Марджи Фьюстон
Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи

Margie Fuston

Vampires, Hearts & Other Dead Things

* * *

Published by arrangement with No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

Печатается с разрешения Margaret K McElderry Books, An imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division и литературного агентства Andrew Nurmberg

All rights reserved

Copyright © 2021, Margie Fuston

© Кинчина Д., иллюстрация на обложке

© Коваленко В., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Я не знаю, как жить в мире, который заставляет тебя делать такой выбор, который отнимает у тебя все. Я не вижу в этом смысла.

Баффи – истребительница вампиров

«Будь сильной, как Баффи», – я мысленно повторяю эту мантру, глядя на яркие флуоресцентные лампы. Но все, о чем могу думать, – это эпизод, где умирает мама Баффи и на экране без конца показывают, как она лежит с широко раскрытыми глазами. Я пытаюсь представить, как бы после смерти выглядел папа. Он бы лежал с открытыми глазами или закрытыми?

Я прикусываю щеку изнутри. «Будь сильной, как Баффи».

С натянутой улыбкой перевожу взгляд на папу на тот случай, если он наблюдает за мной. Но он не смотрит на меня. Он опирается на подлокотник чересчур большого инвалидного кресла – единственного, которое стояло в вестибюле больницы. Папа всегда был высоким и худым, но теперь кажется, что на широком сиденье могли бы поместиться трое таких, как он.

Когда у него только обнаружили болезнь, больница предложила нам инвалидное кресло, оплаченное по страховке, чтобы мы могли отвезти папу домой, но тогда он покачал головой и улыбнулся. «Нельзя показывать раку ни малейшей слабости», – сказал отец, подмигнув мне, и мы оба рассмеялись. Мама хотела взять кресло, но мы ее отговорили.

Сейчас никто не шутит.

Бумага, покрывающая смотровой стол, шуршит, когда я ерзаю, чтобы устроиться поудобнее. Моя левая нога омертвела. То есть онемела. Она не мертвая.

Мама переводит на меня взгляд холодных голубых глаз, и я замираю. Она хотела, чтобы я осталась дома, уверяла, что мое присутствие не понадобится. Не знаю, беспокоится она обо мне или о том, как мои эмоции могут повлиять на папу, но маме давно пора понять, что я могу скрывать свои чувства так же хорошо, как и она.

Папа ловит мой взгляд и проводит рукой по редким клочкам волос, которые химиотерапия у него еще не отобрала.

– Я все еще похож на графа Дракулу? – спрашивает он, и его губы растягиваются в подобии усмешки.

До рака у папы было круглое лицо, густые брови и черные волосы, которые он не по моде зачесывал назад, за что мама постоянно его дразнила. Но ему это нравилось. Он выглядел точь-в-точь как Бела Лугоши, хрестоматийный образ Дракулы. Мы постоянно шутили, что папа – давно потерянный родственник Лугоши.

– Возможно, сейчас ты больше смахиваешь на Кристофера Ли.

Ли сыграл Дракулу после Лугоши, и его прическа была не такой великолепной.

Папа фыркает, звук получается мягким и слабым.

– Даже Джеральд сейчас выглядит лучше меня. И вообще, у меня больше общего с графом Орлоком. – Отец ухмыляется, по-настоящему ухмыляется. В уголках его глаз появляются морщинки, как бывает, когда он рассказывает шутку, над которой уже смеется, и ждет, что я оценю его чувство юмора.

Я смеюсь. Мы с папой – знатоки вампиров. Мы как минимум по десять раз смотрели все существующие фильмы о вампирах, сериалы и даже документалки. У нас принято шутить о нежити. Папа даже упомянул Джеральда. Я думала, он забыл, какой сегодня день, но, возможно, и нет. Конечно, ему не удалось приготовить поутру свои коронные вампирские блинчики с нарезанной клубникой в качестве кровавых клыков, но мы могли бы отпраздновать позже.

Я вглядываюсь в папино лицо в поисках каких-нибудь признаков того, что он помнит. Ничего.

Я понимаю, что все еще смеюсь, и умолкаю. На глазах слезы, и я даже не помню, как дала им волю.

Папа перестает смеяться вслед за мной. Его лицо расслабляется, а взгляд уплывает в сторону. Сейчас он часто так делает. Мне интересно, о чем он думает или, наоборот, пытается не думать, как иногда делаю я.

Мама по очереди смотрит на нас, словно совсем не понимает. Морщит лоб, глядя, как я вытираю глаза, но ей не нужно беспокоиться. Я по-прежнему держу себя в руках.

Каково бы нам было без папы? Остались бы только я и мама – два человека, которые не понимают друг друга. Нас всегда связывало именно его присутствие. Иногда мама улыбается одной из банальных шуток отца или даже смеется над одной из моих, если он подталкивает ее к этому. Папа – тонкая нить между нами.

Я откидываю голову назад и снова моргаю от яркого света.

Дверь со щелчком открывается, и входит папин онколог. Он молод, выглядит как профессиональный теннисист, и это не перестает меня беспокоить. Когда я вижу его рядом с отцом, то ощущаю некую несправедливость. Мне нужен древний доктор, который должен был уйти на пенсию десять лет назад.

– Дэвид, как дела? – Врач пожимает папе руку, не дожидаясь ответа. Это такой нелепый вопрос. Весь мир знает, как у него дела.

Доктор пожимает мамину руку, а затем мою. По крайней мере, он милый. Он всегда замечает мое присутствие и признает, что я – взрослая и могу справиться со всем, что он вываливает на нас… в отличие от мамы, которая всегда смотрит так, как будто ждет, что я сломаюсь.

Врач подтягивает к себе стул на колесиках.

– Химиотерапия перестала действовать, – сообщает он. Никакой вступительной речи, никакого разглядывания бумаг, перед тем как заговорить, никакого вздоха перед плохими новостями. Он сразу выкладывает информацию, не оставляя нам времени собраться с силами.

Молчание затягивается, и если его никто не нарушит, то, возможно, мы сможем остаться в этом моменте навсегда и отказаться признать то, что сказал доктор. Но тут мама кивает, и сказанное становится реальностью. Мои родители держатся за руки, переплетая пальцы, как влюбленные старшеклассники.

Мое предательское сердце ускоряется, бьется быстрее, чем кажется возможным. Адреналин заполняет меня, требуя, чтобы я боролась, но с чем? Я делаю вдох за вдохом, успокаивая свое тело, приказывая ему не бояться. Папа все еще здесь. Он прямо передо мной. Ничто не кончено, пока все не закончится. Так папа меня учил.

Я качаю головой, но никто этого не замечает.

– Каков следующий шаг? – спрашиваю я.

Все поворачиваются ко мне. Мамины глаза пусты, но на щеке дергается мышца, и мама не может выдержать моего взгляда. По папиным глазам читать труднее. В них таится печаль, но также и облегчение. Облегчение убивает меня. Как папа может испытывать это чувство?! Неужели он не понимает, что это будет означать для нас?! Мы никогда не сможем попутешествовать вместе, как планировали, – посетить места, где снимались наши любимые фильмы, или места, где зародились мифы о вампирах. Мы больше не будем ходить на полуночные показы новых фильмов о вампирах. Мы не будем после этого пить шоколадные коктейли в круглосуточной закусочной «У Дэнни» и рассуждать, насколько точно образ вампира в этом фильме соответствует общепринятым знаниям о вампирах. Я не буду делать все это без папы. Не буду! Он должен это осознать. Я ловлю его взгляд, и папа едва заметно кивает мне. Он все понимает, но выглядит таким усталым. Как человек, который больше не может бороться, независимо от того, сколько он потеряет, если капитулирует. В глазах щиплет, и я больше не могу смотреть на него.

Я поворачиваюсь к доктору, который сохраняет спокойное, терпеливое выражение лица.

– Больше тут ничего не поделать, – отвечает он.

– А как насчет проведения клинических испытаний? – спрашиваю я.

Врач медленно качает головой.

– Болезнь прогрессировала, на данной стадии для нас это невозможно.

Его «для нас» выводит меня из себя. Отнюдь не «мы с ним» проходим через это. Сегодня вечером он отправится домой и поиграет в теннис, или посидит перед телевизором с пивом, или поцелует свою хорошенькую супругу. Он не видит боли, которую испытывает мой отец круглыми сутками, каждый день. Он не имеет к «нам» отношения.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь подавить страх, постепенно заполняющий пустоту где-то в районе живота. Папа еще не умер. Я без конца мысленно повторяю эти четыре слова.

– Сколько осталось? – спрашивает мама.

– Месяц. Может, меньше.

Если бы рак поджелудочной железы был вампиром, это был бы не холеный Лестат[1] и определенно не сверкающий на солнце Эдвард. Нет, это была бы орда вампиров из фильма «30 дней ночи» – безжалостная, кровавая, способная стереть целый город с лица земли.

Хотя нет, даже это сравнение не подходит. Рак настолько безжалостен, что даже самые жестокие из вампиров не могут с ним сравниться. Рак не торопится. По крайней мере, горожане из фильма «30 дней ночи» умерли быстро: несколько мгновений ужаса, а потом – бум, ничего. Такая смерть наверняка лучше. Любая смерть лучше, чем смерть от рака.

Двести сорок шесть дней – и отсчет продолжается.

– У вас есть ко мне вопросы?

«Почему?» Это слово снова и снова прокручивается у меня в голове. Но на этот вопрос никто никогда не отвечает. Даже Бог, а ведь папа говорит, что у Бога есть ответы на все вопросы. Я уверена, что доктор тоже не сможет дать мне ответ.

Папа пожимает руку доктора и благодарит его. Я не совсем понимаю, за что папа так благодарен врачу, но он всегда такой – умеет найти повод для благодарности там, где для меня это кажется невозможным. Раньше меня это восхищало, но теперь хочется схватить папу за плечи и трясти до тех пор, пока он не признает, что сейчас нам не за что быть благодарными.

Я выкатываю папу из больницы в инвалидном кресле, стараясь не натыкаться на острые углы, но он не раз ударяется ногами, и мама просит меня быть осторожнее. Папа, кажется, ничего не замечает.

По возвращении домой отец устраивается там, где теперь проводит большую часть времени: на больничной койке, установленной в спальне для гостей. Папа утверждал, что мамин храп не дает ему спать по ночам, и мы смеялись над этим, но я знаю, что он сделал это ради нее. В последнее время он часто стонет во сне – наверное, не хотел, чтобы мама слышала. На мой взгляд, ей следовало бы немного поспорить с папой по этому поводу, но мама просто отпустила его.

Она слишком легко все отпускает.

Уложив папу на койку, она сразу же дает ему капли морфина: никогда не забывает проследить, чтобы он принял дозу лекарства. Мама заботится о папе с эффективностью хорошо запрограммированного робота, но сегодня она сбавляет обороты и укрывает его до подбородка моим старым одеялом с изображением героев мультфильма «101 далматинец». Папа считает его самым удобным одеялом в доме. Мама порывалась выбросить это одеяло как минимум дюжину раз, но папа не позволял ей.

Мать кладет руку на выцветшее изображение одного из щенков и наклоняется, прикасаясь губами к папиному лбу.

Я смотрю в телевизор невидящим взглядом. Обычно мама так не поступает. Значит, что-то изменилось.

– Анна, – тихо зовет папа, когда мама отстраняется от него, – ты хочешь поговорить об этом?

Мама слегка откидывается назад, как будто готова рухнуть ему на грудь от малейшего толчка.

Желудок сжимается, и я мысленно начинаю перечислять все фильмы о Дракуле от самых старых до самых новых. Я не могу наблюдать, как моя мать дает слабину. Она никогда не поддается эмоциям, и если сейчас потеряет самообладание, реальность неумолимо обрушится на нас. Но в то же время я не могу выйти из комнаты, иначе это будет моим признанием того, что все происходит на самом деле.

Но мама делает глубокий вдох и выпрямляет спину.

– Я в порядке, любовь моя. – Она пальцами сжимает одеяло, а затем отстраняется. Твердый взгляд встречается с моим, и мама кивает. Значит, мы по-прежнему вместе противостоим этому. Ничего не изменилось. Мы не собираемся сворачиваться в рыдающие клубки горя, пока папа еще здесь.

Мама уходит, и я не даю папе шанса спросить меня, хочу ли я поговорить.

– Ты хочешь спать? – спрашиваю я.

Он качает головой, хотя уже клюет носом.

– Отосплюсь, когда…

Папа умолкает на середине фразы, но я знаю, что он хотел сказать. «Отосплюсь, когда буду на том свете». Раньше он спал по шесть часов в сутки и все равно по утрам был самым веселым человеком в доме, с бьющей через край энергией жарил бекон или яйца и переворачивал черничные блинчики. В ранние годы я считала папу вампиром, потому что никогда не видела его спящим. Подрастая, я продолжала спрашивать, уверен ли папа, что не является нежитью, и он усмехался, приподнимая кустистую бровь в классическом взгляде Дракулы. Я смеялась так сильно, что капли апельсинового сока стекали по подбородку, Джессика закатывала глаза, а мама вздыхала. Но на лице мамы, пока она ела свою яичницу-болтунью, мелькал намек на улыбку.

Папа не вампир. Если бы он был нежитью, то все еще мог бы шутить о смерти. Я бы хотела, чтобы он произнес эти слова, чтобы мы могли посмеяться, как будто это ничего не значит.

Но все невысказанное между нами занимает слишком большое пространство в этой слишком маленькой комнате.

Я сглатываю, беру пульт от телевизора и нажимаю на кнопки, переключая программы. По каждому каналу показывают какой-то специальный выпуск, связанный с вампирами.

Сегодня десятая годовщина того дня, когда Джеральд Дюран объявил миру, что он настоящий вампир. И я не имею в виду одного из тех пьющих кровь людей. Я имею в виду бессмертное порождение ночи.

Джеральд был невысоким и худым, с жидкими черными волосами, которые спадали на впалые щеки, когда он не заправлял их за уши. Его одежда была разномастной – современные брюки, парчовый жилет с выцветшей золотой вышивкой, пожелтевшая белая рубашка с оборками на шее и запястьях – коллекция предметов из разных эпох, без особого внимания к тому, как они сочетаются. Но, несмотря на все это, он держался как принц, когда сидел в кресле напротив Лестера Холта и застенчиво улыбался в ответ на вопрос, скольких людей убил. Он сказал, что количество не имеет значения – важно то, что он не убивает их в настоящее время и что вампирам давно пора открыто и мирно жить с людьми.

Папа, Джессика и я неделями безотрывно сидели перед телевизором, наблюдая за всем происходящим с открытыми ртами и игнорируя протесты мамы, что мы слишком молоды для этой чуши. Ничто не могло оторвать нас от просмотра, потому что все мы в этом доме уже давно стали заядлыми любителями вампиров… за исключением мамы, которой никогда не нравилось то, что она считала вымыслом. Папа всегда был одержим вампирами, и в его кабинете висели постеры классических фильмов с Белой Лугоши[2] в различных угрожающих позах, обычно со сведенными бровями или рукой на шее женщины. Мы с Джессикой прокрадывались внутрь и глазели на них, иногда придумывая истории в продолжение увиденного. Ей больше всего нравилось изображение Лугоши с вытянутыми руками, как будто он мог дотянуться и схватить тебя. Мне всегда казалось, что на этом снимке он выглядит забавно, а не страшно. Однако моим любимым был постер к фильму «Пропащие ребята». Мне нравилось, как Дэвид ухмылялся мне, словно таил какой-то секрет. Я хотела узнать его тайну.

Когда были маленькими, мы умоляли папу позволить нам посмотреть эти фильмы с ним, и иногда он показывал нам какой-нибудь отрывок – но большую часть времени нам оставалось довольствоваться мультфильмом «Маленький вампир».

Я хотела, чтобы вампиры были настоящими, поэтому Джеральд меня не пугал. Я была ребенком, который уже верил в призраков, фей и невозможные вещи, поэтому он вызывал во мне лишь восхищение. Мир был таким, каким я всегда его себе представляла: огромным и полным возможностей.

Но не все так думали. Большинство людей считали, что Джеральд устроил тщательно продуманный розыгрыш. Но потом он вонзил нож себе в грудь в прямом эфире, и весь мир наблюдал, как заживала рана. Все хотели встретиться с ним и задать вопросы, хотя он никогда не давал прямых ответов. Вслед за ним в прессу обратилось и несколько других вампиров; казалось, что все изменится.

Но потом в Париже, недалеко от того места, где жил Джеральд, пропал ребенок. Всеми овладела паника, а в таких случаях люди выплескивают ярость на неизвестное, потому что это легче, чем столкнуться лицом к лицу со страхом и болью. Во всем обвинили Джеральда. Он исчез. Вампиры растворились в ночи так же быстро, как и появились.

Теоретически признание существования вампиров изменило мир. Много лет я мечтала о том, что какой-нибудь ребенок-вампир переедет в квартиру по соседству. Мы вдвоем ездили бы в автобусе, изучали математику на кладбище после наступления темноты. Возможно, в моей школе организовали бы ночные занятия… Захотело бы бессмертное существо вообще посещать школу? Вероятно, нет. Но это не мешало мне мечтать.

На самом деле ничего существенного не изменилось.

Чего не сказать о нас с Джессикой. Я стала еще больше одержима вампирами, а у нее пропало желание придумывать истории вместе со мной. Она сказала, что это занятие ей наскучило. Тогда я не понимала, но теперь думаю: это напугало ее так же сильно, как взволновало меня, – тот факт, что все выдуманные нами истории могли оказаться реальностью. В конечном итоге Джессика, как и мама с самого начала, начала говорить, что Джеральд устроил розыгрыш. Она закатывала глаза и обменивалась взглядом с мамой всякий раз, когда я упоминала о нем.

Но папа верил, как и я. Мы начали смотреть больше фильмов о вампирах. В восемь лет мне еще нельзя было увидеть их все, но как только я познакомилась с классическим кино, мы начали устраивать Сверхфанатские четверги. Каждый год в день признания Джеральда мы по традиции устраивали марафон документальных фильмов, слушали, как исследователи рассказывают о попытках вновь обнаружить вампиров, строили собственные предположения о том, где они могут быть, и все это время жевали мое знаменитое сахарное печенье, выкрашенное в белый цвет и покрытое красной глазурью.

Вот только в этом году я не пекла печенье. Папе нельзя сахар, и мама выразительно посмотрела на меня, когда прошлым вечером я начала было доставать ингредиенты. Я так волновалась, что папа разочаруется, но он не вспомнил… даже сейчас, когда по телевизору показывают специальный выпуск. Он, вероятно, думает, что это одна из наших многочисленных записей.

Оператор, который работал над оригинальным интервью Джеральда, отвечает на вопросы.

– Он показался вам злобным? – Ведущая программы немного наклоняется вперед, как будто очень долго ждала возможности задать свой вопрос.

– Как можно это понять? – морщит он лоб. – Большинство из нас не распознают такое даже в самых близких людях.

Неловкая пауза затягивается, и ведущая сглатывает.

– По вашему мнению, должны ли мы продолжать искать их?

Оператор качает головой.

– Зачем так рисковать?

Папа слегка покашливает, и я смотрю в его полузакрытые глаза. Он выглядит так, будто ему нужно поспать, но я не озвучиваю свою мысль.

– Давай вместо этого посмотрим фильм, – предлагает он. – Что-нибудь с более счастливым концом.

Я выключаю интервью и раскладываю перед ним несколько вариантов.

– Что хочешь?

Его губы кривятся, и он смотрит вдаль, как будто размышляет, но это продолжается слишком долго. Возможно, папа больше не может вспомнить названия наших любимых фильмов. Раньше мы спрашивали друг друга, в каком году вышел тот или иной малоизвестный фильм о вампирах, а теперь он не в силах назвать ни одного. В моем горле встает ком от боли. Это должно быть легко, это наша фишка. Но папа устал. Я отталкиваю свою боль – она ничто по сравнению с его.

– Папа?

Он поворачивается ко мне, явно пытаясь вспомнить, о чем мы говорили.

– Выбери сама, малышка.

Я улыбаюсь, и это тоже причиняет боль. Хотелось бы надеяться, что она не отражается на моем лице, но папины глаза остекленели, и я сомневаюсь, что он вообще заметит.

– Смелый шаг, – говорю я. – Ты знаешь, чем это грозит.

Мне хочется рассмешить папу. Ничего не выходит, но один уголок его рта приподнимается, и я довольствуюсь этим. Указываю пальцем на свой выбор: «Другой мир». Невозможно не любить Кейт Бекинсейл, надирающую всем задницы в этом дерзком кожаном плаще. Я пытаюсь сосредоточиться на простых вещах, о которых думала раньше: крутые плащи и динамика. Папа всегда ворчит, что все экшен-сцены – это перестрелки. Какой смысл в войне вампиров и оборотней, если у них есть огнестрельное оружие?

– Ты бы предпочел быть вампиром или оборотнем? – Я задаю вопрос так, как будто мы не обсуждали эту тему во всех подробностях. Я всегда выбираю вампиров, а папа каждый раз твердит, что, как бы сильно он ни любил истории о вампирах, не отказался бы от возможности понежиться на солнышке. Оборотни обладают суперскоростью и силой, а еще могут наслаждаться солнцем и луной. Но победа по умолчанию за мной, так как оборотней не существует. По крайней мере, я в них не верю. Прелесть жизни после признания Джеральда в том, что теперь ничего нельзя списать со счетов.

Скользнув по мне взглядом, папа наклоняется вперед.

– По-прежнему выбираю оборотней. Я не собираюсь переходить на другую сторону только потому, что меня накачали лекарствами. – Он откидывает голову на подушку и закрывает глаза. – Тем не менее, хорошая попытка.

– Но вампиры бессмертны! – мой последовательный аргумент. Папа всегда возражал, что никто не захочет жить вечно, но это было раньше. Когда мы последний раз смотрели фильм, в котором вампир умирал от рака?

Никогда.

Папа даже не открывает глаза. Мне нужно, чтобы он перешел на другую сторону. Мне нужно слышать, что теперь он выбрал бы вампиров, потому что не хочет расставаться со мной. Нужно, чтобы он стер из моей памяти то облегчение, которое я видела на его лице недавно. Чтобы он продолжил борьбу.

– Папа, – шепчу я.

Его глаза остаются закрытыми, нужно дать ему поспать, но мне невыносимо больно сидеть рядом и размышлять о том, насколько его круглое лицо осунулось за последние две недели. Что, если папа закроет глаза и больше никогда их не откроет? Эта мысль заставляет мое сердце биться слишком сильно и слишком быстро, я не могу дышать и думать о чем-то еще, кроме желания убедиться, что его глаза открыты. Протягиваю руку и касаюсь его руки.

– Папа! – зову я чуть громче.

Его глаза приоткрываются.

– Что, милая?

– Ты ведь еще не утратил надежду, правда? Ты не сдался. Я знаю, ты веришь в чудеса. – Мой голос срывается, и я прикусываю язык, чтобы причинить себе ощутимую боль, на которой можно сосредоточиться. Вкладываю все силы в то, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно. – Ты научил меня верить в них.

– Конечно, верю, милая. И я никогда не утрачу надежду, но иногда то, на что мы надеемся, меняется, а иногда мы не можем надеяться на то, чего действительно хотим.

Папа протягивает мне руку, но я не тянусь к нему в ответ. Этот жест похож на согласие, как будто папа хочет, чтобы я сдалась и надеялась на что-то еще, но на что? Возможно, раньше у меня были другие мечты, но прямо сейчас я не могу придумать ни одной, которая не включала бы присутствие моего отца.

– Ты меня понимаешь? – спрашивает он.

Я киваю, но отказываюсь встречаться с ним взглядом. Когда все же решаюсь посмотреть на папу, его глаза снова закрыты.

– Папа? – зову я.

Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Голос моей сестры взволнованно звучит в передней части дома, а затем перемещается дальше. Облегчение развязывает узел в моем животе. Сестра тоже злится. Мама сказала ей, что они сдаются, и теперь Джессика вразумит их. Мама послушает ее.

Когда два года назад сестра уехала в колледж, я практически выдохнула. Мы так отдалились друг от друга после разоблачения вампиров, что почти не разговаривали. В основном я избегала ее, потому что не могла выносить снисходительных взглядов, которыми она обменивалась с мамой, когда я говорила о чем-либо, связанном с вампирами, даже если это был просто новый фильм.

Но когда папа заболел, мне не хватало ее. Я хотела, чтобы ко мне вернулась старшая сестра, какой она была до того, как вампиры стали реальными, та, с которой я держалась за руки, чтобы заснуть, в тех редких случаях, когда папа разрешал нам посмотреть что-то слишком страшное. Ну, когда она была напугана. Я притворялась, что мне тоже страшно, чтобы Джессика не чувствовала себя одинокой. Я сжимала ее руку, и она повторяла, что вампиров не существует, снова и снова, пока не засыпала, а я лежала рядом и тайно надеялась, что они существуют.

Мне снова нужен был кто-то, ради кого я могла бы быть сильной, но еще я хотела, чтобы сестра сжала мою руку и сказала мне, что рак не страшен. Пусть он существует, но этого монстра легко победить.

И она это сделала.

Джессика появилась с папками, пестревшими цветными закладками, где содержались исследования, варианты лечения и клинических испытаний. У нее была статистика для мамы. У нее была надежда для папы. Она даже отыскала лучшую диету – ту, которой мама старательно придерживалась с тех пор. Я уже несколько месяцев ем крестоцветные овощи с каждым приемом пищи и ни разу не пожаловалась. Я знаю, что теперь у Джессики будет другой план для нас. В новой рутине не будет ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Но тут сестра врывается в дверь с мокрыми от слез щеками.

– Папуля! – Она шмыгает носом, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. Папа открывает глаза, и она с рыданиями падает в его объятия.

Узел в моем животе поднимается к горлу. Это не та старшая сестра, которая мне необходима.

Единственный союзник, на которого, казалось, я могла рассчитывать, стал жертвой моего злейшего врага: статистики.

Я смотрю в телевизор невидящим взглядом и слушаю, как сестра шмыгает носом. Хотела бы я войти сюда и поплакать, а потом вернуться в свое общежитие и не беспокоиться о том, что почувствует папа после моего ухода. Но я все время здесь. Мне не удастся сбежать… и не то чтобы я этого хотела.

Папа гладит Джессику по спине, пока она вытирает глаза.

Ему это не нужно. Это несправедливо по отношению к нему.

Мое горло болит так, как будто может разорваться, если я не пролью несколько слез. Мне хочется свернуться калачиком на папиной груди и позволить ему утешить меня тоже, но вместо этого я кладу руку на свое горло и сжимаю. Я контролирую ситуацию, даже если не могу контролировать Джессику. Невозможно заботиться о других, если не можешь держать себя в руках. Почему она этого не понимает? Если бы она взяла себя в руки, мы могли бы придумать другой план. Ученые каждый день создают новые лекарства – нам просто нужно поискать свежую информацию.

Но моя сестра лишь плачет.

Меня бросает в жар, становится душно, и хочется выйти из комнаты.

– Мне так жаль, папуля, – бормочет Джессика ему в грудь.

– Все в порядке, – уверяет он. Но это не так. Все знают, что это не так.

Я отступаю к двери, но тут папа окликает меня по имени. Он все еще обнимает Джессику, но смотрит на меня через ее плечо.

– Нарисуешь мне картину? – просит он.

Я стараюсь не съеживаться и киваю. Папа уже сотни раз обращался ко мне с этой просьбой: иногда, когда чувствовал, что мне нужно отвлечься, иногда, когда ему нужно было отвлечься, а иногда просто для развлечения.

Но он не знает, что прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я что-нибудь рисовала.

Я направляюсь в свою спальню, вытаскиваю из-под кровати набор художественных принадлежностей и смахиваю с него тонкий слой пыли. Достав свой альбом для рисования, я открываю первую страницу – пейзаж леса за нашим домом, выполненный углем, без ярких мелков или акварели, которые я обычно предпочитаю. Затенение настолько сильное, что я едва могу различить силуэты деревьев. Похоже, будто я нарисовала полночь, а не полдень, как на самом деле. Но я делала это сразу после того, как папа заболел, и не могла остановиться. Тени обычно формируют картину, оживляют ее, а избыток теней погружает ее во тьму. Я перелистываю на следующую страницу и на следующую, но все рисунки одинаковые – клубок теней и боли. Дальше они пусты. Я больше не могла рисовать. Эскизы не позволили бы мне солгать о том, что я чувствовала.

Я достаю старый альбом для рисования, но все страницы оттуда уже вырваны и отданы папе в попытке притвориться, что все в порядке. В попытке показать ему, что я все еще могу рисовать с той же радостью, что и раньше.

Невинная ложь – это нормально, особенно та, которая вызывает улыбку на папином лице, но у меня закончились старые рисунки, и мне отчаянно не хочется знать, что произойдет, если я сейчас попробую взяться за карандаш.

Я запихиваю все обратно под кровать и направляюсь по коридору в кабинет, который делят мои родители. С одной стороны – мамин совершенно белый письменный стол с единственной хромированной лампой на нем и календарем, занимающим стену над столом. С другой стороны – папино чудовище из красного дерева, которое он нашел на гаражной распродаже, потому что ему нравятся подержанные вещи с историей. Мне тоже – они рассказывают о чем-то, как картины. На стене над папиным столом, вокруг постеров с фильмами, прикреплено около двадцати моих рисунков – от портрета нашей семьи, который я, должно быть, сделала в дошкольном возрасте, и где мы больше похожи на деревья, чем на людей, до изображения Лестата, которое я подарила папе на день рождения в прошлом году. Я знаю, что некоторые из моих рисунков еще припрятаны в ящике папиного стола, и подумываю о том, чтобы вытащить один и передарить, но не хочу рисковать, на случай если папа вспомнит рисунок и разоблачит меня.

Вместо этого поворачиваюсь к маминому столу. Не то чтобы я никогда не дарила ей рисунки – она просто не любит беспорядок. Я выдвигаю нижний ящик и роюсь в мягких листах документов, пока пальцы не натыкаются на текстуру настоящей бумаги – такой, которая хранит в себе все воспоминания. Я достаю акварель с изображением сиреневой розы, которую подарила маме пару лет назад. Рисунок немного простоват, но мама действительно могла бы повесить его на стену, если бы это было больше в ее стиле. Самое смешное – папа так любит твердить о том, что мама когда-то была потрясающей художницей, но бросила рисование, когда поступила в юридическую школу. Однажды я попросила маму дать посмотреть некоторые из ее работ, но она замолчала и сказала, что не хранит их. У нее нет на это времени, потому что есть настоящая работа.

Мама отнюдь не в восторге от того, что осенью я пойду в художественную школу – то есть собираюсь пойти, если к тому времени снова смогу рисовать. Возможно, мамино желание все-таки сбудется, и я стану изучать бухгалтерский учет, как Джессика.

Я смотрю на яркие лепестки, сливающиеся в тонкие оттенки фиолетового. Я хочу снова творить так же. Я нуждаюсь в этом, но не смогу творить, если папа не поправится, и у меня заканчиваются старые рисунки, которые я могла бы отдавать ему. По крайней мере, этот не пропадет даром.

Спустившись вниз, я вижу, что Джессика еще не вышла, поэтому направляюсь на кухню.

Мама режет лук на мельчайшие кусочки. Я забираюсь на табурет с другой стороны кухонного острова. Ее глаза сухие. Мы с папой всегда шутим, мол, мама такая сдержанная, что даже лук не может заставить ее прослезиться, но на самом деле это потому, что она носит контактные линзы.

– Джессика решила утопить папу в слезах, – сообщаю я, выложив украденный рисунок на стойку перед собой.

Прекратив резать лук, мама поднимает голову, и ее взгляд останавливается на изображении розы. Я сомневаюсь, что она вообще узнает его, и жду какой-то реакции по этому поводу.

– Твоя сестра тяжело это воспринимает. Будь с ней помягче, – просит мама.

От ее слов у меня в горле встает ком, и я делаю глубокий вдох, чтобы избавиться от него. Это и мой папа тоже.

Еще раз бросив взгляд на рисунок, мама возвращается к нарезке.

– Ты снова взялась за рисование?

В груди все сжимается. Мама не узнала картинку, и это меня ранит, но я не ожидала, что она заметит: я больше не рисую. Не хочу объяснять, почему не могу больше заниматься творчеством: мама слишком практична, чтобы понять.

– Так что? – Мама не принимает молчание как ответ.

– Нет. – Я смотрю на яркие лепестки и надеюсь, что мама не спросит, почему.

– Тебе стоит вновь начать рисовать, если ты хочешь пойти в художественную школу.

Я не могу не скривиться. Меня бесит это ее «если ты хочешь пойти», как будто еще ничего не решено, хотя меня туда уже приняли. Но в остальном мама сказала правильно. Она просто не понимает, что я не могу заставить себя рисовать.

Мне нужно сменить тему.

– Что теперь будем делать? – спрашиваю я.

Мама не поднимает глаз.

– Ты о чем?

– О папе. В подборках Джессики были и другие варианты лечения. Может, попробуем новую диету? – Мы уже использовали в лечении самую эффективную диету, но это не значит, что другие тоже не стоит пробовать.

Нож звенит о кварцевую столешницу, и мама вздыхает.

– Виктория, – мама умолкает, как будто подыскивает слова, – все кончено. Мы знали, каковы шансы. Только двадцать процентов живут дольше года.

Каждое короткое предложение – это кол, вколоченный в грудь.

Почему для мамы все ограничивается шансами и статистикой? Почему она просто не может надеяться на лучшее, не анализируя, имеет это смысл или нет?

– Ты не знаешь наверняка. Мы не можем сдаться.

Мама – скептик. Папа – верующий. Я – нечто среднее между ними, но в последнее время снова начала молиться. Это помогает мне высказать все, что я скрываю от остальных. Хотя это занятие все больше кажется мне бессмысленным – я не получила результат, о котором молилась.

– Твой отец готов. Он больше не хочет сражаться.

Я смотрю на груду измельченного мамой лука, и мне кажется, что ее голос немного срывается. Я поднимаю глаза, пытаясь уловить момент уязвимости, но мама снова взяла свой нож и вернулась к работе.

– Ты не знаешь наверняка.

– Знаю.

– Откуда?

– Он сам сказал мне, Виктория.

Мама подчеркивает интонацией мое имя – обычно это сигнал, что наш разговор окончен и она больше не хочет иметь со мной дело.

– Он не мог так сказать. – Папа не сдается. И я тоже.

– Виктория, – повторяет мама, но ее голос снова срывается, и секунду мы смотрим друг на друга. Я наклоняюсь к ней, молясь, чтобы мама сказала: у нее тоже есть надежда, или, по крайней мере, показала, что мы обе таим в себе одну и ту же непостижимую боль.

Но мама отворачивается, и лезвие ножа вновь стучит по разделочной доске.

Высокие каблуки Джессики цокают позади меня.

– Папа хочет поспать. – Ее щеки краснее, чем обычно, но у Джессики оливковый цвет лица и черные волосы, как у папы, и она всегда выглядит сногсшибательно, даже когда плачет… Возможно, поэтому она не стесняется так часто это делать. У меня мамины медно-русые волосы и розовая кожа. Если я плачу, то выгляжу так, словно кто-то ошпарил мое лицо кипятком.

– Мы собирались вместе посмотреть фильм.

– Дай ему поспать, – отвечает сестра, бросив на меня взгляд, а затем поворачивается к маме. – Пора начинать планировать.

В моем животе что-то ухает вниз. Пропасть, которая раньше была между нами, в одно мгновение распахнулась вновь. Сестра слишком напугана, чтобы надеяться, – так же, как была слишком напугана, чтобы верить в вампиров. Она не говорит о новой диете. Ее заметно дрожащие губы подсказывают мне, что Джессика думает о папиной могиле, а я не могу этого допустить. Если мы все будем думать, что папа умирает, тогда все кончено. Нам нужно спланировать, как вернуть его к жизни, и мне необходимо показать родным, как это сделать.

День рождения папы через полторы недели, и каждый год мы приглашаем всю нашу многочисленную родню вместе с друзьями на барбекю и бесконечные раунды шарад. Папа с нетерпением ждет этого праздника.

Я быстро хлопаю в ладоши, принимая на себя инициативу, как всегда делаю на особых мероприятиях.

– Послушайте, я знаю, что папа все еще на диете, и, возможно, нам нужно сделать его диету более строгой, учитывая сегодняшние печальные новости… но, думаю, можно сделать послабление в его день рождения. Давайте купим тот немецкий шоколадный торт из пекарни в центре города, который буквально залит глазурью?..

На секунду привычное планирование вечеринки заставляет меня забыть обо всем остальном. Я выберу торт, как и каждый год. Папа скажет, что это лучший торт, который он когда-либо пробовал, как он говорит каждый год.

Но лица мамы и сестры, напряженные и печальные, разрушают мою иллюзию. Мама и Джессика обмениваются одним из тех снисходительных взглядов, которые я ненавижу, – тем взглядом, который заставляет меня чувствовать себя нелепо.

– Виктория, – шепчет мама, и ее голос звучит нежнее, чем когда-либо.

Джессика протягивает руку и кладет свою влажную ладонь поверх моей.

– Папе сейчас не до праздника.

Я отстраняюсь. Я знаю, но не хочу это признавать. Не могу.

– Тогда о планировании чего ты говорила?!

Смутно я осознаю, как жестоко заставлять сестру произносить это вслух, как глупо продолжать притворяться, будто я ничего не понимаю, но я не хочу останавливаться. Не хочу терять последнюю иллюзию того, что все будет хорошо.

– Нам нужно спланировать папины похороны. – Джессика произносит слова медленно и отчетливо, как будто мне требуется дополнительное время, чтобы они дошли до сознания.

Я приказываю себе отпустить ситуацию. Вместо этого вскакиваю так быстро, что падает табурет и с такой силой ударяется о деревянный пол, что, вероятно, там останутся царапины.

– Ты ведь в курсе, что он все еще дышит, да?

Джессика таращится на меня.

– Виктория. – В мамином голосе звучит предупреждение, кратковременная мягкость исчезла.

Мне хотелось, чтобы Джессика пришла сюда и строила новые планы, но не такие.

Лицо Джессики смягчается от сочувствия, как будто сестра понимает то, чего не понимаю я, и я ненавижу этот взгляд больше, чем любой другой.

– Разве у тебя нет экзаменов или чего-то еще? Зачем ты приехала?

Джессика почти не навещала нас с тех пор, как съехала два года назад, но с тех пор, как папа заболел, стала приезжать раз в неделю и обычно сидела на кухне с мамой, попивая вино и просматривая свои подборки информации.

– Виктория, – одергивает меня мама, – почему бы тебе не пойти посмотреть свой фильм с отцом?

Я перевожу взгляд с одной на другую. Джессика снова плачет, и мне становится стыдно, но потом я вспоминаю, что она сдалась, и испытываю к ней такой прилив ненависти, что весь стыд проходит.

Схватив свой рисунок со стойки, я выхожу из комнаты, не глядя ни на кого из них.

Папа спит, но я все равно вхожу, вытаскиваю «Другой мир» из DVD-плеера, вставляю фильм «Пропащие ребята» и смотрю, как Кифер Сазерленд обманом заставляет Майкла пить кровь и становиться вампиром. Но Майкл не хочет быть вампиром и жить вечно. Весь фильм он пытается избежать вечной жизни.

Он не понимает – оставаться человеком означает неизбежную смерть. Какой дурак станет так упорно бороться за то, чтобы однажды умереть? Наверное, тот, кто не видел, как выглядит смерть.

Глава 2

Здесь нет спасения. Нет надежды. Только голод и боль.

30 дней ночи

Сидеть в одиночестве на церковной скамье бывает тяжело. Церковь кажется местом, где никто не должен чувствовать себя одиноким, но вот я сижу здесь, единственная в своем ряду, пытаюсь петь гимны и не давиться словами. Мне нравилось приходить в церковь с папой. Его вера была заразительна. Теперь я хожу сюда в основном потому, что, когда возвращаюсь домой, он спрашивает меня, как прошла служба, и улыбается, когда я пересказываю несколько ключевых моментов, которые запомнила из проповеди. Папа не посещал церковь уже два месяца.

Сегодня я пришла сюда ради себя. Мне нужен какой-то знак, что все будет хорошо. Что я могу пойти домой, взять папу за руку и знать: чудо случится, потому что я об этом попросила. Мне нужна причина, чтобы верить. Доктор говорит, что науке больше нечего нам предложить, но Бог все еще не оставил нас.

Женщина-проповедник встает и начинает бубнить, что Бог встречает нас в нашем горе, и еще какую-то чушь о том, что испытания делают нас сильнее, – но я уже сильна. Мне не нужно горе. Прекратив ее слушать, я достаю телефон из сумочки, чтобы проверить оповещение от Google, которые я настроила по теме «Вампиры». Мне нужен какой-нибудь маленький лакомый кусочек, чтобы позже отвлечь этим папу. Выходит новый фильм о Дракуле. Круто – их не бывает слишком много. Мужчина убил женщину и оставил следы укусов на ее шее. Не круто, но я все равно открываю эту ссылку. Я по-прежнему слежу за новостями, выискиваю признаки того, что вампиры вновь проявят себя. Но пока что их существование кажется лишь пустой мечтой.

Тот убийца носил фальшивые клыки и черные контактные линзы. Значит, он определенно человек. Очень плохо.

Я выключаю телефон и делаю еще одно усилие во время заключительной молитвы. Прошу только об одном снова и снова – не потерять его. Возможно, именно поэтому Бог не слышит меня. Я эгоистична: беспокоюсь о том, кем стану без папы, – девочкой, которая одна в своей комнате смотрит странные статьи о вампирах, и ей не с кем поделиться ими.

От этой мысли у меня сводит живот. Если бы я была лучше, Бог мог бы меня услышать.

Слезы обжигают щеки, но я вытираю их так же быстро, как они появились. Пусть даже папа их не видит, они – предательство. Они означали бы, что я сдалась.

Чья-то рука сжимает мое плечо, и я дергаюсь. Ну, отлично. Кто-то видел меня. Я поворачиваюсь и вижу Джессику, одетую в шикарное черное платье. И тут же понимаю – нет, просто знаю: она – мой ответ. Стоящая здесь, одетая для похорон, она – воплощение «нет» от Бога.

Бог не поможет мне. Или папе.

Надежда ускользает, как последняя спасательная шлюпка на тонущем корабле. И хотя внешне я сохраняю спокойствие, внутри тону, хватаясь за все, за что можно ухватиться.

Я бы ухватилась и за Джессику, но она уже ясно дала понять, что ничем не может помочь.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Церковь – это наше с папой дело. Джессика всегда оставалась дома с мамой.

Прикусив нижнюю губу, сестра отводит взгляд. К ее чести, она не пытается лгать и говорить, что пришла сюда ради меня. Я знаю, почему она здесь, – чтобы спланировать папины похороны. Папа хотел бы, чтобы панихида прошла здесь.

Джессика вновь смотрит на меня. Ее глаза строго подведены карандашом, но для меня в них светится сострадание и теплота, и их взгляд приглашает меня прижаться к ней и поплакать. На секунду мы снова стали детьми. Мы вновь близки. Такой же взгляд Джессика бросила на меня, когда я попыталась забраться вслед за ней на дерево, но оказалась слишком мала для этого и упала (что было ожидаемо), содрав кожу о кору. Таким взглядом старшая сестра обычно утешает младшую. Но я больше этого не хочу. И все же, если бы Джессика просто протянула руку и обняла меня, я бы, наверное, позволила. Я бы притворилась, что снова стала маленькой и верю, будто все будет хорошо. Но я отступаю назад, чтобы сестра не могла дотянуться до меня.

– Папа хотел бы, чтобы ты помогла с планированием, – говорит она.

Я качаю головой, и Джессика со вздохом отходит, чтобы смешаться с толпой. Раз уж я не согласна с ее планами, она решила оставить меня в покое. Несколько женщин собираются вокруг нее. Одна похлопывает по руке, другая гладит по плечу. Я стараюсь не думать о том, что Джессика им говорит, но ничего не могу с собой поделать. Она оговаривает с ними дату смерти отца? Уже зарезервировала церковь на ближайшие выходные после дня его предполагаемой кончины? Желудок наполняется кислотой. Мне нужно уйти – из этой церкви, от Джессики, от реальности, которую, как все ожидают, я приму.

Несколько человек пытаются окружить меня и спросить, как поживает мой отец, пока я направляюсь к двери. Они делают это каждое воскресенье, и обычно я улыбаюсь и говорю, что у него все хорошо, он боец и мы все верим в его выздоровление. Но теперь Джессика здесь и говорит всем обратное. Я не смогу сказать привычные слова, не столкнувшись с жалостью окружающих. Я бормочу что-то, лишь бы они меня отпустили, и когда, наконец, оказываюсь на улице, вдыхаю горячий летний воздух. Я хватаюсь рукой за раскаленные металлические перила. Пальцы дрожат, телефон выпадает, летит вниз и разбивается о бетонную ступеньку.

– Черт! – говорю я, а затем повторяю это снова, когда понимаю, что выругалась перед церковью. Я наклоняюсь, но кто-то опередил меня и уже схватил телефон. Я немедленно выпрямляюсь, протягиваю руку, нетерпеливо глядя на пальцы, сжимающие его, но они не разжимаются. Я тянусь за своей вещью, и чужая рука слегка отодвигает телефон назад.

– Ты в порядке?

Я наконец смотрю человеку в лицо.

Темно-карие глаза Генри Накамуры изучают меня. Я не могу выдавить ни слова.

Воспоминание о том, как мы в последний раз стояли так близко, вызывает у меня дрожь в коленях. Я хочу прильнуть к его такой знакомой груди так же сильно, как хочу отвести глаза и убежать в другую сторону. Каждый мой мускул дергается в замешательстве… по крайней мере, мне так кажется.

Семья Генри поселилась по соседству с нами, когда я училась в третьем классе. Впервые мы с ним встретились в лесу за нашими домами. Мы с Джессикой искали ведьмины круги, которые образуют грибы, растущие на лужайках кольцами, – мы заинтересовались ими после того, как папа прочитал нам книгу… Точнее, их искала я. Незадолго до этого вампиры стали достоянием общественности, и наша с сестрой близость уже ослабевала. Джессика заявила, что она слишком взрослая для таких игр, и топала за мной, перечисляя мне все причины, по которым я никогда не найду ведьмин круг. Она уже убедила меня сдаться, вернуться в дом и играть в то, что интересно ей, когда Генри вдруг выскочил из-за дерева со сломанной веткой в руке и полосой грязи на лице. Он заявил, что знакомится с новой территорией и поможет мне продолжить поиски. И мы стали искать вместе. Джессика вздохнула и обозвала нас нехорошими словами, но мы бродили по лесу до самого заката, который осветил деревья своим особым магическим светом, и улыбнулись друг другу, когда наши мамы вышли во двор, чтобы позвать нас домой.

На следующий день Генри постучал в мою дверь и сказал, что нашел кое-что и хочет мне показать. Мы пробирались по лесу, пока не остановились на поляне с идеальным кругом грибов в центре. Конечно, это были предварительно отмытые от грязи грибы из продуктового магазина. Я поняла, что Генри разложил их для меня, но оценила его поступок. Мы провели весь день, притворяясь, что нашли настоящий ведьмин круг, потому что нам это нравилось.

Мы стали неразлучны… примерно до прошлого года.

Сейчас мне трудно на него смотреть по многим причинам. Некоторые из них все еще остаются открытыми ранами. Но у Генри тоже есть множество воспоминаний, связанных с моим отцом, – например, о том лете, когда мы построили катапульты с водяными шарами и устраивали поединки на них каждый теплый вечер, когда папа возвращался домой с работы. Мы никогда не сражались в одиночку. Папа добавлял нам веселья.

Я смотрю на ослепительное солнце, пытаясь стереть воспоминания. Мне не нужно погружаться в них, пока папа все еще с нами. Воспоминания – для тех, кого больше нет.

– Прости, – Генри пристально разглядывает свои ботинки, – глупый вопрос.

– Да. Это точно.

Я сжимаю колени, чтобы унять дрожь.

Он резко поднимает голову, глаза расширяются. И даже несмотря на то, что он больше не стрижется коротко, как в детстве, и его черные волосы теперь падают на глаза и касаются скул, подчеркивая идеальные черты лица, обиженный, мальчишеский взгляд, который Генри бросает на меня, все тот же. Сколько раз он в детстве так смотрел, когда я говорила что-то обидное и неосторожное! Это тоже вызывает у меня знакомое чувство вины.

– Извини, – бормочу я, проводя ладонями по лицу. Генри не враг. Джессика не враг. Рак – мой единственный настоящий враг, но трудно не срывать злость на ком-то близком.

– Не нужно извиняться.

Генри одаривает меня той же мягкой улыбкой, что и раньше, и на секунду я – снова беззаботная девочка, стою рядом со своим лучшим другом и знаю, что он простит меня больше раз, чем я заслуживаю. Я хотела бы вернуться в те времена хотя бы на мгновение. Генри позволял мне кричать и беситься и никогда не осуждал за это.

Генри ждет, слегка подавшись ко мне всем телом.

Но что с нами станет, когда один из нас снова уйдет? Будет больнее, чем раньше.

Генри отшатывается обратно на пятки, и подходящий момент упущен. Отведя взгляд, он наблюдает, как мимо нас проходит женщина в широкополой розовой шляпе, украшенной яркими цветами. Я отчасти ожидаю, что Генри это как-то прокомментирует, отпустит глупую шутку, чтобы поднять настроение, но это всегда было больше свойственно мне, чем ему. Он просто выглядит грустным.

Мой телефон все еще лежит в его руке, висящей вдоль тела.

– Я думала, ты отправился на Тахо, – перевожу разговор в более безопасное русло. Кое-кто из класса сегодня утром уехал на озеро Тахо – последнее совместное увеселение, прежде чем мы все разъедемся по разным колледжам. Я знаю, что друзья Генри поехали на озеро, потому что раньше они были и моими друзьями. Эта идея пришла в голову мне и моей подруге Бейли – точнее, бывшей подруге, – но меня с собой так никто и не пригласил. Возможно, не стоило заводить об этом разговор.

– Я не успел скопить достаточно денег для поездки. – Его взгляд останавливается на какой-то далекой точке за моим плечом, и Генри рассеянно почесывает щеку. Ложь. Он никогда не мог смотреть мне в лицо, когда лгал.

– Отстойно. – Я не знаю, зачем ему понадобилось лгать, но меня это больше не должно волновать.

Генри кивает – тот же самый неловкий кивок, который я видела много раз прежде. Мы отступили от того опасного края, на котором только что балансировали.

Я вяло протягиваю руку, жестом показывая, чтобы Генри отдал телефон. Он колеблется. Опустив голову, смотрит на экран.

Я замираю. Меньше всего мне нужно, чтобы Генри увидел найденную мной жуткую статью о фальшивом вампире-убийце. Он никогда по-настоящему не понимал мое увлечение вампирской темой, и я не в настроении выслушивать его язвительные комментарии. Но когда Генри кладет телефон экраном вверх в мою ладонь, я вижу, что аппарат выключен. И в любом случае у меня есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться, чем то, что Генри думает обо мне. Этот гроб уже закопан.

Я делаю шаг вниз по лестнице, поравнявшись с ним. Надо спешить домой к папе.

– Виктория? – Голос Генри звучит неуверенно. Бывший друг касается моего плеча самым коротким, нежнейшим движением.

Я останавливаюсь. Мое сердцебиение отдается в горле.

Генри покусывает нижнюю губу, как делает всегда, когда о чем-то думает. Я с трудом удерживаюсь от улыбки.

– Да?

Он вздыхает и прекращает кусать губу.

– Если я могу что-нибудь сделать… – Генри разводит рукой, словно хочет охватить весь мир. – Ну, не знаю… я просто хочу тебе как-то помочь.

Мой рот слегка приоткрывается. За последний год мы сказали друг другу не больше пяти предложений. Одна из его бабушек умерла, но я так и не выразила Генри соболезнования, потому что убедила себя: ему это не нужно, и мое молчание стало еще одной пропастью между нами. Потом мой отец заболел, и дыра, образовавшаяся из-за отсутствия Генри, растворилась в гораздо большей пропасти. Тем не менее, мне стыдно, что я не старалась быть рядом, когда умерла его бабушка. Но не думаю, что Генри хочет пристыдить меня. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы почувствовать искренность в его словах, – по крайней мере я так думаю. Но за год многое может измениться. Возможно, это всего лишь слова, которые люди произносят в подобные моменты, чтобы заполнить тишину.

Генри поворачивается, и мысль, что он собирается обнять меня, так пугает, что я срываюсь с места и бегу к парковке.

– У папы сегодня все хорошо, – сообщает мама, как только я переступаю порог.

– Отлично. – Я улыбаюсь ей, испытывая небольшое облегчение, словно перестала тонуть, но мама быстро возвращает меня с небес на землю.

– Не позволяй себе испытывать ложные надежды.

Не успев до конца снять ботинок, я замираю на месте.

– Зачем ты это сказала?

– Я пытаюсь защитить тебя. – Уголки ее рта слегка опускаются. – Я знаю тебя, Виктория. Тебе нравится притворяться, что все в порядке, но пришло время отпустить.

– Ты имеешь в виду папу? Я держусь за папу, так почему же ты не держишься?! – Мой голос звучит яростно и хрипло.

Мама отступает назад, как будто я дала ей пощечину.

– Это несправедливо. – Обида делает ее голос грубым, и почему-то я чувствую себя хуже, хотя хуже уже некуда, и отгораживаюсь от этого чувства.

– Пожалуйста, хватит! – Я скидываю второй ботинок с такой силой, что он ударяется о стену.

Я пытаюсь проскользнуть мимо мамы в комнату отца, но она протягивает руку и хватает меня за предплечье. Мы по-настоящему не прикасались друг к другу с тех пор, как заболел папа. Есть в прикосновении к другому человеку, который разделяет твою боль, то, что усиливает ее, – так что становится невозможно ее игнорировать, – и мы обе предпочитаем сторониться этого. Избегать прикосновений – наше негласное правило. Мама нарушила его.

В глазах щиплет, когда за ними нарастает давление. Гнев накрывает поток нашей общей скорби, и мне требуются все силы, чтобы сдержать его.

Мама прочищает горло и на секунду отводит от меня взгляд, но не отпускает руку.

– Я хочу, чтобы ты уехала на несколько дней, – говорит она. – Поезжай на Тахо с друзьями. Ты проводишь все свободное время в комнате с отцом, и я знаю, что тебе хочется быть рядом с ним, но нужно подумать и о себе. Мы с Джессикой справимся здесь сами.

– Я в порядке. – Я удивлена, что мама вообще вспомнила про эту поездку. Я много говорила о ней, когда у нас с друзьями появилась идея поехать, но это было целую вечность назад. Я отстраняюсь от мамы, и она не пытается меня удержать.

Мой гнев возвращается, вытесняя собой печаль. Они хотят избавиться от меня, чтобы никто не мешал им сидеть и планировать похороны. Но останутся ли у папы жизненные силы, если он окажется запертым в доме, где все только и ждут его смерти?

– Я не оставлю папу!

– Это не просьба. Я – твоя мама. Я действую и в твоих интересах.

Я таращусь на нее, разинув рот. Она не может так поступить со мной. Я разворачиваюсь и практически бегу в папину комнату.

Папа улыбается, когда я вхожу. Сегодня он выглядит бодрее, словно использует пятьдесят процентов от своей обычной мощности вместо тридцати, как я уже привыкла видеть.

– Привет, малышка.

– Я не ребенок, папа, – отвечаю я, хотя хочу, чтобы он называл меня так всегда.

Папа отмахивается от моих возражений.

– Да, да. – Умолкнув, он вглядывается в мое лицо. Перед ним притворяться труднее. – Что не так?

– Просто поругалась с мамой. – Я слабо улыбаюсь. – Она хочет, чтобы я поехала на озеро Тахо. Ненадолго покинула дом. Ты можешь в это поверить?

Папа подзывает меня ближе и берет за руку. Его кожа на ощупь мягкая и тонкая, словно бумага, как кожа у старушек в церкви, которые держат меня за руку все время, пока мы разговариваем. Я с трудом заставляю себя не отдергивать руку. Папе всего сорок восемь.

– Я согласен с ней. – На этот раз я пытаюсь вырваться, но папа сжимает пальцы крепче. – Мы с ней уже все обсудили.

– Вы говорили об этом?! – Боль сдавливает мне горло.

– Малышка, ты не отходила от меня с самого первого дня болезни. Такое впечатление, будто ты перестала жить собственной жизнью, а я этого не хочу. Когда ты в последний раз встречалась с друзьями? Это пойдет тебе на пользу.

Я останавливаю взгляд на прыгающих щенках, украшающих одеяло, и прикусываю щеку изнутри.

– Мне даже не нравится Тахо.

Кроме того, никто из моих друзей теперь даже не посмотрит на меня. Но мои родители этого не знают. Я сказала им, что мы с Генри поссорились… и не упомянула, что остальные мои друзья выбрали его сторону.

Папа долго молчит. Когда я снова поднимаю взгляд, он хмуро смотрит на телевизор, расположенный в другом конце комнаты. Кадр застыл на лице Брэда Питта, который высасывает кровь из крысы. Мама, должно быть, включила для папы «Интервью с вампиром».

Наконец папа переводит взгляд на меня.

– Тогда поезжай в Новый Орлеан.

– Что?!

Упоминание Нового Орлеана бередит раны в моей груди. Это то место, куда папа планировал отвезти меня в качестве подарка на выпускной. Оно напоминает обо всем, чего у меня теперь не будет. Мы планировали эту поездку последние пару лет. И выбрали Новый Орлеан, потому что там был снят любимый папин фильм «Интервью с вампиром», а еще потому, что первый североамериканский вампир был замечен там в монастыре Урсулинок в 1728 году. Ходят слухи, что в том месте до сих пор держат вампиров взаперти на чердаке третьего этажа. К тому же один из вампиров, которые обратились к публике после выступления Джеральда, жил в Новом Орлеане. Мы шутили о том, как найдем его, о том, что вернемся домой и мама будет удивляться, почему мы на каникулах стали бледнее, а не загорели.

– Это наша поездка, – качаю я головой. – Мы отложили ее до поры, когда тебе станет лучше.

– Я ничего не откладывал.

– Папа. – Я хочу, чтобы в моем голосе прозвучало предостережение, как обычно это звучит у мамы, когда я делаю что-то не то, но в итоге у меня, скорее, получается вопросительная интонация. Мое сердце колотится, я и сама не знаю почему, но потом вдруг понимаю, что означают папины слова: он еще не потерял надежду… Даже три недели назад, когда мама напомнила ему отменить поездку, он этого не сделал. Папа по-прежнему верит в выздоровление.

– Найди нашего вампира. – Он подмигивает и пытается усмехнуться, но смех превращается в сухой хрип. Папа становится серьезным. – Только тебе нужно будет взять с собой кого-нибудь из друзей.

– Я не хочу ехать ни с кем, кроме тебя. Уверена, мы все еще можем позвонить, поменять билеты на рейс и перенести дату бронирования.

– Виктория, – твердость голоса – это не то, на что у папы в последнее время хватало сил, – я хочу, чтобы ты поехала. Сделала фотографии. Насладилась этой поездкой ради меня, вернулась домой и заставила меня почувствовать, что я тоже туда съездил.

Маленькая частичка радости, наполнявшая мое сердце, исчезает, и сердечный ритм замедляется до унылого постукивания. Возможно, у папы и была надежда три недели назад, но теперь он говорит так, будто никогда не увидит Новый Орлеан своими глазами.

Я хочу отказаться, выбежать из комнаты и зарыться с головой в постель. Но папа сжимает мою руку слишком крепко, чтобы я могла вырваться.

– Обещай мне.

– Обещаю.

– Хорошо. – Папа отпускает мою руку и откидывается на подушки.

Я никогда не думала, что обещание убьет меня, но теперь не могу дышать. Это и есть принятие реальности. Поездка в Новый Орлеан будет означать мое признание факта, что папа никогда не отправится туда со мной.

Потому что он умрет. Я отталкиваю правду, когда она пытается пробиться сквозь легкие и проникнуть в сердце. Я борюсь с ней, потому что не знаю, как остановиться.

Поднявшись, передвигаю отяжелевшие конечности к прикроватному столику, неуклюжими пальцами беру пульт и нажимаю кнопку воспроизведения.

Папа съеживается, когда я сажусь обратно, и я касаюсь его плеча.

– Ты принял свой морфин? – Мой голос звучит твердо, словно принадлежит кому-то совершенно другому.

Папа открывает глаза. Они стали тусклее, чем были при моем появлении, но папа качает головой.

– Хочу сохранить ясный ум.

Я киваю. Папа хочет насладиться этим недолгим временем со мной. Эта мысль тоже пытается проникнуть в меня, но я все еще воздвигаю стены, быстрее, чем правда может их разрушить. Это заранее проигранная битва. У меня больше нет того, что раньше придавало сил: надежды. Я пытаюсь вернуть ее, ищу причину все еще верить в медицину или чудеса, но ничего не получается. Если бы что-то могло помочь – оно бы уже сработало.

На экране Клодия лежит в белой кровати с балдахином, без сознания, с посеревшей кожей из-за необратимой болезни. А потом Лестат будит ее, гладит по щеке, наклоняется и говорит:

– Я дам тебе кое-что, чтобы ты выздоровела.

И затем он превращает ее в вампира. Исцеляет ее.

Она восстает из мертвых прямо у меня на глазах. Конечно, Клодия умрет позже, но не от чумы. Человеческая болезнь не страшна тому, кто перестал быть человеком.

«Найди нашего вампира». Шутка ли. Никто не видел его почти десять лет. После исчезновения Джеральда были сформированы группы исследователей, которые снова хотели выследить вампиров. Люди с новыми силами анализировали мифы и легенды, пытаясь отличить правду от вымысла в попытке найти нежить. Никому это так и не удалось, а вампиры по-прежнему где-то скрываются.

Но что, если папа не пошутил?

У Клодии на экране случился нервный срыв, она плачет и состригает волосы, отчаявшись, что никогда не состарится. Это напряженный момент, но я не могу сосредоточиться на нем.

– Ты бы хотел жить вечно? – спрашиваю я, готовясь к тому же ответу, который папа всегда дает, когда мы обсуждаем вампиров и оборотней.

Папины глаза закрыты. Мне уже кажется, что он спит, но через минуту отец отвечает.

– Сейчас неподходящее время спрашивать меня. – Он морщится от необходимости говорить. Я беру морфин и даю папе, и на этот раз он не протестует. Я отмечаю время на часах, потому что маме нужно знать, когда давать следующую дозу лекарства.

Папа не сказал «да», но и «нет» не сказал.

Отец засыпает, но покой ускользает от него даже во сне, время от времени его лицо искажается гримасой. Каждый раз, когда это происходит, в моей груди все сжимается, пока сердце не заходится болезненной пульсацией, которую я не могу игнорировать. Она побуждает меня сделать хоть что-нибудь – что угодно. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как умирает мой отец, но и не могу просто поехать веселиться в Новый Орлеан или отправиться на Тахо и притворяться, что ничего не происходит.

Но что, если я поеду туда по другой причине?

Новая, слабая надежда зарождается в моей груди, как надувной спасательный плот, и я цепляюсь за нее.

Я сделаю папу счастливым. Я поеду в Новый Орлеан.

Но отправлюсь туда не ради развлечения.

Наутро я стою перед бирюзовой дверью, в которую обычно стучала кулаком. Пять быстрых ударов – это был наш секретный сигнал в детстве, чтобы Генри знал: это я. Я стучала так еще долгое время после того, как мы вышли из возраста дурацких секретных сигналов. Генри считал это забавным, а я была готова на все, лишь бы увидеть его широкую глуповатую ухмылку, когда он открывал дверь. Мышечная память и сейчас побуждает меня так постучать, но я вовремя останавливаю себя и звоню в дверь как взрослая.

Сэм, младший брат Генри, открывает дверь. Его глаза расширяются при виде меня.

– Виктория! – произносит он. – Что ты здесь делаешь?!

Я открываю рот и снова закрываю его, внезапно почувствовав неловкость.

– Прости. Это было грубо с моей стороны, – извиняется Сэм. – Ты пришла к Генри? Или…

– Да. – Я улыбаюсь в ответ. Мне всегда нравился Сэм, но он на три года младше Генри, так что, само собой, мы все детство сторонились его.

– Генри! – кричит Сэм, потом поворачивается ко мне. – Сожалею о твоем отце.

– Ага, – отвечаю. Сэм кивает, но, в отличие от большинства людей, не спрашивает, как дела у моего отца. Ему ли не знать. Только человек, который лично столкнулся с раком, может понять мою ситуацию. Это секретный клуб, в котором никому не хочется состоять.

Из-за угла выходит Генри, и его рот открывается при виде меня, но мой бывший друг тут же берет себя в руки.

– Привет. – Он поднимает руку и машет, затем, похоже, понимает, как нелепо это выглядит, и опускает ее вдоль тела. – Входи.

Сэм убегает, окинув нас напоследок таким долгим взглядом, что я уверена: он знает все наши секреты. Он всегда был проницательным ребенком.

Я вхожу в прихожую, все такую же теплую и уютную, выкрашенную в желтый цвет, все с тем же столиком из вишневого дерева, на котором стоят свежие гладиолусы – любимые цветы мамы Генри. Это немного похоже на возвращение домой после долгого отпуска.

Генри возвышается надо мной, проводя рукой по волосам. Эта привычка появилась у него еще в детстве, но из-за уверенности, с которой он держится сейчас, жест все время кажется признаком рассеянности. Генри проводит по волосам второй раз, и я понимаю, что дело тут не в рассеянности.

В гостиной ревет Губка Боб, и я ухмыляюсь.

– Бабушка Накамура все еще контролирует телевизор?

– Мультики ежедневно, целыми сутками напролет, – смеется Генри. – Иногда днем мама крадет у нее пульт и включает «Доктора Фила»[3], но бабушка начинает жаловаться, что ей приходится смотреть, как напыщенный белый старик притворяется всезнайкой, пока мама не сдастся и не включит мультики снова.

– Она не ошибается.

Я смеюсь, и становится легче. Обе бабушки Генри жили с его семьей с тех пор, как мы были детьми, – его белая бабушка Коннор и японская бабушка Накамура. Он всегда получал самый лакомый кусочек грильяжа и лучший моти с арахисовым маслом, а я бесконечно завидовала, потому что никогда не знала так близко своих бабушку и дедушку. Папины родители умерли, когда я была маленькой, а мамины ведут бродячий образ жизни, путешествуя по миру и управляя компанией, производящей натуральные чистящие средства. Мама большую часть своей жизни жила на чемоданах, и иногда я задаюсь вопросом, не поэтому ли она захотела стать юристом – чтобы обрести хоть какую-то стабильность.

– Я была такой дурой, что не выразила тебе соболезнования, когда умерла бабушка Коннор… Мне очень жаль, – выпалила я извинения, прежде чем успела передумать.

Генри пожимает плечами.

– У тебя были на то свои причины.

Слова неожиданно жалят меня. Возможно, он был рад, что я исчезла из его жизни.

– Точно. – Я оглядываюсь на дверь. – Прости. Мне пора идти.

Я делаю шаг к двери, но Генри шагает следом за мной.

– Я не хотел… Пожалуйста, останься.

– Мы можем… – я делаю паузу, – мы можем где-нибудь поговорить?

Он ведет меня знакомой дорогой в свою спальню, расположенную наверху. Комната не изменилась, а мне бы хотелось, чтобы это произошло. Стены по-прежнему темно-синие и увешаны плакатами с изображением футболистов. Здесь все еще есть две книжные полки, заваленные книгами. Постер фильма «Другой мир», который я подарила Генри на двенадцатый день рождения, висит на стене. Нам еще даже не разрешали смотреть этот фильм, когда я подарила ему постер. Знакомая обстановка вызывает дискомфорт, как будто мои кости хотят остаться в этом безопасном месте навсегда, но мышцы напряжены от нервов.

Генри замечает, что я пялюсь на Кейт Бекинсейл в ее длинном кожаном плаще, выделяющемся на фоне полной луны.

– Это по-прежнему единственный фильм о вампирах, который мне нравится, – произносит он.

Это вызывает у меня легкую улыбку. За прошедшие годы я заставила Генри посмотреть множество фильмов о вампирах, хотя он никогда не был большим их фанатом.

– Это же Кейт Бекинсейл, надирающая задницы в кожаном плаще. Что тут не любить?

– Верно, – соглашается Генри. – Ради этого я могу забыть обо всем.

Он плюхается на кровать и смотрит на меня.

Я колеблюсь, когда Генри указывает на место рядом с собой.

– Обещаю не кусаться. – Он пытается рассмеяться и при этом выглядеть небрежно, но напряжение все портит, и его смех переходит в удушающий кашель, пока я сохраняю серьезное выражение лица.

Первый перелом в нашей дружбе произошел здесь: в восьмом классе мы сидели на кровати и смеялись, читая вместе комикс, но вдруг все изменилось. Генри повернулся ко мне с каким-то новым выражением лица; от его взгляда у меня в горле застрял смех, и когда он медленно наклонился, я не отодвинулась. Мы поцеловались. Потом я ушла. Просто встала и побежала в лес, потому что, несмотря на то что поцелуй мне понравился, несмотря на то что мне захотелось его повторить, я понимала: он изменил между нами все. Что, если наши отношения перестали быть идеальными?

К тому времени, как Генри догнал меня, я убедила себя, что все будет хорошо. Что я хочу этих перемен. Но прежде чем успела это сказать, Генри рассыпался в извинениях. Он не хотел разрушать нашу дружбу.

Мы договорились даже не помышлять о свиданиях друг с другом до окончания средней школы. И после этого каждый раз, когда наша дружба грозила перерасти в нечто большее, мы тут же отодвигались подальше от опасного края, ни о чем не сожалея. Хотя я сожалела об этом. Много раз.

Все было бы совсем по-другому, если бы я тогда не запаниковала.

Или если бы мы дополнили наше соглашение о запрете свиданий условием, что и ни с кем другим встречаться не будем. Это тоже пошло бы нам на пользу.

Я делаю крошечный шаг назад. Приходить сюда было ошибкой. Возможно, я смогу убедить папу отпустить меня одну. Я все равно должна поехать одна. Мой план состоит в том, чтобы Генри притворился, будто едет со мной, и отвез меня в аэропорт. Потом он сможет отправиться веселиться на озеро Тахо. Я оплачу его проезд, если он действительно не может себе этого позволить. Никто не узнает, что я поехала одна.

Сидя на кровати, Генри наклоняется вперед и кладет локти на колени. Он смотрит на меня бесхитростным взглядом, которым всегда умел обезоруживать людей. Это его умение часто выручало нас в детстве – и при этом Генри даже не пытался никем манипулировать. Когда он улыбался, то делал это искренне.

Даже сейчас его тепло словно крючок в моей груди, притягивающий меня к нему, но я борюсь с этим.

– Нарисовала что-нибудь интересное в последнее время? – Его голос звучит легко и непринужденно, как будто мы просто два старых друга, которые встретились в кофейне.

Мой взгляд перемещается на его коллекцию моих рисунков, приколотую над изголовьем кровати. Это Генри убедил меня поступить в художественную школу, вместо того чтобы попытаться хоть раз сделать маму счастливой. Генри и папа – они были в сговоре по этому поводу.

Я думала, что Генри уже снял все рисунки со стены, – хотя так же считала и когда он начал встречаться с Бейли. Но Генри этого не сделал, и я продолжала твердить себе: это что-то да значит. Я была не права. Генри больше не встречается с Бейли, но и мы с ним тоже не вместе.

– Нет. – Мой ответ прозвучал резко, хотя я этого и не хотела. Я напрягаюсь от усилий держать себя в руках.

Я не хочу стоять в этой комнате, которая хранит так много наших воспоминаний, и думать о Бейли. Тем более что я скучаю и по ней, даже если это не то же самое, что потерять Генри.

Сначала Бейли была моей подругой. Она перевелась в начале прошлого года и стала посещать со мной уроки рисования. В тот день нам задали рисовать автопортрет, но я изобразила широкое поле с высокой желтой травой и голубым небом, по которому бежали дождевые облака. Учитель только что поругал меня за то, что я не следовала указаниям, когда Бейли заглянула через мое плечо.

– А по-моему, здесь нарисована ты, – сказала она.

Я даже не думала о том, что это автопортрет, – просто не хотелось рисовать свое лицо. Мы с Бейли уже пару недель вели дружеские беседы, хвалили работы друг друга, но в тот момент я поняла, что мы станем подругами. Она разглядела меня на этом рисунке раньше, чем я сама. В тот же день я пригласила ее пообедать со мной и Генри.

Честно говоря, я ожидала, что Бейли станет в основном дружить со мной. Она была более тихой и менее предприимчивой, чем я, по характеру больше похожей на задумчивую художницу, со светлыми волосами и мягкой улыбкой. Но она играла в футбол, как и Генри, и они тоже сблизились.

По вечерам мы с Бейли тусовались и рисовали закат.

Но она также встречалась с Генри перед школой, чтобы погонять мяч.

У нас были и другие друзья, но мы с Генри всегда чувствовали себя обособленно, как в своем отдельном мире, и Бейли единственная стала его частью.

Это казалось мне непривычным, но я смирилась, пока не начала замечать, что между мной и Генри все реже происходят те маленькие неловкие моменты – моменты, когда наши пальцы соприкасались и мы не спешили отстраняться; эта неспешность говорила о том, что рано или поздно придет время, когда ни один из нас не отстранится. Я думала, что эти моменты были обещанием.

Я думала, что Генри, возможно, перестал меня касаться, чтобы Бейли не чувствовала себя третьим лишним в нашей неизбежной истории любви.

Я думала так до того момента, пока они не сказали мне, что встречаются, – они встречались уже целый месяц, не поставив меня в известность. Это было еще больнее. Они знали, что это причинит мне боль. Я так сильно беспокоилась о том, что Бейли окажется третьей лишней, а оказалась ею сама.

Я притворялась, что все в порядке, но это было все равно, что пролить чашку грязной воды на акварель, над которой ты работал всю свою жизнь. Картина мечты разрушена – пути назад нет.

Остается лишь выбросить ее и начать все сначала.

Я даже пару раз пыталась встречаться с парнями после того, как узнала об отношениях Генри и Бейли, чтобы попытаться сделать ситуацию менее неловкой. Но это напоминало попытки любоваться репродукцией одной из картин Моне с изображением водяных лилий, понимая, что оригинал тебе недоступен.

Мне было тяжело, и я осталась без лучшего друга, с которым могла бы поговорить об этом. Генри снова и снова повторял, что между нами ничего не меняется, но как это могло ничего не изменить?

Лицо Генри смягчается, когда он наблюдает, как я борюсь со своими воспоминаниями. Он словно читает мои мысли, но не торопит меня.

– Садись, – мягко приглашает он, не сводя с меня глаз, и каждый раз, когда я перевожу взгляд с двери на него, вижу, что Генри за мной наблюдает.

Сделав глубокий вдох, я расслабляю колени и делаю шаг к нему. Я не ожидала, что это будет так сложно. Кровать подпрыгивает под моим весом, когда я сажусь.

Генри тоже пытается выровнять дыхание.

Я складываю руки на коленях, чтобы меньше касаться его кровати.

– Итак, – начинает Генри, – чем могу быть полезен? – Сделав паузу, он, кажется, переосмысливает свои слова. – Я имею в виду… чего ты хочешь? Или, скорее, чем я могу тебе помочь? Да. Давай остановимся на этом.

Я сглатываю и ищу силы в образе Кейт Бекинсейл.

Нет простого способа признаться кому-то, что ты хочешь попросить его прикрыть тебя, пока ты охотишься на вампиров.

– Ты можешь мне довериться. – Мягкость его голоса напоминает мне о том, как мы были детьми и нашли раненую птицу, которая врезалась в раздвижную стеклянную дверь дома Генри. Мы соорудили маленькое гнездышко в старой коробке из-под обуви, и Генри хлопотал над птицей, пока она не умерла. Я выглядываю из окна его спальни на задний двор. Камень, который мы превратили в надгробие, вероятно, все еще стоит у подножия гигантского дуба, на который мы когда-то взбирались.

Надеюсь, это не заставит Генри жалеть меня. Я бы не смогла этого вынести.

– Мне нужно, чтобы ты подвез меня в аэропорт. – Я начинаю с самой простой вещи. Генри не обязательно знать все причины.

– О-о-о… – Он выглядит практически разочарованным. Вероятно, ожидал что-то наподобие тех грандиозных планов, которые я придумывала в детстве. Если бы он только знал, что я задумала самый безумный план в своей жизни! Отчасти мне хочется все выложить Генри, и не потому, что мне нужно с кем-то поделиться своей задумкой, – а потому, что мне нужно поделиться ею с Генри. Мне хочется рассказать о своем плане парню, который всегда поддерживал меня.

– Ну, я же говорил тебе, что всегда готов помочь, – отвечает он.

– Значит, ты отвезешь меня? – Я перестала потирать большие пальцы друг о друга. Если я знаю нервные движения Генри, то он наверняка знает мои.

Слишком поздно. Он смотрит на мои руки, снова неподвижно лежащие у меня на коленях.

– Почему твоя мама не может отвезти тебя? Или Джессика?

– Им некогда. – Короткие, односложные ответы лучше всего подходят для лжи.

– И куда ты собралась?

– В Новый Орлеан. – Мне следовало бы солгать, но я не стала. Генри наверняка помнит о поездке, которую мы с папой планировали. Я довольно часто о ней упоминала, хотя, возможно, пропустила ту часть, где мы планировали искать настоящих вампиров. Генри никогда в них не верил, но я хочу, чтобы он видел, как для меня это важно.

И он видит. Он догадался: я что-то скрываю.

– Виктория.

Есть нечто особенное в том, как Генри произносит мое имя. Это трудно объяснить, но когда в кофейне вас окликают по имени, чтобы выдать заказ, это отличается от того, как ваше имя звучит из уст кого-то близкого. То, как Генри произносит мое имя, вновь воскрешает все доверие, которое раньше было между нами, и вселяет надежду, что все вернется снова, если только я сделаю шаг навстречу.

– Я должна была поехать туда с папой. Это был его подарок мне на выпускной. Теперь папа хочет, чтобы я отправилась туда с друзьями и повеселилась. – Стараюсь сделать так, чтобы мой голос звучал как можно тверже и увереннее, но пристально смотрю на свои руки, пока говорю. – Но я собираюсь поехать туда одна, чтобы отыскать вампира. И мне нужно, чтобы ты прикрыл меня.

Глава 3

Не знаю, как ты, но меня учили давать отпор.

Настоящая кровь

Генри поджал губы. Он знает, что я говорю серьезно, и не знает, что с этим делать. Я хочу, чтобы он в присущей ему манере торжественно кивнул, принимая мой план без вопросов. Вместо этого он издает сдавленный смешок.

– Хочешь найти себе Эдварда, да? Ну, то есть сам-то я за Джейкоба, но ты – это ты.

Он пытается перевести все в шутку. Дает мне шанс отшутиться и отказаться от сказанного. Я понимаю, что такой будет реакция большинства людей. В обычной жизни вампиры не устраивают приемы и не рассылают приглашения. Команды профессионалов не смогли их обнаружить, так почему же мне должно повезти? Но я надеюсь, что Генри не спишет меня со счетов сразу. В конце концов, однажды он помог мне установить ловушку на снежного человека в лесу за домом, основываясь на моих неубедительных доказательствах в виде выщербленных стволов деревьев и сломанных веток… часть которых я сломала сама, чтобы создать больше доказательств.

– Мой папа тоже за Джейкоба, – говорю я, потому что не знаю, как преодолеть его сомнения.

Генри снова смеется, но смех неловко застревает у него в горле.

Я сглатываю. Он даже не пытается скрыть свою жалость.

Чтобы не расплакаться, я по привычке прикусываю щеку изнутри.

– Перестань так на меня смотреть. Вампиры существуют.

– Вампиров не существует. – Генри произносит эти слова медленно, осторожно, как будто я даже не раненая птица, а дикое животное, которое он пытается приручить. – Это был розыгрыш, Виктория. По-твоему, почему они так быстро исчезли? Они не могли продолжать в том же духе.

Я съеживаюсь. Мы уже обсуждали это раньше, но тогда для меня не имело значения, верит Генри или нет. Главное, что он не относился ко мне презрительно из-за моих убеждений. Многие люди не поверили, когда Джеральд впервые появился… даже когда он ударил себя ножом и исцелился в прямом эфире, люди назвали это тщательно продуманной иллюзией. Они обвинили команду выпуска новостей в том, что те устроили шоу ради рейтингов.

Но я помню выражение лица ведущего, когда бледная разорванная кожа Джеральда снова слилась воедино – чистый шок от столкновения с чем-то, что ты всю жизнь считал невозможным. Никто не смог бы сыграть это так правдоподобно.

Я поворачиваюсь к Генри и наклоняюсь ближе, на мгновение позабыв обо всех причинах, по которым мне не следует нарушать его личное пространство.

– Можешь ли ты доказать, что их не существует?

– Нет, но…

– Мой отец умирает. Доктор сказал, что нам ничего не остается, кроме как провести с ним последние дни. Клинические испытания на его стадии болезни уже не помогут.

Генри тянется ко мне и накрывает ладонью мою руку, лежащую на кровати.

– Еще рано сдаваться. Чудеса случаются.

– Я и не сдаюсь, – отвечаю, отдернув руку. – Я собираюсь искать вампира. Знаю, что шансы ничтожно малы, но хотя бы попытаюсь.

Я привыкла к тому, что шансы все время ничтожно малы. Как только у папы обнаружили рак поджелудочной железы, врачи сразу заявили, что шансов на выздоровление почти нет, но это не помешало нам пробовать разные методы лечения. Я не знаю, каковы шансы на чудо, но это не помешало мне молиться. Скорее всего, я не найду вампира, но это не удержит меня от его поисков.

В ожидании ответа Генри я задерживаю дыхание.

Он вздыхает.

– Мне пора готовить ужин.

– Что? – Я ожидала от него других слов. – У вас ведь всегда мама готовит.

Обычно мама Генри каждый вечер готовила изысканные блюда. Я весь минувший год скучала по ее морепродуктам под соусом альфредо.

– Больше нет. С тех пор, как… – Не закончив фразу, Генри встает, но на этот раз я, не задумываясь, хватаю его за руку, и он снова падает на кровать рядом со мной.

– Расскажи мне все.

– Мама редко стала готовить с тех пор, как бабушка Коннор умерла от… – Генри умолкает, но мы оба знаем, какое слово он так и не смог произнести.

– Но это случилось больше года назад! – Я тут же сожалею о своих бестактных словах, но Генри только крепче сжимает мою руку.

– Я знаю.

Не могу представить себе мир, в котором мама Генри не колдует на кухне, одетая в свой бело-голубой фартук с узором пейсли, который почему-то всегда остается ярким и свежим, хотя я уверена, что она носит его с тех пор, как их семья поселилась по соседству с нами. Я спущусь вниз, и она попросит меня остаться на ночь, как всегда.

Хотела бы я сказать, что переживаю только за Генри и его маму, но на самом деле все мои мысли лишь о том, какой я стану через год, если мой отец умрет. Если я превращусь в океан глубокого горя и никому не помогу. Эта мысль заставляет меня крепче ухватиться за робкую надежду, еще живущую внутри.

Я делаю несколько коротких вдохов.

– Это настоящая причина, по которой ты не поехал на озеро Тахо?

– Да. – Генри смотрит мимо меня на постер фильма «Другой мир».

– Ты все еще лжешь.

Он вздыхает, проводя рукой по лицу.

– Я не хочу говорить об этом.

Но он мог бы догадаться, что так просто от меня не отделается. Я никогда в жизни не отступала просто так.

– Скажи мне.

– Я не хотел оставлять тебя.

– Меня?! – Я вздрагиваю, инстинктивно отодвигаясь от Генри. Кровать подпрыгивает, и его лицо обретает страдальческое выражение. Я открываю рот и снова закрываю его, не в силах вымолвить ни слова. Какого черта Генри решил остаться дома из-за меня?!

При воспоминании о том, что мы год не общались, становится трудно дышать.

Генри проводит рукой по волосам, что-то бормоча себе под нос.

– Послушай, – говорит он и наконец-то переводит взгляд на меня. – Я знаю, каково это – потерять кого-то вот так, и… ну, не знаю, просто подумал, что тебе захочется поговорить с кем-то кроме твоей мамы или Джессики… – Генри замолкает и отводит взгляд. – Я подумал, что, возможно, понадоблюсь тебе, ну, как раньше. Помнишь, когда тебе было лет семь, твой хомяк умер, и ты пришла сюда и спряталась под моей кроватью, а твои родители позволили тебе переночевать у меня, потому что ты не хотела выходить. Я знаю, что это совсем не одно и то же, но… – Остановившись на середине фразы, он снова проводит рукой по волосам. – Это было глупо с моей стороны.

Дыхание перехватывает.

– Нет, не глупо. Я же здесь, не так ли? – Пальцы дрожат, и я складываю руки вместе. Я надеялась, что Генри сможет мне помочь, даже рассчитывала на это, потому что иногда, когда мы неуверенно улыбались друг другу в школьном коридоре, у меня возникало чувство, что мы могли бы снова стать друзьями, если бы один из нас сделал первый шаг. Но я не ожидала, что Генри останется дома ради меня.

Я не поддержала его в трудную минуту, но сейчас он готов поддержать меня.

И хотя боль, которую он причинил, никуда не исчезла, я все равно побежала к нему за помощью.

Теперь кажется глупым, что мы так долго не общались.

Генри смотрит на меня со знакомым выражением в глазах. Слишком знакомым.

– Так что ты скажешь? – Генри наверняка понимает, что я спрашиваю не только о поездке. Я хочу, чтобы он поверил в меня. Хочу, чтобы он снова по моей просьбе соорудил ловушку на снежного человека.

Но Генри качает головой и морщится, словно хотел бы верить вместе со мной, но не может.

Тем не менее, мне нужно как-то добраться до аэропорта.

– Пожалуйста! – Мой голос срывается, и я отворачиваюсь. Одобрение Генри значило для меня больше, чем я думала. – Я не могу сидеть и смотреть, как папа постепенно покидает этот мир. Я прошу тебя только подвезти меня в аэропорт и никому не рассказывать об истинной цели поездки.

Генри вздыхает.

– Конечно, – говорит он. – Конечно.

Папа выглядит искренне счастливым, узнав, что я собираюсь отправиться в путешествие, и это убивает меня.

– Кого ты решила взять с собой?

Я колеблюсь, прежде чем сказать полуправду.

– Генри. – Это не полная ложь. Мы поедем с ним вместе, по крайней мере до аэропорта.

– Генри? – Папа слегка улыбается, и в его глазах светится искорка жизни. – Хорошо. Я надеялся, что вы с ним рано или поздно помиритесь.

– Ага. – Я улыбаюсь в ответ. Это не ложь. Генри, похоже, действительно хочет вновь со мной общаться, и, возможно, после этой поездки наша дружба вернется. Но все же мне очень хочется сказать папе правду: что я еду только ради него, а не для того, чтобы посмотреть достопримечательности и хорошо провести время с Генри. Папа поддержал бы меня. Он посоветовал бы верить независимо от того, что думают другие. Одно только представление об этом укрепляет меня. Но он также расскажет маме. У них нет секретов, а она никогда меня не поймет. Как и Генри, она никогда не верила в вампиров. Я не могу так рисковать.

Люди живут внутри тщательно сконструированной коробки, которую называют реальностью, и отказываются видеть что-либо за ее пределами, но нежелание заглядывать за пределы этой коробки не делает остальное менее реальным.

Папины глаза закрываются, и он засыпает, пока я стою рядом. Доктор сказал, что ему осталось жить месяц или даже меньше, но у меня есть неделя, так как я хочу вернуться на папин день рождения. Я уже начала готовиться к вампирской вечеринке и разослала приглашения родным и друзьям с четкими указаниями, что это сюрприз. Остается лишь надеяться, что они в ответ на приглашение не свяжутся с мамой вместо меня. Она этого не поймет – она не знает, что к тому времени с папой все будет в порядке, а я не хочу, чтобы он был разочарован в свой первый день вечной жизни. Я знаю, что, если не найду вампира, планирование вечеринки покажется всем кошмарным поступком, но не могу позволить себе тоже так думать.

Я уезжаю этой ночью, после того как папа ляжет спать, потому что даже обычные прощания теперь даются нам нелегко.

Мама, однако, не спит, сидит за кухонной стойкой с кружкой исходящего паром чая. Мама никогда не ложится так поздно – значит, ждет меня.

Она устало улыбается, и я понимаю, что усталость вызвана не только тем, что ей давно пора лечь спать. Я вижу в этом часть собственной усталости. Интересно, заметна ли она со стороны, не поэтому ли мама всеми силами побуждала меня уехать: моя маска сползла, и мама не хочет, чтобы папа это видел.

Но теперь у меня снова появилась надежда. Я хотела бы поделиться своими мыслями с мамой, но это заставило бы ее передумать насчет моего отъезда, а мне нужно срочно отправляться в путь.

Ее пальцы сжимают и разжимают кружку, пока мы смотрим друг на друга.

– Береги себя, – напутствует мама.

Я киваю, радуясь, что остаюсь на знакомой территории. Мы не будем поддаваться эмоциям. Мама проявит ко мне обычную материнскую заботу, и я отправлюсь своей дорогой. Я тащу свой чемодан к входной двери.

– Ты не забыла взять принадлежности для рисования? – спрашивает мама, поворачиваясь на стуле, чтобы посмотреть на меня.

Я не хочу продолжать этот разговор. Всю мою жизнь мама не поддерживала мое увлечение рисованием, а теперь вдруг решила передумать? Когда я больше не могу рисовать?

– Возможно, ты почувствуешь там вдохновение, – поясняет она.

– Ага, – отвечаю, стараясь говорить как можно более расплывчато. Все мои принадлежности для рисования остались наверху, под кроватью, где им сейчас самое место. Я не хочу их брать. Все, чего я хочу, – избежать этого разговора. – Пока, мам, – говорю я, прежде чем она успевает продолжить расспросы.

Мама кивает и возвращается к своему чаю, а я наконец выхожу за дверь.

Я дрожу как от предвкушения поездки, так и от непреодолимого желания остаться дома и вечно держать папу за руку, пока тащу свой чемодан по тротуару к дому Генри. Но никакой вечности не будет, если я сейчас не отправлюсь в путь. Папа не проживет еще год. Возможно, он не проживет даже месяц.

Мой чемодан, покачиваясь, катится по неровной подъездной дорожке к тому месту, где Генри ждет у своего грузовика.

– Привет, – говорит Генри, хватая мои вещи и забрасывая их в кузов.

Не ответив, я забираюсь на пассажирское сиденье, и мы едем в тишине, пока она не становится гнетущей.

– Ты считаешь, что я заблуждаюсь, – упрекаю я темную обочину дороги, которая проносится мимо нас.

– Нет. – После долгой паузы Генри продолжает: – Я считаю, что тебе грустно.

Я хочу разозлиться на его слова, но в них нет и намека на снисходительность, в них звучит только честность.

– Мне не грустно, – возражаю. – Я иду к своей цели.

Печаль только мешает. У меня нет сил на нее.

– Ладно, – соглашается Генри.

Мы вновь молчим, пока не подъезжаем к аэропорту и не въезжаем на парковку экономкласса.

– Ты можешь высадить меня у терминала.

– Я провожу тебя внутрь.

Я фыркаю, толкаю дверь и выхожу в теплую ночь.

– Ты не обязан этого делать.

– Я знаю. – Генри захлопывает свою дверь и запирает на замок.

Затем лезет в кузов и достает мой ярко-розовый чемодан на колесиках, поднимает ручку и передает его мне.

Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться, но Генри занят чем-то еще. Из кузова грузовика он вытаскивает темно-синий чемодан и вытягивает его ручку.

– Что, черт возьми, ты делаешь?!

– Еду с тобой, – с этими словами Генри катит свой чемодан к остановке трансфера аэропорта.

У меня отвисает челюсть.

– Ты не можешь поехать. У тебя нет билета.

– Ты ведь говорила, во сколько твой рейс. Купить билет было нетрудно.

– Ты сказал, что у тебя мало денег.

– Мы выяснили: это была ложь, чтобы остаться рядом с тобой. – То, как Генри произносит эти слова, заставляет нас обоих умолкнуть и неловко отвернуться друг от друга.

Наше молчание длится так долго, что мне не остается ничего другого, кроме как помешать Генри сесть в трансфер: очевидно, решительные действия – лучший способ положить конец противостоянию. Генри трудно догнать из-за его длинных ног, но мне это удается. Мой чемодан цепляется за край его чемодана, наклоняя тот набок, так что Генри приходится остановиться и снова его поправить.

– Мне не нужно, чтобы ты ехал со мной. Я справлюсь сама.

– В этом я не сомневаюсь, – отвечает Генри, глядя мне прямо в глаза. – Ты всегда была храброй.

Он слегка улыбается, и мне интересно, вспомнил ли он что-то конкретное: например, тот случай, когда нам было по восемь лет и я решила пожить неделю на природе. Генри упаковал несколько сэндвичей с арахисовым маслом и пошел со мной в лес за нашими домами. Мы провели там пару часов, прежде чем наши родители нашли нас и заставили вернуться домой на ужин. Позже я узнала, что перед уходом Генри сказал своей матери, куда мы направляемся. Определенно он был не самый храбрый из нас.

– Ты действительно думала, что я подвезу тебя в аэропорт и позволю улететь в штат, в котором ты никогда не бывала раньше? – спрашивает он. – Я хочу поехать с тобой. Мы должны отправиться туда вместе.

Я должна была отправиться туда с папой, но теперь все изменилось. Я твердила себе, что хочу лишь того, чтобы Генри отвез меня и послужил моим прикрытием, но чего на самом деле ожидала? Сколько безумных идей приходило мне в голову в детстве, и каждый раз Генри пытался отговорить меня от них, но в итоге составлял мне компанию, чтобы я не делала это в одиночку!

Я колеблюсь, а это значит, что собираюсь сказать «да», потому что никогда не испытываю сомнений, когда хочу сказать «нет».

– Итак, мы снова – одна команда? – спрашивает Генри.

Похоже на то. Даже с учетом неловкости между нами и прошлых взаимных обид, которые мы оба наверняка никогда не забудем, мы все еще чувствуем себя командой, как будто никогда не проводили ни дня порознь. Полагаю, десять лет дружбы не так легко разрушить, и на самом деле мне не хочется ехать одной. Генри был рядом со мной во всех моих самых опасных приключениях, включая тот раз, когда я прыгнула с дерева, думая, что смогу полететь на зонтике, как Мэри Поппинс. Прошедший год был безопасным и скучным, потому что я не хотела пускаться в приключения без Генри.

Некоторое время я пристально смотрю в его глаза, просто чтобы заставить его вспотеть.

– Наверное, – отвечаю я. Он мне нужен. Пусть я и храбрая, но всегда не боялась рисковать лишь благодаря уверенности в том, что Генри будет рядом, когда я упаду на землю и останусь лежать в луже собственной крови.

– Мило, – ухмыляется он, и это вызывает у меня прилив солнечного тепла в сердце.

Но я не могу быть теплой и солнечной, когда папа холодный и увядающий.

Мы тащим наши чемоданы к остановке трансфера и ждем вместе.

В самолете нам не удалось сесть рядом – вот как бывает, когда заранее не планируешь лететь вместе.

На последнем отрезке нашего полета я оказалась зажатой между храпящей женщиной и болтливым мужчиной.

– Летишь в гости к родным? – спрашивает он.

– Нет.

– По делам?

– Нет.

– А-а-а, тогда, значит, чтобы развлечься.

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, и это здорово, потому что я не знаю, как ответить.

– Что ж, – говорит мужчина, открывая вторую банку пива за последние тридцать минут, – будь осторожней. Там все пьют целыми днями напролет. У них даже есть заведения, где можно купить дайкири, не выходя из машины.

Меня не удивляет, что он это знает.

– Всегда имей в виду, что все вокруг тебя пьяны. Пешеходы, водители, велосипедисты. Лошади, запряженные в эти надоедливые экипажи. Все пьяные. Не забывай об этом. – Отрыгнув, мужчина допивает остатки пива, и стюардессы подходят, чтобы забрать тару перед посадкой.

– Даже вампиры?

– А, ты одна из этих, – фыркает мужчина. Он наклоняется, фокусируя взгляд. – Особенно вампиры. Нет ничего хуже пьяного вампира. Встреча с ними не проходит бесследно.

Сердцебиение учащается, хотя я изо всех сил пытаюсь выглядеть беззаботной.

– И где можно найти этих пьяных вампиров? Ну, вы понимаете, не хотелось бы случайно где-то на них наткнуться.

Мужчина откидывается на спинку кресла.

– Там же, где бродят и все остальные пьяницы, – на Бурбон-стрит.

Бурбон-стрит является центром вечеринок во Французском квартале и уже занимает первое место в моем списке мест, где вампир мог бы незаметно выпить глоток крови ничего не подозревающего туриста. Но это также создает проблему: как мне попасться вампиру на глаза, когда вокруг будет масса других лакомых кусочков на выбор?

Мужчина закрыл глаза, но я все равно спрашиваю.

– А где еще?

Он приоткрывает один глаз и пожимает плечами.

– Наверное, в Квартале есть какой-то вампирский магазин сувениров. Купи там что-нибудь, и тебе дадут пароль к секретному вампирскому бару.

Он подмигивает.

– Спасибо. – Я пытаюсь скрыть разочарование. Я знаю все о магазине и «секретном» баре, но раз уж эта информация содержалась на первой странице в поисковике, значит, она не очень секретная и я не найду настоящих вампиров в приманке для туристов. Можно было бы попытаться, но я сомневаюсь в успехе, и у меня в запасе всего неделя. Я оставляю этот вариант на крайний случай и оплачиваю использование Wi-Fi в воздухе. Мне нужно что-то получше, чем туристические приманки и старые легенды.

Самолет приземляется на взлетно-посадочную полосу с такой силой, что меня подбрасывает на сиденье. Никто не паникует, так что, видимо, это нормально. Я не так уж много летала в своей жизни.

Генри стоит в проходе, стаскивает мою сумку с полки.

– Ты готова?

Я не отвечаю, но мужчина, который сидел рядом, поднимается из кресла и пропускает меня вперед.

– Не забывай, что я сказал, маленькая леди.

– Хорошо, – отвечаю я, хватая свою сумку и маневрируя с ней по узкому проходу.

– Что это было? Заводишь друзей? – спрашивает Генри, как только мы выходим из самолета и оказываемся в раскаленном от жары аэропорту.

– Очевидно, все в этом городе постоянно пьяны. – Я не упоминаю вампирскую часть нашего разговора.

Глаза Генри слегка расширяются.

– Звучит заманчиво.

Я машинально шлепаю его по руке. А потом спохватываюсь. Возможно, мне не следует возвращаться к привычным жестам, но так легко притворяться, что ничего странного не произошло и мы снова стали детьми.

Я слишком громко прочищаю горло.

– Нам нужно оставаться начеку, чтобы мы могли поймать вампира, а не стать его первым и вторым блюдом.

– Ага, – отвечает Генри, и я чувствую, как он сдерживается, чтобы в очередной раз не напомнить мне, что вампиров не существует. – Но, если честно, я думаю, что стал бы основным блюдом, а ты – закуской. – Он бросает взгляд на мой розовый сарафан с принтом роз. – Или, возможно, десертом.

– Я, по-твоему, выгляжу как десерт?! – вскидываю брови я.

Генри краснеет. Мои щеки тоже пылают. Это тот тип полушутливого флирта, который у нас был до Бейли, – когда мы определенно уже не были детьми.

– Ты заказывала такси? – Он осматривает ряды машин, подбирающих других путешественников.

Похоже, мы снова игнорируем любое влечение между нами, чего я и хочу. Так будет лучше для нашей дружбы.

– Упс, – говорю я. У меня получается снова поддержать эту игру. Мы играли в нее почти пять лет, прежде чем я все испортила.

Генри вздыхает и достает свой телефон.

– Мы можем взять Uber.

– Они, наверное, пьяны.

– Сейчас девять часов утра.

– Вряд ли это имеет значение, – говорю я и приподнимаю бровь.

Генри ухмыляется.

Пятнадцать минут спустя мы едем по узким улочкам. Водитель такси жмет на тормоза всякий раз, когда пешеходы решают выскочить на дорогу, что случается довольно часто.

– Так как это происходит? – спрашивает Генри.

– Что именно?

– Превращение в вампира. Какова… процедура?

Я бросаю взгляд на нашего водителя.

– Может, обсудим это позже?

– Я уверен, что он слышал и более странные разговоры.

Наш водитель кивает:

– Уж поверьте, это так.

– Ну вот, – говорит Генри, – так что рассказывай.

– Ну, знаешь, там все завязано на сосании крови. – Я смеюсь. Он – нет. Водитель, однако, фыркает, и я начинаю думать, что он был бы лучшим напарником, чем Генри.

– Ты же смотрел «Баффи», – напоминаю я.

Генри вздыхает.

– Я говорю серьезно.

– Не уверена на сто процентов, но, насколько мне известно, лучше всего сделать так, чтобы тебя укусил вампир, а затем выпить кровь вампира, пока твоя кровь находится в его организме.

Генри корчит гримасу, как будто я заявила, что собираюсь лизать пол в общественном туалете.

– Значит, ты тоже станешь вампиром.

Я ерзаю на сиденье. Я смирилась с тем фактом, что будет легче убедить вампира обратить меня здесь, чем заставить его лететь к нам домой спасать моего отца. Я не собираюсь рассчитывать на человечность вампира. Если найду его, то даже не буду упоминать папу. Это может все испортить. К тому же, если я тоже стану вампиром, папе будет легче приспособиться. Я готова на все, чтобы спасти его. Кроме того, я ощущала себя мертвой внутри с того самого момента, как услышала диагноз «рак». Возможно, став нежитью, я снова почувствую себя живой – но мне не хочется вдаваться во все эти подробности с Генри. Он всего лишь пытается помочь мне почувствовать себя лучше.

– Таков план, – беззаботно говорю я.

Генри смотрит в окно. Его кулаки периодически сжимаются, и неприятно говорить, но его реакция меня воодушевляет. Если он расстроен, значит, думает, что это возможно.

– Мне кажется, что ты не до конца все продумала, – наконец говорит он. – Давай начистоту. Без шуток.

Я съеживаюсь. Генри знает, что я шучу, когда нервничаю, и не хочу, чтобы кто-то еще это видел. И я действительно не до конца все продумала. Мы с папой рассуждали о том, чтобы отыскать вампира в этой поездке и стать бессмертными, но всегда говорили с усмешкой, как будто не собирались делать это по-настоящему. К тому же папа всегда предпочитал оборотней. Я выбирала вампиров, потому что мне гипотетически нравилась сама идея, но каково это на самом деле? Я не хочу об этом думать. Не имеет значения.

– Это единственный способ, – отвечаю я, но Генри в ответ качает головой.

Я не могу быть с ним такой открытой, как он хочет.

Наша машина останавливается на узкой улочке, я выпрыгиваю на потрескавшийся неровный бетон и поднимаю свой розовый чемодан на колесиках, потому что он ни за что никуда не покатится по таким тротуарам.

Горячий, влажный воздух прилипает к коже, как пленка, но даже это не смущает меня.

– Удачи! – кричит на прощание водитель. И когда я оглядываюсь, чтобы посмотреть, как он отъезжает, мужчина подмигивает, как будто что-то знает. Я мысленно ругаю себя за то, что не расспросила его по пути.

– Это напоминает мне Диснейленд, – говорит Генри.

Я слегка улыбаюсь. Я тоже пыталась определить это ощущение чего-то знакомого и не могла, но в зданиях и улицах есть нечто необычное: оно заставляет игнорировать трещины на тротуаре, плотный воздух и мусорные баки, выстроенные в очередь на вывоз мусора. Над всем этим возвышаются здания в два или три этажа, каждое из которых примыкает к следующему, и ни одно из них не похоже на другое. Стены одного дома выкрашены в яркий и веселый желтый цвет, а перила балкона – белые. Другое здание сложено из кирпича, у него витиеватые и изогнутые черные кованые перила балконов, заросшие сочными зелеными растениями. Больше всего мне понравился дом, где балкон украшен каскадом цветов, беспорядочно растущих во все стороны. Наше здание простое, белое, с единственным балконом в квартире на втором этаже.

Мои пальцы внезапно начинают чесаться от желания взять карандаш и бумагу, чтобы запечатлеть замысловатые изгибы балконов, и это чувство удивляет меня. Я так давно не испытывала желания рисовать, что забыла о порыве вдохновения, которое приходит, когда видишь что-то красивое и знаешь, что можешь запечатлеть это чувство, сохранить навсегда. В отличие от рисунков, в жизни красота недолговечна.

Желание охватывает меня, и я, как раньше, мыслю синими, зелеными и желтыми красками, представляя, как акварели капают на бумагу. Но искусство без эмоций мертво, поэтому в ту секунду, когда я позволяю цветам заполнить разум, меня также охватывает горе, превращая в море синего, угрожая затопить собой все остальное, включая мою надежду.

Хорошо, что я приехала сюда не для того, чтобы рисовать красивые картинки. И определенно не для того, чтобы что-то чувствовать, поэтому обуздываю свои эмоции и загоняю вихрь цветов в глубокий колодец где-то между желудком и ребрами.

Чтобы отвлечься, перекладываю свой тяжелый чемодан в другую руку.

– Давай я его понесу? – предлагает Генри.

Я колеблюсь. Обычно чемоданы девушек носят их парни, но я, наверное, слишком сильно себя накручиваю.

– Конечно, спасибо. – Я передаю Генри ручку своего чемодана и неловко пытаюсь проконтролировать, чтобы наши пальцы не соприкоснулись, словно мы незнакомы.

Он стоит и, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты в порядке?

Он ничего не сказал о том, забронировал ли себе жилье, но я не хочу поднимать этот вопрос и усугублять нелепость ситуации.

– В полном порядке. – Я открываю и придерживаю дверь, а затем поднимаюсь вслед за Генри на три лестничных пролета. За время подъема он даже не вспотел и теперь расслабленно стоит, прислонившись к стене, пока я копаюсь в поисках ключа и отпираю дверь.

Я протягиваю руку, выхватываю у него свой чемодан и вкатываю в просторную гостиную, выкрашенную в поразительный ярко-синий цвет.

– Ого! – говорит Генри, входя следом за мной. – Немного чересчур.

Он прав, но я этого не говорю. Место необычное до крайности, со старомодным бархатным диваном травянисто-зеленого цвета в центре комнаты и деревянным журнальным столиком, потертым ровно настолько, чтобы выглядеть очаровательно. По обе стороны от дивана стоят разномастные стулья, явно украденные когда-то из столовой. Стены украшают огромные картины с изображением цветов, написанные маслом. Похоже, папа выбирал эту квартиру специально для меня.

– Мне здесь нравится, – сообщаю я.

Волоку свой чемодан мимо дивана в первую спальню, и Генри следует за мной по пятам.

– Ого! – повторяет он.

Темно-зеленая краска покрывает стены, напоминая густую лесную чащу, если не считать стоящей в центре комнаты кровати с балдахином, покрытой ярко-розовым стеганым одеялом. Кроме нее, из мебели здесь есть только бледно-голубой бархатный диван. Это странное место приветствует меня, и на долю секунды я позволяю себе в него влюбиться, но затем напоминаю себе, что я здесь не для того, чтобы валяться на кровати и расслабляться.

Генри практически навис над моим плечом, чтобы заглянуть внутрь, так что, повернувшись, я утыкаюсь носом в его грудь.

Он быстро отступает назад – так быстро, что мне даже немного обидно.

– Здесь есть еще одна комната, верно? – спрашивает он.

Я невольно делаю вдох слишком громко.

– Наверное. Предполагалось, что мы с папой будем жить здесь вдвоем.

Мысли об отце успокаивают меня. Мне нужно сосредоточиться.

Мы идем по коридору в главную спальню, в которой стоит огромная двуспальная кровать из черного лакированного дерева, покрытая темно-бордовым стеганым одеялом. Стены выкрашены в синий цвет, такой темный, что кажется почти черным, и здесь больше ничего нет, кроме огромного окна с черными занавесками.

– Что ж, похоже, здесь живет вампир, – говорит Генри.

– Ты можешь занять эту комнату.

– Разве ты не хочешь взять себе главную спальню? Это же твоя поездка.

– Здесь должен был разместиться мой папа. – Я тащу чемодан обратно в комнату поменьше, ту, которая изначально предполагалась для меня.

Генри не настаивает. Я ставлю свой чемодан на ярко-розовую кровать и пытаюсь не думать о том, что мой друг распаковывает вещи там, где должен был это делать отец. Но меня не отпускает мысль о том, как сильно здесь не хватает папы, как сильно хотелось бы в этой поездке заниматься беззаботным поиском вампиров с единственным человеком, который верил в них вместе со мной.

Он – не Генри, поэтому, повернувшись и увидев, что парень прислонился к двери и наблюдает за мной, я срываюсь на него, прежде чем успеваю остановиться.

– Зачем ты со мной поехал? Потому что, если надеялся на развлекательную поездку, этого не будет.

– Я поехал, чтобы помочь тебе. И уж конечно не для того, чтобы развлекаться. – Генри фыркает, и я думаю о том, как неуместно он выглядит в своих выцветших джинсах и нежно-голубой футболке.

– Помочь мне с чем? – продолжаю я. Генри совершенно ясно дал понять, что не верит в мой план, так чем же он может помочь?

Ответом мне служит молчание. Генри считает, что должен защитить меня от себя самой, и теперь он стал очередным препятствием на моем пути.

– Так какой у нас план? С чего начнем поиски?

Я пристально вглядываюсь в его лицо. Генри не морщится, как привык делать в детстве всякий раз, когда я придумывала план, который ему не нравился. Он не поджимает губы, не улыбается снисходительно, не смотрит на меня осуждающим хмурым взглядом. Его карие глаза широко раскрыты и серьезны. Он хочет попытаться, если я ему позволю.

Я покусываю верхнюю губу, пока он ждет моего решения.

– Это может показаться немного странным.

Его брови приподнимаются.

– Только не психуй.

– Вот теперь я психую. Говори. Это не может быть хуже того, что я уже себе представил.

Отвечая, я так и жду, что его покинет самообладание.

– Нам нужно проникнуть в монастырь.

Мгновение Генри просто моргает, глядя на меня. А затем произносит:

– Небольшая поправочка. Это определенно хуже.

Глава 4

Видишь ли, друзей заводят для того, чтобы не пришлось делать всякие ужасные вещи в одиночку.

Древние

Уставшие после перелета и измученные, мы прогуливаемся по улице, вытирая влажный воздух с кожи, как будто это каким-то образом может помочь. Не помогает.

– И почему вампир решил поселиться здесь? – спрашивает Генри, проводя рукой по лбу. – Ведь каждый раз, когда он пытается кого-то укусить, ему приходится натыкаться на слой пота.

Он одергивает свою белую футболку, затем джинсы, которые, кажется, прилипают к ногам.

– Ты не взял с собой никаких шорт?

– Нет. Честно говоря, я не смотрел прогноз погоды.

Я вздыхаю. На мне бежевые льняные шорты и розовая майка, но тело все равно влажное. Мимо нас с важным видом проходят две девушки лет двадцати с небольшим. Они одеты в легкие платья, и их волосы вьются от влажности. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на них.

– Похоже, местные уже привыкли к климату, – говорит Генри.

Я убираю пряди взмокших от пота волос с лица.

– Мы можем чуть позже купить тебе шорты.

– Но почему Новый Орлеан?! Если бы я был вампиром, то, вероятно, жил бы на Аляске или где-нибудь еще, где все время темно и можно обставить все как нападение животного.

– Я рада, что ты все обдумал, но ты же понимаешь, что в других местах тоже полно солнечных дней, да?

– Да, если проводить отпуск в Париже. Мы могли бы поехать в Париж, – ворчит Генри, теребя воротник рубашки.

– Разве ты не помнишь? Десять лет назад один из вампиров говорил, что живет здесь.

Генри хмурится. Ему не обязательно высказывать свои мысли вслух. Я знаю, что он считает всех этих людей шарлатанами, которые водили других за нос из-за жажды внимания.

– Кроме того, дело не в погоде. Все дело в людях. По ночам на Бурбон-стрит устраивают одни из самых безумных вечеринок в мире. Всего год назад здесь пропала женщина. Ее жених заявил, будто она секунду назад была рядом – и вдруг пропала. А потом появилась через неделю и ничего не могла вспомнить. Она думала, что ее накачали наркотиками, но вышло много статей и новостных сюжетов, в которых рассуждали о том, не вампиры ли это и сколько их может скрываться во Французском квартале. Подумай. Каждую ночь тысячи людей напиваются до потери сознания и не могут вспомнить огромные отрезки времени. Это просто шведский стол для вампиров.

– Твой всеобъемлющий восторг и использование слова «шведский стол» беспокоят меня. – Генри демонстративно делает шаг назад от меня.

Я шагаю к нему и шлепаю его по плечу. На этот раз я не стала размышлять над поступком – просто приняла свой порыв как есть. Я чувствую себя комфортно, как будто никакой размолвки между нами и не было. Как будто мы по-прежнему лучшие друзья и Генри просто согласился принять участие в моей очередной странной выходке.

– В этом есть смысл.

Генри с убийственно серьезным лицом кивает, и это говорит о том, что он не считает вопрос серьезным. Ему просто не хватает аргументов.

– Кроме того, взгляни на это место. Город яркий и живой, но в то же время какой-то древний и полуразрушенный.

Я провожу рукой по холодным старым кирпичам здания, мимо которого мы проходим. Кое-где кирпичи почернели, кое-где – выцвели, и ни один из них не похож на другой. Держу пари, у каждого есть своя история, которую он может поведать. Двери поразительного темно-синего цвета распахиваются на тротуар, выпуская плавные волны джаза и взрывы хриплого смеха. Здание через дорогу выглядит как недавно отремонтированное – оно покрыто свежей серой краской, а рамы на окнах с выпуклыми стеклами безупречно белые. В любом другом городе эти здания показались бы разномастными, но здесь они выглядят органично. Французский квартал прекрасен, потому что здесь все настолько не подходит друг другу, что смотрится как одно целое.

– Разве ты не хотел бы жить здесь, если бы был бессмертным? Куда ни глянь, везде что-то по-другому. Это никогда не устареет.

Я не могу скрыть своего волнения. Мои шаги стали легче, чем были в последние месяцы, – у меня есть план, и я снова контролирую ситуацию, действую, вместо того чтобы сидеть сложа руки, когда все вокруг решили, что папе остается только умереть.

Я оглядываюсь на Генри, который идет позади меня, пока мы пробираемся по переполненному людьми тротуару.

Он вытирает пот со лба.

– Это здорово.

– Ну, вампирам здесь, наверное, не так жарко, ведь они выходят на улицу только по вечерам.

Или, возможно, они даже не чувствуют жару, если им все время холодно. Если все пойдет по плану, довольно скоро я тоже буду выходить на улицу только по вечерам… и никогда не увижу яркие краски этого места в прежнем виде. Никогда не смогу нарисовать эти наполненные жизнью улицы, залитые солнечным светом. Мне хочется остановиться, медленно повернуться вокруг себя и попытаться запечатлеть в памяти этот город при дневном свете. Но на это нет времени. Меня терзает ощущение очередной потери, но я игнорирую его. Потеря дневного света – ничто по сравнению с потерей папы.

Толпа редеет, и Генри делает несколько шагов, чтобы догнать меня.

– А почему мы вышли именно сейчас? Почему бы нам не затаиться до темноты в… ну, например, там? – Он указывает на причудливое кафе бледно-желтого цвета, перед которым выставлена доска с изображением свежих пончиков. Аромат сахара витает в воздухе, искушая нас отказаться от миссии.

– Вампиры могут быть на чердаке. Там темно в любое время суток.

Генри стонет.

– Проникновение на чердак монастыря входит в список того, чего я никогда не хотел бы делать.

– Ты можешь подождать снаружи.

– Чтобы тебя вывели в наручниках? У тебя нет другого плана?

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на него.

– Это мой лучший план.

– Хорошо. – Генри складывает руки на груди, тем самым показывая, что действительно готов меня выслушать. – Тогда убеди меня.

Я не знаю, насколько честной следует с ним быть. Два дня назад у меня не было даже такого плана. Да, мы с папой собирались охотиться здесь на вампиров, но не проводили никаких реальных исследований. Скорее, просто надеялись столкнуться с одним из них во время посещения всяких крутых мест, связанных с вампирами.

Я колеблюсь. Однако мне нужно, чтобы Генри подготовился, на случай, если все пойдет плохо.

– Во время полета я копалась на форумах, и кто-то написал о своем друге, который приехал сюда, надеясь попасть на чердак монастыря. Этот друг пошел один, но так и не вернулся. Все случилось буквально пять дней назад.

– Мне кажется, о таком исчезновении сообщили бы в новостях.

– Нет, если дело замяли… или если тот человек не воспринял своего друга всерьез.

– Возможно, друг просто уехал. Убежал от прежней жизни.

– Или это самое легкое место охоты для вампира, ищущего добровольных жертв.

– Чердак в монастыре?!

– Это не просто какой-то монастырь. Его название на форуме привлекло мое внимание в первую очередь, потому что было в нашем с папой списке мест для посещения. И знаешь почему?

Генри приподнимает бровь. Он всего лишь мне подыгрывает. Я знаю, он заранее видит, когда я готовлюсь с головой погрузиться в «вампирские глубины», – так он обычно называл это всякий раз, когда я слишком долго рассказывала какую-нибудь легенду о вампирах или историю о фильме. Однако он все еще слушает, так что я просто пользуюсь шансом.

– Потому что там впервые обнаружили вампиров Северной Америки.

Я ухмыляюсь и тычу большим пальцем вправо.

Монастырь – бежевый с тускло-серыми ставнями, большой и неброский. Он выглядит примерно так, как по всеобщему представлению и должен выглядеть монастырь, и все же обладает простой красотой, которая вызывает желание говорить шепотом, когда вы стоите перед ним.

– Выходит, монахини – вампиры?!

Я понимаю, что Генри пытается дать мне презумпцию невиновности и не позволить своим истинным мыслям отразиться на лице – что где-то на этом пути я окончательно спятила. Я стараюсь не винить его.

– Не говори глупостей. Не думаю, что на свете существуют монахини-вампиры.

Генри испытывает заметное облегчение, но тут я продолжаю:

– Давным-давно монахини заперли вампиров на чердаке.

– Конечно. Конечно. – Он продолжает бормотать эти слова, глядя в небо, как будто это принесет ему какое-то облегчение.

– Но монахини здесь больше не живут, – поясняю я, разговаривая с ним так, будто он вовсе не молится затянутому тучами небу, чтобы Иисус спас его.

Наконец Генри снова опускает на меня взгляд.

– Тогда кто там обитает? Кроме вампиров, конечно.

За сарказм я бросаю на него сердитый взгляд, но Генри слишком рассеян, чтобы заметить.

– Это музей.

– Музей вампиров.

– Конечно, нет! Музей посвящен истории монастыря, но это прикрытие для вампиров.

Генри что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

– Что ты сказал?

– Лучше тебе не знать.

– Ладно. Тогда, пожалуйста, выслушай меня.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Мне нужно, чтобы Генри узнал правду из этой истории о вампирах, которой люди пытались найти объяснение, прежде чем мы получили подтверждение их существования.

– Раньше здесь была французская колония, но жили тут одни мужчины. Однажды они решили, что им нужны женщины, дабы оживить обстановку, поэтому послали письмо французскому королю, умоляя его прислать женщин. Король собрал желающих и отправил на корабле. Вот только когда корабль прибыл, на нем не оказалось никаких женщин, – лишь какие-то подозрительно похожие на гроб короба, которые мужчины отнесли в монастырь. Все предположили, что женщины умерли, но потом они начали появляться на улице с очень бледными лицами и ртами, перемазанными чем-то красным, а мужчины, которые приближались к ним, начали исчезать. Историки пытались придумать этому объяснение: винили во всем цингу, из-за которой у женщин кровоточили десны, или утверждали, что пропавшие мужчины могли уплыть на лодке до Батон-Руж или куда-нибудь еще, – но это были отговорки, чтобы скрыть неприятную правду.

Генри смотрит на меня так, словно я – чересчур эксцентричный учитель истории.

– Ты хочешь знать, что это за правда?

– Умираю от желания, – слегка улыбается он.

– Пожалуйста, отнесись к этому серьезно.

– Хорошо, хорошо. – Генри поднимает руки в притворной капитуляции. Он перестал улыбаться, но я вижу, как уголки его губ приподнимаются.

Мне хочется отправить его домой в эту же секунду, но нужно закончить рассказ.

– Ходят слухи, будто монахини поняли, что мужчины пропадают из-за вампиров, и решили принять меры – для начала изолировать весь третий этаж. Говорят, все ставни там были заколочены гвоздями, освященными самим папой римским. Но люди продолжали сообщать, что видели окна открытыми по ночам.

– Возможно, гвозди следовало облить святой водой во время освящения.

Мне хочется ударить Генри, но он смотрит на неприметные закругленные ставни на третьем этаже, так что, возможно, немного верит.

– Ты действительно думаешь, что они до сих пор прячутся там? Ведь с тех пор прошло столько времени… Разве все те исследователи вампиров, которые появились после фиаско Джеральда, не проверили бы это место?

– Да, они проверяли его сразу после того, как все случилось, но зачем вампиру околачиваться там, где его наверняка будут искать? И это было десять лет назад. Люди, как правило, не утруждают себя поисками в тех местах, где уже искали до них. К тому же ты помнишь Джерома, вампира из Нового Орлеана? Его спросили, где он живет во Французском квартале, и он стал таким загадочным и молчаливым, словно не хотел отвечать, но потом все же признался, что живет в доме с очень-очень хорошим видом на этот монастырь. Он так и сказал: «очень-очень», как будто хотел на что-то намекнуть. Что, если он жил здесь? Что, если он поддерживал монастырь, а они хранили его тайну? Ему наверняка пришлось переехать во времена расцвета вампиров, но сейчас… Разве можно найти укрытие лучше, чем место, которое уже проверено тысячу раз?

– И ты уверена, что он сюда вернулся?

– Нет, но именно сюда направлялся тот друг, когда его видели в последний раз. Он либо нашел кого-то, либо нашел подсказку, что привела его куда-то еще.

– Итак, мы собираемся вломиться в это здание и добраться до третьего этажа, найти гроб, надеюсь, с вампиром, а не со старыми костями внутри, и, надеюсь, с добрым вампиром, после чего попросить его обратить тебя и, наконец, пойти домой?

Тон Генри саркастичен, но в нем сквозит резкость – возможно, даже гнев. Он не хочет, чтобы я рисковала жизнью, вне независимости от того, насколько мала вероятность того, что я права.

– Да, – отвечаю. Мой голос дрожит. Я – странная смесь сомнения и страха, но на самом деле мне нужно избавиться лишь от одной из этих эмоций. Сомнение отравляет ваши мысли до тех пор, пока все кажется невозможным.

То, о чем думаю я, – возможно.

– Да, – говорю немного громче. Я лезу в задний карман и достаю телефон, чтобы показать Генри план монастыря, найденный мной в Интернете. Генри наклоняется и смотрит туда, куда я указываю пальцем.

– Между нами и чердаком два этажа, но если эта схема не врет, то лестница находится слева от входной двери. В свободном доступе. Так ты собираешься мне помочь или нет?

Я не жду ответа, просто иду через улицу. Когда оборачиваюсь, Генри стоит у каменной стены, разглядывая декоративную отделку наверху.

– Что ты делаешь? – спрашиваю.

– Перелезть будет довольно трудно, но, думаю, я смогу подсадить тебя. Правда, не знаю, как потом перелезу сам.

Я смеюсь – хохочу от души – впервые за долгое время. Возможно, Генри верит в вампиров не так сильно, как я, но он предан делу.

– Как насчет того, чтобы вместо этого купить билеты в музей?

Он краснеет, чем смешит меня еще больше.

– Тем не менее, я ценю твою самоотверженность, – добавляю я.

– Всегда готов помочь, – бормочет он.

– Серьезно, ты лучший. – Я беру его под локоть и тащу за собой через главные ворота.

Женщина, продающая билеты, пристально смотрит на нас.

– Вы же знаете, что это всего лишь музей, верно? Здесь нет ничего сверхъестественного. Это даже больше не похоже на монастырь. Это музей, посвященный монахиням.

Должно быть, кое-кто еще шныряет вокруг, пытаясь выследить легенду. Я открываю рот, чтобы успокоить женщину, но Генри опережает меня.

– Я люблю монахинь, – сообщает он.

И я, и кассир одновременно смотрим на него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Центральный персонаж серии романов Энн Райс «Вампирские хроники», вампир.

Вернуться

2

Актер театра, кино, телевидения и радио. Стал известен в том числе после исполнения роли графа Дракулы в одноименном фильме 1931 года.

Вернуться

3

Американское ток-шоу, созданное Опрой Уинфри и ведущим Филом Макгроу.

Вернуться