сам был все время в каком-то полусне. Так, словно находился внутри пустой, темной комнаты, внутри которой не было ни воздуха, ни света, ни звука. Там он с ужасом забился в угол, сел на корточки, судорожно сжимая голову руками. Ему отчаянно хотелось забыть все, что было. Оказаться в другом месте, в другом состоянии. Прошлая реальность, как в каком-то фантастическом триллере, разрушилась. Жизнь, как в кино, поставлена на паузу…

Надя вздрогнула:

– Страшно, когда спишь… И когда просыпаешься…

Александр Петрович обнял дочь:

– Все будет хорошо. Только я тебя прошу, с мамой не ругайся.

Надя подняла голову, удивленно округлила глаза:

– Откуда ты знаешь? Тебя же не было вчера дома!

– Зато вечером я видел ее заплаканное лицо.

– Она сама виновата. Ведет себя как кислая капуста. Причитает все время.

– Надя, да в чем же она виновата? – Александр Петрович посмотрел на дочь. – А кто тебе помогает? По больницам возит? Массаж делает?

Надя обиженно шмыгнула носом:

– Она меня не понимает…

– А ты ее?

– И я… Па, а ты ночью опять не спал? В твоей комнате горел свет.

Александр Петрович сглотнул ком в горле:

– Не спалось что-то…

Мучаясь бессонницей, он несколько раз вставал ночью, брал кисти, подходил к мольберту. Осторожно прикасался к холсту, но тут же быстро, как от огня, отдергивал руку. Перед глазами по-прежнему стоял черный квадрат. Черным был холст. Рамка. Краски. Комната. Ночь за окном. Все цвета превратились в один мрачный оттенок. Глаза художника перестали видеть привычную палитру. Горе выжгло цвета радуги. Он больше не мог писать…

2

Полгода назад, когда Надя научилась стоять на протезах, Александр Петрович, по совету одного знакомого, привез ее в старый фитнес-клуб. Они с трудом нашли место на крохотной парковке около здания, которому требовался ремонт стен и замена освещения.

В кабинете Надю встретил директор по имени Космос. Немолодой, широкоплечий, в синем спортивном костюме, он, несколько минут бесцеремонно разглядывая девушку, покачивал головой и цокал языком.

Наконец спросил:

– Ну и чего ты хочешь?

– Стать другой…

– Я не волшебник, – нахмурился он, – ноги я тебе не верну.

– Мне нужна сила.

– Зачем? Чтобы ходить на костылях?

Надя медленно, опираясь на костыли, подошла к зеркалу, придирчиво посмотрела на себя, брезгливо скривила рот:

– Чтобы выбросить их!

Космос сел на край стола, засунул руки в карманы:

– У тебя не получится.

Лицо Нади сначала покраснело, потом побледнело. Она вскинула сердитые глаза:

– Почему?

– Не сможешь.

Ее зрачки сузились, губы побледнели.

– А у вас на стене написано, – она кивнула на постер за спиной директора, – «Если сильно захотеть, можно в космос полететь!»

Он хитро прищурился:

– Это не для всех.

– Я смогу!

Космос склонил набок большую коротко стриженную голову:

– Слушай, на фиг тебе это нужно? Забей! Живи спокойно! От железа будут синяки, мозоли и порванные мышцы.

Надя крепко сжала кулаки. Пальцы судорожно ухватились за ручки костылей, кисти рук побелели:

– Не нужно страшилок. Я уже своё отбоялась…

Космос процедил сквозь зубы:

– Ну смотри. Сама напросилась. Жалеть тебя здесь никто не будет.

Он достал из кармана телефон, набрал номер:

– Эльдар, зайди. Дело есть.

Космос пристально посмотрела на Надю:

– Тренируйся пока. Посмотрим, на что ты способна. Через полгода в городе будут проходить параолимпийские женские соревнования по атлетике «Перспектива». Выиграешь – поверю. Фото на доске почета повешу. А если нет – пойдешь домой TicToc смотреть.

Надя почувствовала, как в горле пересохло:

– Ладно.

– Тренером твоим будет Контра… э-э… Эльдар…

3

Так Надя познакомилась с Эльдаром. Безногая хрупкая девушка и молодой черноволосый тренер с мощным торсом и накаченными мышцами часто подшучивали друг над другом.

Как обычно, увидев Надю в зале, Эльдар махал ей рукой и громко кричал:

– Привет, мелюзга!

Наде в Эльдаре нравилось все. Но только не голос. Она никак не могла привыкнуть к несоответствию накаченного мужского тела и писклявого голоса.

– Салют! Ты все пищишь? – язвила она.

Эльдар на правду не обижался. Он с юмором относится к шуткам. И даже к тому, что его за глаза называли Контрабасом.

– Давай быстрей! – подгонял он ее. – А то на гонку отправлю!

Надя корчила гримасу, шаловливо высовывала язык:

– Накась!

Эльдар грозно сверкал глазами:

– И не шакаль. Я этого не люблю.

Эльдар не терпел, когда его ученики огрызались на тренировках. В такие минуты он, покачиваясь на ногах с пятки на носок, складывал руки на груди, напрягал широкие скулы, раздувал ноздри загнутого книзу хищного носа.

Особо строптивых он отправлял на гонку: бег на дорожке, жим штанги, качание рук, пресса и ног, отжимание на руках и опять бег на дорожке. И так несколько кругов. И плевать ему было на то, что кто-то из его учеников приезжал на тренировки на дорогом автомобиле и одевался в фирменный Nike.

Эльдар, как опытный пилот самолета, знал свой маршрут. И крепко держал штурвал, задавая вектор и скорость движения. Он не отвлекался на помехи, когда кто-то недовольно фыркал, уходил с тренировок, хлопнув дверью, или жаловался Космосу. Для него было важно одно – доставить своих пассажиров в пункт назначения. Как бы они ни сопротивлялись и ни истерили. Он не спрашивал, какое у них настроение и успели ли они сегодня позавтракать. «Жесть», – говорили одни. «Злой татарин», – подхватывали другие. «Контрабас беспредельный», – огрызались третьи.

Многие не выдерживали, уходили. Но те, кто оставался, со временем преображались. Обрюзгшие мужики становились атлетами, а расплывшиеся женщины могли похвастаться стройной фигурой.

Надя тяжело привыкала к жестким тренировкам. Она часто бесилась, обзывалась, бросала в Эльдара то бутылку с водой, то мокрое от пота полотенце. А потом в раздевалке плакала и кусала губы.

Несколько раз приходил Космос. Он молча стоял в стороне, смотрел исподлобья, качал головой. Потом, что-то насвистывая себе под нос, по-медвежьи переваливаясь с бока на бок, уходил.

– Ладно, – примирительно ответила Надя. – Иду… Спешу и падаю.

Она переоделась, медленно опираясь на палки для ходьбы, вышла из раздевалки.

– Давай на разминку, – проговорил Эльдар тоном, не терпящим возражения.

Надя тоскливо посмотрела на беговую дорожку:

– А может быть, сегодня начнем с жимов?

Эльдар строго посмотрел:

– Хочешь как полегче? Я тебе и так настроил самую низкую скорость. «Бабушка» называется. Шагом пойдешь.

Надя обиженно надула губы.

Эльдар сложил руки на груди:

– Не будь старухой! Или ты забыла, что у тебя впереди «Перспектива»?

– Ну Контрабасик, ну пожалуйста! – взмолилась Надя, сложив ладони перед грудью. – Я же вкалываю как на каторге. Посмотри!

Она засунула палки под мышки, вытянула руки, показала ладони с набухшими мозолями.

Эльдар даже глазом не моргнул:

– Мелюзга, хватит сказок. Ты не Шахерезада, а я не Шахрияр.

В глазах Нади сверкнул вызов:

– Так, да?!

Она быстро развела руки в стороны, напрягла бицепсы. Два крепких бугорка мышц послушно приподнялись:

– А это что? – Надя посмотрела на Эльдара.

Он шутливо поморщил нос:

– Это? Детское недоразумение.

– Тьфу на тебя! – огрызнулась Надя.

– Ты лучше покажи другое.

– Что?

Эльдар почесал черную, аккуратно подстриженную бородку:

– Свой характер.

Надя, опустив глаза, молчала.

Эльдар положил руку на ее плечо:

– Мелюзга, не дуйся. Ты же здесь не просто железки таскаешь. Ты себя закаляешь. Крепче стали будешь. Так ты хочешь победить?

– Ладно, – вздохнула Надя, – садист несчастный…

В это время мимо проходил новый тренер:

– Слышь, а кто это? – спросил он у Эльдара, показывая на Надю, ковыляющей походкой идущую к беговой дорожке.

– Это? Маленькая железная леди.

4

– Сегодня утром я пила кофе. Он был без вкуса, – пухлое лицо Натальи Владимировны исказилось, – какая-то бурда! Даже аромата не почувствовала!

Она вздохнула, тяжело откинулась на мягкую спинку кресла в кабинете психолога.

– Плохой кофе? – Аркадий Львович, медленно протирая большие очки в роговой оправе, не сводил внимательных глаз с пациентки.

– «Амбассадор». Много лет его пью…

Она сложила на коленях полные руки, разглядывая плинтус под белым потолком:

– Вы не представляете, как мне тяжело! Я очень устала! Растолстела… В платья не влезаю… Спортивный костюм ношу…

Кустистые седые брови Альберта Львовича приподнялись:

– Наталья, я вам уже объяснял. Вы едите слишком много сладкого.

– Да я уже вся как киндер-сюрприз, – горько усмехнулась Наталья Владимировна, хлопнув себя по полным бокам.

– Понимаю. Тяжело. Но вам нужно взять себя в руки. Ведь сахар – наркотик. Он вызывает привыкание. И вам требуется его все больше и больше. Нужно отказаться от пирожных, шоколада, конфет…

– Легко сказать…

– В этом и проблема.

– Да разве в этом, доктор? – Её пухлое лицо исказилось, задрожало. – С Надей беда! В этом все дело!

Альберт Львович понимал, что Наталья Владимировна права. Но он знал и другое. Если она как мама Нади не сможет себе помочь, то дочери она не поможет.

– Конечно, – психолог снял очки, несколько раз потер переносицу, – вы правы.

– Вы не представляете, что у нас дома происходит. – На ее щеках запылали два багряных пятна. – На прошлой неделе отец принес Наде на день рождения букет роз. А она ни с того ни сего зарыдала, схватила цветы и с диким ревом швырнула их на пол. Кричала, что она никогда больше не будет отмечать день рождения. Ведь это самый ужасный день в ее жизни! Она может устроить истерику из-за остывшего супа. А вчера за столом плевала в меня косточками. Я сделала замечание, так она меня сукой обозвала! А может и матом послать. Иногда я начинаю ее так ненавидеть, что готова убить!

Наталья Владимировна прикрыла глаза, по ее щеке покатилась слеза и исчезла на дрожащих губах.

Альберт Львович что-то записал в тетради, задумчиво произнес:

– В каждом лекарстве есть капля яда, а в каждой любви – капля жестокости.

– Каждое утро просыпаюсь и думаю, – Наталья Владимировна всхлипнула, – может быть, сегодня это пройдет. Но проходит месяц, второй, третий… И ничего не меняется. Кажется, нет больше надежды… Пью валериану. Глотаю феназепам. Она меня выводит из себя! Постоянно срывает на мне злость. За что? Не понимаю!

– И не поймете. У нее другой мир. И мысли, и чувства. Это все равно, что искать с фонарем темноту.

– И что же делать?

– Терпите. Будьте рядом и слушайте. Старайтесь быть частью ее разговора с этим миром. Он для нее изменился. Но она никак не может с этим смириться.

Альберт Львович наклонился вперед, положил локти на колени, сцепил большие кисти руки в замок:

– Знаете, почему в салоне самолета при разгерметизации сначала нужно надеть кислородную маску взрослому, и только потом ребенку?

Наталья Владимировна достала из кармана скомканный платочек, приложила к краю глаз:

– Знаю…

Доктор отклонился на спинку кресла:

– Вы не можете сломаться. У Нади, кроме вас и отца, никого нет. А ей нужна помощь. И она пытается…

– Вижу. Она сама мучается. Ночами не спит. Рисует много.

– Надя мне показывала…

– Она всегда любила рисовать, – Наталья Владимировна грустно улыбнулась, – ребенком брала мою помаду и чертила на обоях. Ей нравился розовый цвет и аромат. Потом отец ее учил. В художку несколько лет ходила…

– Это хорошо. Рисование развивает воображение. А оно не имеет границ. Воображение сильнее, чем знания. В нем все возможно. Это для Нади сейчас важно. Вы говорили, что она всегда была отличницей?

Наталья, хлюпая носом, достала смартфон, открыла галерею, протянула доктору:

– Посмотрите… Это ее старые фотографии. Грамоты, дипломы, медали, кубки… Она хотела все это выкинуть. Я стала отбирать, а она завизжала, чуть не ударила меня. Я собрала все в коробку, отвезла к знакомым.

От греха подальше. Надя всегда хотела быть первой. С детского сада. С мальчишками дралась. В школе с первого класса отличница. На спортивные соревнования ездила, медали привозила. В институте староста группы, красный диплом…

Со школьных фотографий на Альберта Львовича смотрела невысокая стройная девушка с зелеными пронзительными глазами, сжатыми губами, короткой стрижкой каштановых волос.

– Надя не хочет себя признавать неудачницей. И у нее есть редкое качество. Она целеустремленная. И это ей раньше помогало.

– Раньше?

– Да. Но сейчас ей нужно измениться. Принять, что старые правила для нее больше не работают. Она не сможет быть первой там, где была. Ее жизнь изменилась. Она больше не свободна. И хотя она не хочет принимать новые условия, ей придется. А пока она бьется как птица в клетке, страдая сама и заставляя страдать других. Она боится…

– Чего?

– Новой жизни.

– О господи!

– Она не будет такой, как была. Но она может и должна стать другой. Сломанный палец срастется, даже если мы не обратимся в травмпункт. Вопрос, сможем ли мы после этого брать кружку так, чтобы не расплескать чай?

– Вы ей поможете? – Наталья Владимировна с надеждой посмотрела на доктора.

Альберт Петрович вздохнул:

– Знаете, сколько нужно психологов, чтобы поменять лампочку? – И, не дожидаясь ответа, он сам закончил: – Один. Если лампочка готова меняться.

5

Надя лежала на полу в своей комнате и, высунув язык, увлеченно рисовала. Вокруг нее в беспорядке разбросаны картины, рисунки, карандаши, кисти. Она заканчивала рисунок, добавляя последние штрихи. На холсте ущелье, зажатое по бокам горами с заснеженными вершинами. На переднем плане человек с книгой в руке. Его фигура согнута, голова опущена. Он, преодолевая сопротивление сильного ветра, медленно идет к реке. На берегу разбитая лодка со сломанными веслами.

Тихо вошла мама. Подошла, опустилась рядом на колени:

– Красиво…

– Тебе нравится?

– Очень. А кто этот человек?

– Да это же Юра Искатель!

С Юрой Надя познакомилась во дворе пару месяцев назад. Она увидела долговязого парня в потертых штанах, кроссовках на босу ногу, в мятой куртке с закатанными по локоть рукавами. Около мусорных контейнеров он искал книги. Жильцы их часто выбрасывали как старые, изношенные ботинки.

На вопрос, зачем ему книги, Юра, сверкая блуждающими за толстыми линзами очков глазами, ответил, что ищет в них очень важное.

Юра рассказал, что всегда любил книги. Читать в три года его научила мама, учительница русского языка. В пять лет у него уже была своя библиотечка. В шесть он пошел в школу. Книги помогали ему хорошо учиться. Он с медалью окончил школу, два года проучился в университете на филологическом факультете. А потом вдруг задумался: «А зачем все это?» Для чего эти кучи учебников и конспектов? Зачеты и экзамены? Чтобы потом кому-то пересказывать то, что уже и так давно известно? Он думал, что должно быть что-то более важное в жизни. И однажды Юра понял, что он должен найти. Правду. Без нее не стоит Земля. Нет Мира. Нет Человека. Но только вот в чем она? В жизни? Смерти? Во времени?

В университете он приставал с вопросами к преподавателям, пропадал целыми днями в библиотеках, перерывая груды книг и справочников. На курсе его прозвали Искателем. Юра расспрашивал маму, родных, друзей. Но они не знали. И тогда он забросил учебу и остался наедине с книгами.

Сейчас он живет с мамой в маленькой комнате, на ее пенсию. Иногда он, чтобы покупать еду, подрабатывает.

– У меня много книг. Вся комната завалена, – торопливо говорил Юра, покачивая головой, – я даже сплю на них. А те, что некуда класть, отношу в подвал. Там у меня хранилище. Читаю день и ночь. В книгах часто врут, – мысли в голове Юры быстро менялись, – но я точно знаю, что где-то есть Правда… Я должен ее найти… Ты не знаешь, как мне успеть прочитать все книги?

– Я мало читаю. – Надя неопределенно пожала плечами.

– А я мало ем и пью, – Юра быстрым движением отбросил со лба длинные темные волосы, – это отвлекает. Но я все равно не успеваю.

По лицу Нади пробежала тень:

– А мне психолог говорил, что нет одной Правды, она у каждого своя. Для кого-то одно, а для кого-то другое.

Она опустила руку в карман куртки, достала ключи с брелоком.

– Как вот эта египетская пирамидка, – Надя взяла желтый четырехгранник с разноцветными камушками, покрутила в разные стороны, – и каждый видит ее со своей стороны. Вот здесь камушек зеленый, а на другой стороне – красный…

– Дурак твой психолог! – горячо выпалил Юра, надув губы. – Хотя… Вот ты как думаешь, Земля круглая?

– Да.

– Откуда знаешь?

– Так в школе детей учат.

– А ты сама измеряла кривизну Земли?

– Нет.

– Значит, ты этого не знаешь?

Надя отрицательно покачала головой.

– Вот! – довольный, улыбнулся Юра. – Ты не знаешь. Ты веришь. Тому, что сказали другие. Так все и живут. Сами не знают, но верят другим. А вот что ты знаешь сама? Того, что не знают другие? – Он вдруг замолчал, быстро окинул Надю торопливым взглядом: – Слушай, а почему ты на протезах?

– Так, – Надя как-то странно улыбнулась, потупилась, – потом как-нибудь расскажу…

На следующий день они вдвоем с папой купили для Юры в секонд-хенде джинсы, пару маек и толстовку, а из продуктового магазина мама принесла теплый осетинский пирог с мясом. Все вместе они собрали дома большую сумку с книгами.

– А почему лодка разбита и весла сломаны? – Наталья Владимировна кивнула на рисунок, – он же не сможет на ней уплыть…

Надя сдвинула брови, опустила глаза, задумалась.

6

Пришел отец Илья. Бодрой походкой зашел в комнату, прикоснулся к наперсному кресту на груди, зажег лампадку, перекрестился на икону Богоматери:

– Здравствуй, Надя. Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз.

Надя в одежде, неподвижно, как мумия, лежала на постели. Время от времени она чиркала зажигалкой и долго, не мигая смотрела на огонек пламени.

Священник поправил черную рясу:

– А к исповеди приготовилась?

– Отец Илья, вы опять за старое? – безразличным тоном проговорила Надя. – Может, не надо, а?

Священник смущенно поправил скуфью:

– Крестик-то хоть надела?

– Нет…

Отец Илья присел на стул:

– Ничего… Трудности для смирения полезны. Я хочу тебе помочь полюбить новую жизнь.

Надя отбросила зажигалку, приподнялась на локтях, с вызовом посмотрела на священника:

– А если мне не нужна новая? Если я хочу старую?

Отец Илья вздохнул:

– Прежнего не вернуть. Но Господь милостив. Он может дать тебе духовную жизнь. И в твоих силах полюбить ее так сильно, чтобы уже никогда не вернуться к прежней. Ты должна жить духом, а не плотью…

– Но вы же говорили, что тело и дух едины? Как же мне их разорвать? Куда мне деть свое уродское тело?

– Никуда. Оно всегда будет с тобой. Это может тебе не нравиться. Как сорокаградусный мороз зимой. Но делать нечего. Мы приспосабливаемся. Тепло одеваемся и пьем витамины, чтобы не заболеть. Тебе нравится зима?

Надя недовольно передернула плечами:

– Зачем вам?

– Тебе придется позаботиться о себе.

– Купить шубу?

– Смешно, – улыбнулся отец Илья, и на его молодых щеках с жидкой рыжей бородкой появились ямочки, – но я говорю о другом. О твоем духе. Его надо укреплять.

– Как?

– Читай каждый день акафисты. Иисусу, Божьей Матери и Николаю Чудотворцу. Пей святую воду. Сейчас комнату твою освящу.

Отец Илья достал из сумки воду в пластиковой бутылке, налил в небольшой тазик, поставил его под икону, прочитал молитву. Продолжая молиться и креститься, он несколько раз окунул в тазик кисточку и побрызгал водой на стены:

– Услыши нас, Всемилостиве, и благослови жилище сие и живущих в нем… Ныне и присно и во веки веков. Аминь… Ну вот, теперь ты под божественным покровом.

Надя с иронией посмотрела на отца Илью:

– Вы как Боржоми. А мне сейчас водки хочется.

– Ну что ты, Надя…

– Вы сами-то верите в то, что говорите?

Отец Илья кивнул:

– Конечно. Хочу, чтобы и ты поверила. И тогда ты станешь сильнее. Господь поможет тебе жить не прошлым, а настоящим. Может быть, когда-нибудь тебе захочется поделиться своими переживаниями с другими. Рассказать о своем освобождении. Показать, что этот путь открыт и для них тоже.

– Это как?

– Ходить в больницы, общаться с теми, кому нужна помощь. И хотя память останется с тобой…

Надя брезгливо искривила губы:

– Вы хотите, чтобы я себя такой помнила всегда?

Она вдруг захлопала мокрыми глазами, судорожно сглатывая, запрокинула голову на подушке.

Отец Илья покряхтел, откашлялся:

– Надя, послушай. Господь хочет, чтобы ты читала свое прошлое, как книгу о том, что уже случилось. А не о том, что будет с тобой в будущем. Знаешь… Однажды Христа спросили, кто виноват в том, что один юноша слеп, – он или его родители? Знаешь, что Господь ответил?

Надя перестала всхлипывать, приподняла голову:

– Что?

– Никто. Господь это сделал для того, чтобы на нем вершить дела свои.

– О боже! – в отчаянии простонала Надя. – Да зачем я Ему такая нужна?

– Замыслов божьих понять нельзя. Но он хочет, чтобы ты забыла все, что позади, и жила будущим. Так станет легче, уйдет боль…

Надя резко, как от удара током, дернулась, села на кровати.

– Боль?! Да что вы о ней знаете? – закричала она, и в ее глазах вспыхнул огонь. – Вы когда-нибудь кричали от боли? Бросались на стенку? Грызли по ночам мокрую от слез подушку?

Отец Илья опустил глаза:

– Надя, успокойся…

– У нас в квартире на окнах нет ручек. Сказать почему? А еще мать попрятала все ножи на кухне… Подслушивает… Подсматривает…

Батюшка сложил руки на коленях, тихо ответил:

– Только Бог может дать тебе силы. Но для этого нужно научиться любить Его.

– Любить?! – зло бросила Надя. – Да за что я должна его любить? За мою изувеченную жизнь?!

– За то, что он может даровать тебе другую любовь…

– Любовь? – Надя неожиданно села, в ее глазах заиграли дьявольские огоньки. Крылья носа по-звериному зашевелились. Она наклонилась вперед, стянула бретельку сорочки, озорно оголила плечо: – Скажите, Отец, а вас я привлекаю как женщина?

Батюшка смутился, бросил на Надю беспомощный взгляд:

– Надя…

Она зло прошипела:

– Идите ко мне…

Отец Илья отпрянул, вскочил, несколько раз торопливо перекрестился:

– Господи Иисусе Христе, Сын Божий, прости ей, она не ведает, что творит!

Надино лицо исказилось, она расхохоталась:

– Что, не хотите?

– Господи, помилуй меня грешного!

– И я не хочу вашего Бога! – Она в отчаянии закричала. – Не хочу!!!

– Господи, помилуй меня грешного! – крестился отец Илья, отступая к двери.

– Ненавижу!!!

– Верую, Господи, верую…

– Идите к черту!!!

После ухода священника в квартире еще долго раздавался истерический смех вперемешку с рыданиями.

7

Александр Петрович вошел в комнату, подошел к окну, распахнул шторы. В темную комнату хлынул дневной свет.

– Добрый день!

Надя нехотя открыла глаза, вяло зашевелилась:

– Что утро… Что день… Какая разница?

– Хандришь? Что-то вчера отец Илья так быстро ушел?

– Предлагал Боржоми… Я отказалась.

– Да, с тобой не соскучишься… То взрываешься как вулкан. То слово из тебя не вытащишь. Давай порисуем?

Надя тяжело вздохнула:

– Потом.

– Хорошо. А что ты хочешь?

– Хочу туда. – Она кивнула в сторону окна.

– Днем пойдем прогуляемся.

– Ты не понял, – в ее голосе послышались слезливые нотки, – я хочу к людям. Хочу быть с ними. Всегда.

Александр Петрович присел на край кровати:

– Ты же с нами…

– А я хочу с ними! – воскликнула Надя. – Хочу к людям! Сейчас!

– Надя… Подожди… У тебя все еще будет!

– Что будет? Что ты говоришь?! – Голос ее задрожал, по губам пробежала судорога.

– Успокойся…

– Мне все надоело! – вдруг закричала она и с силой ударила по стене кулаком. – Я устала! Здесь нечем дышать! Я не могу больше так!

Александр Петрович встал, обнял дочь, хотел взять ее на руки:

– Доченька моя…

– Не надо! – закричала Надя и вдруг с силой оттолкнулась руками от отца, вырвалась из его объятий и упала на пол.

Прямо на культи своих ампутированных ног.

– А-а-а! – страшно закричала она от боли так, как будто ее тело разорвали на части. Рот девушки исказился, рыдания заклокотали внутри и вырвались наружу: – А-а-а!

Александр Петрович рванулся к дочери, но та сквозь рыдания кричала:

– Не подходи! Не трогай меня! Мне только двадцать пять! Я хочу жить! Жить! Выйти замуж! Рожать детей! – Неожиданно она вытянулась, схватила стоящие в углу металлические протезы и с силой швырнула их в сторону: – Ненавижу эти проклятые железки! Ненавижу, как парни на меня смотрят! Ненавижу шептунов-соседей! Себя! Ненавижу всех!

– Наденька! – Папа бросился к дочери, обнял ее дрожащее тело.

Надя, жалобно всхлипывая, обхватила себя руками, свернулась клубком. Из обнаженных культей сочилась кровь.

Александр Петрович рванулся к тумбочке, схватил упаковку стерильных салфеток. Разорвал их, наложил на раны, сделал давящие повязки. Закрепил концы бинтов, завязав их вокруг изувеченных конечностей.

Приоткрылась дверь, в комнату заглянула испуганная Наталья Владимировна. Она хотела что-то сказать, но Александр Петрович только молча покачал головой. Та, прикрыв ладонью рот, опустила глаза, бесшумно закрыла дверь.

Папа поднял тело дочери на руки, отнес на кровать, укрыл одеялом:

– Ты у меня сильная, столько всего вытерпела… Здоровым мужикам такое не под силу… А ты справилась… – Он нежно гладил дочь по голове: – И с этим справишься…

Он растворил в чашке с водой порошок с обезболивающим, добавил снотворное:

– На, выпей… Вот и хорошо… А теперь постарайся заснуть. Ты у меня крепкая, как молодое дерево. Его хотели срубить. Но оно не поддалось. Топоры только поломались. – Он погладил руку дочери: – Спи… И пусть тебе приснится светлый день.

Надя закрыла глаза, затихла.

А горло отца сдавили спазмы, на лице заходили желваки.

Он вспомнил тот зимний день, когда Надя взяла его машину. Посередине кольцевой дороги, в десяти минутах от дома, машина заглохла. Вокруг на большой скорости проносились автомобили. Надя включила аварийные сигналы, вышла поставить дорожный знак. Она открыла багажник, но достать указатель не успела…

По его небритой щеке скатилась скупая слеза.

…В Надю на большой скорости врезалась старая бээмвушка. Страшный удар пришелся по ногам. От них ничего не осталось. Их пришлось ампутировать выше колен. Внутренние органы оказались разорванными. Врачи боролись за жизнь девушки. Они сказали, что шансов почти нет. Слишком тяжелые повреждения. Операция шла семь часов. Наступила клиническая смерть. Но врачам удалось спасти ее жизнь.

Родители сходили с ума от горя. Наталья Владимировна с опухшим от слез лицом все время рыдала. А когда уже не было сил, выла как тяжело раненный зверь, попавший в смертельный капкан. Александр Петрович не плакал. Он впал в душевную кому. Их пустили в палату к дочери только на третьи сутки. Надя была без сознания… Они держали ее ладони в своих руках и что-то тихо шептали. Сорок дней дочь была в коме.

Когда она пришла в себя, то первое, что спросила, а где же дедушка. Александр Петрович ответил, что он уже давно на небе.

Надя задумалась, что-то вспоминая, еле слышно проговорила:

– Па, а может быть, мне тоже пора на небо?

– Что ты, Надюшенька! – испуганно воскликнул тот.

Надя закрыла глаза. По ее впалой бледной щеке медленно сползла прозрачная, как родниковая вода, слеза.

Полгода она провела в больнице. Надя училась заново сидеть, брать в руки карандаш. После выписки она весила тридцать пять килограмм. Больше года шла реабилитация. Потом она сделала первые шаги на протезах…

8

Папа с дочерью стояли у окна. Желтый солнечный диск поднимался на горизонте. Начинался новый день. Они смотрели на большой город. На окнах домов играли солнечные зайчики. По дороге ехали автомобили, не спеша шли люди. Муслим с метлой в руках с кем-то разговаривал около подъезда. Неожиданно он поднял голову, улыбнулся и помахал им рукой.

Надя подняла руку, радостно замахала в ответ:

– Какой он хороший!

– Да, Муслим добрый…

Александр Петрович обнял дочь:

– Как раны? Не кровят?

– Нет, – Надя покачала головой, – ты умеешь лечить. Слушай, па… Прости… Я вчера что-то…

– Ничего. Бывает. Это твой организм борется с болезнью. Говорят, чем выше градус кипения, тем быстрее наступит выздоровление. Давай перевязку сделаю…

Надя улыбнулась, прижалась к отцу:

– Какой ты у меня заботливый… И сильный. – Она провела рукой по его густым волосам: – И совсем седой…

Александр Петрович прищурил глаза:

– Ладно про меня. Тебе волк-то снился?

– Да! – Надины глаза заблестели. – Но ты не поверишь! – Она взяла отца за руку. – Сначала все было как раньше. Косматая морда… Огромная пасть… Клыки… Но только он собрался на меня броситься, как вдруг рядом оказался ты. И мама. И Эльдар. И отец Илья. Я оглянулась и увидела там еще Альберта Львовича, Юру, Космоса, Муслима, врачей, медсестер… Нас было так много!

– И что же волк?

Надя весело засмеялась:

– Волчара струсил! Поджал хвост и убежал! – Она по-детски захлопала в ладоши. – А потом на небе появилось яркое солнце и вокруг запели птицы! Мы набрали в карманы семена фиалок и, куда бы ни пошли, везде их разбрасывали…

Надя вспомнила, как она вдыхала аромат лесных трав, а руки касались сочной травы. Она любовалась высокими соснами, тяжелыми еловыми ветками, яркими цветами на зеленых полянах. А на водной глади реки отражались солнечные лучи, играя всеми цветами радуги…

Папа нежно погладил дочь по руке:

– Кажется, ты победила Серого!

Надя просияла от радости:

– Ты знаешь, а я сегодня проснулась какой-то другой… Раньше я была как разморенная жарой муха.

– А сейчас?

– Как бабочка! – воскликнула Надя и весело замахала руками. – Только что выбралась из кокона! Весна же на улице! Хочется порхать!

– Так у нас впереди целый день! – отозвался Александр Петрович и посмотрел на картину с ущельем и фигурой человека с книгой в руке: – Ты переделала рисунок?

– Заметил?

– Конечно! Твой Искатель изменился! У него расправились плечи, поднялась голова. Походка стала решительной. А руки сжались в кулаки. Неплохо… Композиция правильная… Чувствуется напряжение… Мысль проявляется…

– Есть у кого учиться.

– Да… Только давненько мы с тобой не занимались.

– А давай завтра и начнем!

– Только без твоих эскизов красивых девушек без ног.

– Договорились! Знаешь, па, у Юры какая-то душа… Вся нараспашку, что ли… Но ему не хватает терпения. И силы. Пусть рядом будет крепкая лодка и целые весла. Тогда он сможет уплыть по реке за своей Правдой. Завтра рисунок ему подарю…

– И книги мы еще собрали.

– И книги… – Надя вдруг всплеснула руками: – А я придумала! Поехали сегодня кататься в метро! Полжизни там не была! Хочется в толпу! Посмотреть на бородатых парней. И смешных, с надутыми губами девчонок. И на мигрантов, что-то щебечущих на своем языке. И на заботливых мамочек с детишками! А еще хочу малину со сливками! Нет! Лучше пива с чипсами!

– Принимается! А маму возьмем?

– Конечно! Будем все вместе, как раньше…

Александр Петрович помог дочери подойти к кровати:

– Тогда айда одеваться…

Надя весело чмокнула его в щеку:

– А во вторник отвезешь меня на тренировку? Новые упражнения надо разучивать к соревнованиям… Я должна занять первое место. Хотя там и инвалиды…

– Тебе придется с ними побороться. Они же бойцы. – Александр Петрович протянул Наде протезы.

– Не боги горшки обжигают. Тем более, разбитые…

– Да, чуть не забыл, – он достал из кармана смартфон, – пока ты телефон не включила, Эльдар мне эсэмэску прислал. Он уже постер сделал с твоей фотографией и надписью: «Если сильно захотеть, можно в космос полететь!» Смотри!

Надя взяла смартфон.

– Ух ты! – изумленно выдохнула она. – Ничего я так получилась… Челочка, глазки, реснички… Только круги под глазами. И губы синие. Как у покойника. Но хоть протезы в глаза не бросаются… – Она вдруг замолчала. – Постой… Но я же еще не выиграла «Перспективу»?

– Эльдар сказал, что у тебя нет других вариантов.

Надя взяла протез, придирчиво оглядела его:

– Слышь, па, а может быть, и правда мне в космос пора? – Она быстро вскинула глаза вверх. – Ведь не было же еще безногих космонавтов?

Александр Петрович обнял дочь, прикоснулся к ее щеке губами:

– Ты уже в космосе, дорогая моя Надежда…

В эту ночь Александр Петрович нарисовал портрет Нади на фоне радуги, сверкавшей яркими драгоценными самоцветами.

Всегда храни наш талисман

Рассказ

Ночь тянулась мучительно долго. Легкое дыхание ветра проникало в открытое окно. Часто ворочаясь в кровати, то укрываясь одеялом, то скидывая его, юноша никак не мог уснуть. Он смотрел в темный потолок, его глаза лихорадочно блестели. Юноша вспоминал густую прядь волос, нежный румянец, разлитый по щекам, и белое платье, так подходящее к ее стройной фигуре.

«Странно, – подумал Митя. – Еще недавно я даже не знал о ней, а сейчас больше ни о чем не могу думать».

Ему захотелось вновь увидеть радостные глаза, услышать веселый смех. Юноша, поняв, что лежать больше не может, резко встал, подошел к раскрытому окну и распахнул его: в тишине этой летней ночи в нем нарастал прилив восторга и новых сил. Ему вдруг захотелось сделать что-нибудь грандиозное: отправиться в далекое путешествие, а может быть, покорить недоступную вершину или совершить геройский поступок. Это чувство переполняло его. Оно уже не помещалось в нем самом и все переливалось и переливалось через край, заполняя пространство вокруг. В эту минуту он был готов любить всех: и эту ночь, и простор необъятного мира, и каждого человека в нем.

«Какой прекрасной может быть жизнь», – радостно подумал он.

В ночном саду стрекотали цикады. Было еще темно, но уже ощущалось приближение рассвета: звезды, словно маленькие огоньки, разбросанные по темному небу, уже начинали медленно угасать. Скоро взойдет солнце и подарит свой первый луч молодому саду. Деревья начнут просыпаться, и он наконец-то услышит веселое пение ранней птахи.

Свежий воздух кружил голову, горячий взор устремился вдаль, торопя приход нового дня.

«Быстрей бы! – юноша посмотрел на часы. – Как же долго тянется эта ночь! Как невыносимо становится ждать!»

Устав, он прилег на истерзанную постель. Все это время его сердце билось пойманной птицей, сейчас стало успокаиваться.

«Сегодня я опять увижу ее!» – улыбнулся он, погружаясь в сладкий сон.

Ему приснился солнечный луч, утренняя роса на зеленых листьях и крошечная птаха, поющая свою веселую песнь.

* * *

Митя вырос в семье знатных московских аристократов. Его мать умерла от быстротечной чахотки, когда он был еще ребенком. Воспитывал Митю отец – граф Михаил Николаевич Вяземский, одно время занимавший высокий пост в Министерстве иностранных дел. Это именно отец настоял на том, чтобы юноша поступил в университет и готовился к карьере в этом ведомстве.

Сейчас он учился на последнем курсе, ждал скорого окончания учебы и начала новой, взрослой жизни.

А пока бурная, кипящая молодость брала свое. Митя верил, что рано или поздно его настигнет любовь. Он был почему-то в этом уверен. Юноша находился в предчувствии чего-то необыкновенного, сладкого и тайного. Однажды вечером приятели затащили Митю в Нескучный сад к цыганам. Там он увидел чернооких красавиц в ярких нарядах, сверкающих шалях, желтых кольцах и браслетах. Весь вечер в таборе звучали гитары и бубны, лились звучные песни, наполненные тоской и грустью, которые потом вмиг переходили в дико-радостные пляски до упаду. Искристое шампанское лилось рекой, уносившей юношу в дурманящие грезы.

Одна из цыганок подсела к Мите, взяла его руку:

– Хочешь узнать свою судьбу?

– Да, – замялся юноша, – но я не очень в это верю…

– Это неважно, веришь ты или нет, – улыбнулась цыганка, – она просто есть. У каждого. И у тебя тоже.

И, склонив голову, она стала внимательно рассматривать ладонь юноши.

– Жизнь у тебя долгая, – цыганка посмотрела на юношу своими черно-карими глазами, – но не простая. Вот видишь, – провела она пальцем вдоль ладони, – как долго тянется твоя линия жизни. Но вот здесь, – цыганка на миг замолчала, – она почти обрывается. Но ты не бойся. Линия потом опять продолжается. А вот рядом еще одна чья-то ниточка. Кажется, женская. Это твоя любовь!

– Любовь? – долгим эхом отозвался юноша.

– Да, и скоро ты ее встретишь…

Цыганка оказалась права. Через год, в начале лета, на городском балу Дмитрий познакомился с Натали – прелестной гимназисткой с густыми локонами светлых волос, бирюзовыми глазами и стройной фигурой в белом платье. Пригласив ее сначала на вальс, он протанцевал с ней весь вечер, заполненный торжественным полонезом, веселой и гордой мазуркой, быстрой и живой полькой, озорной кадрилью. В перерывах юноша бегал в буфет за шампанским, клюквенным морсом и фруктами.

– Синий цвет – цвет небес! – радостно кружась в танце и утопая в ее бездонных глазах, повторял он.

– Цвет небес для студентов-повес! – смеясь, отвечала девушка.

– Я совсем не такой! – горячо возражал он. – Вы еще сможете убедиться в силе моих чувств!

– Когда же это будет?! – сверкала глазами Натали. – Жду не дождусь!

Ее звонкий смех, чистота и детская доверчивость отзывались в сердце Мити приливом новых чувств. Он забыл про друзей, перестал видеться с отцом и с нетерпением ждал каждой встречи с Натали.

Они часто встречались, гуляли по летним московским улицам, Арбату, Петровке, Неглинной, где дворники в белых фартуках подметали тротуар, поливали на клумбах пестрые, яркие цветы, от которых сладко благоухал воздух, а многочисленные прохожие улыбались и раскланивались друг с другом. Потом они отправлялись на выставки или концерты, Митя приглашал Натали обедать в «Яр» или «Славянский базар», а вечером – в театр. Но все чаще вместо представлений они, затаив дыхание, летели на розовых крыльях в квартиру Мити на Тверском бульваре, которую снимал для него отец.

Там, наконец-то оставшись наедине, они долго не могли оторваться друг от друга, сгорая в страстных объятиях и пьянящих поцелуях. Их дыхание сбивалось, а тихие голоса дрожали:

– Мой дорогой, Митенка, а чего ты больше всего хочешь? – тихо шептала Натали.

– Быть с тобой, – стоя на коленях и целуя ее руки, ласково произнес Митя, – касаться каждой складки этого платья, и даже вот этой миленькой туфельки. А еще… – Он покраснел от своих желаний.

– До венчания этого нельзя. – Натали приложила маленький пальчик к его горячим губам. – Сейчас ты думаешь о теле, забывая про душу…

– С тобой я обо всем на свете забываю. – Юноша спрятал пылающее лицо в колени девушки.

Натали озорно взъерошила его темные густые волосы:

– Душа важнее. Она не должна иметь кривизны. – Потом Натали замолчала, печально вздохнув: – Митя…

– Что, любовь моя?

– Мое сердце чувствует, что твой отец будет против. Он не захочет, чтобы мы были вместе. Ведь моя семья совсем не знатная.

– Не переживай, все образуется, – стараясь не думать об этом, ответил Митя.

– А вот я сейчас погадаю и узнаю, что нас ждет! – Натали быстро вскочила, присела за стол и взяла чистый лист бумаги.

Она нарисовала солнце с лучами в разные стороны и стала зачеркивать лучики, приговаривая при этом: «Хлеб, вода, соль, беда». На последней палочке ее рука вздрогнула. Она тревожно посмотрела на Митю:

– Выходит «беда»…

Он бережно взял ее руку:

– Не печалься, милая! Все будет хорошо! Однажды мне цыганка нагадала встречу с тобой. С этих пор я самый счастливый человек на этой земле! А еще она сказала, что наша линия жизни очень длинная. И потом, помнишь, на последнем балу выступал губернатор и сказал, как хорошо жить в эти времена, что завидует нам, молодым, в какое замечательное время мы живем. Наступает прогресс, расцветает культура, к лучшему изменяется человек…

– Но говорят, что скоро будет война, – девушка перекинула рукой густую косу со спины на правое плечо, – мы с подругами даже записались на курсы сестер милосердия.

– У нас в университете тоже составляют списки добровольцев. Меня зачислили…

– Нет! – вскрикнула испуганно Натали. – На войне смерть…

– Но есть долг. Кто-то должен защищать Отечество… И тебя. – Митя обнял Натали, почувствовав на своем лице ее теплое дыхание: – И потом, этого не случится!

Он подхватил ее и радостно закружился по комнате, вдохновенно декламируя стихи:

– Я обещал любить тебя всегда.
И ждать всегда момента нашей встречи.
Через расстояния и города,
Моя любовь к тебе навечно.

Вдруг Митя остановился, таинственно посмотрел на девушку и что-то достал из кармана:

– Вот! Это тебе…

На его ладони сверкнул изящный золотой кулон в виде двух половинок сердца, с мелкой россыпью драгоценных камней.

Лицо Натали залилось румянцем, глаза заулыбались:

– Ой, Митя, какой красивый…

Юноша вложил украшение в руку Натали и шепнул:

– Всегда храни наш талисман.

Молодой человек не знал, что в это самое время старый граф узнал о страстном увлечении сына и уже вызвал его к себе для разговора.

Михаил Николаевич, седовласый, высокий и прямой, с живым блеском в глазах, встретил сына в своем кабинете. Он стоял за массивным столом, на котором громоздились стопки разных бумаг, несколько толстых книжных томов, позолоченный письменный прибор и черный телефонный аппарат.

– Молодой человек, вы похожи на кролика, у которого вынули половину мозга! – гневно сверкнул глазами старый граф. – О чем вы думаете?! Вы хотите погубить себя?! Лишиться блестящего будущего?!

Митя несколько раз пытался перебить отца, но сдерживался.

– Связались с какой-то гризеткой! – Граф громко стукнул кулаком по столу. – Она вам не пара.

– Она не такая! Я люблю ее! – страстно воскликнул Митя.

– Что вы знаете о любви?! Мальчишка, начитавшийся книжек! – Михаил Николаевич бросил взгляд на книжные шкафы, где за стеклом тускло поблескивали корешки книг. – Знаете ли вы, что страсть – это страдание, болезнь?

– Пусть так. Я готов…

– Вы больны, вам требуется лечение.

– Отец, я хочу жениться на Натали!

– Что?! – воскликнул граф. – Не сметь! – Он встал, заложил руки за спину и сердито посмотрел на сына: – Жаль, что сечь розгами вас уже поздно!

Митя стиснул зубы и зло бросил:

– Прикажете их принести, ваше сиятельство?

– Нет, – граф сделал несколько шагов и тяжело опустился в большое кресло, – прикажу вам ехать в Германию. Смею надеяться, что вы знаете, что сейчас в Европе сложная обстановка. Наши отношения с немцами сильно натянуты. В Берлине работает российская миссия. По моей просьбе вас включили в ее состав для выполнения важных поручений. Надеюсь, что полученное вами воспитание и образование помогут вам в этом. Вы готовы послужить России-матушке, как это делал весь наш род?

– Да, отец, – кивнул Митя, – но я хотел…

Михаил Николаевич закусил губу и сжал подлокотники кресла холеными пальцами, унизанными драгоценными перстнями:

– Нет!

Прошло несколько минут напряженной, гнетущей тишины, которую никто не решался нарушить. Наконец старый граф достал большой белый платок и тщательно вытер морщинистое лицо:

– А пока, молодой человек, до отъезда я запрещаю вам выходить из дома. Вам нужно остыть, прийти в себя, приготовиться к дороге. Распоряжения я уже сделал.

Граф встал, подошел к столу и нажал кнопку звонка. Открылись двери, вошли двое слуг, одетых в ливреи с расшитыми галунами, золотистыми эполетами и белыми аксельбантами.

Митя оказался под замком. За ним день и ночь следили. Он взывал и умолял, просил и требовал. Но отец был непреклонным. Митя метался в огромном доме на Моховой как раненый зверь в клетке, то порываясь вылезти в окно из своей комнаты на втором этаже, то убежать через кухню прислуги. Он пробовал подкупить слуг, чтобы они передали записку для Натали.

Но все было тщетно. Даже его карманный «Вальтер» калибром 7,65 мм со скрытым курком был отобран и спрятан в отцовском сейфе в кабинете.

В начале жаркого июля, опустошенный, в каком-то оцепенении, так и не увидевшись с Натали, Митя уезжал с Александровского вокзала за границу. Его провожал старый граф и несколько слуг. К закату склонялось бледное солнце, роняя на землю свои последние лучи. Один из них на миг задержался на Митином бледном лице, но он не заметил этого. Стоя на перроне, окруженный шумной толпой юноша нервно курил, быстро прохаживаясь из стороны в сторону. Паровоз дал гудок, на платформу упали клубы густого сизого дыма. Митя бросил окурок и быстро вскочил в синий вагон первого класса.

– С богом! – услышал он вслед, краем глаза заметив, как отец перекрестил его.

В вагоне-ресторане молодой человек заказал бутылку коньяка и стал пить из большого стакана, надеясь, что перестанет чувствовать острую боль в сердце. Но она все не проходила. Внутри было пусто и безжизненно. Митя полез в карман пиджака за бумажником и вдруг увидел выпавшую записку. Он лихорадочно, точно в бреду, поднял ее и судорожно прочитал строчку, написанную любимой рукой: «Всегда храни наш талисман».

Митя стиснул зубы и закрыл веки. По его щекам потекли горячие слезы. Он долго сидел, потеряв представление о месте и времени. Его тело безвольно раскачивалось в такт движения поезда, тонкие руки вяло лежали на столе, а длинные пальцы нервно подрагивали…

– Ваше благородие, – кто-то осторожно потряс его за плечо, – постель уже готова.

Митя поднял тяжелую голову и посмотрел мутным, невидящим взором:

– А? Что?

Перед ним стоял высокий кондуктор в фирменном мундире. Он учтиво поклонился:

– Постель готова, прикажете проводить?

Юноша обхватил голову руками и попросил дрожащим голосом:

– Телеграмму… На первой станции…

Служащий достал из кармана записную книжечку с карандашом и положил на стол:

– Извольте, нужен адрес и послание.

Митя невольно поморщился, с трудом вспоминая и записывая номер жилого многоквартирного дома в Большом Гнездниковском переулке, где он лишь однажды был в гостях у Натали.

Прошло еще несколько минут в глубоком и тяжелом молчании. Вагон скрипел и покачивался, безжалостно грохотали рельсы. Юноша закончил писать. Мятый листок покрывала неровная строка: «Моя любовь к тебе навечно!»

В купе, не раздеваясь, Митя рухнул на мягкий диван и забылся в кошмарном сне, часто просыпаясь ночью от собственного стона.

Он и не подозревал, что счастье может вдруг превратиться в безутешное горе, стать тяжелым бременем, с которым невозможно справиться. Этот страшный груз нельзя сбросить. От него невозможно избавиться. Не получится и убежать. К такому горю можно только привыкнуть. И со временем Митя притерпелся. Боль постепенно утихла. Образ Натали как будто померк, растворился в наступивших грозных событиях.

28 июля 1914 года в Сараеве был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцога Фердинанда со своей женой герцогиней Софией Гогенберг. Австро-Венгрия предъявила сербам ультиматум, а потом начала против них боевые действия. На ее стороне выступили Германия и Османская империя. В начале августа в войну вступили Россия, Франция и Великобритания. Началась Великая война.

В сентябре этого же года при передаче секретного пакета Дмитрия арестовали и бросили в тюрьму, обвиняя в шпионаже. Его не расстреляли, пытаясь добиться сотрудничества с немецкими властями. В заключении он провел почти год, испытав голод и холод, телесные муки и душевные страдания, пока не смог бежать с группой русских пленных. Нелегально пробравшись через несколько границ, Митя оказался на фронте и был зачислен добровольцем в русский пехотный полк.

* * *

С тех пор прошло много лет, и однажды наступило другое утро. Первый луч солнца разбудил верхушки старых деревьев, прыгнул на потрескавшийся подоконник. В комнате было душно. Пахло лекарствами. Старик, страдая бессонницей, лежал на кровати с открытыми глазами. Он никак не мог привыкнуть к этим долгим часам и своим воспоминаниям.

Вот и сейчас они вновь завладели им. Он вздрогнул и пошевелился. Кровать заскрипела, острый звук разрезал тишину. Больное сердце тревожно забилось, в сознании мелькнул знакомый образ: густые локоны, нежный румянец, белое платье…

Вдруг острая как лезвие мысль полоснула его, старик испугался, его глаза наполнились слезами, губы задрожали.

– Натали… Натали… – тихо позвал он.

– Я здесь, дорогой.

Он почувствовал на лице легкую женскую руку.

Митя облегченно вздохнул:

– Натали… Мне вдруг почудилось, что тебя нет…

– Успокойся, – она присела на кровать, наклонилась и нежно поцеловала его в лоб, щеки и губы, – я здесь.

– Это же не сон, правда? – тихо отозвался он.

– Нет, это жизнь, Митя. Ты проснулся, а я здесь, рядом. Как это было всегда. Даже на войне. Мы даже там были вместе. Помнишь?

– Помню. – Дмитрий нащупал руку жены и сжал ее. – Ты была такая красивая: беленькая косыночка, коричневое платье с красным крестом на груди, белоснежный фартук… Весь лазарет бегал за тобой… Пока ты потом не заболела тифом и чуть не умерла…

– Слава богу, я поправилась, – грустно улыбаясь, сказала Натали, – а вот ты после ранения не мог ни бегать, ни даже стоять. Лежал с головы до ног забинтованный и только сверкал своими большими карими глазами. По ним-то я тебя и узнала…

– Я первый тебя увидел…

– Первый, конечно, первый, – Натали нежно погладила руку мужа, – ты же иголочка, а я за тобой как ниточка. Хоть в праздник, хоть в горе… Мы всегда будем вместе. Ведь у нас есть наш талисман…

Натали опустила голову на грудь Мити, сжимая в руке блестящий кулон в виде двух половинок сердца.

Солнечный луч живо спрыгнул обратно в сад, быстро пробежался по утренней росе, задорно поднялся по дереву и радостно коснулся зеленых листьев. Крошечная птаха вновь запела свою веселую песнь.

Гоголь-моголь

Рассказ

Баба Дуся чувствовала себя нездоровой уже несколько дней. Проснувшись, как всегда, на рассвете, она помолилась на старый, потемневший образ в углу комнаты и растопила печку. И тут в груди у нее опять заболело, в ногах появилась слабость, в глазах потемнело. Осторожно, опираясь руками о край стола, она присела на скрипучую лавку и затаила дыхание.

За дверью громко кудахтали две ее голодные курицы, а под ногами крутилась старая, облезлая кошка.

– Сейчас, сейчас, голубушки, подождите… Вот только отпустит маленечко… – морщась, прошептала старушка.

После смерти мужа и отъезда в город детей она уже давно жила одна. Дом был старше ее на целый век и остался ей от матери. Когда-то он был полон людей. В этих стенах жила большая семья, здесь отмечали дни рождения и юбилеи, справляли свадьбы и собирались на поминки. Здесь выросли ее дети, отсюда они разъехались в разные стороны, сюда же обещали вернуться. Но время шло, а старый дом так и стоял пустым. Сруб со временем почернел, половицы ходуном ходили под ногами, треснутая печка чадила, а дырявая крыша протекала.

Баба Дуся, как и другие старики в этой маленькой деревеньке, жила огородом и крохотной пенсией. Общалась старушка лишь с соседом, дедом Митричем, своими разномастными курицами и старой кошкой Матрёной.

Боль немного отпустила. Баба Дуся осторожно встала, накрошила в блюдце хлебного мякиша, залила остатками молока и поставила на пол.

– Матрёна, Матрёна, – позвала она кошку, – кис-кис-кис…

Та подбежала и быстро все вылизала.

– Ну вот… И хорошо… – сказала старушка. – Поешь. Небось, мышей сегодня наловить-то еще не успела. Ты что же думаешь, они ведь тоже умные. Давно уж привыкли к тебе. Знают, где ты их поджидаешь. Вот и стараются обходить тебя стороной.

Баба Дуся медленно наклонилась, погладила кошку. Потом с трудом поднялась, открыла дверь во двор и выставила кормушку для кур, бросив туда пару горстей пшена. Две ее курицы, одна черная, другая белая, тут же подбежали, громко кудахтая и отталкивая друг друга.

– Не деритесь только, – сказала баба Дуся, присев на дверной порог, – чего драться-то, всем хватит. Вы же как сестры друг другу будете, хоть и кажетесь разными. Чего вам делить-то? Да… Хотя по-разному бывает. Вот мы с детьми не сладили, – старушка тяжело вздохнула, – все из-за деда моего, Василия Кузьмича. Когда страна-то наша развалилась, а вслед за ними и колхозы, так и запил он. Обидно ему было. Всю жизнь, почитай, в колхозе отработал. Еще в войну мальчонкой начал… А тут такое… Любой сорваться может. На меня руку поднимал. Чего не сделаешь по пьянке-то? Дети хотели, чтобы я его выгнала из дома. А куда ему, хворому, идти-то? Не было больше у него во всем свете ни кола ни двора. А как же можно живого человека на улицу-то выбросить? Вас вот и то жалко, а человека и подавно…

В груди у старушки вновь что-то больно защемило.

– Ох, Батюшки святы, – перекрестилась баба Дуся, – Боже, спаси и сохрани, – прошептала она пересохшими губами.

Старушка подумала, что надо немного полежать – и тогда боль отпустит. Раньше это помогало: отдохнешь, подумаешь о чем-то хорошем – и сразу становится легче.

Баба Дуся, с трудом держась за стену, дошла до своей железной кровати и тяжело опустилась на стеганое ватное одеяло. Несколько минут она лежала с закрытыми глазами, думая о Митриче, кошке и своих курицах.

«Надо подниматься», – через какое-то время решила баба Дуся и попыталась привстать, опираясь на слабые руки.

Вдруг в сенях стукнула дверь, под тяжестью чьих-то тяжелых ног заскрипели старые половицы, послышался грохот пустого ведра. Отворилась дверь, вошла соседка Зинка.

– Здорово, соседка. – Она грузно опустилась на стул, сложив руки на большом животе. – Все лежишь?

– Да вот, что-то прихватило, – тихо проговорила баба Дуся.

– Ну так что же, у всех бывает. Старость, она, понимаешь, не в радость, – хмыкнула Зинка, и ее толстые щеки затряслись. – Многое уже самой не осилить. Ты… Это… картошку свою будешь копать, или как?

Старушка тяжело вздохнула:

– Да, вот немного оклемаюсь…

– Да ты полежи, полежи… если сил-то нет… – Зинка замолчала и огляделась вокруг. – Не спеши… Ежели что – мы можем помочь. По-соседски… Выкопаем… Мешок тебе, мешок нам…

– Да как же, – тихо отозвалась баба Дуся, беспокойно заерзав на кровати, – а дети приедут, чем я их кормить-то буду?

– Да где они, дети-то твои?! – махнула толстой рукой соседка. – Сколько годов ты их не видела-то?!

Баба Дуся, поджав губы, молчала. Ее грустный взгляд скользнул по стене, по старым, выцветшим фотографиям. Вот та, в центре, – это фото сына; а те, по бокам, – это дочкины. А вот и общая. Когда еще дед был жив, сын сделал снимок рядом с домом, около высокой березы. Баба Дуся помнила тот день плохо. Тогда она никак не могла найти себе места, все беспокойно хлопотала вокруг детей. Непонятная тревога не оставляла ее. Она как будто чувствовала, что это их последняя встреча. Скоро дети разъедутся, помрет ее дед, и останется она совсем одна. А в тот день она так волновалась, что забыла переодеть старое платье и снять застиранный фартук. Так и осталась на этом снимке неприбранной, с растерянной улыбкой на беспокойном лице. С тех пор прошло уже много времени. Весточек от детей она долго не получала, но в последние годы стали приходить редкие письма, обычно к праздникам, Новому году или Рождеству, иногда к 9 Мая или именинам. В них коротко, размашистым почерком было написано: «Живы и здоровы, все хорошо, чего и тебе желаем. Приехать пока не можем, много дел. Но как только освободимся, обязательно соберемся. Жди».

«Ну и слава богу, – думала баба Дуся. – Это самое главное. Чего еще мне надо? Буду ждать».

– И потом, сколько тебе годов-то уже? – опять услышала баба Дуся надтреснутый голос Зинки.

– Да уже…

– Во-во. Ты уже и сама, небось, забыла. А я вот моложе тебя лет на двадцать, а может, и больше, и тоже хворая-прехворая. Не ровен час, того… – Она картинно закатила маленькие черные глазки к самому потолку. Потом, громко кряхтя, встала, застегнула телогрейку. – Ну да ладно, пойду я. А ты… Это… Если что, скажи – мы мигом с твоим огородом управимся…

Баба Дуся маясь пролежала весь день. Ночью ей приснилось, что кто-то открывает дверь в дом. Она боязливо встала, тихо подошла и только протянула руку к двери, как та грохотом открылась и в дом ворвалась холодная, черно-непроглядная тьма, сразу поглотившая ее…

Старушка в ужасе проснулась, перекрестилась и прислушалась. Вокруг было тихо. Лишь за окном завывал ветер, да постанывал старый, уже давно отживший свой век дом.

Утром баба Дуся решила ехать к доктору, в поселок. В это время как раз туда должен поехать на своей машине Петька, деревенский шофер.

Старушка накормила Матрёну, двух своих беспокойных кур, переоделась в чистое белье, надела старую вязаную кофту, завязала в платочек деньги.

– Ну, с богом. – Она перекрестилась, закрыла дверь на замок и охая спустилась с крыльца.

Деревенская улица была пуста. Разбитая дорога, изрытая ямами, шла мимо покосившихся заборов и старых домов. Кое-где встречались слепые, заколоченные окна. Тропинки вдоль домов заросли сорняком и темным репейником. Всюду лежала неубранная листва. Птиц было не слышно. Лишь несколько одиноких ворон кружили над деревьями, что-то высматривая на земле. Около дома Митрича старушка почувствовала, как потянуло печным дымком, за забором послышалось кудахтанье кур и лай собаки.

– Здорово, соседка! – Из-за забора показалась нечесаная голова под мятой, со сломанным козырьком фуражкой. – Куда бежишь чуть свет, гоголь-моголь?!

Дед Митрич, прозванный за свою любимую присказку «Гоголь-моголь», когда-то ходил на судах по морям и океанам, много чего видел на этом свете, а после ухода на пенсию поселился в деревне, подрабатывая местным почтальоном. Жену он давно схоронил, детей у них не было. Часто его радостные глаза улыбались то ли от похмелья, то ли от хорошего настроения. А может быть, сразу и от того, и от другого.

– Здорово, сосед, – приветливо улыбнулась баба Дуся. – Гляжу, а ты все молодцом!

– А как же, гоголь-моголь! – Дед открыл калитку, вышел на дорогу. Он молодецки сдвинул фуражку на левое ухо, засмеялся, хотел что-то еще сказать, закашлялся и несколько минут жадно ловил ртом воздух, прижав руки к груди.

– Эк тебя скрутило-то, – вздохнула старушка, – и дыхнуть не можешь. Постучать, что ли?

– Ничего, – наконец отдышавшись, прохрипел Митрич. – Если настрой душевный есть, то все и так поправится…

– Так-то да, – задумчиво ответила баба Дуся, – только где его взять-то, настрой этот…

– Где взять, говоришь? – хитро посмотрел на нее Митрич и почесал свою густую седую щетину. – А давай я тебе гоголь-моголь сделаю! Первостатейный коктейль! Бывало, пробовал я его в разных странах. Только ром-то у меня давно вышел, но ничего, я тебе своего коньячку добавлю…

– Да куда мне, – замахала руками баба Дуся, – и так дышать нечем…

– Ну, если напиток тебе не в радость, Евдокия Дмитриевна, – вдруг радостно воскликнул Митрич, – тогда посмотри на себя! – Жива, здорова? Голова, руки, ноги на месте?! Так или нет, я тебя спрашиваю?!

– Так, так, – торопливо закивала баба Дуся.

– Вот! Что и требовалось доказать! – Дед довольно покрутил свои жесткие, торчащие в разные стороны усы. – Так чего же горевать?! А глянь, какая кругом красота! – Он поднял руку к небу. – Ты посмотри, посмотри, какое раздолье! А вода наша родниковая! – Митрич кивнул на рядом стоящий колодец, – Как будто на лесных травах настоянная! А какая холодная! Пьешь, а зубы так и ломит, и ломит! Прямо гоголь-моголь! Такой красоты нигде нет! Ни в Африке, ни в Америке! Можешь мне верить! Я всяко разно видывал…

– Да когда, дед, это было-то?! Сколько воды-то утекло?

– Сколько ни утечет, а водица все кругом движется, – покряхтел дед Митрич, – это надо понимать. С неба на землю она дождем падает, а потом испаряется и опять на небо поднимается. И снова на землю. Так и движется она спокон веков. И вода всю эту красоту и создает. И мы можем эту благодать видеть! Прям вот сейчас! Так разве это не радость?!

– Оно, конечно, – покачала головой баба Дуся, – может, и так…

– Эх, – вздохнул дед, – вижу, Евдокия, что ты сомневаешься. Ладно, ну, вот скажи, к примеру, гоголь-моголь, что для тебя тогда радость?

Баба Дуся поджала губы, задумалась, а потом, чуть помедлив, ответила:

– Ну, вот дров ты мне помог на зиму заготовить… С картошкой подсобляешь…

– Так, ладно…

– Пенсию приносишь…

– Ну… А еще?

– Еще… – Тут она на мгновение запнулась и вздохнула: – Ежели бы еще ты мне письмецо от деток принес…

– Принесу, Евдокия, принесу. – Митрич снял фуражку и помял ее в руках. – Хотя дети – это отрезанный ломоть: захотели – прилетели, захотели – улетели. Только мы с тобой, как птички в своем дупле, всегда на одном месте сидим. Ну ничего. Вот скоро почта приедет, чую, там послание для тебя будет. На твои именины обязательно должно…

Старушка горько вздохнула:

– Дай-то Бог…

И тут баба Дуся увидела в конце улицы невысокую, кряжистую фигуру рядом с грузовой машиной.

– Идти мне нужно, – торопливо проговорила старушка, – в поселок еду, к доктору…

– Заболела, что ли? – встревоженно спросил Митрич.

– Да не… – неуверенно ответила старушка. – Так… если дети приедут… надо их встретить, а не колодой лежать…

– Это правильно, – отозвался Митрич, – обязательно поезжай. После к тебе зайду… Проведаю… И заявление я написал, принесу. Тебе подписать тоже надо будет…

Баба Дуся удивилась:

– Чего?

– Чего «чего»? Ты что, старая, забыла? Мы же решили от всей нашей деревни прошение написать начальству в город. Чтобы рейсовый автобус к нам, значит, пустили, автолавка продукты какие привозила бы…

– А! – вспомнила старушка. – Приходи, Митрич, приходи. А почта придет, ты уже там посмотри… А я побежала.

Баба Дуся махнула на прощанье рукой и быстро засеменила по дороге. Она прошла мимо старой, разрушенной церкви с заколоченными окнами, в разводах темно-зеленого мха по стенам. На месте, где когда-то были купола, вытягивались вверх высокие березы, под ними росла густая, в рост человека, трава, а в углах были свиты птичьи гнезда. Рядом находившийся небольшой деревенский погост пришел бы в такое же запустение, если бы не старания бабы Дуси и Митрича. Когда были силы, они поправляли могилки и покосившиеся кресты, выпалывали сорную траву. Баба Дуся повернулась к церкви и три раза перекрестилась. Губы ее, читая молитву, вздрагивали. Старушка заспешила дальше. Если Петька уедет, то до большой дороги ей придется идти несколько километров по лесу и потом еще неизвестно, сколько времени ловить попутку, так что в медпункт она уже может не успеть.

Наконец, запыхавшись, баба Дуся подошла к большой машине, вокруг которой важно ходил невысокий мужичок лет сорока. Его руки были засунуты в кожаную куртку, а во рту дымилась папироска.

– Здравствуй, Пётр, – произнесла старушка, – я к тебе…

– Зачем же это я тебе, бабка, понадобился? – усмехнулся Петька, выпуская изо рта и носа густые клубы дыма.

– Мне бы в поселок, – просительно проговорила баба Дуся, – нужно очень…

– Ишь ты, – Петька постучал грязным сапогом по колесам машины, – на танцы, что ли, собралась? – Его толстые губы расплылись в довольной улыбке. – И то правда, скукота у нас тут! – Он тоскливо оглянулся. – Никакой жизни нет. Тоска зеленая!

– Да что ты, родимый?! Тебе ли жаловаться?! – Баба Дуся кивнула в сторону. – Вон и дом у тебя какой большой, хозяйство, коровка, свиньи, куры. Да и работа опять же есть.

– Да много ты понимаешь, бабка?! – зыркнул глазами Петька. – После трудового дня душа требует развлечений! Не навоз таскать и визг поросячий слушать, а так, чтобы все культурно было. Как в городе! В ресторан пойти. Ну или в бар там какой. А может, в кино или на танцы. А тут?! – Он раздраженно выплюнул папироску на землю. – Вот какая жизнь гадкая!

– Так-то так, Пётр Фёдорович, – тихо проговорила старушка, – только все равно, грех тебе Бога гневить…

– Чего?! Ты что, старая?! – Петька нахально посмотрел на старушку.

– Вот я и говорю… К доктору бы мне, – просяще вымолвила баба Дуся.

– К доктору? Зачем тебе, бабка, к доктору-то?

– Что-то захворала я…

– Ну и что? Вот так, сразу подавай тебе доктора? – почему-то вдруг рассердился Петька. – Полежала бы на печке, настойку какую попила.

– Да лежала и пила, не помогает…

– Видать, не ту настойку принимала, – весело подмигнул Петька, показывая запечатанное горлышко бутылки в кармане куртки. – Может, эту попробуешь?

– Что ты! Боже упаси, – поморщилась баба Дуся.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Петька, – и то правда. Чего продукт-то зазря переводить. В твои-то годы…

– А что годы… Годы как годы, – пожала плечами старушка.

– Как ни крути, бабка, а годы твои… того.

– Чего «того»-то? – настороженно посмотрела на Петьку старушка.

– Значит, пора уж… Помирать, – загоготал Петька, оскалив кривые желтые зубы.

– Почему это сразу помирать-то? – поджав губы, обиженно спросила баба Дуся.

Петька, не спеша порылся в карманах, вытащил пачку мятых папирос, опять закурил и сплюнул себе под ноги.

– Как «почему»? Время пришло. – Петька поднял большой грязный палец. – Соображаешь? Каждый свое время должен знать.

– Не сами пришли, не сами и уйдем, – тихо ответила баба Дуся, – есть кому, небось, нам время назначать. Может, тебе быстрее велено будет.

– Тьфу тебе на язык, старая! – громко крикнул Петька и замахал на нее руками. Не докурив, он бросил окурок на землю, придавил его каблуком сапога и глухо пробурчал: – Ладно, поехали, отвезу тебя до твоего доктора…

В медпункте бабу Дусю приняла дежурная молоденькая медсестра.

– Дочка, посмотри, что это у меня здесь как ножом режет, – раздеваясь в приемной комнате, пожаловалась старушка, показывая жесткими, как проволока, пальцами на свою впалую, худую грудь.

Та молча измерила давление, послушала ее, постучала по лопаткам.

Баба Дуся с опаской спросила:

– Ну что? Что там у меня, дочка?

– Сколько вам лет, бабушка?

– Уже восьмой десяток пошел…

– Лечиться вам надо.

– Больно, дочка, – баба Дуся опять ткнула себя пальцем в грудь, – вот здесь, больно.

– Возраст у вас… И организм сильно изношенный. В больницу вам надо, – сказала медсестра, что-то записывая на бланке.

– В больницу? – испугалась баба Дуся. – Как же это? А на кого же я дом оставлю? Кур своих, Матрёну? Да и деток я жду. Приехать должны. Обещались…

Для бабы Дуси все вдруг переплелось в один запутанный клубок, в котором смешались и дом, и две ее курицы, и кошка Матрёна, и эта боль, и молоденькая сестричка в белом халате, и призрак большого и страшного города.

Старушке стало себя жалко: своего чистого надетого белья, отданных Петьке кровных рублей. Ее губы задрожали.

– Как же я туда доберусь-то? – совсем расстроилась баба Дуся, заранее пугаясь далекого и чужого ей города.

В большом областном центре она и была всего-то несколько раз. Первый, когда рожала своего первенца. Врачи боялись осложнений после сильной простуды, и муж отвез ее в городской роддом. Там все было для нее таким чудным и непривычным, что она уже на третий день после родов, так и не привыкнув к больничным порядкам, завернув сына в двойное одеяло, убежала домой. Так же было потом и с дочками. Она всегда возвращалась из роддома раньше срока. Ей казалось, что дома и стены помогают. Так и было. Дети почти не болели и выросли здоровыми. Последний же раз они ездили в город вместе с Василием Кузьмичом покупать телевизор. Долго добирались до станции, а потом еще ехали несколько часов на поезде. Возвращаясь, она все боялась, что новенький телевизор отнимут где-нибудь по дороге, и все высматривала вокруг себя подозрительных типов, уверенная, что они вот-вот появятся и отберут это сокровище. Тогда ничего не случилось, но страх перед большим городом так и остался.

Баба Дуся посмотрела на медсестру и, будто что-то вспомнив, спросила:

– А может, дочка, дашь мне каких-нибудь таблеток?

– Таблетки, – медсестра ласково посмотрела на старушку, – вам, бабуля, не помогут. Вы поймите, здесь нет никакого оборудования. Я даже диагноз вам не могу точно поставить.

– Да бог с ним… С этим… Как его там… Мне бы только… чтоб боль ушла…

– Для этого лечиться надо. – Медсестра протянула старушке сложенный пополам листок бумаги. – Вот, возьмите, это направление в больницу.

– А может… дочка… все же есть… таблетки-то?.. – запинаясь от волнения, проговорила баба Дуся и протянула девушке деньги: – Вот, возьми… Не взыщи, дочка… Больше нету…

– Что вы?! Уберите сейчас же! – вспыхнула медсестра и отвернулась от старушки.

– Не сердись, дочка… Нельзя мне в город… Ну никак нельзя… – Баба Дуся опустила голову, вытирая кончиками платка появившиеся слезы.

– Ну, хорошо, – вздохнула девушка и положила руку на вздрагивающее плечо старушке. – Вот, возьмите, – она протянула ей пузырек с каплями и пачку таблеток, – здесь на первое время хватит. А направление я перешлю в городскую больницу. Как соберетесь, поезжайте, вас там будут ждать. И еще передам участковому врачу, чтобы обязательно к вам заехал.

– Ой, спасибо, доченька! – обрадовалась баба Дуся. – Век за тебя молиться буду, – проговорила она, поднося таблетки к прищуренным, слеповатым глазам. – А что, хорошие таблетки-то? – с надеждой спросила старушка.

– Хорошие, – вздохнула медсестра.

– Значит, мне помогут, – уверенно сказала баба Дуся. – Спасибо, дочка, спасибо тебе, помогла… вот так помогла, – заторопилась баба Дуся, собираясь в обратную дорогу. Ведь дома ее ждали куры, неубранная картошка и старая, облезлая кошка.

Через несколько дней, в конце сентября, как раз на именины бабы Дуси, пришел радостный Митрич.

– А что я говорил, гоголь-моголь! – восторженно крикнул он с самого порога, размахивая запечатанным конвертом в руке. – Давай, Евдокия, пляши, письмо тебе!

Старушка радостно всплеснула руками и, вдруг почувствовав слабость в ногах, сначала хотела присесть, но тут же вскочила и через силу закружилась по комнате.

– Тра-та-та, тра-та-та, – громко напевая, пустился в пляс и Митрич, – наконец-то дождалась праздника! Вот это гоголь-моголь!

– Ох, и не говори! Спасибо тебе, батюшка! – Баба Дуся, все еще кружась, весело обняла Митрича и чмокнула его в небритую щеку.

– Ага! И мне перепало! – довольный, засмеялся он и обнял старушку. – Теперь знаю, что от тебя просить в следующий раз!

Баба Дуся, задыхаясь, бережно прижимая к груди конверт, присела на лавку. Она положила бумагу на колени, несколько раз бережно провела по ней дрожащими пальцами.

– Ну давай открывай, не томи! – рядом нетерпеливо ерзал Митрич, заглядывая ей через плечо.

– Сейчас… Дай в себя прийти, – взволнованно произнесла старушка.

– Ладно, понимаю… Почитай… Порадуйся… А я пока дровишек тебе принесу… Что-то зябко у тебя… Чайку попьем… А обращение наше вот тут оставлю, – Митрич положил на край стола сложенный листок бумаги, – потом поглядишь…

Вечером, оставшись одна, баба Дуся присела за стол, поправила очки со сломанной дужкой на переносице и взяла письмо. Она бережно его развернула и стала перечитывать:

«Здравствуй, дорогая наша мама. Поздравляем тебя с именинами! Желаем крепкого здоровья и хорошего самочувствия. Как ты там справляешься с огородом? Выкопала ли уже картошку? Если что, попроси помочь соседей. Земля у тебя хорошая, урожай должен быть богатый. Мы пока приехать не можем. Много разных дел на работе. Но ты не переживай, у нас все хорошо. Мы живы и здоровы. Чего и тебе желаем. Часто вспоминаем наш старенький дом, околицу и речку Липку, на которую мы так любили летом бегать купаться. Очень нам хочется приехать и повидаться с тобой, помочь тебе поправить дом, починить крышу и старую печку. И мы приедем. Ты нас обязательно жди…»

Баба Дуся вздохнула, оторвала взгляд от письма и тут заметила забытую Митричем бумагу. «Эх, совсем памяти нет», – подумала старушка, взяв в руки заявление с крупными, размашистыми строчками.

И вдруг старушка замерла. Молнией полыхнула неожиданная догадка. Дрожащей рукой она положила исписанный громоздким почерком листок рядом с письмом. Губы ее задрожали, по впалым, морщинистым щекам потекли слезы: «Да как же это? Не может быть…»

Письма и деревенское прошение были написаны одной рукой.

«Митрич, – подумала баба Дуся с нежностью, – дорогой ты мой гоголь-моголь…»

Замри – отомри

Рассказ

Над зимней Москвой висело грязно-багровое расплывчатое пятно, освещая землю тусклым светом. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь морозную пелену к площади трех вокзалов.

На Краснопрудной улице, украшенной в этот предновогодний день нарядными елками и разноцветными гирляндами, в пробке стояли автомобили. Водители нервно сигналили, медленно пробираясь по заледеневшей дороге к огороженному строительными лесами Каланчевскому путепроводу.

Около Ярославского вокзала по заснеженным тротуарам с чемоданами и сумками в руках, окутанные клубами морозного пара, куда-то торопясь шли люди. Они были заняты и не обращали внимания на лежащего человека.

А Костя растянулся прямо на ледяной мостовой. Он лежал неподвижно, поджав под себя ноги, положив голову в старой вязаной шапочке на вытянутую вперед руку. Другая прижимала к телу красный, с белоснежными снежинками новогодний пакет с подарком.

В полиэтиленовой сумке лежала коробка шоколадных конфет «Москва», две пачки печенья и бутылка Советского шампанского.

Колючие снежинки медленно падали на небритую щеку молодого человека, таяли и холодными каплями стекали вниз, под воротник изношенной куртки.

Костя замерз. Он чувствовал, как холод проникает внутрь тела, мурашки бегают по спине, стучат зубы. Ему хотелось вскочить, бегать, прыгать, хлопать себя ладоням по бокам. Но он не мог…

Сквозь прищуренные глаза Костя смотрел, как мимо длинной вереницей идут мужские ботинки, теплые женские сапожки, молодежные кроссовки, детские ботики.

«Холодно-то как! Сколько же времени прошло? Кажется, целая вечность пролетела! А никто так и не подошел… Не помог…»

Вдруг Костя почувствовал, как чей-то теплый нос уткнулся ему в руку, обнюхал, обдавая горячим дыханием. Что-то горячее и шершавое лизнуло руку.

«Собака! – обрадовался Костя. – Хоть ты меня пожалела…»

Дворняжка села рядом, несколько раз жалобно тявкнула.

«Похоже, что животные лучше, чем люди. Когда-то и я хотел завести собаку. Был бы сейчас у меня настоящий друг. Он не стал бы притворяться, льстить. Какой есть, такой есть. Как это свинцовое небо или грязный снег».

Мороз крепчал. Холод проникал все глубже под одежду…

«Бр-р-р… И как только бродяги живут на улице зимой?»

Костя несколько раз видел таких: лохматые, немытые, грязные волосы, торчащие в разные стороны. Опухшие синие лица, стеклянные глаза. Прячутся в метро или в подъездах, откуда их выгоняют. И они, как тени, исчезают, чтобы где-то опять появиться…

В воздухе висел разноголосый гул огромного города с большими домами, уютными квартирами, горячей водой. Костя представил, как сейчас тепло в их классе. Там под большими светлыми окнами с широкими подоконниками стоят старые чугунные батареи. Зимой они такие раскаленные, что в помещении жарко и приходится часто открывать форточку. Ребята готовятся к новогоднему капустнику. Читают отрывки, поют под гитару, разучивают стихи. А вечером, после занятий, они будут болтать и дурачиться. И с ними Вика. Как ему хотелось услышать ее заразительный смех, увидеть сияющие зеленые глаза, копну густых каштановых волос. От этого перехватывает дыхание, замирает сердце…

По ослабевшему телу пробежал озноб. Косте мучительно захотелось оказаться как можно дальше от этого ледяного места, погрузиться в тепло и покой.

«Чувствуешь себя как на Северном полюсе… Так и замерзнуть недолго… Где же Игорь?»

Вдруг недалеко раздался скрипучий бабий голос:

– А ну, пошла прочь! Чего разлаялась?! Житья от вас нет!

Собака, зарычав отскочила в сторону.

Растоптанные сапоги со сломанной молнией на толстых, как колонны, ногах застыли рядом:

– У-у-у! Видели такое? Уже глаза залил! Новый год обмывает! Ни стыда ни совести. И куда только полиция смотрит?!

Поблизости остановились ботинки-дутики дымчатого оттенка.

– А может быть, человеку плохо? – послышался нежный девичий голос. – Сердце прихватило? Встать не может?

Костя почувствовал, как девушка наклонилась.

– И алкоголем от него не пахнет…

– Ха! – прервал ее ворчливый голосище. – От моего тоже, когда водки ему мало, одеколоном несет. И что?!

Послышался хрюкающий звук плевка.

– Тьфу, алкаши несчастные!!!

Сапоги, переваливаясь, стали тяжело удаляться, волоча за собой кособокую тележку на сломанных колесиках.

– Паразиты! Только об одном и думают…

Дутики в нерешительности потоптались на месте, повернулись сначала в одну сторону, потом в другую. Несколько раз перекатились с пятки на носок и обратно. На несколько секунду замерли. И потом быстро побежали дальше…

«Куда же ты?! – тоскливо подумал Костя, цепляясь за убегающие дутики, как утопающий за соломинку. – Эх… Ушла… А может быть, чтобы меня заметили, надо кричать, плакать, корчиться, извиваться, царапать ногтями лицо? А что, если так никто и не подойдет? И я замерзну? Прямо вот здесь? На глазах у всех? Но ведь тогда все исчезнет! Превратится в прах! И этот день, и все люди вокруг. И Вика тоже… Нет, не может быть! Я же еще ничего не успел в жизни!»

– Мама, а почему здесь дядя лежит? – услышал Костя над собой звонкий детский голос.

– Пойдем, Лизочка, пойдем! Мы же спешим к Снегурочке…

– Ну, ма-а-а моч-ка…

– Дядя в игру играет, – остановилась мама. – «Замри» называется…

– Знаю, знаю! – весело воскликнула Лизочка, прыгая в красивых бело-розовых меховых ботиночках на липучках. – Мы в такую в детском саду играли!

– Вот и хорошо, – повернулись в сторону элегантные светло-бежевые кожаные сапожки на высоких каблуках, – пойдем…

– А дядя в кого замер? В лягушонка или бегемотика?

– В обезьянку, доченька.

– А можно я скажу дяде «Отомри»?

– Он тебя не услышит.

– Почему?

– Потому что он глупая обезьянка!

– Ну мамочка! Ну по-жа-а-а луй-ста!

– Нет, Лиза! Пойдем! Мы опаздываем на Елку!

Модные сапожки с острым мыском пошли прочь, утаскивая за собой розовые маленькие ботиночки.

Издалека послышался детский голосок:

– О-том-ри, о-бе-зьян-ка!

Костя тихо проскрипел зубами, словно испытывал нестерпимую боль.

«Конечно, глупая обезьяна… Кто же еще? – с горечью подумал он, вспомнив, как обещал приехать к матери в маленький подмосковный городок. – Она звонила пару недель назад, сказала, что приболела. Все думал, потом как-нибудь. А зимой она на улицу лишний раз не выйдет. Трудно ей сейчас… Мороз… Сугробы… Поэтому, наверное, в старину снеговиков лепили в виде страшных, злобных чудовищ. Кажется, я на такого уже похож… Чувствую, мои волосы превратились в сосульки, а пальцы посинели. Эх, пуховик бы сюда! Где же Игорь?»

Мимо Кости по-прежнему шли люди. Увидев лежащего человека, они отводили взгляды. Старались быстрее пройти мимо. Ведь скоро Новый год, и так много еще надо успеть сделать!

Костя закрыл глаза, впал в какое-то странное, равнодушное состояние. Было ощущение нереальности происходящего. Одолевала дремота. Мысли в голове, подобно запутанному клубку, сбились в кучу и не хотели распутываться. Он уже не задавал себе вопросов. Он хотел лишь одного: чтобы как можно скорее закончилось это мучение.

Неподалеку послышался глухой звук хрипящей рации:

– Я Гроза, я Гроза, вызываю Тучу, прием.

– Я Туча, я Туча, на связи, прием, – раздался басовитый голос.

– Туча, вы куда пропали? Ждем вас в отделении. Прием.

– Гроза, я Туча, двигаемся к вам, скоро будем.

– Давайте быстрее. Отбой связи.

Послышался хруст снега под ногами.

– Эй, гражданин, живой? – Кто-то сильно тряхнул Костю за плечо.

Костя едва приоткрыл замерзшие веки. Неясным, размытым пятном он увидел перед собой темные армейские ботинки с высокой шнуровкой и узким голенищем.

– Ну что? – спросил кто-то нетерпеливо.

– Сейчас посмотрим… – Холодные пальцы отогнули воротник куртки, нащупали на шее Кости сонную артерию. – Дышит. Надо скорую вызвать… Переохлаждение может быть.

– Тебе что, делать нечего? – грозно рявкнул бас. – Это же не наша территория! Пусть с ним соседи разбираются!

– Замерзнет же…

– Ты слышал, нас Гроза к себе срочно вызывает! Это приказ! Опоздаем – люлей навешает.

– Ладно, пошли… Из отделения позвоним.

Черные берцы на толстой подошве торопливо зашагали прочь.

«Морозит тело, леденит сердца, – мелькнуло в ускользающем сознании Кости. – Бр-р-р… Даже глаза мерзнут! Надо что-то делать!»

Костя собрал последние силы и громко застонал:

– А-а-а-а!

Замерзшее тело слабо выгнулось:

– А-а-а-а!

– Ты чё, братан? – Чья-то рука тряхнула юношу за плечо. – Помочь, что ли?

Костя приоткрыл глаза. Перед ним присел на корточки старик с большой шапкой седых волос и грязной бородой на отекшем то ли от сна, то ли от водки лицом.

– Ты кто? – прошептал Костя.

– Я-то? – широко улыбнулся тот беззубой улыбкой. – Я бич. Ну, то есть бывший интеллигентный человек. Это знаешь, как пассажир без поезда, – старик вдруг с озорством хлопнул в ладоши, – или как ты – человек без имени.

– Я Кос-тя, – прошептал юноша.

– Костян, значит! – с задушевной беспечностью воскликнул старик. – А меня Боцманом здесь кличут. Во, видишь, – старик распахнул ворот темной куртки и показал край грязной черно-белой тельняшки, – этот кусок моря всегда со мной. Только моряк остался без корабля. Где-то он уже много лет без меня ходит. Н-да… Ладно… Ну а ты, Костян, если свое имя помнишь – жить будешь. Ты мне верь! Я тут самый умный бич среди вокзальщиков.

– Ко-го?

– Ну, тех, кто живет на вокзалах!

– Хо-лод-но… – пробормотал юноша.

– Сейчас, сейчас, – пошамкал старик беззубым ртом. – Ненавижу это видеть… Когда вот так… Сейчас подниму тебя. Пойдем в тошниловку греться. Все будет тип-топ.

Он наклонился, обхватил Костю, потянул на себя, стараясь его поднять. Юноша оперся рукой о землю, но та, как сломанная ветка, тут же подогнулась, бессильно опустилась.

Старик, пыхтя и что-то бурча, еще несколько раз попытался поднять Костю, но, в конце концов тихо охнув, мешком осел на землю. В его груди что-то захлюпало, он надсадно закашлялся.

– Тьфу ты, – недовольно пробурчал Боцман и хлопнул себя по худым ногам в обвислых, потертых штанах, – совсем сил нет…

Он встал, вытер красные слезящиеся глаза, огляделся по сторонам и вдруг, выпуская изо рта облако морозного пара, хрипло закричал:

– Эй! Кто-нибудь! Помогите!

Никто из прохожих не обратил на него внимания.

Тогда Боцман решительно рванулся вперед, встал на середине тротуара, поднял кулаки над головой, грозно потряс ими.

– А ну, стоп машина! – заорал он со всей силы. – Полный назад! Человек за бортом!

Несколько прохожих остановились:

– Что случилось?

– Чего, дед, орешь как ненормальный?

– Человеку надо помочь, не видите, что ли?! – показывал Боцман на лежащего Костю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отрывок из «Песни о друге» Владимира Высоцкого.

Вернуться