Ирина Андрианова
Блуждающий костер

Неудачный поход

Туристы шли по лыжне вплотную друг к другу. Каждый едва не наступал на лыжи переднего – но не потому, что так уж сильно торопился. Пока не дошла его очередь первому тропить глубокий снег, каждый хотел насладиться легкостью скольжения по накатанной колее. Последний напирал на предпоследнего, предпоследний – на третьего с конца и так далее, пока вся колонна не упиралась в первого. А тот упирался в бесконечную снежную целину, которую еще предстояло превратить в гладкую лыжню. И предстояло ни кому-нибудь, а именно ему, первому. Один за другим тропильщики сменялись. Раскрасневшись, тяжело дыша, они отходили в сторону, предвкушая заслуженный отдых и пропуская вперед группу с новым первым во главе – тем, кто еще минуту назад был вторым. Легкомысленная надежда, утешавшая его еще секунду назад («а может, еще не прямо сейчас?») за эту секунду успевала смениться суровой обреченностью. За первым тянулся третий – теперь уже второй, потом четвертый, который стал третьим, и далее по порядку. Все они до поры до времени старались не думать о грядущем – о неподъемных пластах белого снега, которые вскоре придется выворачивать лыжами, как плугом. Каждый пытался представить себе, что его очередь тропить никогда не настанет («а вдруг?»). Но она наставала. Рано или поздно последний рюкзак спереди, отделявший очередника от непаханого снега, сходил в сторону, и он оставался один на один со своей судьбой. Володя, руководитель похода, хрипло кричал из-за спин «Смена!». Это означало конец страданий для одного и начало – для другого. После этого возгласа представительницы женской части группы сходили с тропы немедленно, мысленно благодаря доброго и чуткого Володю; мужская же часть, которой по долгу чести полагалось бороться до конца, делала еще несколько десятков вымученных шагов. Впрочем, они давались легче, чем вначале, потому что страдалец знал: финал близок. Количество этих бонусных шагов, по негласной традиции, определял ближайший сменщик. Именно он должен был, решив, что товарищ достойно выступил, негромко сказать сзади: «Данил… Ты ладно уже, хва…» Тогда Данил получал право на окончательное освобождение. И он не просто отходил в сторону, а гордо валился набок в снег, как загнанная лошадь, испуская в морозный воздух пар от своего разгоряченного тела. Проходящая мимо вереница товарищей награждала героя уважительными взглядами. Силы, которые нужно было потратить на последующее вылезание из снега, не имели значения перед возможностью хотя бы минутку полежать без движения, и никто из «лосей» – молодых парней, обуреваемых здоровым спортивным тщеславием – не собирался себе в этом отказывать. Володя смотрел на мужские игры сквозь пальцы. Он делал вид, что не заметил задержки со сменой – если, конечно, это не начинало отражаться на качестве хода. Тогда он строго прикрикивал сзади: «Харэ самоутверждаться – скорость падает», и тогда смена происходила мгновенно. А группа проходила уже не мимо не отдыхающего триумфатора (как было бы, имей он чувство меры), а пристыженного неудачника. Все его предыдущие заслуги в тропежке сразу обнулялись (во всяком случае, в его представлении). Он вставал позади команды с мрачным видом, и всю передышку до следующего сольного выхода нервничал, толкая лыжи соседа; ему хотелось поскорее взять реванш за ошибку.

Женя не ведала этих тонкостей. Она безо всякого азарта отрабатывала свои сто женских шагов (для мужчин норма была в два раза больше) и, довольная, вставала назад отдыхать. Нередко во время ее тропежки задолго до спасительного «Смена!» сзади слышались выразительные вздохи и ворчливое «Может, женщин от тропежки освободим? А то до ночи идти будем». Подобные реплики принадлежали обычно Димычу – самому суровому из «лосей». Не то чтобы он имел что-то против женщин. Вовсе нет – он вообще их не замечал, всецело поглощенный испытанием собственной плоти. Правда, когда они досадно мешались в этом его занятии, он с трудом себя сдерживал. Всякий раз, когда Женя, Катя или Яна, робко улыбаясь, просили по вечерам в лагере дать им немножко попилить (дело в том, что, пока шатер не был поставлен, а печка не растоплена, работа пильщика была чуть ли не единственным спасением от жуткого холода – ведь согревающая тропежка была доступна только днем), он делал строгую гримасу и ответствовал, что развлекаться они будут потом, а сейчас нужно максимально быстро заготовить дрова. «Вы же не хотите холодную ночевку?» – добавлял он, нахмурив брови. И продолжал пилить с остервенением, несоответствующим его щуплому телу. Димыч был так худ, что даже узкий капроновый костюм болтался на нем, как на вешалке, не обозначая форм тела. Однако же он всегда стремился атаковать пилой самую толстую сушину – особенно, если перед тем Володя задумчиво чесал подбородок и говорил, что она, конечно, хороша, но сумеют ли парни ее спилить? И тут же Димыч, проваливаясь в снег по колено, неуклюже бросался к сухому сосновому стволу с двуручной пилой в руках. За ним, хотя и без особого энтузиазма, следовал Генка – высокий красавец-брюнет. Сил у него было побольше, чем у Димыча, но он не имел обыкновения выкладываться до полусмерти, поэтому в негласном «лосином» соревновании они шли корпус к корпусу, лыжа к лыже. Димыч добирал самоотверженностью. Когда отпиленная сушина, покачнувшись от навалившихся тел и рук, с глухим стуком валилась в снег, он первым хватал топор и принимался обрубать сучья. Когда дерево уже было разделано на куски, он, не раздумывая (хотя, на самом деле, раздумывая и тщательно выбрав), подсаживался под самый длинный и толстый из них. Пошатываясь на тонких ногах, скривившись от натуги (он надеялся, что никто этого не видит), Димыч поднимал бревно и тащил его к лагерю: там его предстояло пилить на мелкие кусочки, а затем колоть топором. Генка не без тайного удовольствия брал бревно поменьше. Еще меньшие куски вдвоем поднимали Женя и Катя. С напряженными лицами, отдуваясь, они тащили их следом за мужчинами, мелко семеня по уже протоптанной колее.

– Ну куда вы лезете? – недовольно вздыхал Гена, заметив их старания. – Мы сами перетаскаем… Уфф…

– Шатер идите лучше ставьте! – сипло слышался голос Димыча.

– Да там пока Володя шатер-то не достал… Он в лес убежал. Видать, терпел долго, хе-хе… Так что ж нам, теперь стоять и мерзнуть? Лучше мы вам поможем, – по очереди говорили девушки, пытаясь хихиканьем смягчить сердца суровых воинов.

Но на Генку это не действовало, а Димыч только сильнее раздражался.

– Охх… – выдавливал он, и в этом охе была не усталость, а с трудом сдерживаемое недоумение: зачем эти бабы вообще пошли в поход? Зачем они тут нужны? Здесь место для него, Димыча, закаляющего свой дух и упражняющего тело; ну, отчасти еще для Генки, Петьки и Данилыча. (Они, конечно, сильные мужики, но до Димыча им далеко). Здесь место для Володи: хоть он и старый (целых тридцать три года), но руководитель хороший, водит грамотно. Вот с ними со всеми можно было бы действительно интересный маршрут пройти. Если бы не эти… э-э… не женщины. Тропить как следует не могут; вес нормальный нести не могут. Все время стонут, ноют. Жалуются, что им холодно. (Димыч героически ходил по лагерю в одной капроновой ветровке, хотя все давно одели теплые куртки). Но если им так плохо, зачем рвались в поход?

Ему было невдомек, что женщины хотят в поход, чтобы быть рядом с такими, как он – сильными и брутальными. А если повезет, то и выйти за такого замуж. Он был честный и простодушный, и не понимал женских мечтаний. Старшекурсник с физфака, он сам ходил в походы всего год, а до этого был классическим ботаником-домоседом. И теперь за короткое время стремился наверстать то, что его товарищи достигли за несколько лет (строго говоря, они ничего особенного не достигли, но он этого не знал). Если была возможность, он всегда шел впереди, и пытался сам вести группу по спутниковому джепеэсу. В свой рюкзак он забирал самое тяжелое – печку и котлы. Он взял бы и шатер, но тот был размером с пол-рюкзака и уже никак не помещался. Оставшийся свободный объем заполняли два тощих мешочка – почти негреющий димычев спальник и сверток с теплой одеждой. Куртку-пуховку он для экономии веса заменил синтепоновой жилеткой. Отчасти поэтому Димыч узурпировал на стоянках всю тяжелую работу: ему, как и девчонкам, было мучительно холодно, но ни за что бы в этом не сознался. В шатре он безропотно согласился на самое худшее место – вдали от печки, около заиндевевшей капроновой стенки. Он пытался уверить себя, что уставшее тело уснет, несмотря ни на что; увы, эта надежда не оправдалась. Он спал урывками и постоянно просыпался, дрожа от озноба. По-настоящему согреться ему удавалось только во время ночного дежурства у печки, когда приходила его очередь. Но тут возникала другая проблема: разморенный теплом и измученный бессонницей, он сразу засыпал, как был, скорчившись на неудобном чурбачке, и пробуждался, лишь когда печка прогорала и озябшие товарищи начинали шевелиться и постанывать во сне. Тогда он вскакивал и, посылая себя в душе отборнейшим матом, начинал лихорадочно разводить огонь. К счастью, он обычно успевал вернуть тепло в шатер до того, как кто-нибудь просыпался; передав пост у горящей печки новому дежурному, он опять залезал в свой спальник-«простынку» и продолжал до утра воевать с природой. Еще и по этой причине его лицо было все время темным и мрачным. В лесу он косился на закутанных по уши бездельниц-девчонок, слушал их уютное, согретое хихиканье и вопрошал про себя, как возможна такая несправедливость. Что они сделали для того, чтобы им было хорошо, тогда как ему – плохо? В течение похода он еще ни разу не улыбнулся, и только коротко, по-мужски (как казалось ему), хмыкал на чужие шутки. Ему было очень тяжело, но он считал, что должен выдержать эту пытку до конца. Вот все закончится, тогда и посмеемся, говорил он себе.

Другие товарищи мужского пола не были склонны к самоистязаниям, но невольно подхватили заданный Димычем образ сильного немногословного самца. Необходимой его компонентой было холодно-пренебрежительное отношение к девушкам, отчего последние очень страдали. Если поначалу в глубине души каждая из них и впрямь надеялась привести из похода кого-нибудь из парней в качестве мужа, то через пару дней мечты редуцировались до здорового минимума: они мечтали просто о дружеском тепле. Увы, бедняжки не получали даже его. Красивый сильный Генка, аспирант с исторического факультета, любил фортификационные сооружения XVIII века гораздо сильнее, чем женщин. Их округлившиеся в восхищении глаза, когда вечерами у костра он рассказывал о способах взятии крепостей (рассказывал, конечно, не им, а братьям-мужчинам), не могли смягчить его сердца; если он и был тщеславен, то славы искал не у них. Попытки задавать ему трогательно-наивные вопросы детски-тоненьким голоском (то, что обычно действует безотказно!) и вовсе вызывали в нем отвращение: он брезгливо морщился и делал вид, что не услышал. Данила (в миру – программист, в лесу – ремонтник) на привалах не интересовался ничем, кроме починки лыжных креплений. Благо, работы у него хватало. И его тоже было не купить ни наивностью («ой, а что это ты такое делаешь?»), ни лестью («слушай, как у тебя круто получается!»). То, что у него круто получается, он знал и сам. Ну а Петя, самый молодой участник группы – он учился на первом курсе химфака – круглые сутки занят был тем, что обожал авторитетных старших товарищей, и тоже совершенно не замечал дам. Он ходил за мужиками хвостиком, неловко пытался помочь, смотрел в рот – но, в отличие от девушек, его ухаживания воспринимались благосклонно, так как укладывались в традиции самцовой иерархии. Единственным, кто замечал присутствие несчастных брошенных женщин, был руководитель похода Володя. Как минимум, по долгу службы: все три были вписаны в его маршрутную книжку, и он обязан был привести их назад без серьезных повреждений. Поэтому примерно раз в день он спрашивал то у одной, то у другой, как у них дела и все ли в порядке; получив утвердительный ответ (что было правдой, ведь их страдания не входили в область рационального), он с облегчением забывал о женском вопросе до следующего раза. Он был добродушный, но простоватый и толстокожий; уловить носящуюся в воздухе скорбь, если на словах было сказано, что все хорошо, он не был способен, а читать по лицам мешали толстые стекла очков. Про себя Володя был уверен, что группа ему попалась хорошая: мужики сильные, шустрые, не ленивые. Разве уж очень вперед лезут, как бы не надорвались. Но на это есть он, руководитель. А вообще – все даже лучше, чем он надеялся. «Девчонки, хорошо идем, по графику! Того гляди, и «тройку» пройдем!» – хихикал он, победно оглядывая слабую часть своей группы. Девушки в ответ мычали и кисло улыбались, а ему было невдомек, что успешное прохождение зимнего маршрута третьей категории сложности – в действительности самое последнее, что их интересовало.

Словом, с этой группой им не повезло. Особенно не повезло Жене – она оказалась в сложном походе всего второй раз в жизни. Яна и Катя, хоть и были ей ровесницами, но ходили со школы, и имели опыт разных компаний, удачных и неудачных. То, что в этот раз им попались, по их мнению, смурные козлы, которые нормально ни на один вопрос ответить не могут, не способно было разочаровать их в туризме как таковом. В сущности, это ведь скорее проблемы козлов, потому что они, Яна и Катя, с такими больше в жизни никуда не пойдут. А вот Женя была разочарована и глубоко страдала. Она еще верила в мифическое походное братство, где, как в советских комсомольских фильмах, все сияют глазами и похлопывают друг друга по плечу. Дружба, взаимовыручка, песни у костра хором, веселые девчата, красивые и сильные парни (естественно, поголовно влюбленные в нее) – вот как она представляла себе походы, вот чего ждала. Предыдущая ее группа не вполне соответствовал идеалу, но еще сильнее заставила поверить, что он достижим: год назад ее взял с собой дядя-турист, и она оказалась в компании уже пожилых девчат и парней. Они хлопали друг друга по плечу, пели архаичные походные песни и без остановки вспоминали счастливые старые времена, где все было то же самое, только еще лучше, потому что все были молоды и влюблены друг в друга. И Женя, конечно, поверила. Поверила в то, что ей тоже суждено стать героиней ожившего черно-белого фильма, где парни будут героически провешивать веревки на перевал, чтобы осторожно провести по ним своих девчат. А потом, у костра, будут петь песни и внимательно смотреть им в глаза. Точнее, они будут краснеть и робко отворачиваться, потому что смущение перед женщиной – наивернейший признак влюбленного сильного мужчины. И вот она оказалась в походе, где, казалось, все наличествовало для осуществления ее мечты: много молодых мужчин и не очень много женщин. Но ее здесь в лучшем случае не замечали, а в худшем – презирали. И она не могла понять, за что. То есть, конечно, она кругом делала одни промахи, что верно, то верно; но она точно знала, что старается не хуже тех комсомолок из черно-белых фильмов. А ведь их усилий вполне хватало, чтобы их любили и уважали. Что же не так в ней? Почему на любой скромный (а главное, необходимый) вопрос Димыч лишь выразительно вздыхает, словно Женя продемонстрировала верх невежества и бестактности? Почему Генка делает вид, что не слышит, и нужно бежать за ним, чтобы он, наконец, нехотя обернулся? Почему Данила не делает вид, а действительно не слышит, занятый своими идиотскими отвертками и плоскогубцами, а Петя вдобавок еще и ничего не видит, всецело поглощенный выслуживанием перед этими тремя непробиваемыми дубами? И почему Володя искренне уверен, что все его участники только и думают, как бы взять указанные в маршрутной книжке шесть перевалов и две вершины, и больше никого ничего не интересует? Пожалуй, если бы она бы оказалась на положении аутсайдера одна, ее самооценка обрушилась ниже самого глубокого дна. Но, по счастью, Катя и Яна тоже были отвергнутыми, и они утешали ее бодрыми шутками. За неимением других вариантов три женских одиночества крепко сошлись, и совместно противостояли холоду и бесприютности мужского мира. Они вместе ставили и застилали шатер (тем паче, что это было штатным женским занятием, самым неприятным из всех лагерных обязанностей), вместе готовили ужин (даже если была чужая очередь дежурить), и по лыжне старались идти друг за другом, инстинктивно ища поддержки товарок по несчастью.

– Блин, ну Димка и злыдень, – вполголоса говорила Катя, убедившись, что позади никого нет, а петин рюкзак покачивается метрах в трех впереди. – Уже и не знает, к чему придраться. И тропим мы не так, и ходим не так.

Димыч только что сменил ее на тропежке, причем сменил не без унижения, отправив в отставку раньше времени: ему казалось, что она тормозит группу. Володя шел в середине и был не в курсе того, что творилось впереди. Возможно, Катя и впрямь притормаживала, потому что день клонился к вечеру и после сегодняшнего тяжелого перевала все устали. Но даже если так, за ради чего придираться к мелочам, когда все равно скоро стоянка?

– Ага, вот обязательно надо повыпендриваться… Уфф… Типа он самый сильный. Вот и тропил бы за всех! – поддакнула Женя, которая, хоть и сменилась перед Катей, но еще не успела отдышаться: такой глубокий был снег.

– На ворону похож. Нос длинный, спина сутулая, да еще и очки. – Катя зацокала языком и, хотя Женя шла впереди и не могла ее видеть, она воочию представила любимую катину гримаску, изображающую Димыча.

Они с Яной дружно хмыкнули.

– Может, он потому такой и злой, что некрасивый? – решила Женя развить тему.

– Ну вот Генка красивый, и что? Такой же злой, – отозвалась Яна.

– Да и Данила, и Петька. Словно душа у них ампутирована, ей-богу. Надо же, чтобы такие вместе собрались! Наказание прямо.

– Вот для меня, например, поход – это, прежде всего, общение. Ну, и красота вся эта вокруг, конечно, – мечтательно рассуждала Женя. – А эти как будто пошли, чтобы рекорды спортивные ставить…

– Ну и ставили бы сами по себе, без нас. А раз уж так получилось, что в группе есть и другие люди… у которых, положим, другие задачи, так надо ж с этим считаться!

– Мы тоже кое-что полезное делаем. Шатер им каждый вечер ставим, пенки укладываем, пока они своей так называемой мужской работой занимаются, – добавила Яна. – Может, мы тоже не прочь попилить, согреться. Да кто ж нам даст? Свалили на нас все самое беспонтовое, да еще и дедовщину устроили!

Идущий впереди Петя остановился. Яна едва успела затормозить, чтобы не наступить ему на задники лыж; мужики этого не любили и недовольно огрызались. Свою гневную фразу Яна заканчивала уже шепотом, обернувшись к подругам. Оказалось, заминка была связана с очередной сменой. Вскоре вереница снова поползла вперед, и нагнала сошедшего с лыжни Димыча. Он стоял, согнувшись пополам и опершись впалой грудью о высокие лыжные палки; огромный рюкзак лежал на нем почти горизонтально, как каменный свод на плечах у атланта. Скрытое под ним щуплое тело хозяина сотрясалось от учащенного дыхания; во все стороны валил пар. Жене невольно пришло в голову, что вот она – цена легкого скольжения, которым она наслаждалась последние несколько минут. Димыч, должно быть, выложился до полусмерти, чтобы удержать хорошую скорость. Она чуть было не пожалела его, но вовремя опомнилась: уж он-то не стал бы жалеть ее ни при каких обстоятельствах. Да и вряд ли сам нуждался в жалости. Пропустив группу, атлант крякнул, медленно выпрямил спину и, подшагнув боком, встал на лыжню. Теперь он шел позади Кати, вкушая плоды своего труда: впереди было еще целых пятнадцать минут блаженства, когда не надо тропить.

– Короче, в следующий раз с нами иди, – шептала Яна, оборачиваясь к Жене через плечо. «С нами» означало с их старой компанией подросткового клуба «Луч», с которой они с Катей ходили с детства. – У нас народ душевный. Сто лет с ними хожу, все друзья, все классно.

– Ага. И девчонки, и парни. Не то, что эти, – подтвердила Катя, боязливо оглядываясь назад – не слышит ли Димыч?

Но он не услышал бы, даже если бы она говорила в голос. Насладиться передышкой была важнее, чем прислушиваться к бессмысленному женскому гомону. Он смаковал каждое свободное движение, каждую секунду, прожитую без вязкой снежной целины, которую он только что вспахивал, точно плугом. Димыч так запыхался, что у него запотели очки; он остановился, оттянул резинку, которая удерживала дужки от падения, и принялся неловко тереть мутные стекла грязной тканью рукавицы. За это время рюкзак Кати, покачиваясь на ходу, удалился на несколько метров. Пришлось напрячься, чтобы догнать его; но даже это лишнее усилие было ничто в сравнении со свободой от тропежки.

– Чего стоим, кого ждем? – крикнул он, догнав процессию и заметив, что она замедлилась.

Это относилось, понятно, не к Кате: ее скорость всецело зависела от Жени, женина – от Яны и так далее. Так как группа шла плотно, без разрывов, очевидно было, что заминка случилась впереди, у нового тропильщика. Димыч не то что хотел кого-то обвинить, или чересчур любил командовать: нет, его искренне огорчало, если группа шла медленно. Он чувствовал себя ее частью, и всей душой мечтал, чтобы эта неповоротливая гусеница ползла по лыжне быстрее. Но девчонки, уже привыкшие к особенностям его характера, восприняли это на свой счет.

– Блин, ждем, когда ты сдохнешь, – сердито прошипела Катя на ухо Жене; та в ответ тихонько прыснула.

– И чего неймется-то? Не хватило тропежки, что ли, еще хочется? – в свою очередь, пробурчала под нос Яна.

Вступать в открытую конфронтацию они не решались – тем более, что формально Димыч ничего грубого не сказал. Приходилось вновь и вновь сглатывать обиду на то, что долгожданный поход оказался не похож на идеальные представления о нем. Но теперь Жене было легче: девчонки зажгли ей свет надежды, рассказав про новую прекрасную группу, к которой она сможет присоединиться. Надо лишь вытерпеть до конца эту «тройку» и вернуться домой.

– Кать, а ты меня с ними познакомишь? Со своими ребятами, из «Луча»? – с надеждой обернулась она к подружке, хотя была уверена, что получит утвердительный ответ.

– Да само собой. Мы, может, летом на Кавказ пойдем. Я руководителю про тебя скажу.

– Вау!

Про Кавказ было еще ничего не решено, но Кате хотелось утешить Женю и утешиться самой. А в то, что она без проблем сумеет ввести новенькую в свою компанию, она сейчас была вполне уверена. На фоне бесконечных несправедливостей, которые им приходилось терпеть, светлое будущее совместного похода на Кавказ казалось законной наградой для всех. На миг обе представили себе залитые солнцем южные горы: внизу – зеленые, вверху – голубовато-снежные. По тропинке среди этих гор весело шагала группа: сильные парни, веселые девчонки. Совсем не то, что тут. Видение быстро промелькнуло перед глазами Кати, и подольше задержалось у Жени: ей захотелось повнимательнее рассмотреть парней. Особенно того, высокого, со смеющимися глазами и черными кудрями. Вот-вот сейчас он посмотрит на нее, и взгляд его сразу станет серьезным и внимательным… Да-да, конечно, так и будет! Надо только добраться до Кавказа. А там наступит солнце, дружба, любовь, счастье! Надо только немного потерпеть, и тогда… Женя улыбнулась в шарф и вздохнула; видение исчезло. Слева вдалеке по-прежнему тянулся каменистый край отрога, по которому они спускались в долину. Он был холодным и недружелюбным. Точно такой же отрог справа уже скрылся за лесом. Небо еще голубело, но золотисто-розовые отсветы на пологом хребте напоминали, что вечер близок. Солнце уже исчезло за стеной из тощих северных елей; лишь между макушек их еще пробивалось слабое зарево, быстро растворявшееся в голубизне. При таком свете, как уже знала по опыту Женя, до стоянки оставалось не более часа. Во всяком случае, к этому обычно стремился руководитель. Иначе потом пришлось бы искать место в полной темноте. Но на сей раз Женю ждало новое разочарование: группа все шла и шла, как будто забыв о ночлеге. Девушки проклинали Володю, но он был совершенно не причем. Хотя они спустились далеко в лес, уклон местности по-прежнему был крутоват для шатра. Володя и сам уже начинал нервничать, однако не командовал остановки. Женя успела еще дважды оказаться впереди, протропить свою норму и встать назад; дважды с пыхтением пристраивалась сзади Катя. Все ниже нагибался, отдыхая на палках, усталый Димыч. Парни стали молчаливее обычного, и уныло топали, тои дело с надеждой оглядывались по сторонам.

Невидимое солнце, до последнего державшееся за кромку леса, не выдержало и отпустило ее. Сразу, резко – или так показалось Жене? – на тропу упали сумерки. Между елей сгустились сначала синие, а потом и черные тени. Белый снег поголубел, но это была невеселая голубизна уходящего дня; лес словно высасывал ее у неба, постепенно превращая в темноту. Вместе со светом ушло и обманчивое дневное тепло. Казалось, без солнца мороз осмелел и выполз на тропу из чащи, где он прежде прятался. Он нагло протягивал свои синие пальцы к слабой человеческой коже, и уже невозможно было, как прежде, согреться движением: холод проникал всюду. Теперь Женя радовалась, что группа большая, что они идут плотно, как связанные звенья цепочки, и что позади есть Димыч, Генка и Данила, а спереди – Володя и Петя. Вообще-то она жутко боялась леса. Этот страх на время отступал только днем, на марше. Чтобы прогнать страх, она принялась, как обычно, играть с собой в странную игру: представляла, будто из леса со всех сторон и вправду надвигается что-то неведомое. Однако это нечто словно упиралось в невидимый заслон, который окружал группу. Женя была уверена, что большая компания людей, которые не боятся лесного ужаса (она полагала, что никто, кроме нее, не боится), силой своей мысли способна прогнать его. Воображение будоражило нервы, и Женя уже почти верила в свою выдумку; но одновременно с тем рациональная часть ее души начинала громко сопротивляться: ты что, совсем с ума сошла? Так они и шли вдвоем: одна боялась, другая успокаивала, но обе были единодушны в том, что цепочку лыжников ни в коем случае нельзя разрывать. Стоит отстать от соседа хотя бы на метр – и прозрачная защита исчезнет. И Женя невольно ускоряла шаг, наступая на лыжи Яны, которая, вопреки обыкновению, в ответ не ворчала себе под нос; ибо она и сама то и дело набегала на лыжи Володи, а он – на петины. Группа инстинктивно пыталась стать еще плотней, превратиться в одно большое существо, противостоящее холоду и тьме, и уже никто не обращал внимания на нарушение личных границ. Лишь Димыч иногда вздыхал позади «Геныч, ну блин же!..» Женя поражалась его бесчувственности, но вместе с тем и радовалась ей: ведь невосприимчивость к страху и есть главное оружие, которое охраняет группу.

Наконец, когда надежд на комфортную ночевку почти не осталось (Женя в какой-то момент была готова поверить, что они будут шагать всю ночь) Володя гаркнул «сушина!». Группа мгновенно встрепенулась, ища глазами эту спасительное дерево, которое обещало подарить им ночной сон. Тотчас мимо девчонок пробежал, вспахивая новую колею, Димыч; он будто забыл об усталости. За ним размашисто прошагали Генка с Данилой. Генка на ходу задел Женю палкой, но даже не обернулся. Они спешил к новой точке приложения своих молодецких сил, и не замечал рядом столь ничтожного утолщения пространства, как женская часть коллектива. И вновь, хотя об этом было уже передумано-переговорено, Женя с досадой сказала про себя, что какой же надо быть ледяной колодой, чтобы не замечать женщин!

– Не очень-то тут ровно, конечно…

– Придется лопатой подкапывать…

– Вот если б еще километрик приспуститься! – послышались обсуждения среди елей.

– Вот уж не надо! – одними губами произнесла Катя, выразительно поглядев на подруг.

– Пусть как хотят, а я больше никуда не пойду! – гневно заявила Яна; однако же, она сделала это так тихо, что точно не могла быть услышанной.

К счастью, реализовывать свою угрозу ей не пришлось. Послышался хруст ломаемых веток и деловитые переговоры: «Костер тут будет… Шатер – там… Петька, гони топор…» Димыч, презрев комфорт и не набросив даже жилетки, отстегнул пилу и ринулся в темный строй еловых стволов – туда, где Володя заметил сухую ель. За ним направился Генка. Он, в отличие от товарища, успел открыть клапан рюкзака и вытащить пуховую куртку.

– А где шатер-то ставить? – буркнула Катя, облачившись в свою пуховку.

Девушки уже начали зябнуть. А ведь предстояла еще пара часов медленной и холодной процедуры натягивания шатра! Они с завистью поглядывали в темноту леса, откуда доносилось повизгивание пилы и бодрые мужские голоса. Вот где был источник тепла – им, увы, недоступный.

– Да вот тут, где вы сидите, – ответил Володя, ковыляя мимо с лопатой. Он утопал по колено при каждом шаге.

Посреди предполагаемой площадки валялись брошенные рюкзаки Димыча и Генки. Женя и Яна взяли их за лямки и поволокли прочь, на ходу проклиная эгоизм их хозяев.

– Эй, там у меня фонарь! За клапан не хватать! – строго крикнул Димыч, внезапно возникнув из-за деревьев.

– Вот сам бы и перетаскивал… Мы, между прочим, для всех шатер ставим, а не для себя, – попробовала возмутиться Женя, но вышло жалко и неубедительно.

Димыч снова выразительно вздохнул, показывая всю меру своего недоумения от подобной тупости и лени, и, забрав рюкзак, сам отнес его в сторону под сосну. Открыв клапан, он достал фонарь, придирчиво его осмотрел (очевидно, с фонарем все было в порядке), после чего включил и кое-как водрузил на голову.

– Ребят, нам вообще-то кол под шатер нужен… Шатер-то на что ставить? – напомнила Яна.

– Блин, сейчас… Не все же сразу! – раздраженно отозвался Димыч.

Он убежал к дровосекам, а девчонки тем временем принялись утрамбовывать площадку – медленно топать по кругу на лыжах, как лошади, привязанные к коловороту.

– Хоть бы одно доброе слово сказал, – высказала общую мысль Катя.

– Как же, жди! Он на это не способен.

– Эх, скорей бы уж все закончилось!

Незаметно стемнело, и вокруг вместо людей задвигались фонари. Каждый из них что-то говорил знакомым голосом. Слева голос Володи, запыхавшись, поучал, как лучше привязать костровой трос. Другой фонарь что-то отвечал ему голосом Пети. Вот между ними вспыхнул крошечный оранжевый огонек, сразу скрывшийся в облаке дыма. Слава Богу, зажгли костер! Значит, будет тепло. Но увы – не сейчас и не для девчонок. Они, как проклятые, должны околевать на своем посту, потому что этим ублюдочным мужикам, которые греются сейчас с лопатами, у костра или на пилежке, недосуг вспомнить о них и принести, наконец, шест для шатра. Им-то что – им же хорошо… Разве нужно о других думать?..

Женя, стиснув зубы, с наслаждением проклинала мужское бездушие, как вдруг темноту прорезал вопль Димыча.

– В сторону, бл…ь!! – заорал он.

Девчонки, не сговариваясь, прыгнули в разные стороны. Тотчас наверху что-то качнулось, беззвучно пролетело мимо и через секунду крона сосны со стуком и хрустом упала в паре метров от шатровой площадки.

– Никого там не пришибло? – послышался неуверенный голос Данилы.

– Никого… Но предупреждать же надо! – Катя, отряхиваясь, вылезала из снега, куда она со страху шлепнулась.

– Пацаны, вы там это… поосторожнее, а то поголовья не досчитаемся! – строго крикнул Володя.

От фонарей пильщиков послышалось что-то невразумительное, а потом снова завизжала пила: началась разделка убитой сосны. Женская команда, так и не дождавшись доставки центрального шеста для шатра – обычно под него обтесывали молодую сосенку – начала привязывать боковые оттяжки. Дело шло медленно, потому что требовалась точность, а замерзшие руки и ноги двигались с трудом. Женя в который раз жаловалась подругам, что у них, на самом-то деле, самая тяжелая работа, а парни под видом «сурового мужского труда» забрали себе самую легкую и приятную.

– Нет, я понимаю, конечно, что свалить дерево – это сила нужна и все такое… Но они же нам даже попробовать не дают! Вот лучше шатер бы ставили, я бы на них посмотрела…

– Говорю же я – дедовщина у нас, – вздыхала Яна.

Шатер худо-бедно был привязан. Без центрального шеста – в группе его называли фикусом – шатер походил на большой плоский стол, покрытый туго натянутой скатертью. Место, где упала сушина, уже полностью скрыла тьма. Там суетились три фонарика, очевидно забыв про шатровую команду.

– А чё мы мерзнем-то? Собаки, что ли? – не выдержала Катя. – Пойдемте к костру погреемся. Они там развлекаются, а мы ждать должны.

– И правда. Мы им что, рабыни?

Девчонки несмело потянулись к костру – в глубине души они боялись, что злые мужики накинуться на них за то, что они оставили пост. Хотя греться в процессе работы, в общем-то, не возбранялось, и даже суровая димычева компания иногда позволяла себе минутную передышку, девушки не удивились бы, если бы именно им это вменили в вину. Но опасения оказались напрасны: костром заведовал добродушный и не видящий дальше своего носа Володя, а при нем на подхвате трудился услужливый Петя.

– Змерзли, маугли? – захихикал руководитель. – Располагайтесь, не стесняйтесь!

Он уже успел расслабиться и отогреться, удобно устроившись у огня на пенковом коврике, и оттого пришел в благодушное настроение. Облокотившись о ствол сосны, он сидел, как в кресле, и раздумчиво изучал перемотанные скотчем продукты для ужина – большой плотный шарик гречневой крупы, шарик поменьше (увы!) сушеного мяса, кирпичики сахара, сухарей и печенек. Закладывать крупу в котел было рано – снег еще не полностью растаял, и в вытопленной воде плавали прозрачные его комочки – однако Володя счел, что после тяжелого, полного волнений дня он имеет право немножко «потупить». А так как он был человеком справедливым, то не отказывал в таком праве и другим. Если, конечно, дело не простаивало.

– Петро, снега в большой котел подкинь! – окликнул он напарника.

Петя, смутившись, что отвлекся, кинулся набирать в сторонке чистого снега.

– Ты знаешь что? Иди-ка лучше к мужикам, дров притащи. У них, небось, уже наколото, – изрек Володя немного погодя, прислушавшись к звукам за деревьями. Там, кроме пилы, теперь стучал и топор. – А мне тут девчонки помогут. Верно, девчонки?

От тепла и уюта он совсем разнежился; в сощуренных глазах мелькнули масляные искорки. Он вспомнил, что в походе присутствуют дамы, а значит ему, как старшему по званию, положено хитро подмигивать, растягивая вкусное слово «девчо-о-онки». Катя ухмыльнулась и взяла у Пети поварешку, чтобы зачерпывать снег. Женя и Яна, пока что необремененные обязанностями, присели у костра на корточки, протягивая к огню отсыревшие рукавицы. Замерзшие руки сладостно пили тепло, перекачивая его дальше в тело, а с ним вместе – и надежду на комфортный сытый вечер. Не доходило покамест только до окоченевших ног: они были слишком плотно изолированы от костра ботинками, а сверху еще и бахилами. Растопить их могло лишь движение, а его пока не предвиделось. Но все равно Женя придвинулась к огню и замерла, блаженно зажмурившись: дорога была каждая секунда тепла.

– Рукавицы не прожги, хе-хе!

– Не прожгу, они мокрые.

– Ты знаешь, что в походе вещь бывает только в двух агрегатных состояниях – либо мокрая, либо горелая? Переходной стадии не дано! – принялся шутить Володя.

– Бл…ь, а кто шатер ставит?! – раздался из темноты грубый окрик Димыча. Следом что-то глухо стукнуло о снег. Должно быть, он принес давно просимый фикус.

– Вот бли-ин… – пробормотала Яна.

Девчонки сразу отскочили от костра, как застигнутые врасплох воришки.

– Дима, мы ждали-ждали, пока вы фикус принесете, замерзли уже… Решили вот пойти погреться… – тоненько проговорила Женя, то ли обижаясь, то ли оправдываясь.

– Вот козел, – чуть слышно отозвалась Катя.

– Ну, девчонки, дело превыше всего! Вот поставите – тогда и погреетесь, – степенно произнес Володя.

Женя взглянула на него почти с ненавистью и зябко поежилась. Но делать было нечего. Шатровая команда, не успев как следует напиться тепла, но уже осужденная за тунеядство, поплелась обратно в холодную темноту. Фонарик Димыча уже удалялся; выговорившись, он забыл и о шесте, и о шатре, и о презренных лентяйках, и спешил туда, где, как он был уверен, позарез была нужна его помощь – на импровизированной пилораме. Сейчас пила молчала, а это определенно был непорядок.

Девушки понуро обступили шатер. Голубоватые, не способные согреть лучики фонариков осветили натянутую ткань и брошенный рядом фикус. Это неуютье еще предстоит превратить в теплый гостеприимный домик, и сделать это нужно именно им – трем замерзшим существам в толстых пуховках, уродующих их фигуры и давно уже не греющих. Жене казалось, что ее окоченевшие ноги утратили форму и превратились в культи, как у старых пиратов в треуголках. Она еле держалась на них в глубоком снегу, и еще медленней двигалась. Она немного завидовала Кате: та, хоть и злилась не меньше ее, была покрепче и не так чувствовала холод. Она быстро закидала в шатер попавшиеся под руку коврики и, переползая с одного на другой, чтобы не наделать в снегу ям, полезла ставить шест.

– Вот знаете, д-девчонки… – заговорила Женя, когда катин зад скрылся во входной «трубе», и шатер осветился изнутри ее фонариком, – я вот что думаю… У нас тут х-холод собачий и все такое прочее… Но, правда, он бы переносился легче, если бы… если бы были т-теплыми сердца тех, кто рядом с нами! – Она обдумывала эту фразу целый день, и произнесла бы ее без запинки, кабы не мороз: но язык плохо слушался. – А так как их с-сердца холодные, как лед… то, в общем, нам еще холоднее!

Яна, не ожидавшая такого высокопарного выступления, удивленно посмотрела на подругу, но тут же согласно закивала.

– Какие уж там сердца. Суки они, и все тут, – резюмировала из шатра Катя. Она не была сторонницей громких фраз.

– Скорей бы с вами на Кавказ! – заискивающе напомнила Женя; она боялась, как бы Катя не забыла о своем обещании.

Катя промычала что-то неразборчивое: она с трудом пыталась поставить шест вертикально. Яна полезла помогать ей. А Женя, чья помощь не требовалась, засмотрелась на край хребта, возвышавшийся вдали над лесом. Небо над ним было чуть-чуть светлей, и он вырисовывался на ее фоне темной громадой. Казалось, это он был источником холода и ночи, которые стискивали ее уставшее тело. Но вместе с тем он был удивительно красив. Далекие снежные заносы в складках скал еще хранили остатки розово-оранжевых отсветов, хоть и непонятно было, откуда они освещались. Жене снова захотелось представить Кавказ. Силой воображения она зажгла над хребтом жаркое солнце, расстелила у его подножия луга с изумрудной травой, рассыпала разноцветные цветы, пустила журчать ручей с кристально-прозрачной водой. И снова по тропинке зашагала группа ее мечты – красивые девушки, сильные и добрые парни. И снова один – черноволосый и кареглазый – прямо на ходу оглянулся и улыбнулся ей. Сразу стало теплей вокруг, и не так уже болели замерзшие ноги в ботинках и пальцы в рукавицах.

Раздался скрип материи вперемешку со стоном – это девушки подняли-таки фикус. Крыша шатра медленно потянулась кверху и застыла острым конусом, как волшебный горный пик. Удача окрылила бедных «шатровых»: они засуетились, заползали, шумно задышали. Вскоре пол шатра был кое-как покрыт заиндевевшим капроном (чтобы распрямить замерзшие складки, Женя каталась по нему всем телом), а поверх улеглись коврики. На фикусе, в самом высоком месте шатра повис зажженный фонарик. В отличие от печки, он не грел, но девушкам сразу стало уютнее: это был залог будущего вечернего тепла, которое – они теперь знали – обязательно придет сюда. Пока Женя и Яна прикапывали стенки шатра снегом, Катя отправилась на «пилораму» и жалостно попросила парней собрать печку. Девушкам эту работу не доверяли, да они и сами вряд ли бы справились. На сей раз долго ждать не пришлось: Данила, молчаливый, как статуя, уселся в угол под отверстием для печной трубы и деловито забренчал металлическими деталями.

– Э-гм… Похоже, нам тут уже делать нечего, ты сам справишься… Может, мы тогда к костру пойдем? – робко спросила Катя.

Данила не отвечал – то ли не видел смысла в ответе (что часто за ним водилось), то ли действительно был увлечен работой (что тоже бывало часто). Переглянувшись, девчонки одна за другой поползли по пенкам к выходу. Но не успела Катя высунуть нос из выхода-трубы, как снаружи решительно заскрипел снег под чьими-то бахилами.

– Дрова принимайте, – сухо произнес голос Генки, и тотчас в разверстый вход со звонким ледяным стуком посыпались колотые поленья.

– Бл…ь… – глухо выдавила Катя, едва успев отшатнуться.

Дровопад мгновенно завалил вход. Несколько поленьев ударили по печке. Данила молча, не глядя, поднял их и швырнул в сторону, попав в девчонок.

– Катюш, ты чего это? – робко заметила Женя, имея в виду, что дамам не пристало нецензурно выражаться не при каких обстоятельствах; впрочем, в душе она понимала Катю.

– Да заколеба… Ладно, давай раскладывать, – смирилась Катя. Все равно выход на свободу, к желанному костру был перекрыт.

Женя ползком аккуратно обошла печника слева – она очень боялась ненароком задеть его и вызвать гнев – а Катя пристроилась справа, и принялась перекидывать подруге дрова. Женя, как могла быстро, складывала поленницу. Вроде бы ей стало легче, чем полчаса назад – поставленный шатер и почти готовая печка давали ощутимую надежду на счастье – но теперь на нее внезапно навалилась холодовая сонливость. Женя боролась с собой, чтобы не прилечь на коврик «всего только на минуточку». Яна, которая осталась без работы и бесцельно мерзла за спиной у Данилы, рискнула предложить самой развести огонь. Данила, как и следовало ожидать, ответил невозмутимым молчанием – не потому, что хотел оскорбить, а потому что был на сто процентов уверен, что сделает это лучше и быстрее, и не видел смысла в доказывании своих доводов. Но Яна, которая искала даже не занятия, а душевного тепла, конечно же, оскорбилась. Презрительно фыркнув, чтобы услышали подруги, она села в уголок, обняв руками колени. Тем временем в глубине печки забрезжил крошечный оранжевый огонек. Яна невольно уставилась на него. Он расширялся, расползался по кучке из щепок, сложенных умелым истопником. И вот уже огонь зашумел, теснясь в маленькой камере и просясь наружу.

– Слава Богу, – прошептала Женя одними губами, переглянувшись с Катей.

– Вы чё там, спите, что ли? – раздался скрипучий голос Димыча. – Кто дрова разбирать будет?

Никто не успел сообразить, что на это ответить, потому что снова зазвенели-застучали поленья, и в шатер ссыпалась очередная порция дров.

– Осторожно – печка работает, – только и сказал Данила.

– Народ! Через пять минут будут «миски-на-базу», готовьтесь! – послышался володин крик от костра.

Словосочетание «миски-на-базу» означало призыв сдавать посуду для раскладывания ужина. Но сейчас доступ к раздаче был усложнен завалом из дров. Кроме того, неразумно было есть около костра, в то время как в печке впустую переводилось топливо. Только это экономическое соображение руководило Данилой, когда он вступил в переговоры с Володей из своего дровяного плена. Соображения комфорта были ему, понятно, чужды. Однако девушки, затаив дыхание, ждали мудрого решения руководителя. Ужин в теплом (да, уже начинавшем согреваться!) шатре был сейчас вершиной их мечтаний. Напротив, вылезать из шатра на мороз лишь ради того, чтобы поесть, казалось несусветной, жестокой глупостью. И Бог над ними смилостивился.

– А нас тут забаррикадировали! – отозвался Данила. – Девчонки чё-то с поленницей тормозят. Может, чем мы к котлу, так лучше котел к нам? А то печка напрасно работает.

Женя впервые не обиделась и не посоветовала Даниле (про себя, конечно) оторвать свою попу от пенки и помочь им разобрать дрова. Более того, сейчас было исключительно важно, чтобы завал разбирался как можно медленнее, чтобы шатер успел как следует нагреться, а Данила не передумал со своей прекрасной идеей.

– Эх, вот ведь читеры! Тепло им подавай, видите ли, – шутливо ворчал Володя. Ему у костра было тепло, и менять положение, да еще и перетаскивать котлы, не хотелось. – Вот когда я молодой был, так наш руководитель, Иваныч, вообще запрещал в шатре есть. Даже завтракать на улицу выгонял. Мол, в походе мы или где? Должны быть у нас лишения или как? И ничего, никто не помер, хе-хе.

– А на х-хрена было печку раньше времени растапливать? – проскрипел Димыч, который всегда выступал за радикальное спартанство. – Вот б-будем укладываться – тогда и затопим.

– А может, вообще без печки? Зачем лишнюю тяжесть таскать? – шутливо отозвался Генка, но девушки вздрогнули – как бы не захотели «лоси» претворить шутку в жизнь.

– Хорошая ид-дея, – с трудом выдавил Димыч.

На самом деле он так замерз, что еле выговаривал слова. Но демонстративное презрение к уюту было для него делом чести.

– Ладно, мужики, давайте без фанатизма, – поспешно поворотил назад Володя. – Раз таскаем печку – значит, надо использовать. А то неспортивно получится. …Эй, там, в шатре – у вас тепло уже?

– Тепло, тепло! – нестройным умоляющим дуэтом отозвались Катя и Женя.

– Котлы принять готовы?

– Готовы, готовы!!

Руки, перекладывающие поленья, замелькали, как в немом кино. Только бы успеть, и только бы они не передумали!

– Петька, неси котлы по одному. Ох, совратили нас бабы с пути истинного, хе-хе!

Мучения кончались, и наступала пора наслаждений. То, что еще час назад казалось чудом – тепло, еда, мягкий уютный спальник – на глазах становилось реальностью. И за это девушки разом простили своим спутникам все обиды, и настоящие, и мнимые.

Тьма

После ужина Женя с радостью бы немедленно завернулась в спальник и легла (благо, мыть котлы сегодня полагалось не ей), но предстояло преодолеть еще одно маленькое препятствие – впрочем, в сравнении с предыдущими это было ничто. Однако же, не сделай она этого, наслаждение вечера было бы отравлено. А главное, рано или поздно ей все равно предстояло на это решиться,. Короче, надо было встать, накинуть пуховку (шатер уже так нагрелся, что она сидела в одной кофте) и выйти перед сном по нужде. Половина товарищей уже сходили «в открытый космос» за той же надобностью, и теперь заслуженно нежились в теплых покровах. Женя же оттягивала мучительную минуту до конца – отчасти для того, чтобы собрать в мочевом пузыре максимум влаги, и дабы не пришлось к большой досаде вставать после еще раз; а отчасти оттого, что она боялась темноты. После того, как все товарищи перешли в шатер, пространство, защищенное от лесного мрака их храбростью (точнее, их неведением страха) сузилось до его пределов. Если прежде, в виду мелькавших фонариков, Женя спокойно отходила из зоны лагеря метров на десять-пятнадцать (ну, положим, не спокойно, но все же отходила), то теперь она изумлялась и завидовала себе давешней. Уйти во тьму, потерять связь со спасительным шатром теперь казалось немыслимым. Ночь и холод, прежде отогнанные туристами за дальние ели, вернулись и обступили шатер. Лагерь принадлежал им, да еще тому неведомому, что приходило вместе с ними. «Как они все не боятся? Как могут спокойно болтать, смеяться, а главное – безо всякой задней мысли уходить чуть ли не самую чащу? – думала она. – Ну, мужики-то понятно, а ведь и девчонки тоже как будто ничего не замечают». Женя, хотя и понимала, что сама придумывает себе страхи, справиться с собой не могла. Днем от холода тряслось ее тело, а вечером и ночью в обогретом теле содрогалась душа. И ведь она знала, что утром с первыми лучами солнца морок развеется, и страшные, похожие на мертвых великанов ели весело заиграют искорками снега на могучих лапах, сейчас она была не в силах прогнать ужас перед ночным лесом. Потому что утром – да, ничего не будет, но сейчас, когда мир поглотила тьма, она верила и, больше того, знала, что в лесу что-то есть. Это что-то не имело формы и очертаний. У него даже не было каких-то специфических намерений относительно Жени – ну, например, схватить и съесть ее, как в фильмах-хоррорах, которых она до жути боялась. Это нечто просто было, и уже само его существование настолько противоречило человеческой, а в особенности ее, жениной, жизни, что одно соприкосновение с ним могло запросто ее уничтожить. Женя давно смирилась с тем, что она трусиха, и перестала страдать от стыда. Пусть другие ничего не видят и не понимают, но она, которой по несчастью это понимание дано, будет делать все, чтобы защитить себя. Поэтому, презрев всякое стеснение, она не уходила по нужде далеко, а присаживалась метрах в трех от стенки шатра, чтобы, сделав дело, тут же, не успев натянуть штанов, опрометью кинуться назад и вкатиться под его спасительные своды, будто бы кто-то тянул ее наружу, а она сопротивлялась. Только так можно было удержать невидимую нить, что крепила ее к миру живых, и не дать мраку, обступившему хрупкий матерчатый домик со всех сторон, всосать ее в себя. Если бы она осмелилась представить, что именно сделает мрак, если она окажется в его власти (хотя она старалась об этом не думать), то глагол «всасывать» подходил лучше всего. Да, именно так – он всосет ее, всосет без остатка. Она исчезнет и для себя, и для всех остальных, оставив вместо себя один вечный ужас. Женя ежилась при мысли об этом, и радовалась, что соприкосновение с тьмой (когда она все-таки заставит себя отправиться в туалет) будет коротким.

Но хуже всего было то, что толстокожие ее товарищи принялись подливать масла в огонь. Володя, наевшись и побренчав перед сном на гитаре походных песенок, некстати наткнулся на тему лесных страшилок. А заметив благодарную реакцию публики, еще больше воодушевился.

– …Короче, так до сих пор никто и не знает, что они там увидели. Или услышали, или почувствовали, – говорил он загробным шепотом, обводя взглядом свою притихшую паству. – Но факт в том, что все вдруг внезапно встали – неодетые, в чем были – каждый схватил нож, и…

– Зарезали друг друга? – пискнула Яна. Она попыталась усмехнуться, но у нее не вышло.

– Не-ет… – Володя сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Они разрезали каждый свою стенку шатра, и выползли в разные стороны. И так ползли, пока не замерзли. Их так и нашли – лежат себе, как лучи у звезды, метрах в пятидесяти от шатра. Синие, окоченевшие. А глаза – открытые, и в глазах – ужас. И у каждого в вытянутой руке – нож!

– Брр… И обязательно такое на ночь рассказывать? – поежилась Катя. Она ни на секунду не поверила в реальность этой истории, но все равно было как-то не по себе.

– Блин, это ж история про перевал Дятлова! Только все перепутано. Они не в разные стороны пошли, а в одну. Вниз, к лесу. И шатер их лавиной завалило. Там все банально было. – Димыч поднял голову, блеснув стеклами очков. Он зашивал рукавицу, и не стал бы отвлекаться на всякие глупости, но Володя уже слишком погрешил против здравого смысла.

– Какой там Дятлова! Про Дятлова я все знаю. И не лавина там была, а зэки беглые их зарезали, – обиделся Володя. – А это – другое. Это ж даже не на Урале, а на Кольском было. И никто особенно не афишировал, потому что… сверхсекретное оружие там испытывали! Психотропное. Может, звук какой-то был, на особой частоте, от которой в мозгу галлюцинации бывают. Короче, у них паника началась. Не соображали, что делают…

Димыч выразительно вздохнул, как вздыхал обыкновенно на непроходимую тупость женской части группы. Руководителя он уважал, и потому был весьма удивлен, услышав от него столь низкопробные рассуждения. «Что делать – Вован практик, а не теоретик», – заключил Димыч и снова склонился над руковицей.

– А вот почему они именно в разные стороны от центра пошли? – спросил Петя. – Получается, что источник страха был в центре шатра!

Все невольно посмотрели в середину шатра, где в этот момент стоял, согнувшись, Данила – он развешивал на сучках фикуса отсыревшие носки. Секунда – и все разразились смехом.

– У нас из центра шатра может быть не психотропная атака, а разве что газовая, – отсмеявшись, сказал Генка.

И правда – увешанный снизу до верху носками, ботинками, шапками и варежками фикус походил на новогоднюю елку. Потные испарения от сырых вещей клубились под потолком вперемешку с чадом от печки, и фонарь светил из-под конька мутным глазом. Правда, почувствовать вонь от носков мог бы разве только очень взыскательный нос: все запахи в шатре перемешались. А Жене они и вовсе казались приятными, потому что символизировали тепло и уют – в противовес морозу и страху улицы. «Это ж надо быть таким нечувствительным к холоду, чтобы обращать внимание на вонь! – с завистью думала она. – Меня вот хоть всю обложите грязными носками – я буду только рада, потому что тепло». Правда, по прошлому походу она помнила, что после попадания в теплое сухое помещение – поезда или вокзала – приоритеты у туристов сразу смещаются. Как только проблема холода и сырости отступает, нос сразу ощущает неприятные запахи, и телу остро хочется помыться и одеться в чистое. Но сейчас эта перспектива казалась такой же туманной, как – иногда ей приходила в голову эта мысль – само существование где-то там, далеко, городов, поездов, дорог и прочего цивилизованного мира. Сейчас она была во власти леса, и было совсем неочевидно, что она сумеет отсюда выбраться. Это было неразумно, но сердце все равно сомневалось. Вот потому-то и нельзя уходить далеко от шатра. Эх, а выйти все-таки придется… Проклятый мочевой пузырь!

… – А может, они там что-то увидели… Например, ведьму! – не унимался Петя.

– Ага… У-у-у! – Данила выпучил глаза и растопырил пальцы.

Артистичность не была ему свойственна, поэтому публика рассмеялась, но не испугалась. Но у Жени, которой было довольно любого повода, чтобы раздуть огонь страха, по спине пробежал холодок.

«А что, если правда… Что, если действительно… Данила, у которого даже воображение-то, наверное, отсутствует, вдруг окажется существом из потустороннего мира? Почему бы и нет?» Она понимала, что невольно реализует самый дешевый сюжетный ход мистической литературы, когда зло отыскивается в наименее подходящих для этого персонажах – детях-ангелочках, старушках-одуванчиках и тому подобных. А главное – она нарочно будоражит свой страх, чтобы испытать мазохистское удовольствие. Да-да, все тут ясно, можно не объяснять. Но… если она все понимает, почему же страх не уходит?

– Ребят, а давайте об этом не будем, а? – жалобно улыбнулась она. – Мне ж еще ночью дежурить. А я впечатлительная…

Но лишенные воображения товарищи, как водится, не увидели за ее улыбкой крика души, и довольно расхохотались. Особенно Володя, который радовался благодарной аудитории. Даже Димыч, погруженный в шитье, поднял стекла очков и отрывисто каркнул – это у него означало усмешку.

– Бедная Женечка! Она теперь, наверное, до утра не уснет.

– Какие мы все-таки сволочи – запугали на ночь глядя юное создание!

– Данил Егорыч, прячься живо в спальник! Женька тебя боится.

Нащупав родник эмоций, которых в походе остро не хватало, товарищи спешили испить из него.

– Ты чё, реально боишься, а-ха-ха? – Катя ради такого случая перелезла на другую сторону баррикад.

– Не волнуйся, Женечка, ведьм не существует! – подал голос уже лежащий в спальнике Генка. Все удивленно посмотрели на него: зачем было перекрывать ценный источник? Но по хитрому блеску генкиных глаз сразу догадались – не все так просто! И Генка не подкачал. – Никаких ведьм здесь нет. Здесь только нявки встречаются. – Он притворно зевнул.

– Какие нявки?

Возникла тишина. Слушатели ждали, какой сюрприз приготовит Генка.

– Да ты чё, правда не знаешь? Я думал, все про них знают.

Женя понимала, что ее ждет наивная, не стоящая выеденного яйца хитрость, и все же сердце против воли леденело от ужаса.

– А, нявки! Ну конечно. – Володя решил подхватить игру: его лицо приняло деланно-скучное выражение.

– Это даже ребенок знает, – поддакнула Катя.

Женя умоляюще переводила взгляд с одного на другого, ожидая, что маски притворства вот-вот прорвутся дружным смехом, но они держались крепко.

– Р-ребят, ну что вы несете… Перестаньте уже!

– Да ничего мы не несем. И ничего тут страшного нет. Когда поодиночке, нявки вообще неопасные. Они ж маленькие.

– Вот таку-усенькие!

– Только глазки, бывает, горят в темноте.

– Но они ж близко не подходят.

– Не подходят, если их мало. Но бывает иногда, что побольше собираются.

– Угу, они ж почкованием размножаются…

– Ага! Бывает, что весь лес – в их глазах! – вытаращив собственные глаза, утробным шепотом вторил Петя.

– Гм, не совсем. – Генка нахмурился оттого, что его задумку неверно поняли, и незаметно сделал Пете знак. – Вообще-то, когда их много становится, они под снег прячутся. И под снегом передвигаются. Быстро-быстро…

Женя побледнела, представив вокруг шатра, под толщей снега, бесчисленные полчища неведомых нявок. Друзья больше не мешали автору. Затаив дыхание, все ждали кульминации спектакля.

– Бывает, заметят шатер в лесу, окружат и… как понесутся со всех сторон!..

– Только глаза под снегом светятся! – не выдержал Петя.

–…и ка-ак выпрыгнут на поверхность!

– Вот та-ак!!

Это уже был экспромт Володи. Безудержно хохоча, он склонился над Женей и с криком «нявки, нявки!» принялся неловко щекотать ее. Умом она понимала, что это выглядит нелепо и совсем не страшно, но сердце охватила паника. Она заверещала, стала отбиваться руками и ногами, сбрасывая воображаемых нявок, которые – она знала это – были лишь корявыми пальцами Володи и примкнувшего к нему Пети. И все-таки она не могла остановиться. В одном измерении мира это были Володя и Петя, сыгравшие с нею глупую шутку, а в другом – настоящие, страшные нявки, несущиеся фронтом под снегом и нацеленные на одну лишь ее…

– Ну хватит, блин! Чё верещите-то?

Сиплый голос Димыча отрезвил и шутников, и их жертву. Володя сообразил, что сегодня он уже достаточно снисходил до народа, и пора включить начальственные интонации.

– Так, ладно, спать уже пора. Кто у нас сегодня первым дежурит? – принялся он распоряжаться, вмиг позабыв, что только что сам со счастливым лицом щекотал Женю.

У дальней стенки шатра молча поднялась лежавшая спина; руки стали энергично тереть заспанные глаза. Это был Данила. Он уже успел залезть в спальник и задремать, но, услышав сквозь сон о своих обязанностях, немедленно проснулся. Точнее, это сделало тело, а душе ничего не оставалось, как покорно следовать за своим вместилищем. Выбравшись и накинув пуховку, Данила устроился на маленьком чурбачке перед печкой, сразу сделавшись похожим на нахохлившегося воробья. Остальные – те, что еще не лежали по спальникам – начали поспешно укладываться.

– Сегодня дежурим по полтора часа… Часы на сучке висят, – сонно проговорил Володя, переворачиваясь на бок.

У него была фантастическая способность мгновенно засыпать, едва корпус принимал горизонтальное положение, а голова касалась импровизированной подушки из свернутых вещей. Другие худо-бедно тоже так умели. Не умела лишь одна Женя. Впрочем, сейчас ей все равно не ложиться: между нею и подушкой лежало то самое важное дело, которое она столь долго откладывала. Ну что же делать – пора! Женя решительно выбралась из вороха тряпок и полезла надевать бахилы прямо на носки. Ботинок не было: они висели среди гроздей одежды на «новогодней елке», служа залогом будущего тепла и сухости ее ног. Она ощутит это завтра утром, когда обует высохшие ботинки (правда, ощутит ненадолго, потому что ботинки быстро снова отсыреют). Снять ботинки и всунуть в них ноги означало бы отказаться от залога сухости, потому что в этом случае два часа просушки будут перечеркнуты (это было не совсем так, потому что за пять минут они бы не успели отсыреть, но Женя была пуглива и суеверна). Данила недовольно замычал, когда она случайно задела его, пробираясь к выходу. Он боролся со сном, и оттого был угрюм и мрачен.

– Для тех, кто будет ночью выходить… Большая просьба – отходите от шатра подальше! Задолбало уже утром ходить по ссаному снегу, – подал голос Димыч из своего угла.

Он говорил обобщенно – для него это было верхом деликатности – однако Женя была уверена, что мишенью скрытого упрека была именно она. Она вздрогнула, покраснела и порывисто дернула тесемку, которой был затянут вход. «Ну и сволочь же ты! – злобно подумала она. – Я ж не виновата, что тебе все нипочем, ты и в другой конец леса можешь пописать сходить. А мне, представь себе, страшно! Я не могу далеко уйти. Просто не могу…»

Ну, вот и «открытый космос». Мороз сразу вцепился ей в лицо, но она отогнала его, как шаловливого котенка. Нагретое за несколько часов тело было надежным бастионом тепла, и уличный холод уже не пугал, как давеча – он даже приятно освежал. Понятно, что это ощущение продлилось бы недолго, но Женя и не собиралась его проверять. «Да пошел ты… ворона!» – улыбнулась она про себя, смакуя кличку, данную Димычу среди девчонок. Он и правда походил если не на ворону, то на какую-то большую костлявую птицу – длинный нос на небольшом лице, близко посаженные глаза за стеклами очков, маленький рот с тонкими губами, сутулая спина и висячие руки-крылья. Женя огляделась. Вокруг шатра оказалось не так жутко, как она думала, сидя внутри. Костер еще горел – должно быть, его хорошо подкормили впрок большими поленьями – и его оранжевые языки очеловечивали снежную поляну, не подпуская к ней то, что таилось в глубине леса. Женя как можно беззаботней обошла шатер кругом (для этого пришлось нагибаться под туго натянутыми веревками) и, дойдя до места, где внутри помещалось обычно тело Данилы (сейчас оно сидело у печки), сделала три шага в сторону. Так как Данилы в данный момент отсутствовал, некому было услышать демаскирующие звуки, которые обычно сопровождают отправление малой нужды. «А вот и не страшно, вот и не боюсь», – подбадривала она себя, быстро стягивая штаны. Дежурный уже выключил фонарь, но шатер все равно озарялся изнутри слабым теплым светом. То была печка, а еще – плотно прижавшиеся друг другу семь человек, которые, сами не ведая того, отгоняют от своего тонкого домика всякую лесную нечисть. Она потому и не смеет подойти близко, что живущие в шатре не верят в нее. В том-то и дело – сила неверия делает их непобедимыми! Она так велика, что ее хватит даже на того отщепенца, точнее, отщепенку, которая… во все это верит. Казалось бы, в ее точке пространства обороны нет. Но ведь она хитрая, она никуда не уйдет от спасительного источника неверия… Так думала Женя, сидя на корточках и не сводя глаз с шатра. Но сквозь бронированный строй ее мыслей уже просачивалось гаденькими змейками сомнение. Оно шептало: «Ты отошла от шатра. С каждой минутой, проведенной вне его границ, ты теряешь силу, что охраняет тебя. Смотри – темнота вокруг уже начала уплотняться. Да даже и не смотри – ты и так это чувствуешь. Спиной. Она оживает; лес, кроны елей, снег – они сливаются в одно гигантское черное существо, чья функция – поймать, схватить, всосать того, кто вышел из защитного круга».

Женя понимала, что сама себя пугает; что стоит ей сказать этому наваждению твердое «нет!» – и оно растворится. Но сказать не было сил. То неведомое и бесплотное, что рождалось в лесу и кормилось ее страхом, подвигалось все ближе. Женя уже была почти уверена, что замечает странное шевеление справа – там, где прежде была черная неподвижность и безмолвие. Не глазами, но душой она чувствовала – это вот-вот коснется ее. Не дожидаясь, а вскочила, на ходу натягивая штаны, и в три прыжка оказалась перед входом. К счастью, она не завязывала его узлом, а лишь слегка стянула кулиску, чтобы оставить себе возможность для панического бегства. Распахнув ворот шатра, она нырнула внутрь, как пловец, вниз головой; казалось, стоит потерять секунду, и что-то сзади схватит ее за ноги.

– Блин, ты чё? – встрепенулся Данила, разбуженный жениным толчком. Он успел задремать.

– П-прости… – Женя поднялась на ноги, и тут же торопливо затянула ворот. – Споткнулась… Наверное, вход обледенел.

– Смотреть надо. Чуть в печку меня не пихнула!

На самом деле Данила был рад, что его разбудили – а то пришлось бы просыпаться от холода и ругани замерзших товарищей. Но вслух, конечно, он этого не сказал. А Жене сейчас и не требовалась учтивость. Она и без того была счастлива – что сбежала, что опять обманула темноту, и что теперь ей долго не придется выходить… Эх, вот бы не пришлось до утра! Но нет, это вряд ли: ведь впереди ее собственное дежурство, и коварный мочевой пузырь обязательно о себе напомнит. Но это – после, а сейчас… Она влезла в спальник, натянула его до подбородка, уютно понежилась головой об импровизированную подушку и – провалилась в блаженный сон.

…

Реальность вторглась в царство сна резко и грубо, разом разрушив его чары. На самом деле рука Яны, потрогавшая ее за плечо, была вполне деликатна, но в такую минуту нельзя было думать о ней иначе, как с ненавистью.

– Дежурить пора, – услышала Женя шепот подруги.

Сколько в нем было счастливого предвкушения отдыха, заслуженного дежурным, что наконец-то передает свой пост! Но для Жени эти слова звучали приговором. Ей-то будущий отдых еще нужно заслужить. Полтора часа, блин! О, нет…

– Часы – на сучке, – повторила Яна передаваемую от одного к другому эстафету, и заворочалась в спальнике, чтобы острее ощутить свое наслаждение.

Женя заставила себя не проклинать в душе подругу нехорошими словами – в конце концов, та не виновата, что ее черед закончился, а женин только начался. Покачиваясь на нетвердых ногах, она подобралась к чурбаку и села. Под ноги были предусмотрительно положены поленья: можно было сидеть прямо в носках, не опасаясь за их драгоценную сухость. Похоже, Яна недавно набила печку дровами: они жарко разгорелись, окрасив стальной бок топки в красноватый цвет. С одной стороны, это хорошо – можно не думать о подкидывании минут пятнадцать. С другой – будет нечем себя занять, чтобы отогнать сон. Она протянула руку к основанию шеста и нащупала пакетик с книжкой, приготовленной для развлечения дежурных. «История государства российского» Карамзина. Блин, ну почему было не взять в поход что-нибудь повеселее? Тут от любой фразы хочется спать… Впрочем, сама виновата: надо было запастись собственной книгой. А так приходится довольствоваться выбором Генки. И то спасибо, что хоть такая есть… «Сие известие о первобытном жилище наших предков взято, кажется, из Византийских Летописцев, которые в VI веке узнали их на берегах Дуная…» Нет, это невозможно читать. Однако же вот Генка читает. Он все умеет – и читать умные неудобоваримые книги, и быстрее всех шагать в гору, и изящней всех скатываться со склонов. И холода он не чувствует, и сырость ему не почем. Короче, супермен, – Женя завистливо поморщилась. Но самое главное – раз он читает такие книги, значит, у него есть глубокая высокоразвитая душа. Но… почему же тогда эта душа не проявляется в общении с нею, с Женей? Она была бы рада пообщаться с нею – тем более, что эта душа была облачена в красивое мощное тело. Однако душа Генки раскрывалась только в компании с «Историей государства российского». Да еще, быть может, с товарищами мужского пола. Для женщин, а в особенности для Жени, она была скрыта толстой холодной броней. Но почему же, почему? Может, она недостаточно старается? Женя была еще в том наивном возрасте, когда внимание со стороны мужчин считается чуть ли не святой их обязанностью, а отсутствие такового – оскорблением. Должны были пройти годы, чтобы она поняла, что это внимание – дар Божий, штучное явление, за которое нужно Его благодарить, и уж точно не спесиво требовать. Возможно, если бы она преисполнилась своей будущей мудрости прямо сейчас, то не стала бы злиться на бесчувственных товарищей, и ей бы сразу стало легче в этом холодном походе. Но она была тем, кем была, и поэтому лишь досадливо соображала, не упустила ли она чего. Может, ей следует вчитаться в эти корявые, нескладные строки двухсотлетней давности, чтобы потом, утром, поразить красавца-историка своими познаниями? Может, ее умные вопросы растопят лед его сердца? Да нет же, нет… Это она уже пыталась. На тщательно подготовленный вопрос Генка мало того, что не сразу оборачивался – он криво усмехался, как будто разом считывал ее тайные намерения, и буркал что-то односложное, лишь бы отвязаться. Ох… «Может быть, еще за несколько веков до Рождества Христова под именем венедов известные на восточных берегах моря Балтийского, Славяне в то же время обитали и внутри России; может быть Андрофаги, Меланхлены, Невры Геродотовы принадлежали к их племенам многочисленным…» Не уж, хватит. Она открыла дверцу печки, закинула несколько поленьев и снова приняла прежнюю позу, сжавшись в комочек на маленьком чурбаке. Мочевой пузырь отчетливо говорил, что просто так отпускать ее в спальник он не намерен. Что ж, она была к этому готова. Хуже было другое: позади мочевого пузыря что-то тяжелое и плотное опускалось вниз, как бы сообщая: извини, но все не так просто. Просто пописать и сбежать не получится – нужно будет отойти подальше и посидеть подольше. Но почему, почему именно ночью?! – жалобно протестовала она. Почему не утром, когда группа собирает рюкзаки и у всех довольно времени на интимные отправления? Тогда не страшно уйти далеко в лес: солнце выжигает своими лучами всякую память о ночных кошмарах. Почему же сейчас? Но злой комок внизу живота неумолимо разрастался, уплотнялся и опускался все ниже, пугая и грозя. Надежд не оставалось: он не даст ей уснуть без дани, которую она должна заплатить тому, что живет в лесу. «Ну, короче, – попыталась она заговорить с собой сухими интонациями Димыча, – мне на тебя плевать. Я знаю, что тебя нет. Я все это выдумала, чтобы мне было не скучно. А теперь мне надоело в это играть. Все, баста».

Она надеялась дотянуть до пробуждения следующего дежурного, смениться и лишь потом пойти в лес, чтобы его бодрствующее сознание защитило ее. Но наблюдения за предательским комком показывали, что он потребует выхода наружу в самое ближайшее время. «Что ж, делать нечего. Значит, сейчас!» Она посветила фонариком на экран электронных часов. До конца дежурства оставалось пятнадцать минут. В общем-то, это было удобно: она как раз успевала сделать свои дела, вернуться, и после уж честно будить Катю и ложиться спать. Программа на будущее – самая радужная. Надо лишь преодолеть маленькое препятствие. Да оно и не препятствие вовсе. Так, чушь и глупость. Она уже знает, как с этим быть.

Женя обула бахилы, закинула в печь еще пару поленьев – впрок, хотя и надеялась, что ей не придется долго отсутствовать. Потом развязала узел входной трубы, распустила кулиску и, раздвинув ткань пошире, выставила на уличный снег сначала одну, а затем и вторую ногу. Выбравшись, она хотела затянуть вход, но подумала и решила оставить так. Авось, печка греет хорошо, и спящие не успеют почувствовать сквозняка. А ей, понятно, так будет спокойнее – путь в спасительный шатер открыт. «Но это, естественно, лишь ритуалы, которые помогают мне почувствовать уверенность, – рассуждала она, шагая по вытоптанной тропинке мимо горящего костра (ого, какие дрова сегодня хорошие! До сих пор не погас). – На самом деле мой разум совершенно спокоен. Он знает, что все эти страхи – лишь игра, которым воображение себя развлекает. Но, когда дело доходит до удовлетворения серьезных потребностей тела – вот, например, как сейчас, когда мне о-очень нужно сходить «по большому» – он смахивает эту шелуху, как пепел от костра». Свет фонарика упал на желтоватое пятнышко на снегу – это был след от предыдущего выхода Жени, «по маленькому». Вспомнив, как ворчал Димыч перед сном, она поспешно закопала его носком бахила. И тут же обрадовалась: раз она озабочена такими мелочами – значит, шелуха и впрямь разлетелась. «И ведь правда – ничего же такого нет! Вот я иду, иду, и совершенно не чувствую никакой тревоги. Вот «пилорама», где парни разделывали дрова. Все утыкано следами ног и усеяно опилками. Лес освоен людьми, а значит, здесь больше нет места страху. Вся штука – только в отсутствии фотонов света. Сейчас их нет, а завтра утром будут. Но пространство-то от этого не поменяется, верно?» Женя чувствовала, что надо все время говорить, пусть и про себя. Человеческая речь, пусть даже звучащая у нее в голове, отгоняла прочь все нечеловеческое. Если подумать, то в мире почти не осталось укромного уголка, где природа может спастись от двуногих, пустилась она в философские размышления. Человек подчинил себе все, проник в самые заповедные края. Это, вообще-то, очень печально. Так может, надо дать природе возможность высказать себя хотя бы тоненьким писком этого первобытного – даже не страха, а так, декоративного страшка – и тем уважить умирающего? Нет, пожалуйста, я не против. Я должна тебя бояться? У-у-у, я очень боюсь. Я просто в панике. Ты довольна, природа? Ну вот и хорошо, и живи спокойно. Отдыхай, пока очередные толпы двуногих не пришли сюда, чтобы уничтожить тебя…

После пилорамы следов не было, и Жене пришлось тропить самой, погружаясь по колено в плотную, подмерзшую за вечер снежную толщу. Она подумала было присесть прямо тут, но решила, что наличие тропы может соблазнить и других выбрать это место своим туалетом. И, хотя на последствиях оного не будет написано, что они принадлежат именно Жене, одно воспоминание о брезгливом димычевом лице заставило ее продолжить путь. Еще наткнется, еще скажет что-нибудь. Фонарь освещал пологий подъем наверх. Ну да, кажется, она еще при свете заметила, что за лагерем лежит длинный холм. На нем красиво кудрявились кроны сосен. Но сейчас она видела только шершавые стволы, искрившиеся заморозком в голубом электрическом луче. «Разве можно бояться того, что жалеешь? – продолжала витийствовать Женя. – А природа нынче достойна именно жалости. Ее вырубают, застраивают, отравляют. Она – как лежачий больной. Вот, например, эти сосны, – она обвела вокруг себя фонариком, по очереди осветив строй стволов, – разве можно их бояться, если они, по сути, уже не жильцы? Ну, понятно, не сейчас, но лет через пятьдесят-сто земля у человечества совсем закончится, и оно доберется со своими стройками и бензопилами даже сюда». Женя дошла до вершины холма и решила, что теперь уж точно можно остановиться: свой долг приличия она выполнила. Она потопталась, устраивая удобное гнездышко, чтобы присесть. Внизу среди деревьев мелькнуло оранжевое пятнышко костра. «Ну надо же, лагерь-то совсем рядом, рукой подать! А я-то боялась, ха-ха! – постаралась она рассмеяться. – Тут все близко, все – как на ладони. Все простое и понятное. Наверное, так же видят лес Димыч и Генка. Потому и не боятся ничего. Они знают, что все это – просто совокупность веток, палок и снега. Фу, даже обидно, никакой тебе романтики…» Дело, ради которого она сюда пришла, требовало известного сосредоточения. Но внутренний голос подсказывал Жене, что нельзя делать пауз в монологе. Сквозь них может пролезть нечто из темноты, в которое, как не храбрилась, Женя все-таки верила. «Ишь ты, как костер-то разгорелся, – удовлетворенно бормотала она. – Еще сильнее стал. Ага, ну и понятно, почему – ветер ведь поднялся». Действительно: над головой глухо, как далекий поезд, зашумели невидимые сосны. «Если так дальше пойдет, то утром костровому дежурному и огонь не надо будет разводить. На всем готовеньком кашу сварит. Халява!» Она невольно пыталась стилизовать манеру речи Димыча, Генки и Володи: казалось, что, притворившись ими, ей вернее удастся обмануть свой страх. «А что? Я – Димыч. Я думаю и чувствую, как он. И мне на все наплевать, кроме моих спортивных рекордов». Она старательно забросала отходы своей жизнедеятельности снегом – получился маленький белый холмик – и теперь с удовольствием протирала таким же снегом хорошо поработавший задний проход. Руки и попа коченели от холода, но Женя не чувствовала этого: борьба со страхом была важней. «Хотя нет. Димыч – урод. Лучше я буду Генкой. Красивый, сильный, умный, начитанный. И даже творческий человек. Пишет там что-то по военной истории… Все, решено – превращаюсь в Генку. Вот когда он увидит, что я – не хуже его, вот тогда пожалеет, что вовремя не обратил внимания…» Она натянула штаны, и даже позволила себе роскошь потратить несколько секунд, чтобы заправить в них кофту. Обычно она такого никогда не делала, а стремглав бежала назад к шатру, чтобы оправляться уже внутри. Но сейчас ей нужно было показать себе, что страх побежден. Она подчеркнуто небрежно, даже лениво занесла ногу, чтобы (не в коем случае не спеша) двинуться вниз к лагерю, как вдруг… нога застыла в воздухе, а голова удивленно завертелась по сторонам, щупая фонарем снег. Перед ней не было следов! При том, что костер приветливо мигал из-за темных стволов – лагерь определенно был там. «Тэк-с, странно, – пробормотала она, еще не сообразив, как следует отозваться на это странное обстоятельство – паникой или димычевой усмешкой. – Следы замести не могло: поземки нет. Лагерь – там. Откуда же я…» Она повернулась спиной к костру, и фонарь тут же осветил результаты ее пребывания – снеговой холмик, могилу ее ночных испражнений, вытоптанную ямку перед ним, а дальше – цепочку следов, спускавшихся с холма. «Ага, ну вот, хорошо… Слава тебе Господи… Но нет, погоди! Как же так? Если костер – там, – она специально повернулась, чтобы убедиться в этом, – то почему же следы ведут в противоположную сторону?» Жар прилил к телу; она мгновенно вспотела, несмотря на мороз. «А может, я просто не заметила, и сделала круг? Я ведь могу, у меня географический кретинизм». Избитое смешное словечко вернуло ей присутствие духа. «Ну конечно же, Боже мой, конечно! Наверняка я просто заложила петлю по этому холму, а сама и не заметила. Эх, далеко тебе, Женька, до Димыча!» Она обошла снежную кучку и нерешительно двинулась по следам, высоко поднимая ноги: они утопали глубже, чем в первый раз. Цепочка следов вела в темноту. Казалось, она сгущалась с каждым шагом. Пройдя метров десять, Женя убедилась, что никакой петли не предвидится: ровная нитка следов вела четко вниз, безо всяких поворотов. И это направление было абсолютно противоположным тому, где находился костер! Она остановилась и усилием воли приказала себе успокоиться. «Блин, ну ты чё? – она опять включила в себе грубоватого Димыча. – Испугалась, что ли? Да ты сама дура, закрутила следы, напетляла тут… Ну, понятно, обратно петлять неохота. Ну, уж если тебе так лениво – иди тогда напрямки к костру. Еще хорошо, что он горит. Скажи спасибо ветру!» Ей важно было уверить себя, что она вовсе не страшится идти по следам в холодную мглу; нет, ей просто лень делать лишний крюк. «Конечно, ты вот витала себе в облаках, думала о том, о сем, а сама незаметно петлю-то и заложила. Ну, срезай теперь по целине». Женя вернулась назад, к своему могильному холмику – слава Богу, хоть он был на месте – и, пыхтя, потропила по свежему снегу мигающему огоньку. «Знаешь, что – а ты выключи фонарик, – вдруг сказала она себе. – Снег-то светлый. Может, так скорее следы свои увидишь?» Непонятно было, отчего ей пришла в голову эта мысль; однако она послушно подняла руку в рукавице и нажала на кнопку налобного фонаря. Луч погас, воцарилась тьма. Стало тише, будто электрический свет привносил в пространство еще и звук. Лишь сосны по-прежнему шумели в вышине. Но здесь, среди стволов, ветер почти не ощущался. А вот огонь костра стал как будто ярче. Она уже почти спустилась с холма на его уровень; отсюда он казался высоким, чуть ли не по пояс. Таким он был вечером, когда Володя готовил ужин. Но ведь этого не может быть! – беззвучно воскликнула Женя. – Каким бы ни был ветер, он не мог раздуть такое пламя. В нем нет дров, и некому их подкладывать. А может… может кому-то не спится, или этот кто-то замерз, проснулся и вышел реанимировать костер? Боже, а вдруг печка в мое отсутствие погасла?» Страх неизвестного на миг смешался с привычным – стыдом за свои промахи и боязнью гнева товарищей. Но это был лишь миг: Женя вспомнила, что перед выходом нарочно набила печку дровами, и они сразу хорошо разгорелись; да и ходила-то она всего ничего. Нет, печка не могла погаснуть. Но, может, кто-то замерз и с печкой – тот же Димыч, например, он ведь всегда мерзнет – и вышел к костру. Нет, это какой-то абсурд. Уж явно на улице холоднее, чем внутри… Женя заметила, что по мере приближения к лагерю она непроизвольно замедляла шаги. Непонятно, почему, но она старалась идти как можно тише, ничего не задевая, и то и дело пряталась за стволами толстых деревьев. «Что со мной такое? Там же шатер, костер, ребята!» – растерянно спрашивала себя она. «А ты в этом уверена?» – прозвучал внутри ее голос сомнения. «Ну, конечно!..» – пробормотала она в ответ, однако почему-то тут же остановилась. До костра оставалось метров пятьдесят, не более. Хотя его наполовину скрывали заснеженные еловые кроны, было видно, какой он большой. Шатра видно не было – да и не могло быть, для этого нужно было подойти вплотную к поляне. Но Женя не в силах была идти дальше. Она встала за косматой елью и, выглядывая меж веток, неподвижно смотрела на ярко-оранжевые языки пламени. Она уверяла себя, что ищет свои потерянные следы: «Гм, все-таки интересно, где я могла проходить, когда шла в лес… И с какой стороны я теперь подошла к лагерю?»

И вдруг ей стала ясна бессмысленность этих слов. Как будто на все ее прежде туманные ощущения – зрение, слух, даже мысли – навели фокус, и она увидела, услышала и поняла правду. Это – другой костер. Это – не их лагерь! Боже, но тогда чей же? И как два лагеря по обеим сторонам маленького холма могли за весь вечер не увидеть и не услышать друг друга? Вдруг, словно в продолжение вопроса, на фоне пламени мелькнула человеческая тень. Потом – еще одна. Женя затаила дыхание. Больше всего в этот момент ей хотелось стать безмолвной и незаметной, как дерево. Снова зашумели сосны, и вместе с порывом ветра до нее донеслось что-то, похожее на человеческую речь. Даже, кажется, смех… Она сжалась, не смея пошевелиться. «Что бы сделал на моем месте Димыч? А Генка? А Володя? – судорожно металась в голове мысль. – Может быть, они бы не задумываясь пошли к этому костру, размашисто шагая в глубоком снегу и издали крича приветствия?» «Может, они бы так и сделали», – ответила она сама себе, и с этими словами как можно тише, стараясь оставаться под прикрытием ели, отступила на шаг назад. Потом – еще на шаг, еще и еще. Может, Димыч, Генка и Володя, а также Данила, Петя и все прочие пошли бы к этому костру. Но она, Женя – она это точно знала – должна сделать по-другому. И чем дальше она уходила от костра, не сводя с него глаз, тем больше росла в ней уверенность, что она поступает правильно. Она двигалась плавно, стараясь не выдать себя ни скрипом снега, ни шорохом веточки. Там, около костра, находится что-то не то. Что-то опасное. Женя забыла, что ей надо бояться темноты и леса. Теперь и темнота, и лес были ее друзьями, потому что помогали ей спрятаться от истинного – она это знала – источника страха. Он был там, около этого костра. Но чем больше она понимала, что находится вблизи самого страшного места в лесу, тем почему-то спокойней и ровней становились ее мысли. Вместо того, чтобы отдаться чувствам и со всех ног кинуться прочь, она напряглась, как дикий зверек. Инстинкты обострились; все они работали сейчас лишь на то, чтобы помочь своей хозяйке избежать беды. Они помогали ей ступать мягко и неслышно, как рысь, задним ходом попадая в свои собственные следы; при этом немыслимым чутьем она угадывала, как лучше повернуться или нагнуться, чтобы для возможных наблюдателей ее силуэт слился с силуэтами деревьев. Женя ни на секунду не теряла из виду костер и внимательно прислушивалась к звукам. Лишь когда она поднялась на холм и дошла до своей снеговой кучки – то был первый плацдарм человеческих владений в мире неведомого – напряжение немного отпустило. Но не настолько, чтобы дать место панике: инстинкт самосохранения безошибочно отсекал лишнее. Женя лишь на секунду приостановилась, чтобы подышать – при этом ее глаза, как приклеенные, продолжали следить за крошечным пятнышком костра – и, повернувшись, уже передом двинулась к своему лагерю. Теперь она точно знала, что он – там, в темноте леса; эта темнота больше не была для нее страшной. Немного приспустившись, она еще раз оглянулась назад – нет ли преследования? Но все было спокойно: костер исчез за перегибом, и его звуки потонули в шорохе деревьев. Только тогда она осмелилась прибавить шагу. Однако ни разу, даже добравшись до своего потухшего костровища, даже увидев впереди чуть розоватый изнутри шатер – ни разу она не перешла на бег. Подчеркнуто неторопливо забравшись в шатер, она аккуратно завязала ворот. Не снимая бахил, села у печки. В глубине шатра кто-то ворочался и бормотал во сне. Похоже, это был Генка. Ага, печка почти погасла. Женя все также спокойно (во всяком случае, так могло показаться с виду) взяла несколько поленьев и одно за другим забросила их в топку. Потом подумала, взяла валявшуюся поблизости пенковую сидушку и принялась старательно махать ею на дрова, раздувая пламя. Вскоре поленья обвили тоненькие язычки огня – такие же оранжевые, как давеча в лесу. Только теперь, увидев их, Женя вздрогнула. Но сразу же пришла в себя. Убедившись, что печка работает, она закрыла дверцу, вздохнула и замерла, прислушиваясь к звукам леса. Ветер то усиливался, то затухал, и тогда ей чудилось, что она слышит далекий смех из-за холма. Но проходили минуты ожидания, и смех исчезал. Тогда Женя понимала, что это ветер шутит с ней. Сердцебиение успокаивалось, и она снова сидела, не шевелясь. Это оцепенение продлилось долго, и за это время она не пропустила в голову ни единой мысли о том, что только что видела. Сердце знало, что нужен отдых. В то же время все органы чувств ее были настороже, готовые встрепенуться при любом звуке.

Через час она осторожно коснулась рукой плеча Генки.

– Ген, пора дежурить.

Тело товарища, мерно вздымавшееся от дыхания, сначала замерло, а потом разом сбросило оковы сна. Протирая глаза, Генка согнул туловище пополам и сел.

– Часы – на сучке, – повторила Женя старый пароль.

В ее голосе не было слышно облегчения от того, что дежурство закончилось. Должно быть, Генка это заметил. Он сначала внимательно на нее посмотрел, а потом, сообразив что-то, удивленно поднял брови.

– А почему не Катя меня будит, а ты? Вы что, с ней поменялись?

– Нет. Я просто твоей книжкой зачиталась, и случайно два срока отдежурила.

Женя произнесла это без тени улыбки, залезая в спальник. Необычная интонация ее голоса заинтересовала Генку, и он спросил:

– Чё, неужели Карамзин так зашел?

– Да. – Женя помолчала немного, раздумывая. – Если что будет не так, ты меня сразу разбуди.

Генка обернулся.

– А что должно быть не так?

– Ничего. Не знаю. Все, что угодно. Что-нибудь увидишь или услышишь – буди меня.

– Ты чего, нявок увидела? – усмехнулся Генка, вспомнив вечер.