Ольга Помыткина
По секрету всему свету 1 часть

Часть 1

Моя бабушка Мария. 1987 год.

Моя бабушка Мария Александровна, 1912 года рождения, была женщиной набожной, суеверной и к тому же со странностями. Как сейчас помню (было мне тогда двенадцать лет): подхожу я к ограде, наполовину плетённой из прутьев болотного тальника, наполовину сделанной из деревянного штакетника, открываю шаткую и скрипучую калитку, захожу за ограду, заросшую вытоптанным спорышем, а бабушка (мы её звали баба Маруся) сидит на краю крылечка на своём старом, но довольно крепком стуле. Я ещё издали заметила, как она прищурила глаза и приставила ко лбу правую руку в виде козырька. А во дворе в это время заскрипела ветками и зашелестела листвой толстая берёза преклонных лет.

– Баб Марусь, привет! – весело и громко произнесла я, подходя ближе. В ответ она промолчала, продолжая прищуриваться и всё ещё держа «козырёк». Видимо, не узнавала меня. Но потом произнесла своим грубоватым голосом:

– Ольга, это ты? А я тебя не признала!

– Баб Марусь, ты меня просила в лес тебя сводить. Пойдёшь? – проговорила так же громко я.

– Да. Попозже, попозже. А Шука (так она называла сына Александра, моего отца) что делат?

– Да он на работе. А мама с сёстрами дома.

– Ну ладно, пойдём в хату, – предложила бабуля и стала потихоньку подниматься. Она была среднего роста, полновата, с горбинкой на спине, с выпирающим вперёд животом, c синими, венозными ногами в чулках телесного цвета. Бабуля не снимала их даже в самый жаркий день. На ней были надеты старый, дырявый халат из байки с поблёкшими цветами и старая-престарая вязаная кофта с грубыми заплатами из какого-то непонятного материала. Со стороны всё это выглядело очень забавно. Она мне всегда напоминала старуху из «Сказки о рыбаке и рыбке» Пушкина. На веранде пахло полынью, разложенной на столе, и сырой бумагой из кладовой с покосившейся, облезлой дверью. Мухи бились в закопчённое от пыли окно и громко жужжали. На подоконнике стояли банки с пожухлыми, засушенными цветами. Мне всегда хотелось их выбросить, так как от них несло гнилью, но бабушка не разрешала и повторяла:

– Я люблю засушенные цветы.

Я же в ответ пожимала плечами и думала про себя: «Вот странная! Зачем держать гниль на подоконнике и разводить мушек?»

В дом мы зашли, не разуваясь возле порога (как это положено в большинстве домов), что меня всегда удивляло. На моё предложение подмести и вымыть пол она ответила:

– Нет, нет! Я не доверяю тебе. Вот Шука придёт и вымат.

– Ну хорошо, – соглашалась я.

По правде говоря, мне совсем не хотелось мести её пыльные, облезлые полы и собирать бумажки, заткнутые за шкаф, комод. Я присела возле стола-буфета на стул и молча наблюдала, пока она медленно, скрипя полом, перебирает ногами, телепаясь до любимого синего табурета. Бабуля никому не позволяла садиться на него, так как по своей странной и удивительной натуре глубоко верила, что после сидевшего она непременно чем-нибудь заболеет и сляжет в больницу. Мне всегда представлялось, что бабуля прилетела с другой планеты на космическом корабле, который утонул в болоте аккурат за её огородом. Она редко улыбалась, имея угрюмый вид, и частенько рассказывала о своих болячках, слегка покачиваясь на любимом табурете взад-вперёд. Однажды я спросила её:

– Баб Марусь, а почему ты постоянно раскачиваешься, когда с  кем-то разговариваешь? Это нервы, да?

Она усмехнулась:

– Эта привычка осталась у меня после операции, когда удалили желчный пузырь. Я вот так качалась, когда у меня всё болело. С тех пор и пошло.

Она посидела немного, отдышалась и, что-то бормоча себе под нос, направилась наливать мне чай (от которого я отказывалась) в спаленку, где находились её кровать, плитка с чайником и умывальник с ведром. Из всех слов я разобрала лишь «оладьи», «кошки» и догадалась, что она опять состряпала свои кислые оладьи. Хозяйкой она была так себе: пельмени пересоленные, оладьи кислые, в общем, какое бы блюдо (варево) бабуля ни приготовила, оно было невкусным. Мне по душе была лишь её капуста кусочками в рассоле да со свеколкой. Выходило так аппетитно, что я могла съесть много и даже попросить ещё. Бабушка налила чай в гранёный стакан, поставив передо мной, и достала из стола-буфета тарелку с оладьями.

– Я прячу от кошек. Они на стол полезут – стащат, – громко произнесла она и опустилась на стул.

Есть мне совсем не хотелось, но, чтобы не обидеть хозяйку, я взяла одну лепешку и откусила.

«Да. Ничего так, съедобная и почти не кислая», – подумала я, запивая её чаем из душицы.

Над печкой и в углах колыхалась пыльная паутина, и большой чёрный паук спускался с потолка. Суетливые мухи пролетали мимо. Пахло сыростью и полынью. На подоконнике всё так же стояли в банке сушёные цветы. Кругом не белено, не крашено. В открытой углярке, перед печкой, лежал уголь с мусором, а кругом были зола и сажа.

«Как здесь вообще можно жить? – задавалась я всегда вопросом. – Наверное, привычка».

Пока я пила чай, баба Маруся сняла пожелтевший платок с головы и стала расчёсывать свои жидкие, но длинные беловатые волосы гребешком так тщательно, что даже рыжий кот, высунув голову из зала, наблюдал за ней, насторожив уши. Но когда я на него шикнула, он мигом исчез: кот был диким и всех боялся, кроме хозяйки.

Было около двух часов дня, когда мы вышли за ворота. Солнце слепило глаза. Я была в простом ситцевом платье без рукавов, в светлых гольфах и сандалиях, а из-под косынки выглядывала косичка до плеч. Бабуля же надела байковый халат, чулки и тапки; кофту она решила снять. От ворот мы двинулись вверх в сторону леса по накатанной щебёночной дороге.

Поселок небольшой, и если посмотреть на него сверху, со скалистых возвышенностей, заросших редкой травой, то можно увидеть, что сама населённая местность находится внизу, словно в яме. А вокруг, огибая эти холмы, растёт хвойный лес: высокие полуголые сосны как карандаши, пышные, могучие ели. Попадаются и лиственные деревья: черёмуха, калина, вяз и т.д. За посёлком располагаются карьеры по добыче камня. Там даже построен целый завод по его переработке для производства щебня и крошки. Каждый день с карьера доносятся взрывы, а перед этим раздаётся предупредительный сигнал – сирена. Готовые щебень и крошку доставляют грузовым и железнодорожным транспортом к месту назначения. Посёлок славится не только своим заводом, но и хвойным лесом. На скалистых полянах мы с ребятнёй часто находили окаменелые ракушки и морские полипы.

– Когда-то здесь было море, а вместо посёлка кругом солёная вода, – размышляли мы с ребятами, представляя, как раньше в наших краях плескались доисторические киты, акулы да росли кораллы и полипы.

Примерно в ста метрах от бабушкиного дома начинался хвойный лес. Дорога сворачивала налево, огибая последний дом, и уходила в глубь леса. Бабушка двигалась очень медленно, опираясь на берёзовый горбыль. Я убегала вперёд, потом останавливалась, присаживалась на корточки или переминалась с ноги на ногу – ждала бабу Марусю. Она была медлительной, нерасторопной, всё разглядывала вокруг: кустик, веточку, цветок, высказывала о каждом своё собственное мнение.

– Ты, Ольга, далеко не ходи. Лес темён – утащат.

– Ну ладно.

Я поравнялась с ней, и мы не спеша пошли дальше по щебёночной дороге, которая становилась всё круче и круче. Из-за высоких деревьев, стоящих вдоль дороги, стало совсем темно и мрачно. Ни один луч света не проникал сквозь густой лес. Безветренно. Пахло хвоей и сыростью.

– Грибами тянет, – сказала моя спутница и остановилась. – Маслята впору поспели. Может, они вон под теми ёлками?

– Баб Марусь, да какие сейчас маслята? Они в июне были, а на дворе июль. Наверняка уже переросли да сгнили. Мы с папкой ещё на той неделе в лес ходили и нашли только переросшие, гнилые.

Но ответа не последовало. Может быть, бабуля не расслышала меня, хотя вряд ли: в лесу было тихо, лишь птицы перелетали с ветки на ветку и где-то далеко куковала кукушка. Дальше мы шли молча. Дорога была крутой, и я слышала тяжёлое дыхание своей спутницы.

– Может, мы дальше не пойдём, как-то страшновато? – спросила вдруг я, переводя дух.

– Ну, пойдём взад. Дале тяжелее идти.

И мы повернули обратно.

– Баб Марусь, а расскажи что-нибудь о себе, о детстве. Помнишь? – спросила я.

– А то как же… Конечно, помню. – И она начала свой рассказ тихо, с расстановкой, облизывая то и дело пересохшие губы и тяжело дыша. – Отец мой, Александр, имел большое хозяйство – аж четырнадцать коров! Их наша мать доила сама. Встанет рано поутру – и сразу в хлев. Тяжко, руки болят, а никуда не денешься – надо всех управить и детей пятерых поднять. Жили сытно, всего вдоволь: масло, творог, сметана, молоко. Отец купил маслобойку и сам делал масло. Мать много чего продавала на рынке. Ну а после революции стало тяжко и страшно. Было дело: придут белые – мать накрыват стол, угощат. Уходят. Придут красные – опять им стол делат, кормит, поит… А отца обвинили в предательстве, в заговоре против совенской (советской) власти и забрали посредь ночи. Так мы его больше и не видели. Нам сообщили, что его убили красные. Осталась мать с нами одна, а совенская власть всё отобрала, акромя одной коровы… – И тут бабушка замолчала (ей было трудно вспоминать прошлое), на её глазах выступили слёзы, а губы задрожали.

С горки мы стали спускаться быстрее и вскоре вышли из леса. Яркое солнце обогрело нас своими лучами, ведь там, в чаще, было довольно прохладно и сыро. Тёплый ветерок заколыхал моё платьице. А баба Маруся, поправляя свой платок, медленно наклонилась над колокольчиком, чтобы сорвать его. И когда она убедилась, что это вряд ли получится, её фигура так же медленно выпрямилась, опираясь на горбыль.

«Да, страшное было время: белые, красные, революция, нищета».

Бабушка сложила руку козырьком и принялась разглядывать всё вокруг. Её душа, кажется, успокоилась.

Когда мы зашли за ограду, бабушка присела на стул, а я залезла на перила крылечка, пол которого состоял из старых, прогнивших досок, лежащих прямо на земле. На моё неумолимое: «Расскажи ещё что-нибудь!» – она ответила согласием.

– Замуж меня отдали в пятнадцать лет за тваво деда Степана Григорьевича, старше меня на пять лет. Очень характерный, вредный был. Всему меня учил. Я делать ничего не умела: ни стирать, ни варить. А там дети пошли: Иван с 1928 года… – И она загнула первый палец, помогая другой рукой. Тут я заметила, что руки у неё крепкие, жилистые и сморщенные, слегка с синими выпирающими прожилками. – Лида с 1930-го, Володя с 1932-го, Анатолий с 1935-го, Виктор с 1938-го, Вера с 1940-го, Вена с 1944-го, Александр с 1949-го, Люда с 1952-го. Вот все мои девять детей. Грамоте я не обучена. Правда, ходила немного на ликбез, знаю все буквы, но слагаю их с трудом. Деньги считать знаю как.

Наступило молчание.

Через некоторое время бабушка продолжила свой рассказ:

– Жили мы со Степаном плохо. Потом я узнала, что у него на стороне дитё есть. Переживала и детям говорила об этом. А Виктору сгоряча открыла тайну, что отец его бил, когда он в шесть месяцев болел коклюшем. После моих слов Виктор затаил на родителя злобу и перестал с ним разговаривать. Ходил обиженный, держал злость за себя и за меня. И согрешил-таки: убил родного отца.

У бабушки на глаза навернулись слёзы. Она обтёрла губы краешком платка, завязанного спереди, помолчала немножко, вздохнула и продолжила рассказывать, глядя не на меня, а куда-то вдаль. Руки её дрожали, и она потихоньку покачивалась – вперёд, назад.

– Грех большой! – повторила она.

– Если тебе трудно вспоминать, давай не будем? – спросила я тихо.

Но бабуля, всё глядя куда-то вдаль, продолжала:

– Степан отдыхал в зале после работы. Он лежал лицом к стене, а Виктор маялся – ходил туда-сюда. Шука с Людой сидели в зале за столом, рядом с кроватью отца. Слышу вскрик Степана. Я вышла из кухни в зал и обмерла: Виктор стоит с молотком в руках, а у Степана хлещет кровища из виска. «Боже, Боже, Господи!» – закричала я. А Виктор в горячке крикнул: «Вызывайте скорую, милицию!» И взял в заложены тваво отца, да так кричал! А я с места не могла сдвинуться: ноги онемели. Когда приехала милиция, он сдался. Виктору было двадцать семь лет, а Шуке – шешнадцать (шестнадцать). Виктора признали больным и забрали в психбольницу. Там он и умер через пятнадцать лет. А каким он умным был! Играл на гитаре, гармошке, балалайке, вышивал, рисовал портреты, писал стихи. У него были жена и дочка, но вместе они не жили.

Её серые, с жёлтыми белками глаза опять наполнились слезами, а губы слегка задрожали:

– Дети выросли, разъехались. Здесь остались только твой отец, Иван да Вена.

– А тётя Лида когда умерла? – вдруг спросила я.

– Её не стало, когда Шуке было шесть лет, а ей… – и она задумалась. – Ей было двадцать пять. Да, двадцать пять. Молодая. Умерла от рака желудка. Она так мучилась! А чем я могла ей помочь?..

На крылечке было прохладно – мощная берёза давала хорошую тень. Перед домом, чуть поодаль, стояли старые вязы, под которыми росли крапива и лопух.

«Некому делать клумбы и сажать цветы», – подумала я, оглядывая всё вокруг, и такая тоска на меня накатила…

Тут до моего уха долетел знакомый голос – это подружка Олеся, всегда улыбающаяся и довольная. Эдакая милая пухленькая десятилетняя девочка с толстой русой косой до пояса и в трикотажном платьице.

– Привет! Здравствуйте, бабушка! – произнесла с улыбкой девчонка и вопросительно взглянула на меня.

– Сейчас, – ответила я ей. – Ну ладно, баб Марусь, я по шла. Завтра приду картошку тяпать.

– Хорошо. И пусть отец тоже приходит.

– Ладно, – сказала я и вышла за ворота довольная.

На следующий день мы втроём отправились к бабушке. Отец шёл впереди, держа на плече три тяпки, а мы с Варей плелись сзади, болтая и заливаясь от смеха, доводя соседских собак до бешенства. Наш небольшой домик в сорок девять квадратных метров располагался через два от бабушкиного, и поэтому мы с сестрой шли налегке, в ситцевых платьях и резиновых полусапожках. Работать, конечно, в такую солнечную погоду совсем не хотелось.

«Быстро оттяпаемся и пойдём на улицу», – думала я, закрывая калитку и посматривая на высокий забор дома напротив, туда, где жила моя подруга Олеся, в надежде увидеть её. Но тут меня окликнула сестра:

– Ты скоро там?

– Да иду, иду! – нехотя ответила я.

Дверь дома была закрыта на железную щеколду, и мы пошли сразу в огород. Там под высокой раскидистой черёмухой стояла бабуля, сгорбившись и прислонив ко лбу руку в виде козырька, оглядывая свои владения, абсолютно не слыша и не замечая нас. Когда отец совсем близко крикнул: «Мам!», она вздрогнула, повернулась к нам и опустила руку.

– Привет! Помощников не ждала? – спросил спокойно отец.

– А! Шука! И девки! Хорошо!

Мы тоже поздоровались и пошли в картошку, высокую и тонкую, слегка заросшую травой. Огород, по моим детским меркам, казался довольно большим. Справа (если стоять к дому спиной) располагалась старая бревенчатая стайка с низкой входной дверью и двумя комнатушками. В одной стояла железная печь, а в другой, с очень низкой дверью, был курятник, где имелись насесты, а вокруг возвышались кучи помёта с землёй и пылью. За стайкой находилась старая уборная, возле которой можно было увидеть ряды заросшей мелкой малины. Слева – небольшие грядочки с овощами и зеленью. Прямо – непроходимое болото с тальником и близко растущими берёзами. Летом болото подсыхало, а весной вода разливалась далеко, заполняя весь огород. Рядом с болотом имелся глубокий колодец с высоким журавлём.

Мы с сестрой получили по инструменту и приступили к работе. День был в самом разгаре, солнце жгло спину и резало глаза. Даже надвинутая на брови косынка не помогала.

– Так… Что согнулись, как вопросительные знаки? – тихо, но строго произнёс отец, показывая, как нужно стоять и тяпать. – Вот так, спину ровно, срезать траву наискосок, а не зарывать в землю. – И его высокая, стройная фигура с крепкими мышцами показала нам, как нужно работать. – Поняли?

– Да, – ответила я за нас, чувствуя, что силы меня покидают и очень хочется пить.

Облизывая губы языком и морщась от солнца, я продолжала тяпать, искоса поглядывая на свою сестру в цветастой косынке и с жидким коротеньким хвостиком. Она старше на год и ростом повыше.

Под тяпку попадались не только сорняки, но и песчаные камни. Их здесь было очень много, так как местность каменистая. Тяпка дзинькала и тукала, а меня тянуло в сон.

– Перерыв! – крикнул отец, глядя на нас. – Идите в тенёк или попейте воды.

Мы с Варей отправились в дом, а отец сел на скамейку из берёзовых чурок под черёмухой, вытирая платочком пот с лица. На нём были ситцевая кепка, трикотажная светлая майка и трико.

Бачок с водой стоял на веранде. Спросив разрешения, мы зачерпнули ковшиком воду и стали пить по очереди. Воду в дом приносили дети с колонки за оградой, недалеко от дома. Баба Маруся сидела на табурете возле стола-буфета и молча смотрела на нас, весёлых, суетливых девчонок. А мы шутили, улыбались и поглядывали на неё, такие беззаботные и счастливые. Побродив несколько минут в тени вязов и черёмух, мы вернулись на огород. Отец уже тяпал. Работа после отдыха спорилась быстрее, и где-то через часок мы сидели возле грядок, разморённые солнцем, вырывая редкую траву и оставляя тоненькие росточки моркови и свёклы. А иногда рука выдёргивала и их.

– Да, всё пересохло и не растёт, – сказала я, вздыхая. – А кто здесь поливает?

– Не знаю. Иногда папка. А так, наверно, дядя Ваня, он же живёт рядом, за забором, – ответила Варя, прищуривая свои карие глаза.

Я чувствовала, как по спине течёт пот. Было так жарко и безветренно, что в носу пересохло. В высокой траве возле забора стрекотали кузнечики; на черёмухе суетились воробьи; летали бабочки-капустницы; лаяли соседские собаки.

– Ох, ну и жара! – протянула жалобно сестра, допалывая последнюю грядку. – Пойдём посмотрим колодец.

– Пойдём, – согласилась я.

Мы подошли к бревенчатому, по пояс срубу и посмотрели вниз.

– Ого, воды почти не видно. Как глубоко! – произнесла я с замиранием сердца и отошла подальше, боясь, что брёвна рухнут и я непременно полечу вниз. Затем, барахтаясь и захлёбываясь, буду кричать о помощи, а Варя станет спасать меня, опуская прогнивший скрипучий журавль. И я всё же утону.

«Ох, как страшно!» – подумала я.

– Пойдём. Хватит смотреть вниз.

– Пошли. Да, глубоко, – рассуждала Варя. – Как его смогли вырыть и, главное, чем? Интересно!

Мы двинулись по тропинке мимо болота. Неожиданно я заметила в болоте верёвку, натянутую между берёзами, а на ней бельё: кофты, халаты, платки, и всё такое выцветшее, серое, потрёпанное.

– Надо снять, оно уже высохло, – предложила я.

– Не надо, оно здесь висит с месяц или больше, – усмехнулась Варя. – Просто баба Маруся не носит новое бельё, а вывешивает его на болоте. Пока дождём не обмоет, ветром не обдует – она носить его не будет.

– Как так? – не поняла я.

– Да так. Вот такая странная наша бабуля.

Прошла неделя. Дождя всё ещё не было, хотя на небе начали появляться тёмные тучи и солнце изредка пряталось за них. В нашем чистом небольшом дворе ребятня не выводилась, каждый день слышались смех и крики. Это оттого, что наш отец-столяр преобразил и украсил двор качелями, скамейками, песочницей. Одна скамейка вокруг тонкой, но высокой берёзы – красивая, двухцветная. А ещё две под стриженым клёном – это любимое место для настольных игр, так называемая тенистая беседка рядом с окном веранды. Домик наш маленький, чисто выбелен, со ставнями и крыльцом до самых ворот. В палисаднике перед домом – заросли цветов золотые шары и два куста сирени. От крыльца до летней кухни и бани (отдельно) протянулся деревянный тротуар.

Сегодня мама, Татьяна Ивановна, пекла блинчики в летней кухне, натопив жарко печь. Она часто выходила на крыльцо проветриваться, поглядывая на свою шестилетнюю дочь Машу – очень худенькую девочку с копной курчавых русых волос. Дочка сидела в песочнице возле летней кухни и тихонько играла, а из-под платьица торчали тоненькие, как былинки, ручки и ножки. Мама смотрела на неё с жалостью и болью в глазах. Это было болезненное и слабенькое дитя с довольно капризным характером. Сама же мама – невысокая, хрупкая на вид женщина, но терпеливая, выносливая и очень чистоплотная. Она преподавала в школе домоводство у девочек, а летом у неё были каникулы, как и у нас.

Мы с сестрой Варей и подругой Галей сидели в нашей тенистой беседке, когда баба Маруся, слегка косолапя, подошла к воротам и принялась искать крючок, чтобы открыть их, но так и не нащупала его. Тогда я поспешила ей на помощь.

– Привет, баб Марусь! – обратилась я к ней и вернулась за стол.

– Здоровья всем! – сказала она, ступая по крыльцу, глядя на маму, а не на нас.

– Привет, мам, иди сюда. Ты как раз вовремя, чаю попьём, – весело и гостеприимно произнесла наша мама.

– Таня! А Шука где? – взволнованно, с обидой спросила она.

– Он на работе. А что случилось?

– Ничего, ничего. Просто обещал прийти и забыл.

– А! Вечером зайдёт.

Бабушка Маруся зашла в летнюю кухню. Она была в лёгком платье с поблёкшими цветами, в чулках и вельветовых тапках, а на голове у неё был повязан цветастый платок.

– Ох, какая духота! Нет, Таня, я пойду наружу – там прохладно.

– На тебе блинчик масленый. – Мама свернула блин и подала бабе Марусе.

Та приняла, откусила и вышла на улицу.

– Ой, какой вкусный! – сказала она, громко причмокивая и быстро глотая, точно давно ничего не ела.

Мама вынесла ей стул, но она на него не села, видно, боялась заболеть. Я наблюдала за ней из беседки, хотя это считалось закрытым местом. Солнце спряталось за тучи, и подул сильный ветер. Стало пасмурно и скучно. Подружка и соседка Галина, худенькая десятилетняя девочка, побежала домой, увидев на крыльце через дорогу свою мать, тётю Соню. Варя собрала со стола тетрадки и альбомы и направилась в дом. Где-то вдалеке загремел гром, и на небе мелькнула яркая полоса. Даже наш пёс Енот залез в будку, оглядываясь и прижимая уши. Редкие капли дождя стали потихоньку накрапывать.

– Ой, дождались дождя! – произнесла бабуля громко, но с досадой. – Не мог попозже, как до дому идти.

– Пережди у нас и пойдёшь, – проговорила мама.

А я зашла в летнюю кухню, налила себе чаю и села есть блины, быстро откусывая и жуя, поглядывая через окно на бабу Марусю, которая всё же села на стул у кухонного окна. Мама с Машей ушли в дом. А бабуля сидела, тоскливо и задумчиво поглядывая на трепетавшую под ветром берёзу. В её взгляде не было страха и ужаса перед раскатами грома. Она сидела тихо, покорно шевеля губами, словно что-то шептала. Гром усиливался и усиливался, и наконец полил сильный дождь, размывая песок в песочнице.

Тут прибежала мама, вся намокшая, и завела бабушку в кухню, держа её под руку.

– Да Таня, я же под крышей, не промокла бы, – сопротивлялась та.

– Промокла бы. Смотри, как хлещет!

И правда, ветер метал струи дождя в разные стороны, и по двору к огороду потекли большие лужи, так как двор имел уклон. Мы втроём сидели и смотрели на улицу через окно и открытую дверь. Сырой прохладой потянуло снаружи, и в кухне стало свежо. Мама налила бабушке чаю и поставила перед ней блины со сметаной. Та с аппетитом, причмокивая, принялась поедать их, запивая горячим напитком.

– Таня, как там твоя мать поживает? Что-то её не видно. Не болеет? Раньше часто проходила мимо, останавливалась, рассказывала о себе, о внуках.

– Да нет, не болеет, дел у неё много, – с иронией и обидой произнесла мама. – К нам никак не зайдёт, всё мимо проходит.

– А почто так?

– Да дел много.

– Она очень грозы боится, – вмешалась я в разговор. – Сейчас, наверно, под подушкой лежит. Её сестру убило молнией. Правда, мам?

– Да, совсем молодую, – грустно ответила та, вытирая платком мокрые коротенькие волосы цвета каштана.

Несмотря на скромную обстановку, в летней кухне было чистенько и уютно: извёсткой побелённые стены, два светлых окна; рядом – стол, несколько стульев и табуреток. Разувались возле порога, кроме бабы Маруси, – она всегда заходила в обуви, обтерев о травку или тряпку. Исключением служила дождливая погода. Бабушке приходилось потрудиться, чтобы снять обувь, так как у неё сильно болела спина.

Дождь вскоре закончился, но с крыши всё ещё продолжало капать, а по дорогам потекли ручейки. Щебёночные дороги хорошо впитывали влагу – не образовывалось грязи и жижи.

– Спасибо, Таня, накормила. Я пойду домой, – сказала бабуля и вышла на крыльцо.

Я последовала за ней. На улице пахло дождём и прибитой к земле пылью.

– Мам, я бабу Марусю провожу? – неуверенно спросила я.

– Проводи, проводи. Поди, к подруге собралась?

Мне же ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ, ведь она была, как всегда, права. Мы шли потихоньку, выбирая, где посуше и потвёрже. Мелкая крошка щебня прилипала к ногам. Где-то вдалеке ещё сияло небо и раздавались раскаты грома. Ветер понемногу затихал. Совсем далеко, за горой, эхом отдавался стук колёс железнодорожного состава – это в соседнем посёлке Баскускане шёл поезд. Несколько дней жары настолько измучили природу и нас, что наступившая прохлада радовала и восхищала всех.

На улице не было ни души, и даже собаки затихли. Маленькая питомица моей подруги, обычно заливавшаяся хриплым лаем, тоже молчала. Даже когда я подошла к высокому забору, из-за которого не было видно двора, и несколько раз крикнула: «Олеся!», собака лишь огрызнулась и звякнула цепью. Баба Маруся молча пошагала до дома, а я осталась ждать ответа. Во двор зайти я не могла: высокие ворота были закрыты изнутри. И напрасно так долго стояла, всматриваясь в высокие окна веранды, – никто не вышел на мой голос. Что ж, нужно идти домой.

Не было ещё и двенадцати часов дня, когда меня принесло к бабушкиному дому. Шторки в комнатах пока занавешены по старинке, с середины окна. Тучки плыли по небу, а солнце, выглядывая краешком, согревало и подсушивало промокшую землю и зелень. Трава возле ворот и во дворе тоже сырая, намочила мне гольфы в сандалиях, и стало совсем зябко. Да ещё и ветер смёл капли дождя с берёзы прямо на меня.

– Прекрасно! – произнесла я вслух. – А у бабы Маруси в доме холодно и сыро, но я всё же зайду.

Прикрытая дверь легко отворилась. На веранде неприятно пахло сыростью и плесенью, из-за чего у меня перехватило дух. Нет, я не была брезгливой к этому дому, впрочем, и привычная обстановка меня нисколько не угнетала, но жить здесь не смогла бы ни за что. Этот некрашеный, старый домишко не шёл ни в какое сравнение с нашим меньшим домиком по своей чистоте и ухоженности. Мама – эталон чистоты и доброжелательности – вычищала свой дом до блеска, даже бельё в шкафах было разложено по ассортименту и аккуратными стопками. И не дай бог нам создать там хаос! Она тут же сердилась и заставляла наводить порядок. Эта дисциплина нас с сестрой иногда угнетала, но подчиняться всё же приходилось, так как разгневанная мама могла в случае чего и отлупить. Но только меня, очень вредного и строптивого ребёнка, всегда идущего наперекор. Я понимала, что бабушке в её-то годы трудно управляться с таким домом, и всячески предлагала ей свою помощь. Но она отказывалась, ссылаясь на то, что её всё вполне устраивает и она не хочет ничего менять, а запаха свежей краски и вовсе не переносит. Меня многое удивляло и поражало в ней. Это спокойное отношение к жизни и полное безразличие к некоторым вещам. К примеру, её мало волновал огород, которым занимались дети, причём для неё же. Беспорядок в доме бабулю не задевал. Она не была калекой, и если бы двигалась больше, а не сидела целыми днями на крыльце на своём стуле, то, может, и болела бы меньше. Хотя это моё личное мнение.

В доме пахло жареной рыбой. Хозяйка стояла ко мне спиной, слегка согнувшись над сковородкой в своей маленькой спаленке. На столе-буфете творился беспорядок: грязные гранёные стаканы в заварке, крошки хлеба, клубочки из светлых волос (видимо, она расчёсывалась недавно), кишки рыбы, стекающие с разделочной доски.

«Интересно! Что бы сказала мама, если бы увидела всё это на нашем столе?» – подумала я и произнесла:

– Баб Марусь, привет!

Она спокойно повернулась всем телом и, не удивляясь, не улыбаясь, а так, как-то безразлично произнесла:

– А, Ольга, это ты. А я рыбу жарю.

– Понятно, – огорчённо ответила я и плюхнулась на табурет, разглядывая на пыльном окне паутину с бьющейся мухой и пауком, спускающимся к ней.

«Сейчас заколет», – подумала я.

– Отец скоро придёт? – перебила мои мысли бабуля.

– Да. Он сегодня отдыхает, – последовал мой ответ.

Мне пришлось отвернуться от окна и начать смотреть на сгорбившуюся старушку с пожелтевшим платком и в кофте с заплатами. Да ещё на старенькие занавески в спальне, придающие комнате сумрачный вид. В этом доме все занавески открывались ровно в двенадцать часов дня. Такой распорядок установила бабушка – самая странная и удивительная натура, но этим меня и привлекающая. А почему она так делала уже много лет, никто не знал, да и сама бабуля не давала внятных ответов. Телёпая по дому и шаркая ногами, хозяйка двигала тряпочки на окнах по натянутым с середины верёвочкам. В комнате стало светлее, но запах сырости засел в доме накрепко, и выгнать его могла лишь растопленная печь, которую уже давно не топили.

На веранде послышались тяжёлые шаги, и на пороге, хлопнув дверью, появился крепкий, стройный мужчина с аккуратно стриженными русыми волосами и серыми глазами. Это был отец. Он задумчиво улыбнулся и крикнул:

– Мам, я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! – И, увидев меня в зале, произнёс: – А что ты так рано сбежала, даже не позавтракала? Мать там переживает…

– Да мне к Олесе надо было сходить, – ответила я, разглядывая портреты на стенах: с одного смотрел Виктор, с другого – Лида; также в рамочке красовалась вышивка Виктора.

Отец пришёл сделать доброе дело для матери – постирать бельё. Ей самой данная работа была не по силам, так как требовалось принести чистую воду с колонки, а грязную – вынести на улицу (слив в доме отсутствовал).

– Ну что, займёмся стиркой века! – весело проговорил отец, глядя на меня. – Пока я буду носить воду, ты, мать, собери грязное бельё.

– Соберу, соберу, – спохватилась старушка.

Стирать решили в зале, выкатив круглую стиральную машину на середину комнаты. Отец взял два ведра и отправился за водой.

– Ладно, пойду прогуляюсь, – сообщила я.

Предлагать свою помощь не стала, так как заранее знала, что меня не только не подпустят к стирке, но даже и постоять рядом и понаблюдать не разрешат. Лишь двоим детям мать доверяла это грязное дело: моему отцу и дочери Люде, которая жила в городе с семьёй и приезжала очень редко.

На улице немного потеплело. Ветер весело разгонял тучи и играл листвой берёзы, создавая тихий шелест. Птицы щебетали на деревьях, а где-то на доме монотонно стучал дятел.

«Куда же мне пойти? А, кажется, баба Шура в огороде? Точно!»

В кустах малины маячил белый платок: он то исчезал, то появлялся вновь. Баба Шура жила через дорогу, выше на дом, возле самого леса. А сейчас она срывала траву и складывала её в вёдра. Маленькая, худенькая старушка торопливо трудилась.

– Привет! Как дела? – спросила я, зайдя в огород.

– Оля! Да вот трава наросла.

– Помочь?

– Спасибо, я уже управилась. У бабки была?

– Ага. Там папка бельё будет стирать, она никому больше не доверяет.

– Ах вот оно что! Ну пойдём, что ли, в хату, сейчас руки обмою.

И она направилась на другую сторону огорода, где стояли старые ветвистые ранетки, но, несмотря на это, всё ещё дающие приплод и радующие нас осенью ароматными плодами. Сад из семи разных сортов ранеток казался нам большим и привлекательным, особенно весной в своём благоухающем белоснежном цветении, когда он притягивал множество пчёл, шмелей и мух. Весной ранетки жужжали и гудели. Баба Шура отмыла руки в железной бочке и пошла в дом, а я двинулась вслед за ней. В маленьком домике, состоящем из кухни и двух комнат, было уютно и тепло от натопленной печи. Всюду самотканые дорожки и кружки, связанные хозяйкой, кровати с красивыми покрывалами и большими подушками. В кухне стояли самодельный буфет и стол-буфет, сделанные когда-то хозяином. Бабушка последние полтора года жила одна. Муж Иван (наш дед) бросил её и уехал к себе на родину в Липецкую область, где жила его первая жена.

Я подсела к столу-буфету рядом с окном, а баба Шура суетилась возле печи – разливала щи.

– Давай поедим, пока горячие. Так вкуснее, – сказала она. – А ты нарежь хлеба, он в столе.

Я открыла дверцы стола-буфета, и оттуда пахнуло хлебным духом да ещё чем-то прелым – похоже, заплесневевшими оладьями. Бабуля, несомненно, была хорошей хозяйкой, но в буфете редко убиралась. Она забывала про него или не успевала за суетой. И потому мне пришлось вытащить тарелку с оладьями и поставить на стол.

– Баб Шур, это нужно выкинуть.

– Хорошо. А я всё собираюсь убрать и забываю, – проговорила она, уже что-то смакуя во рту и громко причмокивая. – Хлеба нарежь.

– Уже режу.

Щи были очень аппетитными, пожалуй, я ничего доселе вкуснее не ела. Они получались у бабушки какими-то особенными, как говорят, «со смаком», хотя приправ она не добавляла, разве что чёрный перец да лавровый лист. Наверняка бабе Шуре был известен какой-то особенный секрет. Да и стряпня у неё выходила превосходная! Оладьи, блины, булочки, каральки – пальчики оближешь! Над столом висели часы-кукушка. Механизм был повреждён, и потому кукушка путала время, а иногда и вовсе не могла полностью выйти из окошка – высовывалась. Открывала рот без звука, в ней что-то трещало и щёлкало. Вот и сейчас она обманула нас на два часа, но при этом очень громко и уверенно.

– Ох, уже час, – спохватилась хозяйка, повернувшись в комнату, где висели часы с маятником под стеклом и глухо чакали. – Как там бабка поживает? Не болеет?

– Да у неё всё болит: ноги, руки, спина. Она мне ноги показывала – совсем синие, в бугорках, венах, – ответила я с грустью.

– Сидит много, ничего не делает, а она меня старше всего на два года.

Из другой комнаты вышла трёхцветная кошка с белой грудкой и молча села напротив хозяйки, которая смаковала куриную косточку из супа, громко причмокивая. Кошка облизнулась и встала передними лапами на табурет. И так стояла, глядя на хозяйку.

– Кис-кис-кис! – позвала я.

– Да она же глухая, – напомнила баба Шура с набитым ртом.

– А я забыла, всегда забываю. Как же плохо быть глухой! А слепой, наверное, ещё хуже. Как твой глаз?

– Пелена стоит и смутно вижу.

Я знала, что баба Шура стала слепнуть на один глаз с тех пор, как уехал её муж. Переживания, частые слёзы понемногу отнимали у неё здоровье. Прожить всю жизнь вместе, родить шестерых детей, вырастить, а потом, под старость, всё бросить и уехать – это никак не укладывалось в её голове.

«Как он мог так поступить? И правда, больная голова», – часто говорила она со слезами на глазах.

А муж писал вполне грамотные письма о том, что живёт неплохо в домике своей покойной жены (первая жена умерла несколько месяцев назад) и возвращаться не собирается. Это ещё сильнее расстраивало бабу Шуру. Она молчала, уходя в свои мысли, и тихонько плакала.

– Баб Шур, спасибо, накормила. Куда убрать тарелку?

– Да оставь, я приберу.

– Спасибо. Мне пора идти к бабе Марусе – узнаю, как там у них дела?

На улице всё ещё было прохладно, ветрено да сырая трава. На огороде два дерева: черёмуха и мелкая ранетка – свисали над головой, закрывая маленький дворик своими ветками, образуя тень.

Первая партия постельного белья уже вертелась в стиральной машинке-полуавтомате, вспенивая мыльную воду. Отец с бабушкой Марусей стояли над кучей белья и о чём-то негромко спорили. Я встала рядом. Папка, почти ничего не понимающий в стирке, делал вид опытной прачки и давал советы своей матери. А она утверждала, что прошлый раз он стирал по-другому. Я улыбалась, глядя на них, хотя не понимала, о чём идёт разговор.

– Ну ладно, стирай, как знаешь, – сдалась мать и пошла в кухню.

– А чего она хочет? – спросила я у отца.

– Да сама не знает. Говорит, полоскать тоже не надо, дождём вымоет.

– Пап, тебе помочь?

– Да нет, не надо.

– Ну, тогда я пойду.

Я сказала «до свидания» бабе Марусе и вышла на улицу. Разные несознательные мысли лезли в голову – думы о смысле жизни, о пользе для общества, а также о предназначении. Для чего живёт человек и что будет после его смерти – перерождение души в животное, насекомое? Или он исчезнет бесследно? И хорошо ещё, что мы живём не во время Великой Отечественной войны – самой страшной трагедии для народа. Мне хватало фильмов о войне и ночных кошмаров, чтобы представить, какой ужас испытывали люди в то страшное и неспокойное время.

Одиноким и серым смотрелся дом бабушки Маруси среди зарослей жгучей крапивы и высоких корявых вязов. Не хватало на нём красок, клумб с цветами во дворе. Такой же одинокой и угрюмой сидела она на своём крыльце, прищуриваясь и разглядывая прохожих. Не было в ней задора, радости. Лишь серый клубок из прожитых бед мучил и тревожил старушку, не давая покоя. Внешне баба Маруся ничем не отличалась от совершенно спокойного человека, но, как оказалось, это было только видимостью. На самом деле переживания носили такой глубокий характер, что отражались на её здоровье – поднималось давление, болело сердце, путались мысли, заплетаясь одна за другую. Хотя странной, как говорят люди, она была всегда. Может, тому виной наследственность? С людьми баба Маруся общалась редко, в магазин не ходила. Все продукты ей покупал отец или дядя Ваня (сын), который жил через огород, а ходил к матери очень редко. И часто, слыша от бабули непривычное для слуха ударение в слове «магазин» (ударение на вторую «а»), я улыбалась и вспоминала, что есть ещё слова, произносимые ею необычно: «гумага» («бумага»), «велон» («велик»), «пинжак» («пиджак») и другие.

Суббота – банный день. Мама по субботам сменяла постельное бельё, убиралась в доме, мыла полы, а мы помогали ей чем могли. Вечером же после всех дел топилась баня.

Для бабы Маруси баня случалась очень редко. К нам она отказывалась идти из-за плохого здоровья. И тогда отец устраивал ей свою баню – в бревенчатой стайке. Скотину там держали так давно, что никто уже и не помнил. Навозу в ней не было, и стены оставались чистыми. А за порядком и за самой хозяйкой (как бы не случилось чего дурного) следить приходилось мне. Я наливала ей воду, тёрла спину, подносила бельё. Вот и сегодня, управившись со своими домашними делами, мы пришли с отцом устроить банный день. Отец затопил железную печь и попросил меня прибраться. Я согласилась, но долго стояла с метёлкой, не зная, чем заняться сперва – стряхнуть паутину или мало-мальски подмести пол. Большое окно заслоняла ветками разросшаяся черёмуха, создавая тень. Мусор легко смёлся в прогнившие щели, и, на мой взгляд, стало чисто.

– Всё готово! Быстро и без хлопот, – произнесла я вслух и подумала: «Мыться бы здесь не согласилась. Всё же это стайка. Фу!»

Возле скамейки на полу лежал небольшой деревянный щит. Отец принёс тазик, вёдра с холодной водой и подкинул угля в печь.

Баня была готова, а вода согрета кипятильником. Баба Маруся медленно вошла в свою баню, а я за ней, неуверенно и нехотя. Внутри стало душно и жарко. Я помогла бабуле раздеться и сложила бельё на табурет. Она села на скамью и глубоко, с удовольствием вдохнула жар. Видно, очень любила баню. А мне, одетой, становилось слишком жарко – лицо покраснело, и на спине выступил пот.

– Да, жарковато, – произнесла я, вздыхая.

Тогда моя подопечная, погружённая в свои мысли, отвлеклась и обратилась ко мне:

– А ты, Ольга, иди на улицу. Я справлюсь.

– Точно?

– Да, ступай, а то запреешь.

Я вышла в свежую, волнующую ветром прохладу и облегчённо вздохнула. Отец ходил по огороду и вырывал большую траву. После дождей она росла очень быстро.

«Опять придётся тяпать да окучивать», – подумала я с сожалением.

– Ольга! Ольга! – крикнула баба Маруся из стайки-бани.

– Иду! Иду! – я набрала побольше воздуха и зашла внутрь.

– Потри-ка мне спину.

– Конечно, – согласилась я и взяла из её рук намыленную мочалку, принявшись тереть спину, как она любит.

– Ничего, ничего, три шибче, – повторяла бабуля.

– Да я тру, тру.

– Так, иди опять на улицу.

Я вышла. Баба Маруся мылась всегда подолгу, тщательно натираясь мочалкой по два-три раза (зачем – я не понимала). И моему удивлению не было предела – так долго при сильной жаре да с её-то давлением!

Минуло ещё несколько долгожданных минут, а бабуля всё не кликала меня, и тогда я заволновалась – зашла внутрь. Она сидела с закрытыми глазами, не двигалась, а когда услышала скрип, вздрогнула и приоткрыла веки. Начала потихоньку одеваться, и я ей помогла.

– Ой, слава богу! – вздохнула я с облегчением.

– Как я намылась! – протянула хозяйка стайки-бани.

Раскрасневшаяся, с мокрым лицом, она отправилась на улицу.

Отец произнёс: «С лёгким паром!» – и вошёл внутрь стайки, открыв дверь: ему предстояла уборка.

– Пап, я домой.

– Иди. Я сейчас тоже пойду.

– Баб Марусь, до свидания! – крикнула я ей вслед, но она не обернулась.

Дорогой мне размышлялось очень хорошо. И о чём бы ни были мои мысли, в конце концов всё сводилось к одному – зачем мы живём и какие беспомощные станем в старости, если дотянем.

На небе опять сгущались тучи, от ветра шелестела листва, и где-то в лесу куковала кукушка.

«Может быть, пройдёт много лет, и я вспомню этот хороший день», – подумала, заходя к себе в дом.

Осенью 1988 года мы переехали в другой посёлок. Всё у нас складывалось неплохо. Но меня всегда тянуло в места моего детства. Я очень скучала.

Я влюбилась. 1989 год.

Мне исполнилось уже четырнадцать, я была наивна, беззаботна, мечтала о большой чистой любви, думая, что она вот-вот придёт, одурманит, закружит мою светлую голову.

И она действительно пришла и принесла мне сначала много радости, счастья, а после – огорчений и разочарований.

Случилось это в посёлке, куда я летом приезжала погостить к своим бабушкам: Шуре и Марусе. Но жила я у семидесятипятилетней бабушки Шуры, а бабушку Марусю навещала редко, так как она и раньше-то была не очень общительной, а с возрастом, по моему мнению, и вовсе сделалась затворницей. Бабуля по-прежнему часто болела и получала помощь от двух своих сыновей.

Заканчивался июнь. Я уже пять дней как жила в небольшом уютном домике на краю леса, хозяйкой которого была маленькая, худенькая, но шустрая старушка – моя бабушка Шура. Она не знала покоя, всегда пребывала в работе и суете. Я же по молодости была ленива, предпочитая сидеть и мечтать за кружкой чая или за тарелкой супа.

Спала я до десяти или до одиннадцати часов утра, потом завтракала и уходила гулять в лес со своей подружкой Олесей. Красивый и ароматный хвойный лес пугал нас своей таинственностью. Мы бродили и болтали ни о чём. Я рассказывала Олесе о жизни в своём посёлке; она – о жизни у них: о несносном старшем брате, который болтается по ночам с друзьями, о мальчишках из её класса, которые ещё не доросли и озорничают, как дети.

Двенадцатилетняя Олеся сама ещё, в сущности, была ребёнком. Её детское тело требовало веселья, игр. Она была ниже меня ростом на целую голову, по-прежнему пухленькая и с длинной русой косой чуть ниже пояса. Я часто наблюдала, как она, прежде чем закинуть свою непослушную косу назад, гладила её, поправляя бантик, а потом бережно откидывала за спину, да так важно, точно говорила: «Видите, какая я красавица! Смотрите и завидуйте!» И я завидовала, думая о том, что если бы у меня вместо жиденького хвостика была такая красивая и толстая коса, то ходила бы с высоко поднятой головой и все бы девочки в нашем посёлке смотрели на меня и удивлялись. Хохотушка Олеся на первый взгляд казалась беззаботной бездельницей. Но когда мама заставляла её сделать что-нибудь по дому, она беспрекословно и даже с радостью подчинялась. Я видела, с каким рвением маленькая девочка приступала к работе, словно взрослая.

Веранду и крылечко Олеся мыла каждый день. Я помню, как однажды полил сильный дождь, и мы забежали на крыльцо в грязных сандалиях. Она сильно разволновалась, увидев на окрашенных в тёмный цвет досках следы.

– Надо срочно вымыть пол! – вскрикнула Олеся.

– Но твоя мама придёт ещё не скоро, – проговорила я, не понимая подругу. – Отец тоже на работе до вечера. Да и брата здесь сейчас нет.

– Ну и что, всё равно надо помыть пол, я не люблю, когда грязно. – Олеся забежала в дом и вскоре возвратилась с ведром и тряпкой.

Она мыла пол очень тщательно, точно сама была хозяйкой этого дома. Потом Олеся сказала, что у неё ещё много дел: надо вымыть посуду, прибраться в комнатах и почистить картошку, так как мама может вернуться раньше и будет недовольна.

Мне показалось, что я ей просто надоела и она решила таким образом от меня избавиться. Я ещё немного постояла одна на мокром, но чистом крыльце, подождала, пока закончится дождь, а потом обулась и ушла грустная, думая только об одном: «Неужели она, двенадцатилетняя девчонка, действительно будет мыть посуду, убираться в доме и чистить картошку? Ладно – пол, а вот картошку и я чистить толком не умею…» Но на Олесю я никогда не обижалась.

Как и у подруги, наша мама тоже была очень строгая, однако почти всю работу по дому делала сама, не надеясь на нас, дочерей: Варю и меня. Может быть, потому, что на нас ни в чём нельзя было положиться. Единственное, к чему нас мама приучила, так это наводить на своих полках в шкафу порядок. Однажды она просто выкинула все вещи на пол и заставила их сложить стопочкой, при этом сердито произнеся: «Какие из вас выйдут хозяйки, если я не приучу вас к порядку, бездельницы… И в кого вы такие ленивые? Я в вашем возрасте уже коров пасла и на покос ходила». Я вдруг на мгновение представила, как наша мама пасёт коров, косит сено, и мне стало безумно весело. Но мама разозлилась ещё сильнее: «Ты мне тут не ухмыляйся, а давай быстро собирай вещи!» И мы с Варей нехотя взялись за нелюбимое дело. Маленькая же сестрёнка Маша беззаботно бегала во дворе.

Баба Шура, несмотря ни на что, относилась ко мне снисходительно, жалела. Правда, пол в её доме мыла я сама, без чьей-либо указки, а иногда наводила порядок в комнатах от нечего делать. Когда приходила соседка, пятидесятипятилетняя Августина, или просто Гутя, важная, хозяйственная, полная особа, то, видя, как я убираюсь, говорила: «Вот помощница приехала! Какая молодец!» Взгляд же у соседки был хитрый, высокомерный, и мне казалось, что она думает приблизительно так: «Вот нахлебница приехала к бабке, прибавила хлопот, хоть бы раз в огород вышла. Лишь бы поболтаться!»

Однажды мы долго гуляли по посёлку, а после решили пройтись по лесу. Кругом щебетали птицы, где-то стучал дятел, слабый ветерок обдувал мои распущенные тёмно-русые волосы, а Олеся в это время бережно поправляла свою косу. Я была в красном ситцевом платье и в туфлях, а подруга – в зелёном лёгком сарафане и в белых сандалиях.

Хотелось развлечений, каких-нибудь шалостей. Моя душа просто истосковалась по ним.

Мы уже подходили к дому бабушки Шуры, как на высокой каменистой горе, которую все называли Лысой из-за отсутствия на ней травы, я вдруг заметила две фигуры.

– Олеся, смотри, кто это? – спросила я.

– Не знаю, – ответила подруга. – Да они так далеко, что их сложно разглядеть.

– Давай подойдём поближе, – предложила я.

Мы подошли к подножию горы, где рос хвойный лес, и спрятались за деревья. Но, видимо, были замечены, и парочка побежала с горы очень резво по направлению к нам. Мы же поспешили к дому Олеси. Прибежали и сели на скамейку за оградой, взволнованные и едва переводя дух. Я почувствовала, что настроение здорово поднялось. Именно этого мне и не хватало почти целую неделю. А подруга тихонько смеялась и тяжело дышала.

Фигуры быстро вышли из леса и направились к нам.

– Зайдём во двор? – запереживала Олеся.

– Нет, зачем! Мне интересно узнать, кто это.

Случайными прохожими оказались мальчишки. Один был низенький, другой повыше, и оба худощавы и энергичны.

– Что же вы убегаете от нас? – уже подходя совсем близко, крикнул тот парнишка, что повыше.

– А мы не убегаем, мы пешком шли, – сердито отрезала Олеся, поджимая губки, чтобы не прыснуть смехом.

– А! Вы пешком шли, – красивым голосом и улыбаясь проговорил всё тот же парнишка.

Голос у него был очень хорош, такой мужской и уверенный, с чёткой дикцией. И он никак не сочетался с худощавой и невысокой фигурой. Одет парнишка был в синий спортивный костюм и чёрные кроссовки. Лицо его выглядело серьёзным и довольно строгим. Тут он улыбнулся, и на щеках образовались ямочки. Я начала разглядывать незнакомца, который мне показался каким-то несимпатичным… но брюнетом, что уже неплохо, так как я не люблю рыжих и блондинов. Считаю, что мужчине подходит тёмно-русый и чёрный цвет волос, а девушке – рыжий и белый.

– А как вас зовут? – спросил парнишка пониже, с мягким детским голосом и довольно симпатичным лицом.

Небрежный и слегка развязный, он был одет в трико и белую рубашку с коротким рукавом. Его тёмно-русые волосы были взъерошены.

– Я Оля, а она Олеся, – произнесла я так же уверенно, как парнишка повыше.

– Приятно познакомиться! Меня зовут Женя, – представился мальчишка в белой рубашке, – а его Андрей, – кивнул он в сторону друга.

– Тоже очень приятно познакомиться! – скопировала поведение мальчишки я.

Если бы у Андрея был такой же голос, как у Жени, я бы подумала, что он ещё глупый ребёнок. Но уверенный и чёткий тембр делал его взрослым и умным. И если слушать Андрея с закрытыми глазами, то можно подумать, что рядом стоит высокий, накачанный и широкоплечий парень, а не худощавый маленький парнишка.

– Позвольте узнать, чем вы занимаетесь сегодня вечером? – поинтересовался Андрей.

– Чем придётся, – бросила я.

Олеся всё ещё продолжала стоять с поджатыми губами и хотела рассмеяться. Видимо, вся эта ситуация её здорово позабавила.

– Не желаете с нами прогуляться по лесу? – вновь спросил Андрей.

– Мне сегодня некогда, – вдруг выпалила Олеся, которая сделалась до невозможности серьёзной. – Мне нужно вымыть пол в доме и прополоть грядки. А сколько, если не секрет, вам лет? – неожиданно даже для меня спросила подруга.

– Мне четырнадцать, – ответил Андрей.

– А мне двенадцать, – проговорил Женя.

– Надо же, как нам с тобой, Оля! – обрадовалась подруга. – Ей четырнадцать, а мне двенадцать.

– Правда? Удивительное совпадение! – произнёс Андрей. – Так что, не желаете прогуляться?

– Сегодня не желаем, завтра в это же время на этом же месте, – ответила я уверенно.

– Так… а сколько сейчас на наших соломенных? – Андрей отодвинул манжету спортивной кофты и взглянул на блестящие наручные часы, которые казались для его руки, не совсем сформировавшейся, громоздкими и тяжёлыми. – Сейчас три часа дня. Встретимся завтра в это же время! – точно военный, отрапортовал он.

Олеся забежала за ограду.

– Пока! – крикнула я и последовала за подругой.

– До завтра, – произнёс Андрей.

За высоким и сплошным забором из дерева я наконец выдохнула. Общение с мальчишками почему-то напрягло, и мне захотелось поскорее где-нибудь укрыться. А за забором не было видно улицы. И теперь я думала: «Стоит ли завтра идти с ними гулять? Андрей был чуть-чуть ниже меня (мне так показалось), а Женя и вовсе малыш. Разве это парни?! Пожалуй, их предложение мы проигнорируем».

– Сейчас я быстро прополю грядку, и мы попьём чаю, – сказала Олеся, как взрослая.

– Тогда я тебе помогу.

Небольшую грядку с морковкой мы быстро освободили от сорняков и отправились пить чай в летнюю кухню, построенную совсем недавно. Там было чисто, уютно.

– Когда это вы успели сюда перебраться? – поинтересовалась я.

– Вчера вечером. Папка тут кое-что доделал, и мы всё перенесли.

– Здесь здорово! – восхитилась я. – Кругом зелень, как в раю.

– Мне тоже здесь нравится! – улыбнулась подруга.

Она сняла чайник с горячей печки, которая уже не топилась, но держала жар, и разлила кипяток по фарфоровым кружкам. Потом добавила из небольшого чайничка заварку. Всё это она делала очень ловко и быстро. А я наблюдала за ней и думала: «А ведь я старше Олеси, но не такая хозяйственная, как она, и не гостеприимная…» Затем подруга поставила на стол жареные шанежки и банку сгущёнки. Мне, конечно, стало как-то неловко. Я сыпанула в чай три ложки сахару, быстро размешала и принялась его пить.

– А шанежки ешь, они очень вкусные! – проговорила Олеся с набитым ртом.

– Хорошо. – Я тоже взяла стряпню, но не стала её обмакивать в сгущённое молоко.

Ела Олеся очень много, при этом шумно причмокивала, слизывая с пальцев сгущёнку, потом опять макала стряпню в густое сладкое молоко, которое стекало по пальцам. Всё это меня очень забавляло.

Когда Олеся наконец насытилась, то откинулась на спинку стула и погладила свой животик.

– Фу, наелась! Очень вкусно! – выдохнула она. – А что ты так мало съела?

– Я много не ем.

– А я люблю покушать, особенно что-нибудь стряпанное.

«Надо тебе поменьше есть и побольше двигаться», – подумала я и увидела в огороде маму Олеси.

– А тётя Надя дома?

– Да, она и сегодня дома, и завтра тоже.

Мне стало как-то совсем неловко. Тётя Надя смотрела на меня всегда, как и соседка Августина, недоброжелательно и высокомерно. Её взгляд будто говорил: «Вот болтаешься без дела, лентяйка, и дочь мою отрываешь от работы». Она могла пройти мимо меня и не поздороваться. А когда я ей говорила: «Здравствуйте, тёть Надь!», она поднимала голову и проводила взглядом по мне сверху вниз, как бы решая, желать мне сегодня здоровья или нет. Потом брезгливо отвечала: «Здравствуйте!» – и снова опускала свои голубые глаза. Конечно, тётя Надя была очень красивой женщиной, блондинкой. Она следила за собой и приучала к этому дочь. В доме у них было чисто и современно. Но приятная внешность тёти Нади никак не сочеталась с её скверным характером.

– Ты знаешь, Олесь, я, наверно, пойду домой, – вдруг засобиралась я, когда увидела, что тётя Надя медленно приближается к летней кухне. Её пышные, элегантные формы в ситцевом сарафане, казалось, парили в лучах яркого солнца. Соломенная шляпка с большими полями придавала ей вид светской дамы. В ней было что-то сдержанное, аристократическое и в то же время отталкивающее.

– Ну ладно. Пойду телевизор посмотрю, а потом помою пол, – быстро согласилась подруга.

Я вышла на улицу и шмыгнула к воротам, довольная, что не встретилась с хозяйкой дома. Только маленькая собачка Моська несколько раз огрызнулась на меня, так как я потревожила её сладкий сон.

На следующий день около трёх часов дня мы с Олесей решили не показываться на глаза мальчишкам, придумав, как их одурачить. Выйдя через калитку в конце огорода, двинулись в лес одни. Погода стояла чудесная. Весело щебетали птицы, перелетая с дерева на дерево. На сосне долго куковала кукушка. Повсюду жужжали пчёлы да изредка лезли в лицо назойливые комары.

– Они, наверно, сейчас нас ждут возле лавочки, а мы тут! – загалдела подруга. – Здорово мы их обманули!

– Ага, здорово! – отозвалась я.

И мне почему-то стало грустно. Пока мы бежали через огород, а потом к лесу, было весело, а как только оказались дальше, на меня вдруг накатило непонятное чувство разочарования. Захотелось вернуться, показаться на глаза мальчишкам и опять броситься бежать куда-нибудь прочь. Видимо, игра в кошки-мышки мне нравилась.

– Что ты молчишь? – спросила Олеся.

– Да как-то тоскливо. Может, вернёмся?

– Не знаю. Давай вернёмся, – согласилась подруга.

Мы повернули обратно. И тут неожиданно из-за кустов вынырнули мальчишки. Мы с подругой даже вздрогнули.

– Здрасьте! Это как понимать? – начал возмущаться Андрей. – Мы их там ждём, а они тут гуляют.

– Очень интересно! – подтвердил Женя.

– А мы забыли, – не растерялась я.

– Я так и думал, – произнёс Андрей. – Девичья память короткая, – и опять его голос звучал красиво и решительно.

– Пойдём, Оль, домой, – взволнованно проговорила подруга. – А то мама будет ругаться, что я убежала без спроса.

– Давай пройдёмся по лесу, – попросила я шёпотом.

– Ну хорошо, только совсем немножко, – уже громче ответила Олеся.

Мы двинулись вперёд. Мальчишки пошли следом. Одеты они были так, как и вчера. Олеся тоже нечасто меняла наряды. А я привезла с собой весь свой гардероб и почти каждый день переодевалась. Сегодня я была в голубоватом спортивном костюме, который очень мне нравился. Он придавал крепкому телосложению женственность и уверенность. В своём же посёлке я не любила подобные переодевания и частенько ходила в одном и том же. Вообще предпочитала спортивные штаны и спортивную кофту.

Мальчишки начали о чём-то шушукаться, и Женя время от времени тихонько хихикал. А Олеся то поглядывала на меня, то поворачивала голову назад. Она слегка улыбалась и покачивала головой, тем самым говоря: «Ни стыда ни совести – идти сзади и шептаться. Зачем мы только пошли с ними?»

Мне же было совсем не до улыбок, я почувствовала себя неловко, точно являлась предметом этих самых насмешек. Я резко обернулась и сказала мальчишкам:

– Наверно, мы пойдём домой.

– Извините нас, шептаться за вашей спиной – это действительно неприлично, – интеллигентно произнёс Андрей.

– Наконец-то дошло, – вставила подруга. – Пойдём домой, Оль.

– Мы больше не будем, – улыбаясь, громко проговорил Женя и, повернувшись назад, принялся кидать на щебёночную дорожку сосновые шишки, которые успел до этого набрать.

Андрей тоже поднял несколько шишек и тоже стал их кидать, не обращая на нас никакого внимания. Мы с Олесей переглянулись, удивлённые и в то же время разочарованные. Нам показалось, что они над нами просто издеваются.

– Давай убежим, – прошептала я.

– Давай, – отозвалась так же шёпотом подруга.

И мы кинулись в глубину леса. Несколько шагов – и кучка плотно выросших густых молоденьких ёлок скрыла нас в одно мгновение. Однако мы не останавливались, а бежали всё дальше и дальше. Нам стало очень весело. Мы выскочили из леса и поторопились к дому Олеси. И лишь там смогли перевести дух и оглянуться назад. За нами никто не бежал.

– Какие-то дураки! – громко возмутилась подруга.

– И не говори, – подтвердила я. – Детство ещё в голове.

– Точно. Больше с ними не пойдём гулять.

Почти весь день мы просидели в доме у Олеси одни, смотрели телевизор и болтали. Её мама уехала к сестре в гости в соседний посёлок, оставив записку.

На следующий день около десяти часов утра я отправилась за хлебом. О том, к кому приехали мальчишки в гости, узнала от подруги. И, проходя мимо маленького старенького домика, в котором жила бабушка этих мальчиков, я опустила глаза на дорогу. Но взгляд мой всё же скользнул в сторону деревянного забора. Возле ограды никого не было. Я с облегчением выдохнула, почему-то немного разочаровавшись. Конечно, я хотела увидеть мальчиков. Увидеть и быстро куда-нибудь скрыться. У меня появилось огромное желание рассмеяться им с презрением громко в лицо, а затем убежать.

Когда я шла обратно, у ограды по-прежнему было пусто.

«Вдруг они домой уехали? – подумала я. – А может, просто отправились погулять? Интересно, где они? – продолжал меня мучить надоедливый вопрос, и я уже не понимала себя. – Кажется, что это происходит со мной от тоски и безделья. И если я найду, чем себя занять, то это непременно пройдёт».

Потому сегодня решила поработать на огороде. Как только я сообщила об этом бабушке Шуре, она, обычно говорившая: «Что ты, Олечка, отдыхай, я сама всё сделаю. Да и работы там совсем немного», произнесла: – Не откажусь от помощи. Да и грядки уже заросли.

Я поела и вышла в огород. Возле дома росли три старые ранетки. Дальше расположились грядки с овощами, рядом тянулась картошка, высокая и тонкая, слегка заросшая осотом. А в целом всё было чисто и аккуратно. Бабушка моя – настоящая трудяга. Только грядка с морковкой затянулась мокрецом. Я присела и принялась полоть, а мои мысли блуждали по лесу, там, где мы последний раз расстались с мальчишками. Несмотря на то что детство ещё вовсю играло в них и многие выходки казались нелепыми да наивными, меня тянуло к ним. Может, действительно, от безделья.

– Вот она где! – услышала я за своей спиной тихий голос.

Повернула голову и увидела подругу в голубом трикотажном платье. Её лицо сияло.

– Привет! – отозвалась я, стараясь улыбнуться.

– А мне твоя бабушка сказала, что её внучка очень сильно занята. Тебе ещё много полоть?

– Да нет. Я почти закончила.

– Вот здорово! – произнесла Олеся. – Значит, потом погуляем по лесу.

– А что, можно и погулять, – обрадовалась я. – Ты случайно мальчишек не видела?

– Видела. Они у тётки своей, которая за нашим огородом живёт. Я их заметила, когда горох полола.

Что-то ёкнуло внутри, точно Олеся говорила о моём парне. Даже холодок по телу пробежал.

«Да какое мне до них дело, – успокоила я себя. – Пусть себе гуляют, где хотят».

А когда закончила работу, то, выходя за ограду, внимательно посмотрела по сторонам. Тут мой взгляд остановился на Андрее, который сидел на скамейке возле забора тёти Гути, опустив голову, а рядом стоял Женька и чертил правой ногой по земле, при этом что-то внимательно разглядывая у себя под ногами.

Мы с Олесей решили пройти мимо, не обращая на них внимания.

– Здравствуйте, девушки! – громко произнёс Андрей.

– Здрасьте! – ответила я сухо и отвернулась.

Андрей, глядя на нас и понимая, что мы ими больше не интересуемся, решил пойти на уловки: он сделал вид, что что-то поймал и сейчас держит это в ладони.

– Гляди-ка, Жека! Ничего себе… Я и не думал, что поймаю его… Какой он огромный… Кошмар! Девчонки тоже такого не видели!

Олеся попалась, как и Женя. Они подошли поближе и стали внимательно смотреть на его кулак. Я же завернула к Олесиным воротам.

– А я вас обманул, у меня ничего нет! – вдруг прыснул смехом Андрей, глянув на меня.

– Дурак! – прикрикнула на него Олеся и побежала ко мне.

– А что сразу обзываться? – обиделся парнишка. – Я просто хотел с вами пообщаться, прогуляться по лесу.

– Ага, сейчас! Нам и без вас хорошо! – крикнула девчонка.

– А вот нам без вас плохо, – проговорил Андрей. – Давайте дружить.

Мальчишки встали и направились в нашу сторону.

– Ну давайте прогуляемся и поговорим о чём-нибудь, – умоляюще, глядя на меня, сказал Женя.

– Хорошо, давайте погуляем, – согласилась я, наблюдая за подружкой, у которой было недовольное лицо.

– Иди с ними, если хочешь, а я дома останусь, – с обидой в голосе проговорила она.

– Я не пойду без тебя! Ты что такое говоришь? – прошептала я.

– Хорошо, пойдём, только недолго, у меня много дел.

Олеся всегда ссылалась на какие-то домашние дела, хотя последнее время только тем и занималась, что мыла пол и посуду, а в остальное время гуляла со мной или просиживала возле телевизора. Брата Саши постоянно не было дома. Родители с утра до вечера на работе. А она покормит кота и собаку, вымоет пол да посуду – и свободна.

За оградой залаяла собака.

– Моська, это мы! – крикнула хозяйка.

– Пойдёмте в лес и не будем нервировать Моську, – прошептал Андрей.

Мы последовали его совету. Андрей рассказывал о себе и о двоюродном брате Жене. Мы узнали, что живут они в разных городах, но каждое лето проводят вместе. Сюда, к своей бабушке и тётке, приезжали два года назад.

Потом я поведала о себе, и как-то незаметно мы разбрелись по парам: Андрей шёл со мной, а Женя догонял Олесю, которая убежала вперёд.

Тут Андрей остановился, сорвал гвоздичку и, смущаясь, как джентльмен, поднёс её мне. Я даже вздрогнула. Сердце вдруг заколотилось, а тёплая волна прокатилась по телу, когда спутник заглянул мне в глаза. В сумраке леса его загорелое лицо с ямочками на щеках показалось мне привлекательным и даже красивым. Как же я этого не замечала раньше! Его зелёные глаза смотрели на меня ласково и нежно, точно просили о помощи и сострадании.

– Спасибо, – растерянно проговорила я и вдохнула аромат цветка. Мне было очень приятно.

Так мы гуляли около двух часов, я много узнала о незнакомцах, которые ещё несколько часов назад не вызывали у меня доверия.

Когда пришло время прощаться возле бабушкиной калитки, мне стало очень грустно, даже не хотелось идти домой. Однако начиналась гроза. Чёрные тучи заволокли небо. Подул ветер, листва на черёмухах во дворе запрыгала. Я, взволнованная, охваченная каким-то непонятным чувством, но в то же время счастливая, посидела немного на скамейке во дворе и подошла к дому. Высокая ранетка, повисшая над крышей веранды, скинула мне под ноги несколько маленьких зелёных плодов. И тут полил сильный дождь.

«Ох, мальчишки, наверно, не успели ещё добежать до дома! – подумала я. – А как там бабушка Шура, ведь она очень боится грозы и прячется в спальне под подушкой? Её старшую сестру, молодую Дашу, убило молнией на крыльце собственного дома. У Даши остались муж и трёхлетний сынишка. Это было так давно, а баба Шура по-прежнему вспоминает со слезами на глазах сестру, когда начинается гроза».

Я не ошиблась: баба Шура лежала на кровати в спальне молча, положив на голову подушку, и наблюдала за происходящим в маленькую щёлочку. Когда за окном озарялось, она вздрагивала и причитала: «О господи! О господи!» И мне, бесстрашной, относящейся к грозе безразлично, на какое-то время тоже становилось жутковато и очень одиноко.

– О господи, Оля, где тебя носит? Когда начинается гроза, надо бежать домой. Доведёшь ты меня до могилы. Что я матери твоей скажу…

– Но ничего ж не случилось, – отмахнулась я.

– Вот бедную Дашеньку убило грозой… как это страшно, – сказала баба Шура и приподняла край подушки. – Кажись, поутихло, посветлело за окном.

– Так лет пятьдесят уже прошло или больше, а ты всё вспоминаешь и боишься грозы.

– Так она, Дашенька, у меня перед глазами стоит, хоть я её тогда не видела и не хоронила. Она в Саратовской области жила. Мы-то уехали в Сибирь с братом и мамой, а она осталась.

– Баб Шур, расскажи что-нибудь о себе.

– А что говорить-то?

– В каком году ты родилась? Где?

– Родилась-то… 17 мая 1914 года в селе Андреевка Сердобского уезда Саратовской губернии… Тятенька Платон Кузин был беден. Умер он, царствие ему небесное, когда мне было шесть лет. Я это хорошо помню. Лето стояло. Все ушли в поле, а я осталась дома с тятенькой, его недавно привезли из клиники – ему сделали операцию на аппендикцит. Он лежал на кровати больной и попросил попить. Я принесла ему цельный чайник квасу. Он очень много выпил, и ему стало плохо. Открылось кровонтечение, и он умер прямо на моих глазах. Если б я тогда знала, что пить ему нельзя… – баба Шура смахнула слезу и всхлипнула. – Мама моя, Евдокия, была батрачкой. Она родила шешнадцать (шестнадцать) детей, но все умерли, не дожив и до года, акромя Даши, Кирилла и меня. После смерти отца совсем обнищали, голодали. Печку топили кизяками (коровьими лепёшками), дров не было. Питались чем придётся. И мама решила продать дом и уехать с нами в Сибирь. Говорили тогда знакомые, что там живётся лучше и голода нет. Дом продали и поехали. Даша с нами ехать не захотела. Она вскоре вышла замуж. Здесь, в Сибири, мы купили маленький домишко и стали жить втроём. Мама моя так и не вышла замуж, она была инвалидкой. Жилось получше, но она очень скучала и хотела вернуться, но так и не получилось, так как началась война. Вскоре мама умерла… Я вышла замуж в 1944 году за тваво деда Ивана. Он тоже переехал из Липецкой области где-то в 1943 году. Ваня родился в десятом (1910-м) году. До меня он был женат два али три раза. Я у него четвёртая жена, кажись. Правда, от первого брака детей у него не было…

– Баб Шур, а наш дед живёт в Липецкой области уже больше трёх лет?

– Да.

– Он же бросил тебя, – выпалила я.

– Ну что значит бросил? Ну да, бросил. Он уехал в Липецкую область на родину, там его родственники живут. Его первая жена… Она, правда, умерла. Он туда подался из-за того, что, видите ли, я ему надоела хуже горькой редьки… А я кажный день плакала, всё его вспоминала. И сейчас плачу… У меня и зрение стало портиться только из-за него. Мне сделали операцию на глазу, но толку мало – не спасли глаз.

– Да, я знаю. А как ты думаешь, он вернётся?

– Он мне не пишет, а пишет дочерям. Он же и вам писал. А мне одно письмо прислал, да так он меня поливал в нём грязью. Письмо читала Гутя, а я всё плакала… Что ж я ему плохого сделала? Ведь много лет мы с ним прожили. Всю жизнь он пил, душу мне мотал. А сейчас говорит, что не пьёт и живёт хорошо, а меня, змею, видеть не хочет.

– Значит, не вернётся, – произнесла я.

На улице стало совсем светло, дождь лить перестал.

– Скажи, баб Шур, а твой брат Кирилл давно умер?

– Его на войне убило, двое детей осталось: Тася и Гена. А у Дашеньки сын остался трёхлетний, Николай, его тётка вырастила.

Когда баба Шура рассказывала мне о своей нелёгкой судьбе, я, конечно, ей сочувствовала, но это всё было так далеко от меня. Я не могла прочувствовать её страданий. Хотела, но не могла. А старушка по-прежнему плакала и вытирала лицо краешком белого платка. Потом она встала и направилась в кухню.

А я подумала: «Как всё-таки хорошо, что я не родилась в то тяжёлое и голодное время».

На следующий день я с самого утра думала об Андрее: он мне казался уже таким взрослым юношей. Я поняла, что не могу не думать о нём, и мне захотелось с ним ещё раз встретиться, только теперь наедине. Тянуло прогуляться с ним по лесу. Пусть он срывает для меня цветы и рассказывает о себе, а я в свою очередь буду слушать и удивляться.

Однако день прошёл, а я так и не увидела ни мальчишек, ни Олесю. Подруга уехала к тётке в город, так сказала её бабушка, которую я застала возле ворот, когда она собиралась уходить. А про мальчишек я ничего не смогла толком узнать.

Утром около восьми часов меня разбудила подружка.

Баба Шура уже успела открыть деревянный засов на двери и суетилась на кухне, громко шаркая ногами и гремя посудой. Я слышала её сквозь сон. Тут в дверь тихонько постучали. Старушка вздрогнула и спросила:

– Кто там? Входите!

В дом зашла Олеся.

– Здрасьте! А Оля где? – поинтересовалась она с порога.

– Спит, проходи в комнату.

– Хорошо.

Олеся зашла ко мне и взволнованным, торопливым голосом проговорила:

– Оля, вставай, ты непременно должна мне помочь. Оля!

– А! Что случилось? – я широко открыла глаза.

– Ты не могла бы со мной съездить в город?

– Зачем?

– В парикмахерскую.

– Зачем?

– Мне мама разрешила причёску сделать.

Я села на кровати и удивлённо посмотрела на подругу.

– У тебя такая красивая коса! Ты что?

– Я хочу причёску… я хочу быть красивой. Поедем на полдесятого в город, а? – заныла она.

– Ладно, поедем.

Малолетка Олеся переживала по поводу своей внешности. Она видела, как мальчики смотрят на меня с обожанием и восторгом, а с ней обращаются как с ребёнком. Между тем ей хотелось уже повзрослеть и тоже начать нравиться. Я и не думала, что для неё это так важно.

Сначала и мне казалось, что вряд ли могу иметь успех у сильной половины. Ведь я ни с кем никогда не дружила, хотя мальчики мне нравились всегда. Считала себя серенькой мышкой. Но стоило только парням обратить на меня внимание, как самооценка тут же поднялась, и я уже гордо смотрела на всех, точно была королевой. Как же просто быстро задрать голову и не замечать других! В данном случае свою подругу. Ведь каждой девушке хочется быть в центре внимания. В дальнейшем моя высокая самооценка сыграет со мной злую шутку, ведь именно зависть и ревность встанут на пути к личному счастью.

Я спала в сорочке, которую подарила баба Шура. Гостья посмотрела на меня очень грустно, потом улыбнулась и отвела взгляд в сторону, когда я соскочила с кровати и поспешила в бабушкину спальню, чтобы одеться.

– А знаешь, я ведь тоже хотела причёску себе сделать! – крикнула из спальни.

– Зачем? Тебе и так хорошо! – в голосе почувствовалась тревога.

– Я сделаю химию на чёлку. Вернее, можно состричь волосы коротко по кругу и накрутить.

– И как всё будет выглядеть? – насупилась подруга, подумав, что это будет смотреться довольно красиво.

– Думаю, хорошо. Точно. Деньги у меня есть.

Я видела, как остатки настроения у подруги улетучились прочь.

– Баб Шур, а можно мы с Олесей съездим в город? Ей очень нужно.

– Если очень нужно, то ехайте. Только поесть надо. Садитесь перекусите.

– Я не хочу, – вдруг выдала подруга.

– А я чаю попью.

На остановке мы простояли недолго, минут десять, а ехали где-то минут двадцать.

В парикмахерской народу было совсем немного. Олеся сидела молча и грустила. По её лицу было видно, что она сильно переживает. Подруга даже начала подёргивать ногой. Честно сказать, я её в таком упадническом настроении ещё не видела. Лицо её то хмурилось, то становилось каким-то восковым и бледным.

Я посматривала на неё и старалась представить новую причёску. Однако спросить не решалась.

Как только подруга зашла в зал, оттуда послышались какие-то возмущённые голоса. Я подошла поближе и прислушалась.

– Как хочешь, но стричь я тебя не буду! – сопротивлялась парикмахерша. – А завтра приедет твоя мать и мне голову оторвёт. Вот если бы ты с ней приехала, тогда другое дело.

– Она мне разрешила, – застонала девчонка.

– Я не верю… Такую косу отрезать – это просто ужас!

– Я же вам за это деньги заплачу. Не просто так.

– Да ты не понимаешь своей красоты! – продолжала женщина. – Отрезать недолго. А вот вырастить заново – очень проблематично.

– Я хочу короткую стрижку.

– Не буду стричь. Приходи с матерью завтра.

– Она на работе. А со мной ведь сестра приехала, – с ходу придумала Олеся. – Она подтвердит мамины слова.

– Где твоя сестра?

– Там, в коридоре.

Я поспешила сесть на место. Из кабинета вышла стройная женщина с красивой короткой стрижкой и обратилась ко мне:

– Вы сестра этой девочки?

Олеся сделала мне знаки глазами и скривила лицо.

– Да, а что?

– Ей мама разрешила стричься?

– Конечно, иначе мы бы сюда не пришли.

– А волосы продадите?

Подруга отрицательно помотала головой.

– Нет, – ответила я.

– Ладно, как хотите. Ну что, будем стричь, если сестра не против.

Когда подруга вышла из зала через несколько минут, я чуть не лишилась чувств. На ней была стрижка под мальчика. Какое-то время я даже не могла оторвать от неё глаз. Её волосы, слегка волнистые, даже потемнели. И сама Олеся стала серьёзнее и намного старше своих лет. Точно эта женщина из салона красоты сунула мою подругу в капсулу времени и добавила ей года три-четыре. Мне даже показалось, что волнения женщины были не напрасны: она превратила это милое создание во взрослую девушку.

– Ого! Ничего себе! – удивилась я.

– Нравится?

– Хм!

– Так нравится или нет? – гордо приподняв голову, спросила Олеся.

– Красиво! – неуверенно произнесла я. – Очень красиво!

– Мне тоже понравилось.

Если честно, то Олесе коса шла больше, нежели такая короткая стрижка. Она сделала девушку угловатее и строже, менее женственной, у неё даже голос стал грубее, как мне показалось.

– А коса твоя где?

– Здесь в сумке.

– А мама-то знает, что ты так коротко собиралась постричься?

– Нет, я ей сказала, что немножко подровняю волосы.

– И что теперь будет?! – вспыхнула я.

– Поворчит да перестанет, – спокойно ответила подруга. – Мальчишки зато удивятся.

– Это точно. А ты спросила, здесь химию можно сделать?

– Нет, они химию не делают, – соврала Олеся.

Я бы всё равно не стала здесь делать, так как нам надо было успеть на автобус.

В салоне я всё посматривала на подружку. Она даже вести себя стала по-другому: задрала подбородок, распустила алые губки и сдержанно посматривала по сторонам. Мне показалось, что её голубые глаза стали ещё ярче. Теперь я привыкала к её новому облику и к новым манерам.

«Но всё равно ей идут длинные волосы, – сделала я вывод. – Можно было остричь просто покороче».

Когда мы вышли из автобуса, я сказала Олесе, что мне нужно навестить мамину знакомую, которая живёт недалеко, и чтобы она, Олеся, шла домой. Подруга согласилась и поспешила вперёд. А я подождала, пока она скроется за поворотом, и побежала в местную парикмахерскую.

В двухэтажное здание я зашла решительно. Главное – показать, что я взрослая девушка и мечтаю сделать причёску.

Конечно, это место мне не показалось таким порядочным, как в городе. В коридоре было грязно. Горела тусклая лампочка. Стены, выкрашенные в синий цвет, выглядели убого. Какие-то облезлые полированные шкафы загромождали помещение. Деревянные ящики из-под овощей стояли тут же в углу. Три двери были закрыты. Мне показалось, что я попала не туда. И нигде не было вывески «Парикмахерская». Я уже хотела повернуть назад, как услышала за спиной женский голос:

– Девушка, ты что-то хотела?

– Да, а где тут парикмахерская?

– Здесь. Ты хотела постричься?

– Сделать химию.

Женщина средних лет, очень полная, неопрятная, в выцветшем синем халате посмотрела на меня оценивающе и с удивлением. На голове у неё была косынка, из-под которой торчали рыжие кудряшки.

– Проходи сюда, – сказала она совершенно спокойно, точно именно это и ожидала от меня услышать.

Я зашла в такое же грязное помещение с зеркалом, на котором имелись закопчённые трещины, точно зеркалу было сто лет. Рядом стоял деревянный стул. Тут же в углу имелись два электросушителя для волос. Возле плинтусов и кое-где на полу валялись волосы и клочки пыли. Двойные окна с решётками закоптились изнутри. Недалеко стояла эмалированная раковина с ржавыми потёками.

– Садись на стул.

Я брезгливо уселась, озираясь вокруг.

– Химию на все волосы? – спросила женщина.

– На чёлку, немножко сзади и по бокам, – невнятно объяснила я. – Волосы можно немного подстричь полукругом, совсем немножко. Только подлиннее.

– Понятно, – произнесла женщина довольно грубо.

– А сколько это будет стоить?

– Недорого…

Цена мне понравилась, и я стала ждать, пока женщина что-то доставала на пыльной полке. Какие-то бутылочки, мелкие бигуди… Потом она распустила мои волосы, состригла несколько локонов и приступила к самому главному – химической завивке. Пока мастер работала со мной, подошли ещё три женщины: две – на завивку, а одна – на стрижку. Они уселись напротив нас на стулья с электросушилками и принялись внимательно смотреть. Я даже почувствовала дискомфорт, точно со мной производили что-то скверное и недозволенное столь молодому возрасту. Однако никто из них даже не спросил, сколько мне лет. Да я и выглядела-то на шестнадцать. Главное, быть в этом уверенной. Может быть, мастер тоже подумала, что мне шестнадцать лет. Или ей всё равно, только бы платили деньги. От этих мыслей мне стало немного спокойнее.

Следующие несколько минут я сидела в сторонке, наблюдая за происходящим.

Когда наконец подошло назначенное время, хозяйка сняла с моей головы бигуди и позвала к раковине. Женщина намылила мне голову шампунем и потянула под тёплую струю воды. Вонючая гадость полилась с меня, даже запершило в горле и заслезились глаза. Я ойкала, а женщина меня успокаивала:

– Сейчас, моя хорошая, ещё немножко.

– Как воняет эта химия!

– Да уж, это точно не ландыши. А теперь – на полотенце, вытрись и садись под сушилку.

Я засунула голову под электросушилку, похожую на купол, и почувствовала тёплый ветерок. Стало приятно и даже захотелось спать. Только теперь я подумала об Андрее, который, возможно, удивится и обрадуется моему новому виду, а я вся такая красивая буду сиять от восторга!

Но когда вылезла из-под купола и увидела себя в зеркале, настроение испортилось за доли секунды. На меня смотрел барашек.

«Нет, только не это! – подумала я. – Это не я, это словно другой человек».

Даже лицо у меня стало каким-то смешным.

– Что, нравится? – спросила мастер.

Все сидевшие улыбнулись.

– Да уж! – только и сказала я.

– Что, не нравится? Через неделю, после мытья, такой курчавости не будет, она немного сойдёт. И станет очень красиво.

– Наверно, – растерянно проговорила я.

Расплатилась с мастером и вышла на улицу.

Сейчас главное – не попадаться никому на глаза.

Единственный человек, который меня увидел, – это бабушка Олеси. Я проходила мимо её дома, а она стояла возле ворот. Когда меня увидела, то её глаза сделались очень большими. Я кивнула ей головой и поторопилась, понимая, что теперь все узнают о моей причёске, так как эта старуха была местной сплетницей и всё про всех знала. Бабушка Олеси любила сообщать первые новости. Но баба Шура редко с ней общалась, стараясь всегда обойти стороной.

На скамейке тёти Гути сидела Олеся и плакала. Когда она увидела меня, её лицо окаменело, а глаза сделались большими.

– Только не говори, что я похожа на барана, нет, на овцу!

– Ты что, химию сделала? – проговорила подруга сквозь слёзы.

– Да, сделала на свою голову. А ты чё плачешь?

– Меня мамка из дома выгнала… Она меня моей косой отлупила…

– Конечно, ведь ты не спрашивала у неё разрешения на стрижку.

– А зачем? Это мои волосы. Что хочу, то и делаю, – захныкала Олеся.

– Да ладно, не плачь, всё наладится.

– А ты про химию спрашивала у бабы Шуры?

– Нет.

– Что теперь будет?

– Ничего не будет. Это мои волосы, – повторила я слова подруги.

– Конечно, – уже улыбнулась Олеся.

– Пойдём к нам, чаю попьём… Ты давно здесь сидишь?

– Давно. Тебя жду.

К моему счастью, бабушки дома не оказалось. Я сняла ключ с гвоздика, прибитого с другой стороны дома, и открыла дверь.

Олеся погостила около часа и ушла домой.

Бабушке Шуре не понравилась моя химическая завивка. Я давно не видела её такой злой. Она кричала, что моя мама её, бабушку, отругает из-за недогляда за внучкой. Потом её понесло совсем в другую сторону: я, оказывается, заболталась с мальчишками, особенно с этим Андрюшей, и ей об этом рассказала бабка Олеси.

Я заплакала. Подойдя к умывальнику, стала мочить волосы. Потом собрала тугой хвостик повыше, так что часть химической завивки попала под резинку.

– Да ты что такое говоришь? С ума сошла! – крикнула я на бабушку. – Я не шалаболка, я порядочная.

– Ты встречаешься с этим Андреем! – взбесилась бабуля. – Да о тебе плохо сама Олеська говорит. Она всё и рассказала своей бабке.

– Она рассказала?! – возмутилась я. – Да Олеся с нами гуляла.

– Вот, вот, вы туда ещё её втягиваете!

– Куда втягиваем?! Ты говоришь полную ерунду!

– А вот пришёл бы этот Андрей к нам, и посидели бы вы на скамейке. Так нет, надо по лесу шастать.

Я больше не желала слушать глупости и выскочила на улицу. Баба Шура поспешила за мной.

– Чем болтаться, лучше воды принеси!

Мне стало совсем грустно, и я забежала в дом, схватила ведро, помчавшись к колонке, расположенной возле дороги через два дома. Вся улица по-прежнему брала воду оттуда, никто и не думал провести здесь центральный водопровод. Мне приходилось частенько ходить с вёдрами.

К моему возвращению бабушка уже сидела молча в зале и вязала носок.

Я снова вышла на улицу и отправилась к бабушке Марусе, у которой не была целых два дня.

Баба Маруся сидела на стуле, стоящем на крылечке, и смотрела по сторонам. Она очень редко выходила из своей ограды. Выглядела бабуля всё такой же крепкой, но отнюдь не толстой. За это время она совсем не изменилась.

В доме у неё по-прежнему было не крашено, не белено, всюду пыль и грязь.

– Привет, баб Марусь!

– А, Ольга! Заходи.

– Как здоровье?

– Вот сижу, жду. Иван должен прийти – надо воды натаскать.

– Так давай я тебе принесу.

– Нет, Иван принесёт! – всполошилась старушка.

– Ну хорошо, – успокоилась я.

Мне, честно говоря, и самой ничего не хотелось делать.

– А отец приедет меня навестить?

– Обещал. Он в отпуск пойдёт в августе.

День клонился к вечеру, и становилось прохладно. Бабушка не заметила мою завивку, хотя со зрением у неё было намного лучше, чем у бабы Шуры.

Я посматривала на забор Олеси. Вся злость моя улетучилась. Однако так и подмывало спросить, зачем она рассказывает своей бабке о нас, обо мне? Ведь подруга всегда гуляла с нами, а придумала бог знает что. Только сейчас я сделала окончательный вывод, что это может быть от ревности. И причёску-то она сделала, чтобы выглядеть красивее и взрослее. Ведь это ясно как божий день.

Вскоре появился дядя Ваня. Он поздоровался со мной и прошёл в дом. Баба Маруся медленно встала и последовала за ним, не обращая на меня никакого внимания. Мне ничего не оставалось, как просто взять и уйти.

На следующий день, ближе к обеду, когда я сидела и ела суп, с улицы зашла баба Шура и сказала, что меня зовёт какой-то парнишка – похоже, Андрей. Я очень удивилась, так как мне не верилось, что он мог вот так запросто прийти к нам, даже не зная мою бабушку.

Я бросила есть и кинулась к трюмо в спальне, чтобы хорошенько собрать свои волосы и не выглядеть курчаво.

Сердце моё замерло, когда за калиткой я увидела Андрея. Он казался таким взрослым и очень красивым. У него была обаятельная улыбка и слегка припухшие алые губы, которые долго потом я вспоминала. Почему-то вдруг захотелось услышать красивый голос моего нового друга. Андрей слегка удивился моей курчавой чёлке, кстати, она ему понравилась.

После предложил прогуляться по лесу.

Баба Шура стояла в кустах малины, делая вид, что рвёт сорняки, а сама внимательно наблюдала за нами. Мне стало немного неловко. Оставаться здесь не хотелось, но и в лес идти после вчерашнего скандала тоже не резон. К тому же меня не отпустят. Но всё же я решила попытать счастья.

– Подожди минутку, я отпрошусь, – произнесла почти уверенно.

– Хорошо.

Не успела я подойти к бабушке, как она мне тут же строго выдала:

– Оля, никуда не уходи.

– А можно мы на полянке посидим?

– А что я матери твоей скажу, когда она спросит?

– А ты ничего ей не говори. Да мы на полянке посидим и всё.

– Только в лес не уходите. Смотри, Оля, в оба, они, эти молодые, очень хитрые, у них только одно на уме… Смотри мне! – читала тихонько наставления бабушка.

– Хорошо, я поняла.

Недалеко от дома имелась хорошая полянка, с двух сторон окружённая высокими соснами. Мы присели на спиленный кусок сосны, оставленный здесь специально для отдыха, и какое-то время просто молчали. Андрей нежно смотрел на меня. Я изредка поглядывала на него и в кусты малины, в которых по-прежнему скрывалась бабушка.

– Мы ведь с Олесей вчера были в городе, она подстриглась очень коротко. Может быть, мне тоже подстричься?

– Ты будешь красивой с любой причёской! – проговорил мой друг и опустил взгляд.

По моему телу растеклась нежная волна счастья.

Тут я увидела, как баба Шура зашла в дом.

– Давай прогуляемся по лесу, – спешно проговорила я, озираясь по сторонам и посматривая за ограду тёти Гути.

Там тоже было чисто.

– Хорошо.

Мы двинулись в лес по тропинке. Андрей вёл себя как настоящий джентльмен, ничего дурного у него и в мыслях не было. Он даже меня, как сперва показалось, стеснялся. Я чувствовала его скованность и волнение. За всю прогулку Андрей ни разу не прикоснулся ко мне, хотя очень страстно и внимательно смотрел. А я бросала взгляды на него. Он почти молчал, но даже это молчание мне нравилось – в нём была какая-то таинственная страсть.

«И почему я его сразу не заметила… Ведь этот парнишка мне сперва показался даже страшным, а теперь… Неужели я влюбилась в него?» – думала про себя.

После прогулки Андрей проводил меня до дома. Мы долго стояли возле ворот молча и смотрели друг на друга.

– Я скоро уезжаю: денька через два или три, – вдруг сказал он.

У меня даже дух перехватило.

– Как уезжаешь?

– За мной скоро отец приедет, и мы отправимся домой.

– А переписываться будем?

– Конечно будем. Я тебе дам свой адрес, а ты мне – свой. Я буду тебе писать. А теперь, извини, мне нужно идти.

Мой друг посмотрел очень грустно, в какой-то момент даже показалось, что он вот-вот заплачет. Андрей слегка улыбнулся и снова сделал серьёзное лицо.

– Пока, – произнёс он и направился прочь.

Мне вдруг сделалось так грустно, словно я потеряла родного и близкого человека.

Бабушка, видимо, не заметила моего отсутствия, так как ничего не сказала. Она вязала носок в зале. Рядом лежала всё та же трёхцветная кошка с белой грудкой. Кошка от рождения была глухой, но мышей ловила исправно. Видимо, у неё было хорошее чутьё на них.

Я налила себе чаю и присела за стол-буфет. В дверь постучали.

– Войдите! – громко отреагировала я.

Зашла Олеся. Я сразу вспомнила про наш скандал с бабушкой, виновницей которого была, несомненно, моя подруга. Ведь именно она наплела бог знает что своей бабке.

– Привет! Что делаешь?

– Ем.

– Оля, кто там? – спросила бабушка.

– Олеся пришла, – меня кинуло в жар от злости.

Ужасно хотелось наговорить кучу гадостей, но я сдержалась, так как не хотела, чтобы бабушка услышала.

«Ладно, я с тобой потом поговорю, наедине, и всё выскажу».

– Садись. Будешь суп или чай? – обратилась я к ней как можно вежливее.

– Нет, я только что поела. – Гостья села рядом на табурет.

– А как там твоя мама? Не ругается на тебя?

– Да нет. Правда, она сегодня на брата кричала. Он со всем ничего не хочет по дому делать. С дружками заболтался. В лагере часто пропадает. А Андрей от вас шёл? – полюбопытствовала она.

– Да.

– А Женю ты не видела?

– Нет.

Подруга моментально загрустила.

– Да, кстати, что-то лагерных ребят не видно, – решила я повернуть разговор в иное русло.

– А заезд в начале июня был. Просто они по другой дороге ходят, не мимо нас.

– Может быть, прогуляемся до лагеря «Светлый ключ»? – вежливо предложила я очень тихо, чтобы бабушка не слышала.

– Да, можно. А когда?

– Сегодня, часов в восемь вечера.

– Тогда я пойду пол помою и дома уберусь, – заторопилась подруга.

– И маме скажи, что у меня будешь в гостях. А я бабе Шуре – что у тебя.

– Я с собой магнитофон возьму.

– Здорово!

Около семи вечера ко мне пришла Олеся и принесла старенький кассетный магнитофон. На подруге были светло-зелёный спортивный костюм и чёрные кроссовки. Я тоже оделась по-спортивному и подошла к бабушке, которая перебирала бельё в своём сундуке в спальне.

– Баб Шур, а можно я к Олесе пойду?

– Сходи, только ненадолго.

Олеся стояла на кухне.

– Ну всё, отпустила, – тихонько произнесла я. – Давай пройдём через наш огород, а то тётя Гутя может увидеть.

Мы так и сделали.

Пионерский лагерь «Светлый ключ» находился в двух километрах от дома. Чтобы к нему попасть, нужно было всего лишь подняться в горку и немного пройти по лесу. Уже несколько дней по вечерам оттуда слышалась приглушённая музыка. Лагерные ребята были разных возрастов, начиная с четвёртых классов и заканчивая десятыми. Местных отдыхающих почти не было, все приезжие из разных городов и посёлков. Частенько по вечерам устраивались дискотеки, и ребята, жившие неподалёку, старались незаметно пробраться в лагерь. Хотя такое удавалось далеко не всем – на воротах стояли дежурные и посторонних не впускали. Однако местные уже знали все лазейки через металлический забор. Но и там иногда прохаживались проверяющие.

Мы подошли к лагерю.

– Сейчас попробуем залезть через чёрный ход, мы в прошлом году там проходили, – сказала Олеся.

– А может быть, попытаемся зайти с главного входа? – спросила я подругу.

Её брат частенько сюда захаживал с друзьями.

– Нет, нас не пустят. Пойдём через чёрный ход.

– А далеко?

– Нет.

Пролезая через кусты и ломая ветки, мы уже подумывали вернуться назад. Какими-то бесконечными дебрями показался нам этот путь к веселью! Лучше бы мы остались сидеть на скамейке возле дома и просто болтать, чем плутать в кустах вербы, дикой малины и колючего шиповника. Дальше пошла крапива.

– Да неужели здесь никто ещё не ходил? – возмутилась я.

– Нам надо было пройти другой стороной.

– А сразу не могла сказать, что здесь не пройти? Вечно ты так!.. – зарычала я на подругу.

– Да я здесь была всего один раз, и крапивы никакой не было.

– Ай, боже мой, какая жгучая! Может, вернёмся?! И вообще, я хотела тебе кое-что высказать, – окончательно вышла я из себя.

– Что именно ты хотела высказать? – насторожилась подруга.

– Ты зачем своей бабке наговорила про меня всякую гадость? Она всё рассказала бабе Шуре, а та на меня накинулась.

– Я рассказала? – удивилась Олеся и сделалась сразу такой милой и невинной. – Я просто сказала, что ты дружишь с Андреем и всё.

На самом деле я уже передумала обсуждать с подругой эту тему, тем более в таком тоне, но эта крапива меня вывела из себя, и вот, пожалуйста…

– Ты сказала своей бабке, что я шалава и гулящая. Что, скажешь не так?!

– Ты что? Я такого не говорила! – заныла подруга.

– Ай, эта крапива, хорошо хоть костюм надела… Хотя она даже через него чувствуется. И долго ещё идти?

Но Олеся молчала. Она обиделась на меня.

Мы кое-как выбрались из зарослей крапивы и подошли к забору из металлических прутьев.

– И что теперь? – спросила я.

– Не знаю, – обиженно проговорила Олеся. – Запомни: я ничего такого не говорила.

– Хорошо, – сжалилась я. – Ты не говорила. Может, это твоя бабка придумала или моя. Пойдём, не обижайся на меня.

– Да ладно!

Мы шли, но нигде не видели даже намёка на лазейку и уже незаметно подобрались к главным воротам. Там стояли двое дежурных. Один сидел в маленькой будке, а другой находился на улице.

– И что будем делать? – озабоченно спросила я.

– Попробуем зайти в ворота.

– Давай.

Парнишка лет пятнадцати сразу направился к нам, а другой по-прежнему оставался сидеть в будке.

– Вы куда? – строго спросил парень.

– Мы на дискотеку! – выдала Олеся уверенным тоном.

– Проходите, – произнёс парень. – Только до одиннадцати часов. Потом мы всех посторонних попросим покинуть лагерь.

– Ясно, – ответила Олеся.

Я даже поперхнулась собственными слюнями. Стоило ли пробираться по кустам в мокром месте и перелазить через крапиву, когда можно просто зайти с главного входа. Я с укором посмотрела на обманщицу.

– Я-то откуда знала? Они никогда раньше не пускали! – стала оправдываться Олеся.

– А может быть, мы им понравились. Или они пускают не всех. Короче, неясно.

Однако следом за нами шло несколько местных парней, и их тоже пропустили. Мне стало очень интересно, и я спросила у входящих:

– Скажите, а что сегодня за день, что всех пускают?

– День открытых дверей, – засмеялся парень, а трое его подхватили. – Просто сегодня открытие нового сезона: будут концерт и танцы. А потом только по пропускам. У вас есть пропуск или волчий билет? – И парень снова засмеялся.

– Идиот! – прошептала подруга.

А я злобно посмотрела на парня, на что он опять прыснул смехом.

– Что-то мне здесь не нравится, – выдавила я из себя. – Давай концерт посмотрим и пойдём домой. – И зачем мы только магнитофон взяли. Ты бы хоть в сумку его положила, а то целую дорогу на руках тащила.

– А в сумке – не на руках, – возмутилась Олеся.

– Не поняла?

– Да ничего, – отмахнулась она. – Обратно пойдём и послушаем.

Концерт уже шёл. Сцена располагалась на улице, под крышей, и имела заднюю стену да две боковых с маленькими комнатками. Сооружение было довольно старым, в некоторых местах даже прогнившим и несколько раз крашенным. Почерневший пол сцены, похоже, никогда не приводили в порядок, а всего лишь заменили некоторые доски на новые: они выглядели намного белее остальных. На сцене валялись сосновые иголки, поскольку лагерь находился в сосновом бору. Дышалось легко и свободно. Напротив сцены стояли лавочки в несколько рядов и почти все уже были заполнены зрителями.

Мы остановились с краю и внимательно обвели присутствующих взглядом. На нас тоже посмотрели с нескрываемым любопытством. А на сцене шло представление: пел хор девочек-старшеклассниц. Они были в русских народных костюмах. Пели неплохо, но мне было совсем неинтересно их слушать. Олесе, видимо, тоже: она то и дело поглядывала на сидевших, точно кого-то искала. Мне по-прежнему хотелось вернуться домой, и я обратилась к подруге:

– Что-то мне здесь совершенно неинтересно.

– Давай побудем ещё немножко.

– Кого ты всё ищешь взглядом? – прошептала я.

– Да так, знакомых.

– А кого? Мы же не будем здесь весь концерт стоять.

– Да щас. Подожди меня здесь, я приду. На, возьми магнитофон. – Олеся улыбнулась кому-то из присутствующих, стоявших на другой стороне, и удалилась.

Девушки допели и покинули сцену под бурные аплодисменты. Нарядная и симпатичная молодая женщина объявила следующих участников. Два высоких парня вышли на сцену с гармошками, сели на стулья и заиграли. Но микрофон начал часто отключаться и греметь, потому слышимость была неважной. Однако парни не обращали на это внимания и продолжали играть весёлую музыку.

Среди зрителей начались возмущения, некоторые стали вставать и уходить, видимо, потеряв интерес к концерту. Я села на свободное место с краю, положила на коленки магнитофон и принялась искать глазами подругу. Но её нигде не было.

«Ещё этого мне не хватало!»

Рядом встал парень лет двадцати и стал проявлять ко мне неподдельный интерес. Он поглядывал то на меня, то на сцену. А я косилась на него и только думала об одном: скорее бы пришла Олеся и мы бы покинули это неспокойное и неинтересное место.

Уже закончили играть гармонисты, вышли клоуны и стали смешить народ. Но мне было совершенно не до смеха. Парень продолжал на меня поглядывать. Он был высок, худощав, с большими глазами и выпирающими скулами. И кроме того, он был пьян. Я встала и направилась в ту сторону, куда ушла Олеся. Парень двинулся за мной.

– Девушка, а можно с вами познакомиться? – развязно произнёс он неприятным голосом.

Я невольно вспомнила красивый тембр Андрея, и мне стало тоскливо. Как можно скорее направилась в сторону выхода, оборачиваясь по сторонам, и буквально налетела на юношу в синем костюме. Каково же было моё удивление, когда я узнала в нём родственника Андрея, двадцатипятилетнего Василия.

– Ой, вы отдавили мне ногу! – взвыл юноша.

– Ой, извините! – сочувствующе произнесла я.

– И здрасьте! Вот уж не ожидал такой встречи!

– Здрасьте! – растерялась я.

Парень, преследовавший меня, пошёл в другую сторону, и я с облегчением выдохнула.

Василий хотел что-то спросить, но я заторопилась к выходу. Мне совершенно не хотелось с ним общаться. Я подумала, что если он расскажет Андрею, то плохая репутация мне точно обеспечена.

«Пусть только вернётся Олеся, уж я её отругаю! – я и не думала, что моя давняя подруга решила таким способом мне отомстить за излишнюю дерзость. – И вообще, последнее время она стала какая-то странная: смотрит с обидой, косится, сделала причёску, наговорила про меня всякую ерунду своей бабке. А может, она влюбилась в кого-то из мальчиков? Что, если в Женю? А может, в Андрея? Да нет, она же ещё ребёнок».

Я решила вспомнить себя в двенадцать лет: какой тогда была и о чём думала. И влюблялась ли я в двенадцать лет? Точно, влюблялась в четырнадцатилетнего Антона, который учился с моей сестрой Варей. Варя с ним дружила. Подросток частенько приходил к нам в гости, и они с сестрой отправлялись на прогулку. Я следовала за ними тайком, прячась где придётся, чтобы только не заметили. Стояла осень. Снега ещё не было, но холодная, сырая погода портила настроение. Особенно мне, прыгающей по лужам и грязным дорогам. А молодые просто гуляли и болтали. Нередко я слышала Варин смех и завидовала, что весело сейчас не мне, а ей, влюблённой и счастливой. Но тогда мне совсем не нравился Антон. Просто тоже хотелось подружить и узнать, каково это – встречаться с мальчиком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.