Дарья Канд
Ведьмы горят на рассвете

Произведение является художественным вымыслом, созданным исключительно в развлекательных целях. Упоминаемые сцены насилия не предназначены для лиц младше 18 лет.

* * *

Посвящается каждому, кто

в поисках границы между светом и тьмой

обнаружил, что границ не существует…

(утерянная страница)

Крошка, крошка,

Ты спишь?

Приходи к реке,

Приходи при луне;

Иди шагами тихими, —

Мы играем с мёртвыми.

Крошка, крошка,

Ты видишь то, что и я?

Река тиха,

Река быстра,

Мёртвые надеются перейти её зря.

Река – наша кровь,

Огонь, прах и печаль;

Испепелит твои тайны, подарит злую вуаль.

Крошка, крошка,

Ты, что же…

Думаешь, мне твоей гибели жаль?

(утерянная страница гримуара «Серебряный мак»,

автор неизвестен)

Эпилог – вместо пролога

Огонь исчез, и теперь вокруг лишь тьма.

Я всё ещё помню едкий дым, просачивающийся в лёгкие, помню кольцо пламени, чьи языки угрожали слизнуть мою кожу. Мир вокруг горел, а боль сводила с ума. И единственный, кто мог мне помочь, кто мог спасти, лишь наблюдал – без тени сомнения, без сожаления.

Огня больше нет.

Конец.

Тьма.

Смерть.

Пугает меня, однако, вовсе не смерть, а то, что скрывается в её мраке: ложь, на которой я построила свою жизнь. «Люди не хотят понимать, – сказала как-то мама. – Они замечают твои недостатки, потому что так им проще оправдать свои собственные. Если хочешь быть счастливой, веди себя тихо, мой ангелок. Не сражайся в чужой войне». И я пыталась, честно пыталась. Я улыбалась и притворялась, и жила жизнью человека, которого хотели видеть во мне другие. Пока не потеряла себя. Пока больше уже не могла вести себя тихо.

«Яра…»

Моё тело – прах, душа – тьма, страхи – проклятие. В конце концов от себя не убежать даже в могилу.

«Яра…»

И вот всё, что у меня осталось: воспоминания. Тьма, шепчущая и рокочущая, как безлунная ночь в лесу. Знающая обо всех моих обидах и печалях. Преследующая словно голодный хищник, зовущая по имени… Помоги мне!

«Слишком поздно, Яра. Таков был твой выбор. Такова участь ведьм – они горят».

Пожалуйста!

«Твой выбор, твоя ложь, твоя смерть…»

Часть I

«Яд», – говорят они.

«Магия», – называем мы.

«Сказания света»

1. Ярослава

Когда ты мертва, ничего не меняется. И всё же… что-то для меня изменилось.

– Очнись.

Тьма отступает, и свежий воздух щекочет нос. Этот воздух пахнет недавним дождём и гнилыми листьями, но я боюсь открыть глаза, чтобы выяснить, откуда он взялся. А что, если это ещё одно воспоминание? Или, хуже, галлюцинация? Что, если я всё ещё в том огне, и как только открою глаза, пламя продолжит сдирать с меня заживо кожу? Боль заставляет нас воображать жуткие вещи – так и начинается безумие.

Однако даже после вечности в забвении моя надежда сумела каким-то чудом уцелеть. Я хочу жить. «Безумно». Хочу снова увидеть звёзды своими глазами, почувствовать прикосновение чужого тепла на коже, ощутить вкус кислых яблок на языке…

– Всё ещё мертва?

– Ненадолго.

Словно живая тень за моими закрытыми веками, кто-то склоняется надо мной.

– Ну же, девчонка, ты должна очнуться, – говорит он, осторожно, будто сам боится поверить своим словам. – Я тебе доверяю. – С прикосновением холодного металла что-то рвётся у рук. «Верёвки. Он разрезал верёвки». Но почему? И зачем я вообще была связана?

Прихожу в сознание медленно, вяло, сумбурно, точно пробуждаясь от долгого сна. Нет ни страха, ни радости, лишь пустота в разуме, где ещё недавно всё кутал извечный потусторонний сумрак. Снова ощущать тело странно, будто оно и не моё вовсе и держит мою душу в тисках, но это в то же время и успокаивает: тело защищает меня от смерти, от тьмы, а это хорошо. Чувствую, как мёрзнут пальцы, а сердце стучит аритмично, силится приспособиться к спутанным мыслям. «Хо-ро-шо».

В первую секунду, когда я наконец осмеливаюсь приподнять веки, это всё-таки до отчаяния похоже на очередной кошмар. По-прежнему черным-черно… Однако потом зрение фокусируется, и я различаю силуэт молодого человека, сидящего рядом. Выглядывающая из-за туч луна освещает его уставшее лицо и впалые щеки. «Я тебе доверяю», – сказал он.

Лжец.

Я выхватываю нож у него из рук, без предупреждения, резко и грозно как могу с неслушающимися, замёрзшими руками, садясь на сырой земле и поджимая ноги, чтобы броситься прочь при первой же опасности – скорее привычка, чем осознанное решение. Тем не менее он даже не хмурится, когда лезвие указывает на него. Не впечатлён моей проворностью? Или знает меня? Но сама я не узнаю ни его взъерошенные тёмные волосы, ни самоуверенно поджатые губы.

– Твою ж…

– Живая!

Я вздрагиваю. Подняв голову, понимаю, что рядом стоят ещё двое – другой парень и девушка; ночь скрывает их черты, однако оба таращатся на меня как на призрака. «Я призрак?»

Воспользовавшись моментом замешательства, мой воскреситель дёргает меня за руку, нож падает, и темноволосый подхватывает нож до того, как у меня есть шанс отреагировать. Я снова оказываюсь беззащитна, и хочется закричать. Но не потому, что мне страшно, нет. Всё ещё наблюдая за происходящим как сквозь лениво развеивающийся туман, играющий с моим разумом, я внезапно осознаю, что дрожу – не от страха и холода, а от возрождающегося на месте пустоты в душе воодушевления. Я так давно ничего не чувствовала, ни рук, ни дыхания, ни свежести ночного ветра… хочется закричать потому, что могу. Потому, что жива.

«Но как?» – пытаясь найти ответ, мой взгляд пробегает по округе и натыкается на покосившиеся кресты и могильные плиты, окутанные фантомными, серыми оттенками ночи. Вокруг царит покой, какого в мире мёртвых мне и не снилось. «Кладбище». Но ведь я помню дом в огне, обращающиеся в пепел книги, горький дым… Я сгорела! От меня ничего не должно было остаться. Как моё тело уцелело?

Что-то не так.

Голова тяжёлая, а на языке неприятный привкус. Лекарство? Кровь? Желчь? И словно чужеродный механизм, руки и правда отвечают на мысленные команды с короткой задержкой, когда я потираю заледеневшими пальцами плечи. Такое обыденное движение, однако мурашки, бегущие под тонкой блузкой по рукам, окончательно убеждают, что мне всё это не чудится.

Он интерпретирует мою дрожь неправильно.

– Вы её пугаете, – говорит воскреситель своим друзьям. – Дайте нам с ней поговорить наедине.

– А ты её не пугаешь? – нервно возражает девушка.

– Я всё ей объясню.

– Но…

– Лаверна. – Его голос звучит тихо, но непреклонно. Люди используют подобный тон, лишь когда знают, что их не ослушаются.

И Лаверна слушается. Нехотя. Её взгляд мечется между ним и мной в нерешительности, а потом она молча морщит нос. Спустя несколько секунд всё-таки разворачивается и уходит прочь, в сторону автомобиля, припаркованного за железными воротами, может, расстроившись или разозлившись, или разочаровавшись, – или всё сразу? Парень, однако, никуда не спешит.

С немым вопросом воскреситель поднимает на него глаза.

– Я не оставлю тебя с ней одного, Мир, – говорит ему друг. – А если она снова попытается на тебя напасть?

– Умоляю, нож-то у меня.

Друг сомневается. Грязь под его ботинками, рядом с моим бедром, хлюпает, когда он переступает с ноги на ногу, мешкая. На мгновение кажется, что он собирается меня пнуть – просто потому что может, потому что уверен, что я опасна, и мне стоит напомнить, кто здесь главный. Но нет. С недовольным вздохом он в конце концов разворачивается и уходит следом за Лаверной, оставляя между могил за собой мятую траву.

Вероятно, мне действительно должно быть страшно – или хотя бы тревожно, – ведь я не знаю ни этих людей, ни того, что произойдёт дальше, но… «Я жива». Это всё, что имеет значение.

Оставшись, как и требовал, наедине со мной, Мир продолжает смотреть на меня с напряжённым любопытством. Мы оба так и сидим на раскисшей от недавнего дождя земле, подол его плаща промок в грязи, но ему плевать; он ждёт моих действий. Наверное, следует что-нибудь спросить. «Ты впрямь меня спас?» Но если бы он предпочитал видеть тебя мёртвой, как бы ты оказалась здесь, дурочка? «Тогда где мы? Куда делся огонь? Трава зелёная, разве сейчас не зима?»

– Кто ты? – начинаю я и не узнаю собственный голос. Пытаюсь вскарабкаться на ноги, но теперь, всецело придя в себя, понимаю, что лодыжки тоже связаны.

– Зависит от того, – говорит Мир, – кто ты?

Молчу.

– Ты можешь мне доверять, – повторяет он, демонстрируя верёвку, которая прежде связывала мои руки, и отбрасывая в сторону. – Видишь? Я тебе доверяю.

«Лжец». Ни капли доверия в его расчётливом взгляде.

– Если доверяешь, развяжи мне ноги.

Нож блестит в руках Мира, когда он качает им из стороны в сторону в знак отказа:

– Сначала скажи мне своё имя.

Очередной порыв ветра проносится между нами, напоминая, какой беззаботной может быть ночь. Я никогда не боялась умереть, но однажды боялась жить. Теперь же, глядя на следы от грубых верёвок на своих запястьях, думаю, пора признать, что и то и другое ложь – я боюсь как жизни, так и смерти. Моя кожа должна быть в шрамах и ожогах после пожара, однако она мягкая и гладкая, и невредимая. И тем более не пепельно-бледная, какой полагается быть коже у мертвеца.

Вот что не так.

Мой взгляд с опаской снова пробегает по кладбищу, на этот раз примечая яму неподалёку, холмик земли и… кости. Понимание происходящего пробегает по позвоночнику липкой дрожью. «Это не моё тело».

– Ага, – проследив за моими глазами, Мир кивает. – Кости твои. – Простой, печальный факт, никакого сожаления в его голосе.

– Сколько прошло?

– Почти три года.

«А казалось, что тысяча». Три года смерти, тьмы и проклятия… Изменилась ли я? А царство живых?

– Ну, так как? – продолжает Мир. – Помнишь, кто ты? Своё имя? Или годы в могиле свели тебя с ума насовсем?

Я облизываю пересохшие губы, сглатывая. Неприятный привкус на языке почти исчез, мысли стали чётче, но горло теперь горит от жажды. Признак того, что на мне использовали магию.

– Яра… Ярослава.

Выражение лица Мира наконец расслабляется. Если бы он не контролировал свои эмоции передо мной, уверена, выдохнул бы с облегчением: имя, которое он хотел. Душа, которую искал. Не добавляя ни слова, он крутит ножик в руке и начинает резать верёвку у меня на лодыжках.

– Как ты меня оживил, Мир? – спрашиваю я, наблюдая за его точными движениями.

– Как? Или почему?

– Почему.

Он колеблется.

– А это правда, что о тебе говорят, Ярослава? Ты была преступницей, ведьмой и так называемой Королевой мёртвых? – Это сарказм в его голосе? – Не кажется, что последний титул чересчур… помпезный?

«Нет, если знаешь, что я натворила».

– Почему? Преступница никому не нужна живой.

Верёвка лопается, я на свободе. Спрятав нож, Мир поднимается во весь рост, быстро, хлёстко, глядя мне прямо в глаза, и теперь он уже вовсе не выглядит уставшим.

– Потому что, Огонёчек, надеюсь, ты хочешь узнать правду. – Когда маска напускной безэмоциональности даёт трещинку, столько эмоций проносится на его лице разом, что не могу уловить их все. Страх, сожаление, боль, гнев… Буря. – Надеюсь, ты хочешь отомстить.

2. Ярослава

По дороге с кладбища никто не говорит ни слова. Из окна автомобиля я наблюдаю, как мимо проносятся пустынные улицы города… Этот город – Сент-Дактальон, мечта и ночной кошмар, место, где при первой встрече тебе не будут рады, а при последней просто так не отпустят.

История гласит, что Сент-Дактальон построен на костях четырёх ведьмаков, которые владели магией крови и которым служили потусторонние духи. Веками местные жили в страхе, а люди со всего мира съезжались сюда с надеждой, что ведьмаки помогут им обмануть свой судный час: умереть – но остаться в живых.

А потом в одну ночь ведьмаки… исчезли. И никто с тех пор не мог вспомнить их лица, никто не мог точно сказать, существовали ли они когда-то вообще. Жизнь шла дальше своим чередом, а от магии остался лишь густой туман в лесах, окружающих наши земли.

Другая версия утверждает, что ведьмаков и не было вовсе, а была лишь одна уродливая ведьма, которая умела превращаться в прекрасную нимфу, красть чужие таланты и продавать их другим. Именно поэтому город на протяжении всей своей истории повидал столь много одарённых, богатых и удачливых людей. Изысканные и аристократичные, каменные фасады домов здесь словно произведения искусства, каждая улица – идеальная линия, а каждый парк и каждый мост через сапфирово-синие воды реки Нотт… сон наяву.

И наконец, есть третья версия:

Ведьмаки жили бок о бок с ведьмой, которая и правда была прекрасной. Однако ведьмой она стала лишь после того, как украла сердце одного из ведьмаков (не знаю, фигура ли это речи). А до той кражи она была самой обыкновенной девушкой, но настолько умной и милой, что один из ведьмаков влюбился в неё и за свои чувства был лишён магического дара завистливыми высшими тёмными силами. Спустя же несколько лет у возлюбленных родился ребёнок.

Ребёнок-демон.

* * *

(Шесть лет назад)

– Ведьмак и ведьма же по легенде бессмертные, так? – спросил Богдан, щурясь на летнем ветру, путающем его каштановые волосы. – Получается, их ребёнок тоже?

В больничном дворе всегда было ветрено; кривой старый дуб и ржавый забор не могли обуздать и остановить природу. А все эти истории каким-то образом придавали плохому ветреному дню хороший смысл, цель. Мечту.

– Не знаю. – Я сидела на скамейке под дубом, а Богдан в инвалидном кресле рядом со мной. Его бабушка работала медсестрой, так что я обычно могла найти его здесь, он проводил время за чтением или наблюдал за играющими в футбол на школьном стадионе через дорогу. – Но почти уверена, что их демонический ребёнок тоже обладал магическими силами. – «Хотелось бы и мне».

Однако тогда магия для нас была всего лишь ещё одной сказкой.

Все дети в нашем провинциальном Чернодоле обожали сплетни о большом загадочном городе Сент-Дактальоне. Я никогда там не бывала, хотя знала, что дорога на автобусе занимала не больше трёх часов, но я видела редких гостей из Сент-Дактальона, навещающих своих родственников, видела их дорогие машины на наших улицах. Очевидно, гостям не нравились эти визиты: они смотрели по сторонам с презрением и уезжали как можно скорее.

Когда я ничего не ответила, Богдан покосился на меня. Нахмурился.

– Новый синяк? – Под левым глазом у него красовалась крошечная родинка, которая напоминала слезинку, если взглянуть лишь мельком. Из-за этой родинки выражение лица у Богдана всегда казалось сострадательным, даже когда он хмурился.

Я прикусила губу.

– М-м. – Синяк под челюстью не был моим сегодняшним трофеем. Я опустила глаза, взглянув на руки. «А вот сбитые костяшки сегодняшние». – Ты просто не видел остальных.

Эта история началась с огня, но не всё в ней обратилось пеплом. Помимо нас с сестрой, мамина кузина была нашей единственной родственницей, и когда она умерла, мама впала в тоску. А потом погрустнела, стала беспокойной, тревожной. Однажды я проснулась от её криков и увидела, что наш дом горит; мама выволокла нас с сестрой на улицу посреди ночи, пока пламя пожирало стену кухни.

Тогда я не боялась огня. Мне было восемь, и его серебристо-синие языки разве что завораживали, а лёгкость, с которой пламя поглощало деревянную раму окна, обращая её в дым и пепел, поражала. В ту ночь ничего сильно не пострадало помимо кухонной стены и окна, и никто не пострадал. Когда же соседи начали задавать вопросы, мама сказала, что увидела кровь на кухонном столе – кровь кузины. Сказала, что не смогла эту кровь стереть, поэтому пришлось сжечь. Когда мама поняла, что никто ей не верит, то стала всё отрицать и никогда больше об этом не говорила.

И всё же что-то там было. Что-то, что заставило её измениться с тех пор. Теперь мама могла подолгу смотреть в пустоту или сказать что-нибудь неожиданное и бессмысленное, всего несколько слов, которые при желании можно было бы списать на высказанную вслух мысль или внезапное воспоминание, однако… все эти оправдания не имели значения. Люди никогда не забывают о твоих недостатках. Дети в школе не забыли о моих.

«Если твоя мамаша чокнутая, то и ты тоже!»

«Уже хочешь поджечь школу? Нет? Почему?»

«Ха, а может, она не чокнутая, а настоящая ведьма? Давай, Ярослава, продемонстрируй своё колдовство!»

Их смех обращался в шутки, шутки становились жестокими, а за жестокими шутками следовали драки, в которых я всегда проигрывала. Наверное, я сама виновата, потому что начала первую драку и ударила мальчишку, который назвал меня психопаткой, и – это оказалось ошибкой. С тех пор компания воодушевлённых подростков, которая выбрала себе врага, верила, что имеет полное право кидаться в меня камнями. Моя жизнь в школе обратилась в кошмар. Хотелось бы мне и правда обладать магией, хотелось бы мне и правда быть ведьмой, ведь тогда бы я могла заставить их всех пожалеть о своих словах…

Богдан всё ещё ждал, пока я отвечу.

– Думаю, я разбила однокласснице нос, – я натянуто рассмеялась, вздрогнув, когда почувствовала синяк.

– А где была твоя сестра?

– Я не могу всюду ходить с Татой, Богдан.

– Даже если это спасает тебя от синяков?

– Я не хочу… – «Быть ей обузой». Мама пыталась ругаться с учителями и другими родителями поначалу, однако это приводило лишь к новым моим дракам. К новым синякам. Поэтому проще стало врать и прятать синяки, да и кроме того я не хотела, чтобы мама грустила ещё сильнее из-за моих царапин. Не могла позволить ей винить себя.

Да и что мама могло изменить? Ей не спрятать меня от всего мира. «Мне не убежать от всех навсегда. Не скрыться. Они меня всегда найдут, всегда будут смеяться, унижать, оскорблять… Я им не нравлюсь. Порчу своим присутствием дни, мешаю им жить. Ошибка природы». Страх накрывал меня как приливная волна, вонзая в руки и ноги свои солёные когти, вынуждая задыхаться от слёз, пока лёгкие не начинали болеть. Пока этот страх не приводил к отчаянию, ведущему к жалкому стыду, ведущему к гневу, от которого я уже никак не могла до конца избавиться. Который питался каждой минутой моего злого бессилия.

Богдан не знал всего этого, лишь Татия знала. Она была старше меня меньше, чем на год, однако какие чудеса способен творить в школе год! Она считалась самой старшей в нашем классе, и её уж никто не трогал. Тата могла просто встать рядом со мной и сказать что-то вроде: «Да, мы сумасшедшие. Однажды ночью мы проберёмся в ваши дома и сожжём их дотла. Может, сегодня?»

Разумеется, Тата никогда ничего не делала, но её уверенного голоса оказывалось достаточно, чтобы все оставили меня в покое на неделю-две после её леденящего кровь обещания. В этом заключалась её магия.

Губы Богдана дрогнули, словно он собирался что-то сказать, однако он промолчал. Этим он мне и нравился: никогда не тратил время на бесполезные слова сочувствия или нравоучения о том, что мне делать и кем быть. Он просто слушал. Поэтому-то и был моим лучшим – да и единственным – другом.

– А как твой день? – спросила я, пытаясь изобразить беззаботность и стирая пятна от травы со своей джинсовой куртки. Нет, сегодня никто не пытался меня побить – я сама упала в траву, а там оказались камни. Меня лишь подтолкнули к судьбе.

Пятна стереть не удалось. Изобразить беззаботность, наверное, тоже.

– Да обычный день, – пробурчал Богдан, взглянув на раскрытую у него на коленях книгу так, будто та ему давно опротивела, а потом перевёл взгляд на играющих в футбол. – Все дни у меня обычные.

– Дурацкая игра, – заметила я.

– Ага. Они же не играют. – Он указал пальцем на одного из мальчишек на поле. – Вон, посмотри на вратаря. Постоянно маячит справа, забывая о левой стороне, и половина ворот остаётся открыта для мяча. А вон она… – его палец рассёк воздух, – с косичкой? Даже не пользуется шансом. Матч выходит бессмысленный, каждый будто играет сам по себе.

– Просто всё отвлекает, когда все носятся вокруг.

– Ну, может, если б я сам был на поле, тоже бы не замечал очевидного, – Богдан усмехнулся. – Но сейчас-то замечаю, и мне не нужно быть ведьмаком, чтобы знать, что выглядит всё это глупо.

Я улыбнулась. Порой задумывалась, кем был этот ребенок ведьмака и ведьмы? Мальчишка или девчонка? И нужно ли магам вообще кем-то быть, или они могут быть и мальчишкой, и девчонкой, и демоном, который никого и ничего не боится?.. Мою улыбку исказила гримаса, когда на стадион вышла Татия. Мы не походили на сестёр. У нас были одинаковые медно-рыжие волосы, но свои я всегда собирала в пучок, и на мне болтались старые штаны и куртка, а не миленькое жёлтое платьице, которое едва прикрывает бёдра. Да и я никогда не чувствовала в себе Татиной уверенности, особенно с синяком на лице.

Вальяжным движением руки Тата, привлекая внимание, откинула за плечо свои распущенные рыжие пряди. Увидев её и тут же позабыв о пролетевшем мимо мяче, один из парней залыбился и побежал к ней. И вся игра на миг точно застыла, когда все вытаращились на их слюнявый поцелуй.

– Фу, – Богдан опустил глаза на свою книгу. – Ей обязательно всегда устраивать представление?

Хмыкнув, я пожала плечами. Это ещё одна причина, по которой над сестрой никогда не смеялись. Её парень не был прям уж противным, однако никто не назвал бы его кривые зубы и красивыми. Не самый сообразительный, но один из самых сильных и готовый на всё – даже побить собственных друзей, если те пытались побить меня, – ради Татии. Она однажды призналась мне, что вовсе не любила его, но любила, как он позволяет ей чувствовать себя могущественной. Для сестрёнки жизнь была как игра.

«Игра, в которой она нравилась каждому и в которой сама я побеждать не умела».

– Дурацкая игра, – ворча, повторила я.

Заметив моё кислое лицо, Богдан снова нахмурился. Развернул своё инвалидное кресло передом к трёхэтажному зданию больницы, которое казалось бесцветным на фоне яркого неба, и спросил:

– Видела городского сегодня?

– Видела. – Да, я заглянула в больничный коридор, когда проходила мимо крыльца. Мальчишка местным явно не был: нос у него покраснел от нашего солнца, и он не выглядел загорелым, как Богдан, или хотя бы привыкшим к теплу, как я. Ещё он где-то порвал джинсы, а худи измазал уличной пылью, и когда заметил мои любопытные глаза, то вытаращился на меня в ответ так, будто хотел уничтожить весь мир своим разъярённым взглядом. – Кто он?

– Без понятия. Но приехал он на такси и буквально вывалился из тачки. Медбратьям пришлось тащить его внутрь.

Словно почувствовав, что о нём говорят, этот самый мальчишка вскоре появился на крыльце. Он уже не казался сердитым, разве что утомлённым, и на ноге у него теперь красовался гипс. Незнакомец оглядел двор, но его никто не ждал, поэтому он достал из кармана телефон, а потом, очевидно, передумав, спрятал обратно. Снова оглядевшись, заметил нас.

Наши взгляды пересеклись, и мы уставились друг на друга. Его тёмные глаза, – странно контрастирующие с золотистыми локонами, – буравили мои собственные долгое, неуютное мгновение. Он был примерно того же возраста, что мы с Богданом, а может, на год младше. Четырнадцать? Тринадцать?.. Однако его надменный вид давал ясно понять, что чувствует он себя гораздо старше.

Подхватив костыли, он неуклюже направился к нам.

– Вы курите? – поинтересовался он, подковыляв. Ужасное оправдание, чтобы начать беседу, однако его ослепительная улыбка ничем этого не выдала.

Помрачнев, Богдан ничего не сказал.

– Не курим, – ответила я.

– Отлично, я тоже. – Он отставил костыли и плюхнулся на скамейку рядом со мной. Выгнул шею, посмотрел на книжку Богдана. – А что читаете?

Богдан по-прежнему молчал.

– «Сказания света», – сказала я.

– О! – незнакомец просиял. – Та книжка, вроде альтернативной истории мира, только с магией? – уточнил он. – Ненавижу.

Я растерянно моргнула.

– Она ж иррациональная, – пояснил он. – Там все герои буквально сверкают и истекают магическими талантами, как кровью, но никогда не пользуются ими ради личной выгоды. Почему? – Протянул руку. – Кстати, я Влад.

Я сглотнула, сожалея, что не могу прикрыть синяк. Из-за него чувствовала себя беззащитной и незатейливой, как трижды прочитанная книга. Однако взгляд Влада уже замер на моём лице, так что мне не оставалось ничего кроме как с уверенной улыбкой в ответ пожать его руку.

– Ярослава, – сказала я. Сидя теперь почти что плечом к плечу, я увидела глубокие царапины у него на подбородке. – Что с тобой случилось? – спросила я до того, как успел спросить он.

– Упал, – непринуждённо ответил Влад. – Не знаю насчёт гор, но сегодня выяснил, что карабкаться на крыши – моё. А вот с крыш… нет. – Он сделал паузу, щурясь на солнце. – А что случилось с тобой, Ярослава?

– Упала, – соврала я.

Прежде чем отпустить мою руку, Влад поглядел на мои сбитые костяшки. Некая мысль промелькнула в его зрачках – он знал, что я вру. Знал, однако давить не стал.

Несколько минут мы сидели втроём в тишине, слушая, как ветер треплет листья дуба, и наблюдая за футбольной игрой на поле, где моя сестра всё ещё обнималась со своим кривозубым бойфрендом. Они, кажется, развеселили Влада, и его губы изогнулись в усмешке. Это была безобидная усмешка, однако мне почему-то стало стыдно за Татию; я не могла припомнить, когда мне в последний раз было за неё стыдно, и это меня разозлило. Влад разозлил меня. И я чувствовала недовольство Богдана. Но всё-таки никто из нас так и не попросил Влада уйти.

– Кстати, насчёт этих книжек, – продолжил Влад, пихнув меня на край скамейки, чтобы вытянуть свою загипсованную ногу. Я насупилась. Он опять улыбнулся. – Если бы у вас были магические силы, чью бы сторону вы выбрали? Героев или злодеев?

– Никто не любит злодеев, – наконец заговорил Богдан раздражённо. Больше, чем незнакомцев, он презирал лишь то, когда эти незнакомцы пытались с ним спорить. – Они всегда проигрывают.

– Разве? Они проигрывают в старых сказках, но мы с вами не сказка и совсем не старые, не так ли, Дан? – Взгляд Влада метнулся к моему синяку. – Думаете, нельзя быть плохим и победить?

– Герои лучше. – Я скрестила на груди руки, соглашаясь с Даном. «Даном? Никто не называет его так». – У них самая сильная магия, их все любят, у них много друзей и последователей.

Богдан кивнул, добавив:

– Злодеем по своей воле никто быть не хочет.

– Я хочу, – выпалил Влад. Слишком быстро, слишком легко, и его улыбка не дрогнула.

Богдан уставился на него.

И я уставилась на него.

– Почему?

– Нравиться всем легко, – пожал плечами Влад. Разве? – Но мне порой интересно, каково это… когда тебя ненавидят. – И вот, безупречная улыбка теперь едва заметно охладела в уголках его губ.

На миг воцарилось молчание.

– Нет. – Богдан покачал головой. – Нет, я не хочу нравиться всем и не хочу, чтобы меня все ненавидели. Хочу… – он покосился на стадион, где все снова бегали и кричали. – Хочу быть серым кардиналом. В каждой истории есть такой, знаете? Который наблюдает из тени, всё видит, знает секреты каждого. Который на самом-то деле и управляет игрой.

– Манипулирует, – поправила я.

– Помогает.

– Помогает тем, кому хочет помогать.

– Тем, кто нуждается в помощи, Яра.

– Тогда что ему мешает помогать нуждающемуся в помощи злодею?

Лицо Богдана посуровело:

– Честь.

– Ну-у, если это так называть, – я невольно хмыкнула. – Но тогда герои и злодеи не такие уж и разные.

– Как это?

Удивительно, но это был первый раз, когда мы с Богданом спорили, и всё из-за мальчишки, которого никогда прежде не встречали. Который теперь тихонько нас слушал, как прилежный ученик.

– И герои, и злодеи за что-то сражаются, – начала я, загибая пальцы. – За что-то, что называют высшим благом, Дан. И те и другие во что-то верят, и тех и других кто-то боится, а кто-то обожествляет. Разница лишь… не знаю, в точке зрения? Злодей для одного – герой для другого. Мы всегда следим за историей героя, за его мыслями и поступками. Поэтому и знаем, что он победит – а значит, и станет героем, – в конце.

– Герои тоже бывают занозой в заднице, – самодовольно встрял наконец Влад. – Герой ни за что не станет тебя спасать, если придётся выбирать между тобой и королевством. Высшее благо, верно?

«Да!» Нет. Нет, мне Влад тогда вовсе не понравился. И это я буду повторять себе каждый день с тех пор. Было что-то в его дружелюбном выражении лица и расслабленном голосе, в том, как он замирал каждый раз, когда беседа прерывалась, словно вспоминая – или видя – что-то, о чём другие не подозревают. Не знаю, являлось ли это что-то хорошим или плохим, просто… иным. Есть такие люди: их слова как поэма, а голос как яд, и тебе остаётся лишь гадать, чем же всё обернётся в итоге.

– Насчёт твоего серого кардинала, – было последним, что сказал Влад Богдану в тот день. – Выбирать, кому помогать, править из тени… Именно так ведут себя герои в начале, а злодеи в конце.

* * *

В следующий раз Влада я встретила через месяц. Шла мимо больницы и увидела его, уже без гипса, сидящим на той самой скамейке и болтающим с Богданом. Эти двое выглядели теперь как закадычные друзья. Странно, потому что либо они нашли что-то общее – что казалось маловероятным, либо Богдану нужно было что-то от Влада – что казалось ещё менее вероятным. И вечером того же дня голос Влада остановил меня, когда я возвращалась домой с рынка.

– Ты и правда это сделала, Ярослава? – спросил он у меня за спиной. Я глянула через плечо. Его лицо немного загорело за лето, и веснушки усеивали нос и щёки. Без гипса и костылей он выглядел выше, а может, просто больше не сутулился. – Слышал, ты пыталась сжечь собственный дом.

«Разумеется, это ты и слышал». Одна из лучших сплетен нашего посёлка, которую вывернули в десяток версий. Неудивительно, что люди делали всё, чтобы каждый гость их знал.

– Пыталась. – Я продолжила шагать, ожидая, что Влад надо мной засмеётся. Нет смысла убеждать людей в обратном, когда они уже всё для себя решили, это я уже давно уяснила.

– Тогда… сожжёшь мой дом, если попрошу?

Крепче сжав пакет с продуктами, я едва удержалась, чтобы не оступиться. Это что-то новенькое. Влад не видел моё лицо, но должно быть, заметил мою удивлённую паузу, когда догнал и поравнялся со мной. Я посмотрела на него. Ни тени насмешки в глазах.

– Как ты меня нашёл? – спросила я.

– Поверишь, если скажу, мы встретились случайно?

– Нет.

– Хорошо.

Мы молча завернули за угол. Солнце висело уже низко, и нас окутывали длинные тени, отбрасываемые домами вдоль улицы. Мне не хотелось, чтобы Влад шёл за мной, не хотелось, чтобы Тата его увидела, ведь она и так болтала о нём всё лето, потому что, очевидно, заметила его в тот раз через дорогу со стадиона, а новое лицо никогда не оставляло её равнодушной. Однако мне и не хотелось, чтобы наша непостижимая беседа заканчивалась. Поэтому я пошла медленнее. Может, я не люблю самоуверенных, как Влад, людей, однако люблю, поняла я, когда эти самоуверенные люди считают меня себе равной.

– Как Богдан? – спросила я.

– По-прежнему любит иррациональные сказки, – усмехнулся Влад.

– Я видела вас двоих у больницы. Вы выглядели… как друзья.

– В этом просто весь я. Могу подружиться с кем угодно. Даже с тобой.

Прозвучало как вызов. «Он не может появиться из ниоткуда дважды за лето и рассчитывать на то, что я стану называть его другом». Я специально ничего не ответила, втайне злорадно мечтая узнать, что он предпримет дальше.

– Я уезжаю, – сказал Влад дальше. – Не знаю, когда вернусь в Чернодол и… вернусь ли? Поэтому вот. – Маленькая книжица в кожаном переплёте, на обложке которой изображён серебряный мак, упала в мой пакет с продуктами. Названия не было. Книга выглядела старой, и одной страницы не хватало, когда я быстро пролистала её.

– Что это? – сдвинула брови я. – Подарок местной поджигательнице?

– Богдану не понравилась эта книга, – сказал Влад. Теперь он не улыбался, а как раз наоборот – выглядел как никогда серьёзным. – Ну, точнее он сказал, что ненавидит подобное.

– И ты решил избавиться от дерьмовой книги, отдав её мне?

– Но я эту книгу обожаю. И мне интересно, что думаешь ты. – Не дожидаясь моего ответа, он развернулся, чтобы уйти. – Ты выглядишь лучше.

– Что?

– Без синяка, – оранжевое зарево отразилось в зрачках Влада, когда он оглянулся на меня напоследок, – ты выглядишь лучше, Яра. Может, захочешь, чтобы так и было всегда.

И с этими словами мой друг исчез.

3. Влад

Книги похожи на людей: за каждой скрывается история, за каждой таится вопрос, ответить на который мы не можем – поначалу. Каждая по-своему удивляет, пугает, расстраивает и воодушевляет.

Книги похожи на людей: многие из историй давно мертвы, но если прислушаться, они оживают, – и именно поэтому я ими так восхищаюсь.

Прислушайся.

Книги рассказывают правду, а правда, говорят, всегда побеждает.

Что ж…

Получается, мёртвые всегда берут верх?

Увидим.

4. Ярослава

(Сейчас)

Замерев под душем, я закрываю глаза и позволяю горячей воде смыть с моего нового тела кладбищенский холод.

Запретные книги утверждают, что побывав в бездне, ты возвращаешься сломленным, разбитым – уже не знаешь, кто ты и что вокруг взаправду, потому что смерть просто так не отпускает тех, кто принадлежит ей. И всё же я никогда не чувствовала себя живее.

Мне просто холодно.

Последний день жизни мелькает в воспоминаниях: кровь, крики и полицейские сирены. До сих пор помню, как пахнет горящая плоть, как магия несётся по венам, а мёртвые вокруг рвут на части живых.

«Королева мёртвых?»

– Если знаешь, что я натворила, – шёпотом повторяю я слова, которые не осмелилась сказать Миру вслух.

Выключив воду, но так не почувствовав себя ни капельки теплее, выхожу из душа на блестящий белый кафель и укутываюсь в полотенце, избегая собственного отражения в зеркале – отчасти потому, что боюсь увидеть мёртвый взгляд, смотрящий на меня в ответ, отчасти потому, что боюсь его не увидеть. И всё же не могу совладать с желанием изучить свою новую форму. Кожа у этой девушки того же оттенка, какого была и моя, обогретая солнцем и нежная, однако волосы, ниспадающие по моим – её – плечам, темнее. По ощущениям её тело кажется сильным, атлетичным и полным энергии, может, даже трудолюбивым. Однако тоска всё равно сдавливает сердце, когда пальцы не находят знакомых ямочек на щеках, а шрама на внутренней стороне руки, который наделял меня магическими силами, теперь нет. Нет напоминаний о Владе.

«Это правда, что о тебе говорят? Ты была преступницей, ведьмой…»

Жив ли Влад? Мир и его друзья молчали до того самого момента, как машина привезла нас сюда, в это здание, до того самого момента, как я закрыла за собой дверь ванной комнаты. Не знаю, не хотят ли они со мной разговаривать или боятся. Но с чего им меня воскрешать, если боятся? Я им нужна. Хотят, чтобы я кого-то исцелила? Или убила? Отправят обратно в бездну потом? Мысль об этом встаёт комом в горле. Нет, я точно сойду с ума, если снова услышу, как бездонная тьма шепчет моё имя…

Что угодно, только не смерть.

Снова проведя пальцем по месту на руке, где на моём родном теле был колдовской шрам, я закрываю глаза. Прислушиваюсь. Приглушённые голоса доносятся из гостиной, где Мир и его друзья, без сомнений, обсуждают меня. Слышу интонации и тембры их беседы, свои дыхание и сердцебиение, стучащее в ушах, но ничего больше. Никакой тьмы. Никакой магии. А ведь раньше я могла слышать сердца людей вокруг, могла заставить их сердца биться чаще, заставить остановиться.

Теперь лишь моё сердце. Ритмичное, тихое, одинокое. Один, два, три… «Остановись!»

Ничего.

«Злодеем по своей воле никто быть не хочет».

Один, два, три… «Остановись!» Но сердце не останавливается, даже не замедляется.

«Без синяка ты выглядишь лучше, Яра».

Вздохнув, я отбрасываю полотенце, натягиваю пижаму, которую мне оставили в ванной, и осторожно приоткрываю дверь. Меня встречает длинный коридор с высоким потолком и обшитыми панелями из дорогого дерева стенами. Комната напротив ведёт в другую комнату, а та в другую, и не могу даже сообразить, насколько большая эта квартира. «Весь мой дом в детстве был меньше, чем одна комната здесь». Все знают, что квартиры вроде этой, расположенные в старом центре Сент-Дактальона, принадлежат богатым семьям, чьи родословные уходят далеко в прошлое и порой прослеживаются до тех самых полулегендарных времён, когда жили ведьмаки. Чувствую себя нарушительницей границ.

– …привели эту чокнутую сюда? – голос в гостиной звучит сердито. Я его не узнаю. Когда мы приехали, ещё двое ждали нас здесь, так что получается, прямо сейчас пять душ ведут конклав, решающий мою судьбу. «Замечательно». – Она убийца!

– Это не доказано, – замечает другой голос.

– Разве? – третий, циничный. – Трупы были по всем новостям.

– Никто не знает, что именно там произошло.

– Такие, как мы, знают. Она занималась запрещёнными штучками, и у неё от них поехала крыша. Говорят, она убила собственную семью. А теперь мы позволим ей разгуливать в теле Полины?

Моя рука невольно сдавливает дверную ручку. «Полина», – мне не хотелось знать её имя.

– …ты обещал, Нилам.

– Помочь вам, а не дружить с ведьмой. А если кто-то узнает, что она вернулась?

– У неё новое лицо. Как?

– Не знаю, Кадри! Как только она нас всех убьёт, перерезав глотки во сне?

– Вы все вчера со мной согласились. – Та же непреклонная уверенность в голосе. Мир? – Она нам нужна. Нужно то, что она умеет.

– Но…

Спор резко стихает, когда я полностью распахиваю дверь. Проходя по коридору, замечаю валяющуюся в углу сумку – ту самую, в которой теперь лежат останки моего тела. «Мои обугленные кости». Если смогу их правильно уничтожить, то тело Полины станет моим навсегда. Я буду по-настоящему жива. Однако чтобы это сделать, мне нужна магия, которой я больше не владею, а если уничтожу кости неправильно… Сознание Полины тут же проснётся и вышвырнет меня из тела. И я снова во тьме – тогда уже навсегда. Никаких вторых шансов.

Уставившись на сумку, с минуту я раздумываю над своими возможностями. Схватить и бежать? Но даже если я сумею обхитрить пятерых практикующих магию, куда бежать? У меня ничего не осталось. Никого. «Думай».

Не без сожаления оставив все планы на потом, иду дальше по коридору. Игнорирую пять пар глаз, которые буравят меня через дверной проём гостиной, и приказываю себе не буравить их взглядом в ответ. «Надо хотя бы попытаться вести себя дружелюбно». Ноги приводят меня в кухню, и чтобы хоть чем-то себя занять, я открываю холодильник.

– …Да пошли вы все! – Злые шаги Нилама спешат в сторону входной двери. – Я не стану делать вид, что эта психопатка прибыла с того света на званый ужин! – Дверь хлопает. Остальные шепчутся, а потом дверь отворяется снова: вышла девушка, потому что на этот раз шаги лёгкие и спокойные. Вероятно, отправилась успокаивать Нилама.

«Психопатка? – гнев вспыхивает в груди, пока я смотрю на бутылку молока. – Последний, кто назвал меня психопаткой, чуть не захлебнулся в собственной крови и… Стоп». Делаю медленный выдох, отпуская обиду. Бутылки печально звякают, когда моя рука, сжимающая дверцу холодильника, дрожит.

Мне следует быть благодарной за то, что у меня снова есть возможность дышать, и я правда благодарна. Но ещё я в ярости, в панике и ужасе. В мыслях словно сгущается ураган. Вчера я сгорела, сегодня невредима, а между вчера и сегодня тянется зловещая пустота, в которую я могу снова кануть в любую минуту.

– Сердце единорога ищешь или кровь девственниц?

Вздрогнув, я оборачиваюсь.

– Девственников? – скрестив на груди руки, Мир упирается бедром в кухонную столешницу. Его взгляд замер на мне, а выражение лица непроницаемое, так что не могу догадаться, какую же участь для меня избрал его конклав. Он смыл грязь со своих худых щёк и бледного лба, но чёрные локоны по-прежнему в беспорядке и падают ему на глаза. И глаза эти поблёскивают с… усмешкой? Ну конечно, его вопрос подразумевал шутку. Если бы единороги существовали, останки моего тела не валялись бы в сумке.

– Пыльцу фей, – я расправляю плечи, отказываясь показывать, что он, подойдя так тихо, застал меня врасплох. – Именно с её помощью предпочитаю убивать людей во сне.

К моему изумлению, Мир не язвит в ответ, а начинает смеяться. Хотя смех его и звучит скорее как ответ, отрепетированный для неприятной беседы.

– Уже сарказмом делишься, хороший знак. Каково снова оказаться живой? – он делает было шаг ко мне, но заметив, как я напряглась, замирает и кивает на холодильник.

Я отхожу в сторону, наблюдая. Раздумывая. Когда Мир достаёт еду, то протягивает руку, словно случайно, на безопасном расстоянии от меня, явно мне не доверяя, и неважно, что говорил иначе на кладбище. Однако мне нужно его доверие. Нужно выведать его мотивы и планы, чтобы построить свои.

Поэтому делаю вид, что не замечаю его осторожности.

– Чего вы все от меня хотите? – спрашиваю я, усаживаясь за стол у окна, выходящего на окутанную утренним туманом улицу.

Игнорируя мой вопрос, Мир ставит передо мной тарелку с бутербродами и банку варенья, затем наливает две чашки чая и опускается на стул напротив.

– Как ты себя чувствуешь? – настаивает он.

«Как будто была мертва. Как будто в меня стреляли, и я истекла кровью до полусмерти, а потом сгорела, будучи всё ещё живой. Как будто уснула и видела кошмар, в котором в меня стреляли, и я истекла кровью до полусмерти, а потом сгорела, будучи всё ещё живой, но теперь проснулась и не узнаю саму себя».

– Нормально.

– Нормально? – глаза Мира недоверчиво сужаются. – Что ж, нормально… Тогда нам нужна твоя помощь, Огонёчек.

Бутерброд успевает заткнуть мне рот вовремя, однако циничный смешок всё равно вырывается из горла.

– Моя помощь? – повторяю я, чавкая. Как же это вкусно, варенье с сыром. Еда всегда была такой вкусной или виноваты три года в лимбе? – Я последняя, у кого будут просить о помощи.

– Ты последняя, да.

До того как я могу ответить, в коридоре раздаются шаги, и в кухню входят девушка с парнем. Двое ушли, Мир здесь, ещё двое остались, – значит, больше никого. Не так уж сложно разобраться с тремя… «Было бы, если бы я всё ещё была ведьмой», – укоряю я себя тут же.

Парень тот же, который был с нами на кладбище, а вот девушка другая. Однако оба они смотрят на меня с тревогой и неприязнью. Только Мир, кажется, по-прежнему ничем не обеспокоен.

– Точно, минутка неловкости. Кадри, – говорит Мир, указывая на девушку. – Аделард. – На парня. А затем его взгляд снова перемещается на меня. – А это знаменитая Ярослава Славич.

«Знаменитая», – надеюсь, это тоже шутка.

Кадри на вид лет шестнадцать. Она невысокая, с пышными формами, белокурой чёлкой, двумя косичками и просто ангельским личиком, за которое многие мальчишки поборолись бы, и которое, тем не менее, смотрит на меня с такой ненавистью, словно я дьявол во плоти. Аделард старше… восемнадцать? Высокий, но не долговязый, грациозного телосложения, с тёмной кожей, короткими волосами и гармонично правильными чертами лица. И взгляд его скорее осторожный, нежели враждебный.

Аделард достаёт толстенный конверт из заднего кармана джинсов и кладёт на стол, точно посередине, между мной и Миром.

– Распечатали, как просил, – говорит он.

– Спасибо, Ади, – Мир кивает. – Чаю?

– Нет, мне нужно быть… – он умолкает, косясь на меня. – Сам знаешь где. Через час. А у Кадри утром занятия.

Мир продолжает кивать, выражение его лица по-прежнему непроницаемо.

– Просто скажи, что справишься с ней до полудня, Мир.

– Я справлюсь с ней до полудня, Ади.

«А что в полдень?» – мне интересно, знают ли они, что у меня больше нет магии.

Положив в рот шоколадную конфету из коробки, что лежит на столешнице рядом, Кадри жуёт и задумчиво смотрит на парней.

– Знаете, может, Ярослава не такая уж сумасшедшая, как говорят? – спрашивает она. – И не такая опасная. – Это первый комментарий, который мне действительно приятен. – А может, она вообще бесполезная.

«Или не приятен».

– Вообще-то я тебя слышу, в курсе?

Ни капли не смутившись, небесно-голубые глаза Кадри встречаются с моими.

– Так это правда? – спрашивает она у меня. – Всё, что о тебе говорят? Ты серьёзно могла распознать, когда другие лгут? Могла убить по щелчку пальцев?

– Типа вот так?.. – Я сжимаю три пальца, делая вид, что собираюсь ими щёлкнуть. Делаю это вальяжно, театрально, пристально наблюдая.

И наконец, все их маски слетают.

Кадри замирает, кровь отливает от её лица, и мне кажется, я даже слышу, как она затаивает дыхание. Плечи Аделарда напрягаются, и он подаётся вперёд, точно собираясь защищать Кадри, – а потом здравый рассудок берёт верх, напоминая ему, что я безобидна в новом теле, и он снова расслабляется долей секунды позже.

«Значит, знают, что у меня больше нет магии». Краем глаза я вижу, как мышца дёргается у Мира на челюсти. Он тоже наклонился, совсем чуть-чуть, готовый подскочить со стула и броситься на меня, схватить, остановить. Однако если бы я правда собиралась напасть, он бы не успел. Сказать по правде, мне никогда и не нужно было щёлкать пальцами, мне было достаточно одной мысли, банальной силы воли.

Кисло рассмеявшись, качаю головой.

– Да вы ж от меня в ужасе, ребят. – Неожиданно, но это огорчает. Теперь понимаю, что мне, вероятно, специально дали эту пижаму. Все до сих пор в джинсах и свитерах, а я чувствую себя голой и беззащитной, сидя в дурацких розовых штанах, босиком и с куском хлеба, с которого капает варенье, в руке. Меня словно унизили, нарядив в чучело, чтобы лишить последней капли власти и гордости. – И вы отдали мне тело своей подруги?

Осознав, что моё поведение было не более чем представлением, Кадри поджимает губы и уносится прочь из кухни.

– На время, – отвечает мне Аделард. Обменявшись многозначительным взглядом с Миром, он тоже уходит.

Мир ничего не говорит, пока входная дверь не закроется, а когда наконец подаёт голос, тот звучит до странности искренне и… одиноко:

– Как я и сказал, Огонёчек. Нам нужна твоя помощь.

Однажды я готова была на всё, чтобы кто-то попросил у меня помощи. На всё, чтобы быть спасительницей, а не нуждающейся. Чтобы кому-то были важны мои мечты, мысли, чувства… Мне хотелось быть чем-то большим, чем посмешищем с синяками, – но этого так и не произошло. Та наивная девочка, что грезила о судьбе героя, мертва, верно? Теперь я тоже знаю, как использовать людей ради личной выгоды. И быть может, только это я теперь и знаю.

Одарив Мира обманчиво сговорчивой улыбкой, я киваю.

– Рассказывай.

5. Ярослава

(Пять лет назад)

Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз видела Влада. Уже стоял сентябрь, и он не приезжал этим летом. Я не знала номера его телефона, не знала, есть ли у него в Чернодоле родственники… Да и не то чтобы пошла бы к ним и стала умолять увидеться. Однако я спрашивала Богдана, и тот каждый раз был недоволен моими расспросами.

– Зачем тебе с ним видеться? – Богдан усмехнулся, но раздражение в его голосе казалось очевидным. Мы гуляли неподалёку от больницы, в парке, который плавно переходил в лес. Я шла, толкая инвалидное кресло Богдана перед собой; тропинка между деревьями была узкой, но ровной, по ней легко было двигаться, свежий воздух успокаивал мысли, а вокруг царила миролюбивая тишина.

– Я просто хочу вернуть ему книгу, – сказала я. «Хочу больше книг». – Может, он давал тебе почитать что-нибудь ещё?

Богдан поднял на меня глаза, взглянув через плечо, и тень упала на его наморщенный лоб.

– Так вот в чём дело? Все его книги глупые, выкинь свою, Яра. – Скорее по привычке, его рука скользнула к крестику, висящему у него на шее. – Или сожги.

– Я не могу сжечь книгу! Ты не знаешь номер телефона Влада?

– Нет. – Богдан всегда обожал разные истории, обожал находить в них скрытый смысл, обожал зловещие легенды и мистичные сказки, да и всё-всё, что намекало, будто мир больше, чем кажется на первый взгляд. Так почему же ему неинтересно разгадать ещё одну тайну?

– Если ты веришь в то, что Бог тебя оберегает, хотя никогда его не встречал, почему не готов поверить, что магия может существовать? – не сдавалась я.

Повисла долгая пауза.

– Может, – сказал наконец он. – Но если так, то магия – зло. Моя бабуля всегда говорит, что всё противоестественное является злом. А магия, описанная в книжке Влада, против природы, Яра.

«Да? А дети, швыряющие в меня камни, называющие психопаткой, не против природы? – хотелось съязвить мне. – Я не выбирала такую природу. Но если бы могла, предпочла бы её изменить». Я не осмелилась произнести мысль вслух. И снова между нами повисло молчание.

– Если однажды воспользуешься магией, то отравишь свою душу навсегда, будешь проклята, – добавил Богдан осторожно. – Не думаешь?

«Значит, тебе всё-таки интересно, – осознала я. – Но ещё ты боишься».

– Как по мне, это не такое уж и зло, – пожала плечами я, сделав глубокий вдох, наслаждаясь ароматом осени, когда мы повернули в сторону реки. – Книга, которую дал мне Влад, скорее похожа на… Не знаю, фольклорную медицину? – Под кожаным переплётом я нашла коллекцию поэм, каждая из которых рифмовала заклинания и ритуалы на удачу, исцеление, предсказание будущего, получение сверхъестественных сил и даже вызов духов. Некоторые строки, кажется, были загадками, а другие требовали редких трав и ингредиентов, о которых я даже не слыхала, как например «бессмертный огонь». Что это вообще такое?

Однако то, что эти поэмы пророчили… Влад был прав, я никогда раньше не встречала ничего подобного, ничего, что не просто спекулировало о магии, а утверждало, что та и впрямь существует. Так что, если?.. Что, если…

И именно это и беспокоило Богдана, поняла я. Не сами силы, а возможность того, что кто-то ими будет обладать.

Мы остановились у реки. Ветки висели низко над водой, а берег оканчивался коротким, крутым обрывом, так что спускаться ниже было опасно.

– Фольклорная медицина не подразумевает использование собственной крови или же выполнение ритуала при полной луне, – уставившись на поблёскивающую на солнце воду внизу, Богдан рассмеялся. И всё же напряжение вокруг его губ подсказывало мне, что он вовсе не находит свои слова смешными.

– Значит, ты бы не попробовал всё это, если бы не боялся божественной кары? – спросила я, наблюдая, как его пальцы снова вертят крестик.

Пальцы Богдана замерли. Он посмотрел на меня, и его зелёные глаза посуровели.

– Нет.

Однако блеск в его зрачках в этот самый момент говорил об обратном.

* * *

Я так и не рассказала сестре о книге, потому что это обернулось бы катастрофой. Татия видела Влада лишь издалека, но глаз у неё на полезных знакомых был намётан. А мальчишка из большого города, с улыбкой человека, который владеет миром, определённо мог быть полезен.

С тех пор Татия болтала про Влада без умолку, как будто он тоже был частью какой-то игры, связующим звеном между настоящим и воображаемым будущим, где она жила в роскоши мегаполиса. «Как только мы окончим школу, Яра… Как только поступим в один и тех старинных университетов Сент-Дактальона, куда съезжаются люди со всего света… Как только вырастем…» Кирпичик за кирпичиком каждую ночь перед сном она выстраивала истории о том, какой лёгкой и счастливой будет тогда наша жизнь. Как мы будем ужинать в ресторанах, пить шампанское на вечеринках на крышах небоскрёбов, носить драгоценности и ходить в театры.

И в каждой её сказке Влад был главным героем.

То он был джентльменом, то плохим парнем; он играл на гитаре в рок-группе, а в следующий раз был подающим великие надежды учёным; курил, а затем ненавидел вкус дыма. В одной из её фантазий Влад даже был бессмертным сыном первой ведьмы, тем самым демоном. Мне казалось, я уже его знаю – любую его версию, кем бы он ни был на самом деле. Быть может, в этом и заключалась одна из причин, по которым я не могла забыть о его злосчастной книжке. Разве любое загадочное будущее не кажется нам всегда куда привлекательнее, чем настоящее, о котором мы знаем всё?

И всё же я сомневалась, что Влад вернётся. Никто не возвращается из больших городов в тоскливые, маленькие провинции.

– Рассуждаешь так, будто он какой-то трофей, – сказала я, укутываясь в одеяло и выключая очередным вечером свет.

Татия захихикала, и её голос разнёсся по тьме нашей комнаты.

– А почему нет? Он симпатичный, сообразительный, и у него определённо есть всё, чего нет у нас. Разве плохо влюбляться в лучшую жизнь? Мы можем трудиться не покладая рук и стать, кем пожелаем, но тебе всё равно нужны могущественные союзники, если и сама хочешь стать могущественной. – Я слышала, как её голос меняется, когда губы складываются в ухмылке. – Могущественные любовники. Только задумайся, Ямочка, никто не станет над тобой смеяться, если рядом такой парень. Я всегда о тебе позабочусь, но ведь не могу быть рядом постоянно. А он как никто подходит на роль принца, остаётся лишь выбрать сказку.

«Кем пожелаешь».

«Могущественной».

Она была права. Никто тогда не станет меня дразнить. Никаких драк, никаких синяков.

До самой полуночи я ворочалась и не могла уснуть, слушая, как Тата мирно посапывает, и думая о том, чтобы выйти подышать свежим воздухом. Ночью в Чернодоле было безопаснее всего, и не только потому, что никто не подслушивает твои тайны во тьме, а потому, что все здесь знали всех, на улицах не было ни одного преступника, а дети, любившие кидаться камнями в ведьм, крепко спали. Каждую ночь мир принадлежал мне.

Однако в Чернодоле не было и места, куда я бы хотела пойти.

Я пыталась считать овец, повторяла факты о пауках, мысленно готовясь к школьной контрольной по биологии, и всё равно каждые несколько минут мои мысли возвращались к книге Влада. Если колдовское могущество предано забвению за то, что оно всегда приносит зло, и если зло сулит лишь беды, почему же тогда каждый о нём мечтает?.. «Потому что беды не гарантированы, а могущество вот гарантировано».

Стук в окно заставил меня очнуться в темноте.

Я покосилась на Татию, потому что именно она любила сбегать по ночам на свиданки со своим кривозубым дружком, однако уже было слишком поздно для встреч. Да и невозможно, чтобы она забыла о свидании.

Новый стук. Он потревожил ночное спокойствие резко и рьяно, звук слишком ритмичный для ветра, слишком настойчивый для природы. На цыпочках подкравшись к окну, я откинула шторы и… замерла. «Влад».

Внезапно мне почудилось, что не прошло и дня с тех пор, как мы сидели на скамейке и болтали о героях и злодеях. Дыхание спёрло при мысли о том, что быть может, магия и правда повсюду, и каким-то неведомым образом Влад слышал весь тот бред, который говорила о нём Тата. А потом ко мне пришла другая мысль, более приземлённая, и от обиды кольнуло в сердце.

– Ты пришёл к Татии? – я распахнула окно, и ночной ветерок ударил в лицо. Может, поэтому Богдан не хотел обсуждать Влада? Потому что знал, что Татия уже соблазнила могущественного союзника, и не хотел меня расстраивать?

Губы Влада сложились в лукавой, скошенной набок улыбке.

– Нет, я к тебе, Яра.

– Откуда ты знаешь, где я живу?

– Богдан сказал. Как, по-твоему, я нашёл тебя, чтобы отдать книгу в прошлом году? – его голос дрожал от нетерпения. – Мы можем поговорить? Сейчас.

Я растерялась. Именно об этом я и мечтала, но сейчас? И почему он вообще приехал? Просто поговорить, ради меня? Ага, конечно. Но Влад был всё таким же, каким я его помнила, годом старше, да, немного шире в плечах, твёрже в чертах лица, но всё таким же. С той же бунтарской искрой в глазах. Кроме того, я считала его своим другом, не так ли? И у меня не так уж много друзей, чтобы воротить нос.

– Жди здесь, – сказала я и задёрнула шторы.

Натянув джинсы и куртку, я убедилась, что мама спит так же крепко, как Татия, и через десять минут мы с Владом уже шагали по улице под освещённым луной небом.

– Когда ты вернулся? – спросила я.

На конце улицы стоял старый и, кажется, заброшенный дом, ничего примечательного, и никто не обращал на него внимания. В ночи его потрёпанные крыша и стены походили на призрак, а не на настоящее жилище. Однако Влад уставился на этот дом на долгий миг, словно знал о нём что-то, чего не знала я, а потом ответил:

– Сегодня ночью.

Кое-что в нём всё-таки изменилось. Он уже не был таким же открытым и разговорчивым, как раньше. Косился по сторонам и прикусывал губы, будто держа то, что пришёл рассказать, в себе. Более того, он казался встревоженным. Его одолевало беспокойство, а вовсе не нетерпение, как мне показалось сначала.

– Мне понравилась книга, – сказала я.

– Что?

– Твоя книга о магии? Ты сказал, что обожаешь её, и тебе интересно моё мнение. Мне она тоже понравилась. Вернуть её тебе?

Он покачал головой.

Мы миновали ещё несколько домов и здание больницы, и я повела его на край посёлка, где обычно смотрела на украшенную звёздным светом реку. Мы шли почти час, а Влад так и не произнёс ни слова. Это сбивало с толку.

У реки стояла церквушка, она была единственной в Чернодоле и закрыта, сколько я себя помнила, а её одинокий позолоченный купол давно потерял яркость, хотя всё ещё поблёскивал в лунном свете. Тата всегда шутила, что это идеальное место для убийства, и как бы меня ни пробирало любопытство, я так ни разу и не осмелилась заглянуть внутрь.

– Знаешь, у нас в Сент-Дактальоне есть собор, – внезапно произнёс Влад, увидев церквушку. – История гласит, ведунья предсказала его архитектору, что тот умрёт, как только строительство закончится, поэтому он всё оттягивал и оттягивал сроки. И Церковь его прокляла, заявив, что он вообще не хочет, чтобы святыня существовала. Когда собор наконец достроили, он и правда умер, а его проклятый призрак теперь, говорят, обитает там, оказавшись в ловушке. Он не способен покинуть святую землю, окружённую забором, но и в сам собор не способен войти.

– Я думала, проклятые не могут ступить на святую землю.

– Давай проверим. – Влад резко зашагал вверх по каменным ступенькам, и моя рука ухватилась за воздух вместо его плеча, не успев его остановить.

– Сейчас же ночь, Влад! – сердито прошептала я. Его поведение утомляло, пугало, злило. – Там закрыто… наверное. И я хочу домой. – Мои последние слова внезапно подействовали. Он замер и повернулся ко мне лицом так быстро, что светлые пряди хлестнули его по вискам.

– Врёшь, Ярослава, – сказал он, будто это был очевидный факт.

У меня не нашлось слов, чтобы ответить. Он был прав, я не хотела домой. Оставаясь надолго в четырёх стенах дома, всегда чувствовала себя так, словно задыхаюсь, словно моя жизнь останавливается, и ничего никогда не изменится ни снаружи, ни внутри. Именно поэтому любила гулять по ночам, когда не могла уснуть. Однако это не значит, что я предпочитаю мёрзнуть здесь с ним, особенно если он не собирается мне ничего рассказывать!

– Ты не хочешь домой, – продолжил Влад, снова спускаясь на нижнюю ступеньку, где стояла я. – Потому что, думаю, хочешь того же, чего и я.

– И чего же?

– Твоё сердце забилось чаще, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Я тебя пугаю?

«Да!» Однако тут я поняла, что это не так. Уже не так. Держа его взгляд, я буквально ощутила, как сердце утихает. Странно, я будто встретилась со своим страхом лицом к лицу и вместо того, чтобы как всегда прятаться, приняла его. И бояться уже было некого.

Позже я узнаю, что это был первый раз, когда я ощутила на себе действие магии. Магии, которая способна заставить тебя чувствовать что угодно. Магии, которая опасна, смертельна, похоронена в недрах истории.

Однако в ту ночь это была не магия для меня, это была просто я. Мои чувства.

«…могущественные союзники, если и сама хочешь стать могущественной, – голос Татии раздался эхом в моей голове. – Могущественные любовники». Будучи вечно сомневающейся в себе девчонкой, какой я была тогда, я бы ни за что не позволила себе сделать то, что сделала следом, если бы не слова сестры.

Я поцеловала Влада.

Разум затуманился. Не магия заставила меня так поступить, а скорее её результат – мирная тишина, воцарившаяся в душе, которую магия принесла с собой. Я вдруг осознала, что не обязана быть удобным человеком, какого хотят видеть другие. Только не с Владом. Глаза каждого вокруг неустанно твердили: «Дай нам причину выбрать тебя, Ярослава». Его же глаза, тёмные, как ночь вокруг, сказали: «Мне не нужны причины. Я просто здесь».

В следующую же секунду я поняла, что приняла плохое решение. Влад отпрянул назад с расширившимися от изумления зрачками.

– Нет, – сказал он.

Мои щёки вспыхнули от стыда.

– Разве не этого ты хотел? – «Я сделала это неправильно? У Татии всегда срабатывало».

– Нет. – Его глаза забегали по пустым улицам, точно ища, чем отвлечься. А потом Влад опять посмотрел на меня. – Я имею в виду… не так.

– Не понимаю.

– Вот именно! – Он обогнул церквушку, и следуя за ним, я оказалась у реки, на другом берегу которой чернел лес. Тут остался маленький кусочек старой мраморной набережной, и в ночи вода за ней выглядела бездонной и неподвижной, точно портал в преисподнюю. Я чувствовала себя глупо, но понимала, если уйду прямо сейчас, то буду жалеть вечно.

– Кажется, я вчера умер, – почти шёпотом сказал Влад. Мы теперь стояли бок о бок перед речной бездной, на мокром, блестящем мраморе.

– То есть? – У меня сдавило горло. Судя по голосу, он не шутил.

– У меня сердце остановилось. А потом снова забилось, и я почувствовал. Всё. – Влад сунул руку в карман и показал мне страницу, вырванную из книги. Другой книги. Она была о сигиллах – магических метках, которые наделяют своих обладателей властью над человеческими эмоциями. В моей книге мельком упоминалось об этом, а ещё о том, что помимо шрама в форме сигиллы, в ритуале требуется лунный свет, вода и некая кровавая жертва, однако я даже не думала, что она подразумевает смерть.

До того как я успела взять страницу, Влад спрятал её обратно.

– Прости, что напугал, – он вздохнул, и вся прежняя тревога исчезла из его голоса вместе с секретом, который он пытался поведать мне всё это время. Он сел на мрамор, опустив голову в руки. – Я просто… просто мне некому ещё рассказать. А мне очень нужно было с кем-нибудь поделиться, иначе я бы сошёл с ума.

«Магия существует, магия существует», – точно мантра, закрутилось у меня в голове. Это ведь именно то, чего я искала: возможность всё знать, всё контролировать! Я буду знать, что делать и говорить, чтобы заставить людей больше надо мной не смеяться, буду знать, как себя вести и куда идти, чтобы заставить людей меня полюбить. Поймаю других на лжи ещё до того, как они поймут, что солгали.

Я села рядом с Владом.

– Было больно? – «Магия существует, магия существует, магия существует…»

– Да. Но только секунду.

Я взглянула на зарождающийся рассвет, окрасивший тонкую полоску горизонта за рекой в фиолетовый. «Не сражайся в чужой войне, – сказала как-то мама. – Иначе тебе обрубят крылья, мой ангелок».

Но если у меня будут силы, чем бы эти силы ни были, никто больше не посмеет надо мной издеваться. Никаких синяков, никакого бегства, никаких изъянов. Не придётся искать могущественных друзей, потому что я сама буду могущественной. Неуязвимой. Выиграю любую войну.

– А теперь? – я посмотрела на Влада.

Он внимательно посмотрел на меня в ответ, словно читая что-то в моих глазах.

– А теперь я могу чувствовать, что чувствуешь ты. – Он задумался. – Ты переживаешь, но в то же время тебя что-то вдохновляет и… завораживает. – Он был прав.

«Магия – зло», – говорил Богдан. И я хотела быть героем, герои не могут использовать злую магию. Герои не жульничают, чтобы стать таковыми.

– Ты можешь снова замедлить моё сердце? – спросила я.

Влад не ответил. И даже не шелохнулся, однако я ощутила, как тяжесть моих переживаний медленно уходит с груди. Нагнувшись, я подняла с земли острый осколок разбитого стекла. «Да будут прокляты все герои». Мои пальцы не дрожали, когда я вырезала кривую, угловатую сигиллу, точно как изображала её книга, на внутренней стороне своей руки. Кровь хлынула по коже.

– Давай, – сказала я. «Обруби мне крылья, если это наконец подарит мне власть».

6. Ярослава

(Сейчас)

– И в чём вам нужна моя помощь? – спрашиваю я, следуя за Миром по коридору квартиры. В сумраке раннего утра всё вокруг кажется бесцветным: люстры, ковры, фотографии незнакомцев на стенах… И ни единого намёка на то, какой магией пользуется её владелец: ни трав, ни драгоценных камней, ни карт Таро, которые всегда мне казались слишком капризными, чтобы их можно было верно истолковать.

– Увидишь. – Мир толкает дверь в самом конце коридора.

Передо мной открывается комната, вижу огромное зеркало в латунной оправе, смотреть в которое намеренно избегаю, старый платяной шкаф, и кровать – не двуспальную, но достаточно широкую, чтобы можно было зарыться в подушки и одеяла и с наслаждением забыть обо всех проблемах. Посредине, чуть поодаль от стола-секретера, стоит резное кресло, повёрнутое к окну словно трон. Словно кто-то наблюдал за восходом всего несколько мгновений назад, но ушёл, спугнутый нашим прибытием.

Когда я замираю на пороге, Мир выгибает бровь.

– Ждёшь приглашения?

– Может быть. – Но на самом деле я в замешательстве. «Именно в таком месте всегда мечтала жить Тата». За тюлем виднеется балконная дверь, не крыша, но всё равно достаточно места для маленькой вечеринки. И я видела бутылку шампанского в холодильнике, кто остановит меня, если я налью себе бокальчик?

Разница лишь в том, что сестры теперь нет, а я – раб. Неприкаянный дух, без прав и собственной воли, вызванный, чтобы выполнить чьё-то желание, которого изгонят обратно, когда работа будет выполнена. Моя судьба – умереть.

«Нет, я не принимаю судьбу, избранную за меня кем-то».

Мир напрягается, когда я подхожу и усаживаюсь в кресло-трон с наигранной расслабленностью. Даже без моих магических сил Мир видит во мне угрозу и не чувствует себя безопасно в моём присутствии. Когда он передаёт мне конверт, который принёс Аделард, то делает это так, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.

– Вот, взгляни.

В конверте фотографии.

– Видела подобное прежде? – спрашивает Мир, присев на край секретера, подальше от меня.

Поначалу фотографии напоминают мне некое произведение искусства: на них изображена девушка, чьё тело покрыто серебряной краской. Однако чем дольше я разглядываю её, тем более гнетущими становятся мысли. Ни один художник не может быть столь щепетильным. Фотографии сделаны с разных ракурсов, так что я вижу, что всё: складки одежды, ладони, губы и каждая кудряшка, – покрыто неестественным, отполированным серебром. Точно драгоценная статуя, которая заснула среди травы. Пугающе реалистичная статуя.

– Джасна стала третьей жертвой, – продолжает Мир. – Есть идеи?

Пожимаю плечами:

– Я знаю, как это делается. И для чего. Чтобы защитить тело от…

– От разложения. Что означает, она мертва, да.

– Её убил ты?

Пауза затягивается. Поднимаю глаза и вижу, что Мир смотрит на меня как-то растерянно.

– Нет. – Встретив мой недоверчивый взгляд, он качает головой. – Нет! Может, в твоей реальности люди бегают и убивают друг друга, но не в моей. Однако кто-то продолжает это делать, продолжает убивать тех, кто пользуется магией, снова и снова. У первой жертвы была вскрыта грудная клетка и вырвано сердце, второго нашли в трёх частях. А теперь Джасна. Магия создана не для того, чтобы использовать её вот так.

«Вот так? Для убийств, как использовала её я?» – не знаю, хотел ли Мир меня обидеть, но у него получилось.

– И на целой планете вы не нашли никого живого, чтобы проконсультироваться, что аж пришлось воскрешать меня? – спрашиваю с горькой язвительностью.

– Эти убийства совершены не руками, а с помощью колдовства, древнего колдовства. Ты его изучала.

Кто-то охотится на тех, кто пользуется магией. Я пользовалась магией. Об этой мести говорил Мир? «Но я не просто пользовалась магией, я была ведьмой, магия у которой в крови. И меня за это сожгли». По позвоночнику пробегает испуганный холодок, и даже чашка горячего чая, которую я выпила всего несколько минут назад, меня больше не согревает. Тьма шепчущей бездны, которую я не могу контролировать, от которой не могу убежать, пробуждается в памяти, и страх сдавливает мне лёгкие. «Яра, Яра…» В комнате внезапно недостаточно воздуха, недостаточно света. Инстинкты требуют, чтобы я бежала, спасалась, распахнула балконную дверь и сделала глубочайший глоток воздуха, один за другим, пока не опьянею.

А что, если я найду убийцу, но вместо того, чтобы остановить его или её – или их – окажусь снова убита? «Яра…» Что может быть хуже, чем быть мёртвой и осознавать каждое мгновение своей вечной смерти, как было со мной?

– Я отказываюсь.

– Что? – от удивления лицо Мира буквально вытягивается. Он точно не ожидал, что я воспротивлюсь. – Почему?

«Потому что каждый раз, когда думаю об этом, мне кажется, будто я снова умираю?» – но нельзя так отвечать. Мне нужен козырь, нужно доверие Мира и его друзей, нужна причина, по которой они захотят оставить меня в живых, пока я не придумаю свой собственный план. Поэтому, мысленно задушив страх, я прикусываю изнутри щёку, чтобы забыть о дрожащих коленях, и изображаю на лице равнодушие.

– Дело ведь не в желании отомстить за Джасну, верно? – начинаю я, глядя на него, надеясь увидеть, когда мои слова заденут за живое. – Кто бы ни убивал играющих с магией, он придёт и за тобой тоже. Дело в том, чтобы спасти собственную задницу.

Удивление вмиг меркнет в глазах Мира, сменяясь вспыльчивым недовольством, собирающимся в уголках губ.

– Какая мне выгода? – добавляю я, бросая фотографии на секретер. Может, я теперь и раб, однако до сих пор ведьма, пусть и лишившаяся сил; и пока только я знаю, как действует охотник, я незаменима.

– Какая тебе выгода? – Мир встаёт и медленно огибает кресло, будто собираясь выйти из комнаты. Однако потом его голос внезапно раздаётся у меня над ухом. – Слушай сюда, Огонёчек, – говорит он тихо, склоняясь над моим плечом сзади. – И слушай внимательно. Ты поймаешь психа, убивающего людей, и получишь в награду год на земле, который можешь провести, как пожелаешь, в этом прекрасном, не сгоревшем теле. – Я открываю было рот, чтобы возразить, однако он склоняется ещё ближе. Его дыхание, горячее и сердитое, обжигает кончик уха. – Нет, мне не нужно даже смотреть в твои глаза, чтобы знать, что ты отчаянно хочешь жить. Поможешь нам, и год твой. Откажешься и вернёшься в бездну тут же.

«Год. Всего год. Целый год». Однако за год может многое измениться, верно? Я могу найти способ вырваться из оков нашего договора на свободу или же убедить Мира и его друзей позволить мне оставить это тело себе насовсем, или – я им даже по-настоящему понравлюсь, и они захотят, чтобы я осталась. «Нет, это уж совсем несбыточная фантазия. Вырваться на свободу, свободу, свободу!..»

– У тебя будет шанс искупить грехи, – продолжает Мир, растягивая слова, словно разговаривает с несведущим ребёнком. – Может, даже отправиться на небеса, воссоединиться с родными. Подумай об этом. До полудня.

Я не оборачиваюсь, но слышу, как он выходит из комнаты. Небеса? С родными? «Грехи». Ненавижу его за эти слова. Но до того как я успеваю собрать волю в кулак, подняться на ноги и решить, захлопнуть ли за ним дверь или броситься следом и послать куда подальше, он возвращается. На этот раз не могу заставить себя даже пошевелиться, потому что Мир принёс череп. Мой череп.

– Чтобы лучше думалось, – говорит он вместо пожелания спокойной ночи, кладя кость на секретер передо мной.

И закрывает за собой дверь.

* * *

Сон не благословляет меня своим забвением. Комната слишком просторная, квартира слишком тихая, а время слишком вялое, чтобы позволить расслабиться. «Слишком похоже на смерть». И мой череп, покоящийся в тёмном углу секретера, таращится на меня своими безглазыми впадинами на отбелённой магией поверхности.

Знаю, что не могу отказать Миру, и истеричный смех вьётся среди моих мыслей. Я провела почти год в Сент-Дактальоне, ища других людей, знающих о магии так же, как знал Влад, и не нашла ни одного. У меня не было ничего: лишь дешёвая съёмная комнатка и работа, зарплаты от которой едва хватало её оплатить.

«Но у меня была моя жизнь».

Теперь же маленькое тайное общество Мира только и делает, что говорит о магии. И я им нужна! И всё же я как заключённая. У меня нет своей жизни, своего тела, своего выбора. Неужели и правда нужно умереть, чтобы стать нужной? Не слишком большая цена? Справедливо ли?

Отталкивая от себя эту мысль вместе с подушкой, я поднимаюсь с кровати и подхожу к секретеру. Присев на корточки напротив черепа, упираюсь подбородком в столешницу и провожу пальцем по кости. На ощупь кость такая же гладкая, как на вид – точно стекло. Но не такая пылающая, как мои воспоминания. О доме, о пожаре. И это странно, ведь череп не кажется мне связующим звеном с прошлым или с моей душой, или с магией. Он сюрреалистичный, как искусство. Может, магия и есть искусство? Слишком тёмное, слишком рискованное, слишком глубокомысленное и…

– Глубокомысленное. – Слово пробуждает что-то в разуме. «Глубоко». Может, у меня всё-таки ещё есть немного магии в запасе? Есть преимущество.

Моментально вдохновившись, кладу череп на пол и накрываю подушкой. Что выглядит как стекло, должно разбиваться как стекло. У меня учащается пульс, но это лишь придаёт уверенности. Уничтожив кости – все до единой, так чтобы даже пепла не осталось, – вот, как можно отправить меня обратно во мрак смерти навеки, однако разбив кости, нельзя.

Поднимаю ногу.

– Не жаль. – И разбиваю череп со всей силы, какая только есть в этом теле. Даже звука не доносится из-под подушки, но я чувствую, что кость трескается на несколько частей.

Смахнув осколки под кровать, засовываю один поменьше в карман и на цыпочках выхожу в коридор. Не уверена, что буду делать дальше, как обойду Мира незаметно, ведь он наверняка стережёт мой покой. Однако я не нахожу его ни в гостиной, ни в кухне, не слышу и воды, журчащей в ванной, или каких-то других звуков, намекающих на его присутствие. Каждая комната, в которую я заглядываю, пуста, а привлекать внимание, распахивая закрытые двери, не рискую.

Мой путь по коридору, до последнего поворота у входной двери, оказывается лёгким, подозрительно лёгким. Может, Мир ждёт, когда я сбегу? Ждёт, когда сможет доказать, что я неконтролируемый зверь, чтобы избавиться от меня, как от зверя? Потому что если нет, зачем он отдал мне череп? Зная, что я могу утащить его с собой? Потеряй он один фрагмент, уже не сможет отправить меня обратно во тьму.

Возможно, он просто слишком уверен в своих мерзких словах об искуплении грехов? Ну, конечно, когда Аделард спросил, сможет ли он «справиться» со мной, Мир повёл себя так, словно его план, – чем бы тот ни был, – совершенство. Эта его циничная самоуверенность чем-то напоминает мне Влада.

«Твоё сердце забилось чаще. Я тебя пугаю?»

Да, Влад, пугаешь.

Я удачно добываю чумазые ботинки, которые бросила в ванной, и даже нахожу чей-то плащ, забытый на бархатной подставке для ног в гостиной. Как и следовало ожидать, сумки с моими костями уже нет в коридоре, но это ничего. Сейчас у меня есть доля. Я в безопасности.

Мне остаётся меньше десяти шагов до заветной свободы, когда я осознаю, что дверь ближайшей к выходу комнаты, которая до этого была заперта, теперь открыта. И свет, омывающий её порог, вовсе не отблеск восхода.

Лампа.

Затаив дыхание, я замираю. Под светом лампы на диванчике сидит Мир с ноутбуком на коленях, блокнотом и ручкой рядом. Он хмурится, глядя в экран, и между бровей у него собирается задумчивая морщинка. Ему остаётся лишь поднять голову, чтобы увидеть меня чётко и ясно, кролика, оцепеневшего при виде лисицы.

Однако Мир не поднимает голову. Он задумчиво потирает нижнюю губу, начиная что-то записывать в блокнот, и морщинка между бровей у него становится глубже. Сначала я подумала, он учит какую-то лекцию, однако никто не учит лекции с такой больной страстью в ту же ночь, когда воскрешает ведьму, будучи поглощённым идеей настолько, что всё вокруг перестаёт существовать.

Никто, кроме того, чьё время, возможности и надежды на исходе. «Он и правда боится за свою жизнь».

Не думала, что когда-либо увижу подобные чувства в чьих-либо глазах помимо собственных. Это беспокоит и успокаивает одновременно, однако камень в груди, пришпиливший меня к месту, растворяется. Я юркаю к входной двери, толкаю её и закрываю за собой, не издав ни единого звука.

Свобода.

Спешу по лестнице на первый этаж, в сторону парадного выхода, украшенного витражным стеклом. Утренний воздух кусает холодом кожу, когда я выскакиваю на улицу, и я жалею, что не нашла шарф. Однако как только делаю вдох свежей свободы, мне тут же она нравится. В бездне не было ни воздуха, ни утра, ни вкусов и запахов кроме тех, которые я хранила в своих воспоминаниях – да и те тускнели словно радуга на небе, оставляя за собой лишь безликую пустоту. Словно тьма проглатывала всё в тот самый момент, когда я пыталась что-то вспомнить, сжирала моё прошлое, стирала меня из памяти всей вселенной.

Здесь же никто не украдёт мои воспоминания. Я помню улицу. Туман раннего часа мягко окутывает фасады старых зданий, и кажется, будто шагаешь по картине ожившего прошлого, где некогда ступали императоры и их величавые придворные. Поправив ворот украденного плаща, я бегу по самой короткой дороге, какая всплывает в сознании. Некогда терять время, нужно вернуться до того, как Мир заметит моё отсутствие.

Через туман и облака солнце с трудом достигает земли, а одинокие прохожие и водители, спешащие по своим делам, не обращают никакого внимания на девчонку, бегущую от судьбы. Тяжело дыша, через несколько минут я забегаю на площадь. Золотые купола собора бледно поблёскивают над головой, они огромные и не менее прекрасные, чем какими я их запомнила, а статуи ангелов с раскрытыми крыльями стоят вдоль их святых стен.

«Знаешь историю его архитектора? Его дух не способен покинуть святую землю, окружённую забором, но и в сам собор не способен войти».

«Я думала, проклятые не могут ступить на святую землю».

Интересно, если я попытаюсь войти теперь… смогу ли? Нет, не хочу знать.

Трава пачкает штаны пижамы, а влажная земля прилипает к ладоням, когда я опускаюсь на колени у стены собора и начинаю копать. Глубже, глубже, глубже. Почему я думала, что талисманы хотят быть похоронены глубже? Сердце замирает и тяжелеет, как идущий ко дну корабль врага, когда руки уже по локоть в земле, а я до сих пор ничего не вижу. «Нет, нет, нет…» Где она? Должна же быть здесь, должна! Никто не знал, где я спрятала свой последний шанс. Не знал даже…

Мои пальцы натыкаются на что-то. Ещё пара движений, и я вытаскиваю маленькую, ржавую шкатулку. Внутри лежит скомканная визитка с единственным всё ещё виднеющимся словом «Преджис» и кожаный шнурок с деревянным кулоном в форме полумесяца. На моих губах расцветает улыбка. Белое дерево не тронуто миновавшим временем. В полумесяце мало магии, но это всё равно магия, и её достаточно, чтобы защитить от магии меня, защитить это тело. Так что по крайней мере меня никто не отравит и не наведёт порчу.

Повесив шнурок на шею, прячу кулон под рубашку. Теперь самое сложное. Вытаскиваю осколок черепа и – лишь смотрю на него. Я собиралась оставить его здесь, чтобы земля сберегла его для меня в тайне, но теперь эта идея вызывает лишь отвращение. Под землёй, словно в могиле, будет лежать часть меня. Без сна и в вечном забвении. Во мраке.

«Твой выбор, твоя ложь, твоя смерть…»

Нет, я не выдержу.

Оставив свою маленькую могилку пустой, я не оборачиваюсь, когда ухожу и возвращаюсь в квартиру.

* * *

Скользнув за входную дверь, чувствую себя победителем. У меня есть мой полумесяц. Это маленькая победа, но всё равно победа. Только проиграть можно быстро, побеждать же приходится долго и утомительно.

Лампа всё ещё горит, утро всё ещё раннее, а в квартире тишина. Я отсутствовала не больше двадцати минут. Чтобы о моём незапланированном путешествии ничто не намекало, стягиваю грязные ботинки прямо у двери и собираюсь унести их обратно в ванную, но когда распрямляю спину, слышу щелчок.

Щёлк, щёлк.

ЩЁЛК.

Не такой, как если бы кто-то щёлкал пальцами, а более резкий, металлический.

Из темноты длинного коридора выходит фигура, и в руках у Мира зажигалка. Он щёлкает по стартеру, и появляется мерцающий огонёк. Он позволяет пламени угаснуть, и его большой палец щёлкает снова. И снова пламя угасает, и снова он щёлкает. И снова, и снова. Смерть – свет, смерть – свет.

Вид пляшущего огня одновременно гипнотизирует и страшит.

– Где ты была? – спрашивает Мир.

Импульс сказать правду вертится на языке, но потом угасает как пламя. Взгляд Мира медленно скользит по моей измазанной травой пижаме, по ботинкам в моих руках, по грязи под ногтями. Бессмысленно теперь прятать ботинки, так что я просто швыряю их на пол, пожимая плечами.

– Когда я не могу уснуть, то выхожу погулять, ищу сны. – Встречаю его взгляд, когда тот замирает на моём лице. – А ты? – В глубине души я робко надеюсь, что он расскажет мне, чем занимался за ноутбуком, поделится переживаниями. Но, конечно, он не рассказывает.

Мир лишь продолжает смотреть на меня, продолжает щёлкать.

– Ты ведь понимаешь, что если у меня есть твои кости, я могу отследить местоположение твоей души за пару минут, верно? – он снова тянет слова как в разговоре с ребёнком. – И найти тебя где угодно.

«И всё же ты не отправился за мной тотчас. Почему?»

– Конечно, знаю, – говорю я беспечно, пытаясь преподнести всю сложившуюся ситуацию как нечто незначительное. – Поэтому-то я и вернулась, видишь? – «Поэтому-то ты и начнёшь мне доверять». Направляясь в свою новую комнату, я прохожу мимо него на безопасном расстоянии, чтобы ему не пришлось снова притворяться и отстраняться от моего прикосновения. – Но если хочешь меня приручить, придётся приковать к батарее наручниками. Как тирану. – Последнее слово звучало забавнее в голове. И я понимаю, что совершила ошибку, как только произношу его вслух.

Размеренные щелчки зажигалки стихают.

– Тебя убил Влад?

Что-то обрывается в груди. Услышав имя, чувствую, как ноги холодеют, а щеки вспыхивают. Будто я снова в больничном дворе, где неуклюжий мальчишка с костылями смеётся над мыслью о том, что герои всегда побеждают. Я снова на вечерней улице, и ведьмовская книга кажется тяжёлой в руках. Я снова на берегу реки, слышу уверенное сердцебиение Влада, а мой свежий сигилльный шрам покалывает.

Обернувшись через плечо, я лишь молюсь, что Мир не видел, как я вздрогнула.

– Ты знаешь Влада?

– Так это был он? – Мир даже не моргает. – Он тебя сжёг?

– Формально меня сжёг огонь.

– Но он устроил пожар?

– Упавшая свеча устроила пожар.

С лицом Мира что-то не так. Может, виной всему полумрак в коридоре, а может, эмоции затмевают мне взор, но до этого мне казалось, что ему семнадцать, как было и мне, когда я умерла. Теперь он кажется старше, восемнадцать? Девятнадцать? Его орлиные черты лица спокойны, а осанка расслаблена; людям нужно время, чтобы овладеть такой выдержкой, но вот глаза… Он не научился контролировать глаза. Потому что они бездонны от ярости.

– Я не понимаю, Огонёчек, – начинает он с такой же противоречащей зловещим глазам безмятежностью в голосе, как и на лице, и от этого только страшнее. Невозможно предугадать его следующий шаг. – Ты его защищаешь? Или боишься?

Снимая плащ, выдавливаю из своей груди смешок.

– Я убила пять человек, Мир. Думаешь, боюсь одного мальчишку?

Наконец его лицо принимает более-менее реалистичное выражение, и усмешка зарождается на губах.

– Семь человек вообще-то. Плюс ты виновна в том, что два дома сгорели дотла. По крайней мере, так утверждает полицейский отчёт.

«Семь?»

– Не знала? – моё выражение, должно быть, выдало меня, потому что усмешка растягивает губы Мира шире. – Ты вообще хоть кого-то убивала? – он снова щёлкает зажигалкой, смотрит задумчиво на пламя, прежде чем дать тому потухнуть, а потом бросает зажигалку на тумбочку рядом с букетом засохших цветов с таким видом, будто ему всё наскучило. – Видишь ли, все думают, что ты убийца и психопатка. Включая меня, разумеется. Неужели не устала от того, что тебя обвиняют во всём плохом, что происходит вокруг? Неужели не хочешь справедливости? – смех у него выходит мрачный. – Ну правда, только скажи, и наручники твои. Здание старое, батареи не предусмотрены, но если хочешь, могу приковать тебя к креслу. Кажется, тебе оно приглянулось.

«Я хочу, чтобы наш разговор закончился».

– Справедливость меня уже однажды погубила, Мир.

– Тогда докажи, что не психопатка.

– Ты меня не знаешь.

Он не отвечает и не смотрит больше в мою сторону, так что я разворачиваюсь, мечтая поскорее убраться в комнату и остаться одна.

– Знаешь, что мне интересно? – раздаётся его вопрос за моей спиной.

– Нет.

– Мне интересно, сделала ли ты всё то, что сделала, ради удовольствия. Или, притворяясь хищником, просто спасаешь себя от участи жертвы.

7. Мир

Она мне не отвечает. Может, стоит пойти следом и потребовать ответа, но пока я раздумываю, она хлопает дверью спальни, и дыхание спирает от той злобы, которой пропитан её жест. А я так и стою на месте.

«Я её разозлил».

Ну и хорошо. Что бы она там ни думала, я не боюсь ведьм. И возможно, гнев даже поможет ей справиться с собственным страхом, когда она осознает, что не помнит лицо Влада. Сегодня она посмотрела на его фотографию, висящую в этом самом коридоре, и увидела незнакомца, даже не узнала прежнюю себя на одном из снимков. Я спросил о нём, а она снова соврала.

Она не помнит, кто её убил.

Подняв зажигалку с тумбочки, щёлкаю стартером, распугивая тени, и подношу огонь к фотографии светловолосого мальчишки. Он выглядит счастливым, у него безупречная улыбка… Ненавижу его. Ненавижу так сильно, что хочется кричать! Может, следует сжечь фотографию прямо сейчас, сжечь всё вокруг и тоже избавиться от воспоминаний о нём, потому что именно из-за него я теперь застрял тут с этой лгуньей.

«Не жалуйся, Мир».

Скоро она сообразит, что не помнит ни лиц, ни голосов кого-либо из своего прошлого. Такова цена смерти. Останутся эмоции, цвета, запахи, набор слов, ассоциируемых с людьми, но память? Туман и морок. Мертвы не те, кто не дышит, а те, кому некого любить и некем быть любимыми. Это и есть настоящая пытка: быть мёртвым внутри, всё ещё дыша. Отбери у человека воспоминания, и что от него останется? «Лгунья, лгунья, Огонёчек. Сможешь ли теперь жить со своей ложью?»

«Не жалуйся, Мир. Ты ведёшь себя эгоистично, — напоминает голос отца в голове. – Что подумают люди?»

Да плевать, что они подумают.

Погасив зажигалку, я позволяю тьме снова сомкнуться вокруг. История Ярославы Славич подошла к концу. Моя же только начинается.

8. Ярослава

– Доброе утро! Завтракать будешь?

Я растерянно замираю на пороге кухни, увидев незнакомку, сидящую за столом на том месте, где вчера сидел Мир. Она худая, почти что тощая, с кожей бронзового оттенка и длинными вьющимися тёмными волосами, и на ней плащ, в котором я вчера улизнула к собору. «Плащ её. Она тоже здесь живёт?» И в отличие от Аделарда и Кадри, она не выглядит настороженной в моём присутствии.

– Я Лаверна, – напоминает она, увидев моё замешательство. «Точно, та самая, которая так радовалась, увидев меня живой на кладбище». – Кофе?

Всё ещё будучи озадаченной, я лишь киваю. Не знаю, как вести себя в ситуации, которую не предвидела, с человеком, к встрече с которым не готовилась. То и дело мне кажется, что я вообще разучилась реагировать правильно. Тьма за завесой жизни была такой бесконечной, неосязаемой, густой, без времени и пространства, закатов и рассветов, что давно слилась в моем сознании в бездонное болото. Я была уверена, что провела в нём века. Свыклась с мыслью, что моих родных больше нет. Свыклась с мыслью, что меня нет. И никогда больше ничего не будет, что воспоминания мои иссякнут, и тьма меня поглотит, сделав своим вассалом, знающим только беспричинный, безудержный страх… «Почти поверила, что и не жила никогда, это был только сон. А теперь, похоже, придётся учиться реагировать и жить, и чувствовать как человек, а не тень, заново».

Широко улыбаясь, Лаверна наливает мне чашку тёмной жидкости, которая на вкус, однако, оказывается не лучше грязи из лужи.

– Или лучше уже сказать добрый день?.. – размышляет вслух Лаверна, беззазорно наблюдая за моими попытками проглотить кофе, не поморщившись. – Хотя, пф, какая разница? Я всю ночь не спала, пытаясь хоть что-то вдолбить в голову этому идиоту Ниламу, так что кого заботит время, а? Допивай, у нас сегодня насыщенный день.

Мир всё утро нас игнорирует и не произносит ни слова, пока втроём мы не выходим из квартиры. Солнце уже высоко, и Сент-Дактальон будто тоже пробудился: всюду по своим делам спешат люди, шумят автомобили, а многостворчатые окна на фасадах вековых домов ярко переливаются от солнечных зайчиков вокруг. У парадного подъезда, лениво упёршись локтями в крышу дорогого чёрного авто, нас ждёт Аделард. Его тёмная кожа тоже сияет на солнце.

– Полагаю, ты согласна нам помочь, Ярослава? – спрашивает он, когда я подхожу. – Учитывая, что ты всё ещё… ты.

«Учитывая, что Мир всё ещё не отправил меня обратно в беспросветный мрак?» – я смотрю Аделарду в глаза, однако он выглядит искренним, никакой насмешки.

– Да. Если вы согласны на два моих условия. – Мне даже не нужно поворачиваться, чтобы уловить недовольство остальных. Слышу, как Лаверна делает сдавленный вдох, а Мир что-то ворчит себе под нос. Почти что могу представить, как сам воздух за моей спиной сгущается от их эмоций. – Как только дело будет сделано, я проведу обещанный мне год, как пожелаю. Не в вашей квартире, не с вами, без сопровождающих и без наблюдателей. – Они не обязаны соглашаться, я не собираюсь принимать их условия и жить всего год, но мне интересно, как они отреагируют. Будут спорить? И если будут, то могут случайно проговориться о чём-нибудь, что я могу использовать.

Однако, увы, никто не спорит. Лаверна косится на Мира, Мир смотрит на Аделарда и до того как успевает что-либо сказать, Аделард кивает, позволяя своим солнечным очкам упасть со лба на переносицу.

– Договорились, – говорит он.

– Но кости ты свои не получишь, – тут же шипит мне на ухо Мир. – А второе условие?

Я колеблюсь.

– И если… когда мы поймаем вашего маньяка, его убью я.

На этот раз никто не переглядывается. Между нами лишь повисает тишина. Странная, холодная, неопределённая тишина. Когда у меня были силы, мне не приходилось гадать, что чувствуют люди, а значит, не приходилось и задумываться об их намерениях. Я ощущала чужие сердца вокруг точно своё собственное, мне достаточно было прислушаться. Сердце – наглый предатель. Оно ёкает от воодушевления, стучит от страха и трепещет, пропуская удары, от счастья. Последнее состояние моё любимое: сердце спокойное и тёплое, жаждущее доверять. Так легко его убедить, так легко им манипулировать.

Теперь же я слепа перед этими сердцами, и мне приходится играть по правилам: вглядываться в лица и надеяться, что я не спутаю эмоции в глазах. Что же ещё я потеряла, не зная, что буду жалеть об утрате?

Когда я кошусь на Мира, он отводит свои серые, словно буря, глаза, отказываясь встречать мой взгляд, не давая даже возможности попытаться уловить его мысли. Беспокоится, что я испорчу тело Полины, если использую её руки для убийства? Или хочет убить виновника сам?

– Если ты и правда сможешь отыскать убийцу, – наконец отвечает Мир с вновь искусно бесстрастным выражением лица. Однако не говорит «да». И когда я полагаю, что разговор окончен и собираюсь залезть на заднее сиденье машины, Мир вдруг упирается ладонью в дверь, захлопывая её перед моим носом. – Ну уж нет, Огонёчек. Будешь сидеть спереди. Где я могу за тобой присматривать.

Клянусь, я и правда перережу ему глотку во сне, если он продолжит принимать за меня решения.

– Согласно статистике, – говорю сквозь зубы я, – вероятность получить смертельные травмы при автокатастрофе на переднем сиденье выше.

Уголки его губ дёргаются в дьявольской усмешке.

– Какая удача, ты уже мертва.

* * *

Мы выезжаем из старых кварталов, минуем мосты и новенькие блестящие небоскрёбы и прибываем в Берёзовую рощу на окраине города. Именно в этой роще нашли Джасну, последнюю жертву, и именно здесь я должна доказать свою незаменимость.

По зелёным дорожкам нам приходится пробираться пешком, потому что, очевидно, даже дорогим автомобилям не разрешено ездить по лужайкам. Аделард с Миром идут позади молча, однако я всё равно чувствую, как их взгляды сверлят мне спину.

– Ты всегда такая неразговорчивая? – интересуется Лаверна, шагая рядом. Она не пыталась заговорить со мной в машине, но сейчас её неугомонные попытки начинают надоедать.

– Всегда.

– О? – Порыв ветра распахивает её плащ. Ругаясь, Лаверна закутывается в него получше.

Несмотря на то что уже поздняя весна, на улице всё ещё холодно. Погода в Сент-Дактальоне всегда капризная, как… как ребёнок, который знает, что родители где-то прячут печенье. Целый день может стоять пасмурная меланхолия, но дождь так и не пойдёт, или же может выглянуть слепящее солнце, которое через пару минут сменится ливнем. Прежде чем выйти из квартиры, я нашла в шкафу спальни кое-что потеплее: джинсы и свитер с воротом, за которым не видно мой кулон. Однако я так и не осмелилась посмотреть в зеркало, так что понятия не имею, выгляжу ли я презентабельной, нормальной, живой – в одежде и теле, которые мне не принадлежат. И на душе апатия.

Когда я ничего не отвечаю, Лаверна вытаскивает из кармана жвачку и незатейливо рвёт ногтями обёртку.

– Не будь такой зажатой, – говорит она, кладя одну, две, три жевательных резинки на язык. – Ты можешь быть со мной откровенной.

– И с чего бы мне быть откровенной с кем-то, с кем я разговариваю впервые в жизни, Лаверна?

– Просто Лав. Именно потому, что ты разговариваешь со мной впервые в жизни? Я ничего не жду от тебя – ты ничего не ждёшь от меня. Мы идеальная пара.

Мне интересно, правда ли она такой лёгкий на подъём, разговорчивый человек или репетировала эту речь заранее. Может, Мир или Ади, или кто-то ещё попросил её со мной пообщаться, разговорить меня, выпытать тайны? Её голос звучит мягко и вежливо, но в то же время ровно и отстранённо, на дружелюбной дистанции, которую ты соблюдаешь с коварным незнакомцем.

«А может, Лаверна просто хочет создать хорошее впечатление, как любой нормальный человек, может, она просто нервничает». Почему я не могу поверить, что бывают люди с добрыми намерениями? «Ах, да, потому что последний, кому я доверяла, меня предал и оставил умирать».

Мало кому хочется гулять в такой холодный день, и чем дальше мы заходим, тем меньше прохожих нам попадается. Парочка детишек с бабушкой проходят мимо и исчезают за кустами сирени, и остаётся лишь седая, угрюмая женщина, читающая газету в киоске со снеками.

– Любишь вафли? – начинает опять неугомонная Лав. – Тут они вкусные, тонкие и хрустящие, завёрнутые в трубочку и с начинкой.

Несмотря на то что кофе со вкусом грязи составил плохой завтрак, и мой желудок урчит от одной мысли о вафлях, я говорю:

– Нет.

Игнорируя мой отказ, Лаверна разворачивается лицом к парням, продолжая шагать спиной, и предлагает остановиться.

– Ненавижу вафли, Лав, – качает головой Аделард. – Давайте перекусим чем-нибудь нормальным попозже. И разве ты не следишь за фигурой, или типа того?

– Переживай за фигуру свой невесты, а не за мою, – язвит Лав, в то же время очаровательно улыбаясь. – Заметила, она в последнее время ест много сладкого, а хрупкой я бы её и раньше не назвала. Кроме того, – её взгляд перемещается на Мира, – ты ведь любишь вафли. – Мир никак не реагирует на её хлопающие ресницы. – Купи мне одну с солёной карамелью, хорошо?

После долгой паузы, Мир обращается ко мне.

– А тебе что?

– Ничего. Я тоже ненавижу вафли. – Доедать пропадающие бутерброды с вареньем из холодильника – это одно, а позволять кому-то платить за твою еду – совсем другое. От этого ты чувствуешь себя обязанным, купленным. Никто не делает ничего просто так, взамен всегда ждут, как минимум, благодарности. «А мне не нужна причина для того, чтобы благодарить людей, которых я планирую обмануть, вынудив отдать мне мои кости, а потом сбежать в теле их подруги».

Когда парни отходят к киоску, Лав усаживается на повалившееся неподалёку от тропинки дерево, так что я делаю то же самое. Бревно повёрнуто к старой, заросшей сорняками детской площадке, которая уже слишком ржавая и разбитая, чтобы на ней играть. Если верить городской легенде, эта роща однажды была имением купца, который ненавидел детей; он утонул в пруду, а его особняк спустя годы превратили в детский сад. «Какая жестокая шутка».

И всё же местная природа красива, ей нет дела до людских шуток; высоченные деревья покачивают зелёными кронами, а воздух свежий, напоминающий мне о парке дома, где я когда-то гуляла с Богданом. Как только получу свою жизнь назад, отправлюсь куда-нибудь, где нет ничего кроме природы. Земля так прекрасна без людей, она уж заслуживает доверия. Слышала, за городом есть озеро, может, я могла бы жить там. Найти домик в уединении и наблюдать, как солнце всходит из воды по утрам. Если не могу попасть в рай и избежать ада, то создам собственное убежище.

Надувая пузырь из жвачки, Лав громко его лопает и косится на меня. Ещё раз надувает. Ещё раз косится. И ещё раз.

– Как ты тут оказалась? – спрашиваю я, поймав её любознательный взгляд на себе в четвёртый раз.

Лав в непонимании морщит нос.

– Как узнала о магии? – уточняю я. – Для большинства это просто сказка.

– Хм-м… Ну, моя бабка была цыганской гадалкой и умела говорить с мёртвыми. По крайней мере, мне так сказали. – Раздумывая, Лав чавкает. – Но ты же спрашиваешь не об этом, а? Мы с подругой однажды вляпались в кое-что. Кое-что плохое и противозаконное. И Мир нам помог. – Пожимает плечами. – Мне просто хочется отплатить ему тем же.

– А Полина? – «Пожалуйста, скажи, что она ужасный человек, который заслуживает потерять жизнь и тело».

– О! Полина уж точно не нарушительница закона, – Лав отчего-то хихикает, пиная траву под ногами. – Мы выросли в одном детском доме, но никогда не ладили. Она не пропускает походы в церковь, не говорит плохих слов… М-м, а ещё она одно время встречалась с Миром.

У меня всё замирает внутри, и должно быть, я обмякла, потому что Лав перестаёт надувать пузыри. «Встречалась. То есть он её любил?» Вот почему Мир избегает моих прикосновений, даже мимолётных? Он до сих пор видит во мне Полину? Я его пугаю? Удивляю? Завлекаю?.. Как же мне тогда вести себя рядом с ним?

– Да не переживай ты, они расстались, – поспешно добавляет Лав. – И остались друзьями, понимаешь? Если хочешь знать моё мнение, я не верю, что настоящая любовь может остаться друзьями. Так что… – её взгляд устремляется к Миру и Аделарду у киоска за деревьями, и в её глазах вспыхивает что-то хитрое. – Не говори Миру, что я рассказала тебе про него с Полиной, ладно?

– Ладно.

В этот момент до нас доносится гонимый по ветру смех. Аделард что-то говорит, смущённо улыбаясь, и лицо Мира тоже преображается от лукавой усмешки. Они оба смеются, выходит звонко, легко и душевно. А потом, словно чувствуя, что мы наблюдаем, Мир поворачивает голову, и его взгляд встречается впервые за день с моим.

Ничего душевного не остаётся в его вмиг посуровевших глазах.

Нет, он не видит во мне девушку, которую однажды любил. Он видит ведьму, которая использовала магию, чтобы убить невинных людей. Он меня презирает.

– А что насчёт Влада, Лав? – спрашиваю я, заставляя себя отвернуться.

– Влада? – она мотает головой, её серьги-кольца качаются в такт. – Прости, не знаю никаких Владов. А что? Друг твой?

– Да. – Какой смысл врать? – Мир упоминал его, но не сказал, как они познакомились.

– Ну, если мы говорим о друзьях Мира, то да, есть у него один загадочный.

– И как этот его друг выглядит? – моя надежда вновь пробуждается.

Лаверна долго о чём-то думает, вижу, как мысли несутся в её зрачках. Потом, очевидно, что-то решив, она облизывает губы, придвигается ко мне ближе, словно чтобы поделиться секретом, и только тогда говорит тихонько:

– Я видела его всего раз и давно. Мир явно предпочитает держать этого приятеля при себе. Но тот привлекательный, подбородок вверх, точно время всей вселенной принадлежит ему, и… есть в нём что-то печальное, знаешь? Будто он много чего повидал, и это для него тяжкий груз.

– А его глаза? Не кажутся до странности тёмными? Пронзительными? Может, даже немного опасными.

– Опасными? Разумеется, сказала же, он привлекательный. И… – она делает паузу, склоняясь ещё ближе, и её терпко-сладкие духи бьют мне в нос. – Почти уверена, он владеет магией, Яра. Как была у тебя. Когда на него смотришь, не можешь сопротивляться и не терпится сделать всё, что бы он ни попросил, но как только он о тебе забывает, как только отводит взгляд… Всё внутри переворачивается и хочется убежать.

У меня сводит челюсти от одной только мысли. «Это он». Именно так действует магия, так затуманивает рассудок. Люди чувствуют, что что-то не так, ощущают угрозу, но не понимают, откуда та исходит, и не могут ей противиться. Это как стоять у края обрыва – прыгай или беги.

– Можно кое о чём спросить? – говорит Лав, её голос становится серьёзным.

Я киваю.

– Ты и правда могла заставлять людей чувствовать всё, что хотела? Когда была ведьмой?

– Да.

– Ох… Хотелось бы мне обладать подобной силой. – Она отстраняется, покидая моё личное пространство, и больше ничего не говорит. Я тоже молчу. Наблюдаю, как продавщица сворачивает свежеиспечённую вафлю, протягивает Аделарду и начинает печь вторую. Я не говорю Лаверне, что магия – злая цена за чьи-либо чувства. Они ненастоящие, и ты будешь об этом знать. И люди вокруг будут знать, хотя и не понимать почему. Это любовь, рождённая не из уважения, а из страха. «Ложь».

Новый пузырь жвачки лопается у меня за плечом, а потом всё внезапно и резко стихает. Я озадаченно поворачиваю голову и вижу, что Лаверна замерла и схватилась за горло. Её лицо побледнело, глаза напуганы. Она отчаянно пытается сделать вдох, но жвачка застряла. Встретив мой взгляд, Лав складывает брови в немой мольбе.

Время будто замедляется, когда мысли начинают кружиться быстрее у меня в голове. «Твой выбор, твоя ложь…»

Она может умереть.

Я могу позволить Лав задохнуться. Легко. Глупая жвачка, глупый несчастный случай, глупая смерть. И на одного человека меньше между мной и свободой.

– Помо… п-по… – Лав кашляет, задрожав, отчего шершавое бревно под нами тоже качается. – Помоги…

Уставившись на неё, я ничего не делаю.

Время тянется всё медленнее.

Мои мысли несутся всё быстрее.

Она никто. Симпатичная девчонка с длинными ногами, препятствие на моём пути побега из проклятой тьмы навсегда. На пути избавления от прошлого.

Лав кашляет громче – безрезультатно.

Мои руки сжимаются в кулаки, но я по-прежнему сижу неподвижно. Ещё минута, и Лаверна никогда никому не расскажет о том, кто теперь Полина. Никто меня не обвинит. Никто меня не поймает. Более того, я могу сохранить энергию её погибшего юного тела в своём кулоне, и тот сгенерирует достаточно магии, чтобы уничтожить мои кости. Всего ещё одна смерть в моём списке, и я свободна. «Проще простого».

– Я-Яра… – на глазах у Лав наворачиваются слёзы, её рука хватает меня за рукав свитера. – Помоги…

Мои глаза перемещаются на киоск, но Аделард с Миром на нас не смотрят. Почему они не смотрят? Почему они не придут и не спасут Лаверну? Почему вселенная снова даёт мне выбор!

«Мне интересно, сделала ли ты всё то, что сделала, ради удовольствия…» – эхом отдаются слова Мира в мыслях.

«Твой выбор, твоя ложь, твоя смерть».

Нет.

Положив одну ладонь поверх кулона, на свитер, я кладу вторую на дрожащее плечо Лаверны. Змейка тепла проносится по телу, и последняя искра магии, что у меня осталась, отправляется человеку в нужде. Мышцы на шее у Лав дёргаются, она охает и выплёвывает жвачку.

– О, Боже… – стонет она, делая наконец столь желанный вдох. – О. Боже. Мой!

«Боюсь, Бог тут не при чём».

Смахнув с ресниц слёзы, Лав моргает, уставившись на жвачку на земле, потом на меня. Её взгляд медленно фокусируется, когда она осознает, что произошло, и понимает, что у меня есть какой-то источник магии. «Ну вот и всё». Я спасла её и обрекла себя.

Однако вместо того, чтобы что-то спрашивать, Лав вдруг начинает нервно смеяться.

– Спасибо, Ярослава. В какой-то момент я подумала… подумала, ты будешь просто наблюдать, как я умираю.

«Я тоже так думала. Хотела. Планировала».

Натягиваю на губы улыбку:

– Ну что ты, Лав.

9. Ярослава

Лаверна не упоминает о произошедшем. И не говорит Миру с Аделардом, что я использовала магию, чтобы помочь ей, и от этого я переживаю лишь больше. Жду вопросов, расспросов, допросов…

Ничего.

Мы идём дальше по роще, тропинки сужаются, деревья сгущаются. Вокруг тишина и прохлада, и вместе с полумраком густой листвы они тревожат меня всё сильнее. Мне теперь даже боязно заговорить первой и нарушить этот удушающий покой. Да и что я могу сказать людям, которые видят во мне умалишённую ведьму, чьим словам нельзя доверять?

Я доверяла кое-кому однажды.

«Яра…»

– Пожалуйста, нет.

«Тебе здесь не место».

– Пожалуйста!

«Слишком поздно, Яра».

Воспоминания вызывают холодную дрожь. Чтобы отогнать её, пытаюсь припомнить хоть один тёплый момент из прошлого, где всё было хорошо. А ведь кое-что было – мои первые дни, когда я только стала могущественной.

«Где была? – спросила Тата в ту ночь, когда я пробралась обратно в комнату после встречи с Владом. – Ты как будто какая-то другая».

«Лучше или хуже?» – спросила я, прижимая ладонь к своему новенькому шраму. Теперь я чувствовала её сердцебиение, ставшее чуточку быстрее и взволнованнее, когда она поняла, что её сестрёнка где-то пропадала, однако я мысленно приказала её сердцу ложиться спать, и оно меня послушалось с лёгкостью.

«Не уверена, – пробормотала Тата, натягивая одеяло повыше. – Целовалась с кем-то?»

«Может быть».

«Тогда лучше, Ямочка. – Она называла меня Ямочкой, только когда знала, что её слова заставят меня улыбнуться, когда на моих щеках появятся ямочки. – Лучше». В следующий миг она уже снова спала.

А я не могла уснуть. Была слишком взбудоражена, слишком воодушевлена произошедшим. Магия, она была правдой? Не сном? Если я лягу спать, силы ведь останутся со мной? Конечно, ведь у меня теперь был волшебный шрам, верно? Один крошечный шрам – малая цена за счастье. Хотя порез был свежим, кровь больше не шла, но всё-таки я решила забраться на чердак, чтобы найти на всякий случай бинт. Я перебирала там старые коробки всю ночь, тихонько, чтобы не разбудить маму с сестрой, и не заметила, как съела банку малинового варенья – с цельными и сладкими, как сахар, когда кладёшь на язык, ягодами.

А потом нашла стопку маминой старой одежды, нашла платье, которое никогда не видела на ней. Оно было мятое и пыльное, и слишком большое для моих всё ещё наполовину детских объёмов, но я всё равно его натянула и уставилась на своё отражение в зеркале. Уставилась на воздушную юбку, на шёлковый лиф. Смотрела и мечтала, что в один прекрасный день буду носить подобный наряд и чувствовать себя гордой и бесстрашной.

И в тот момент я и правда чувствовала себя бесстрашной.

Это был хороший момент.

Теперь того платья нет, оно сгорело вместе с домом. И слова, что сказала мама утром после той ночи, когда я уходила в школу, звенят в голове. Она поглядела на меня, словно в трансе, её тонкая фигура хрупко стояла в дверном проёме, а губы беззвучно шевелились. Затем её взгляд сфокусировался на чём-то за моей спиной – на пустоте за моей спиной – и она вздохнула. «Что ты наделала, мой ангелок?»

* * *

Оступившись на торчащих из-под земли корнях, ловлю равновесие за миг до того, как могла бы упасть. Аделард обеспокоенно косится на меня. Лаверна продолжает таращиться на вафлю в своих руках, однако аппетита у неё теперь нет, а выражение её лица понурое и безучастное. Мир же всех игнорирует.

«Что ты наделала, мой ангелок?»

«Обруби мне крылья, если это наконец подарит мне власть».

Я всё ещё помню свою горячую тревогу, вызванную мамиными словами в тот день, однако внезапно осознаю, что не могу тот момент представить. Не вижу маминого лица, оно затянуто пеленой словно небо во время грозы. «Это уже не хорошо». Пытаюсь представить лица Татии, Богдана, Влада… Пустота. «У меня в голове пустота!» Желудок сводит, будто завязываясь узлом от мысли об этом. А тот момент в доме, пламя, горячее и бушующее?.. «Ничего». Помню человека, глядящего на меня из-за огня: «Почему? – кричала я. – Я тебе доверяла. Пожалуйста!» – но не помню ни лица, ни глаз своего убийцы. Ни единой детали. В тот момент я не думала о деталях – всё горело, всё болело.

А потом воцарилась тьма.

Как я не осознала этого раньше? Отчаяние новой волной давит на плечи, и хочется завыть. Как же мне теперь жить? Я одна не только в этом городе – я одна в своих мыслях. В своём сердце. «По-прежнему мертва». А что, если я никогда уже…

– Пришли, – обрывает мои раздумья Мир, когда мы выходим на поляну рядом с прудом. – Наконец-то.

«Я вспомню, должна вспомнить, – обещаю себе. – Но не сейчас».

Оглядевшись, понимаю, что никогда прежде в этой глуши не бывала. На другой стороне пруда виднеются руины здания – вероятно, того самого, которое вдохновило на историю об утонувшем купце. И деревья, деревья, деревья…

– Пруд называют Плачущим, – говорит Аделард, сложив руки за спиной и шагая по траве уверенно и чинно, точно вёл подобные беседы сотни раз. – Иронично, правда? Учитывая, что кого-то тут нашли мёртвым. Что видишь, Ярослава?

Снова озираюсь. Они хотят, чтобы я дала им подсказку, но тут ничего кроме воды и листвы. И как я могу вообще им помочь, если только что осознала, что не помню даже себя? Не помню собственное лицо.

– Ярослава? – окликает меня Мир. В отличие от голоса учтивого Аделарда, моё имя, сорвавшееся с его губ, звучит как проклятие. Огонёчек было лучше.

Нет, не могу показывать им свои слабости, и без того уже многое на виду.

– Что вижу? – начинаю я, выдавливая из себя усмешку. – Грязь, воду, несколько уток. Кто я, по-вашему, адская гончая? Что я должна увидеть? Я не умею чуять кровь, не пронзаю землю лазерным зрением. Призраки со мной не говорят.

В глазах Мира вспыхивает нетерпеливая, сердитая искра. На нём сегодня серый костюм и светло-серая рубашка под пиджаком; цвет придаёт ему авторитарность, однако ещё и подчёркивает его бледность. Странно, что я не заметила этого ещё вчера – он почти что болезненно бледный.

– Давайте начнём с чего-нибудь простого, – предлагает Аделард, вставая между нами словно рефери на ринге. – Почему всё произошло именно в этом месте, Яра?

– Хорошее место. Тихое. То, что надо, для убийства, разве нет?

Внезапно, но уголки губ Мира дёргаются, прежде чем он успевает подавить смешок.

Аделард мрачнеет.

– Смотрю, вам двоим весело.

Я приседаю на корточки и понимаю, что у земли неподалёку от воды проходит почти что незаметная тропинка. Наверное, люди любят тут прогуливаться по выходным или выходить на пробежку перед рабочим днём. Но даёт ли мне это что-то, чем я могу доказать свою незаменимость? Даёт ли мне это немного времени, чтобы я смогла придумать, как выкрасть свои кости? «Просто сделай вид, будто знаешь, что делаешь, – говорю я себе, проводя ладонью по влажной от росы траве. – Потому что ты знаешь. Если тут была замешана магия, только ты сможешь сказать».

– Кто нашёл тело? – спрашиваю.

– Я, – признаётся Лав после паузы. Все её отрепетированные речи и улыбки пропали, и под маской напускного дружелюбия и блестящих серёжек она оказывается обыкновенной, усталой девушкой. Заметив немой вопрос в моих глазах, Лав опускает плечи. – Не смотри на меня так. Мы с Джасной снимаем квартиру неподалёку, и тут можно срезать до ближайшей автобусной остановки, я каждый день по несколько раз тут ходила. Но не могу даже думать теперь о том, чтобы ночевать в одиночестве, без неё. Слава ангелам, Мир позволил мне пожить у него.

Снова озадаченно смотрю на землю. Могла ли Джасна бежать здесь от кого-то? Или за кем-то? Мог ли какой-то ритуал, участницей которого она невольно стала, пойти наперекосяк? Однако я не знаю ни одного ритуала, который включает в себя тело, обращённое в серебряный камень. Камень – значит камень, мёртвая – значит мёртвая. «Или…»

– А где она лежала? – спрашиваю я, указывая пальцем. – Тут?

Лав кивает.

– Прямо тут? А где тело сейчас?

Сдвинув брови, Мир присаживается на корточки рядом со мной.

– Полагаю, в морге, – говорит Аделард, наблюдая за нами. – А что?

– Не захоронено? – скашиваю глаза на Мира, однако он не отвечает.

– Нет, – отзывается вместо него Аделард. Обычно всегда ясно, кто в компании друзей занимает должность так называемого негласного лидера, кто принимает решения, а кто этим решениям следует. Однако Мир с Аделардом? Загадка. Кажется, будто Мир нарочно держится в тени, наблюдает, делает пометки в уме, однако ничего не предпринимает. Вопрос лишь: до каких пор?

– То есть тела у вас нет? – настаиваю я, всё ещё глядя на Мира. Мне хочется протянуть руку и встряхнуть его, заставив мне отвечать. И я ведь могу это сделать, он достаточно близко.

Тоже измерив взглядом расстояние между нашими коленями и придя, очевидно, к схожим, но неприятным для него выводам, Мир стискивает челюсти и поднимается. Ни слова.

– С чего нам держать мёртвое тело у себя? В шкафу? – голос Аделарда звучит наполовину с изумлением, наполовину с отвращением.

– Потому что вы либо мне врёте, – говорю я, тоже выпрямляясь, – либо идиоты. Либо и то и другое. – Вокруг ни единого признака борьбы или же того, что было использовано смертельное заклинание. Если бы Джасна умерла на этом самом месте из-за магии, трава бы вокруг тоже выглядела мёртвой. Однако она даже не пожелтевшая или обожжённая, и всё здесь так, словно ничего и не произошло. Что может означать лишь одно. – Джасна не мертва.

Диковинный стон вырывается изо рта Лав, что-то среднее между ужасом и облегчением.

– Поясни, – требует Мир.

«Я и правда незаменима».

– Ну, эта… техника, обращающая людей в статуй из металла, в общем-то не предназначена для убийства. Она как ловушка. Ты же сам сказал, Мир, серебряный покров предназначен для того, чтобы тело заморозить, сохранить. Логично, что кто-то мог бы сделать это, чтобы потом подбросить труп через месяц-два куда-нибудь подальше от настоящего места преступления, когда все улики уже исчезли. Но опять же, зачем подбрасывать труп, который всё ещё заморожен в серебре, не расколдовав? Тогда же трюк становится очевидным. Вашего убийцу что, прервали, не дав завершить начатое? Тут? Сомневаюсь.

– Получается, Джасну бросили тут специально? – глаза Лаверны округляются.

Киваю.

– Её и полагалось найти в таком виде. Теперь она кажется мёртвой на вид и на ощупь, но на самом деле лишь застыла в моменте. – Я читала в одной из книг Влада о подобных ритуалах. Тогда мне казалось, что если буду знать все хитрости, то никто не сможет перехитрить меня. Как же я ошибалась.

– Святые ангелы. А это… больно?

– Нет, Лав, не больно. Ты не дышишь, ничего не чувствуешь, не понимаешь, что время идёт. Это как бесконечный момент между сном и пробуждением.

Поморщившись, Ади спрашивает:

– С тобой было так же?

– Нет, я знала, что моё время ускользает. – Однако вопрос заключается в том, кто и почему оставил спящую девушку в качестве послания? Предупреждения? Если она должна была напугать играющих с магией, то явно не напугала. Украдкой смотрю на Мира. Расправив плечи, он стоит теперь спиной к нам, невозмутимо и сдержанно, глядя куда-то на воду. Лаверна сказала, что Мир с Владом были – или до сих пор являются? – друзьями. А Мир спрашивал, убил ли меня Влад… «Нет, но это же абсурдно!» Только не Влад. Он ведь был тем, кто изначально дал мне шанс стать сильной, не может он быть нашим убийцей.

– Получается, мы можем разбудить Джасну? – уточняет Аделард.

Качаю головой.

– Только тот, кто проводил ритуал, может обратить ритуал. – Это плохо, но в то же время и хорошо. Если Мир думает, что Влад виновен во всём происходящем, то он тоже будет Влада искать, как и я. А это даёт мне причину задержаться рядом подольше, не просто притвориться полезной, а по-настоящему помочь в расследовании, тем самым помогая себе.

– Но есть кое-что, что мы можем попробовать, – я гляжу на Лаверну, а потом на Ади. – Я знаю одно зелье, которое может помочь нам заглянуть в последние воспоминания Джасны. Мне понадобятся кое-какие травы, её личная вещь, например платок или перчатка, и… – «Магия, которой я больше не владею».

– И ты не можешь это сделать, – словно прочитав мои мысли, Мир с пугающей быстротой разворачивается.

– Нет, могу! – вру я. Слишком поспешно, слишком неприкрыто, но мне ведь нужно выглядеть полезной. – Зелье называется морокс.

– Погодите, разве Нилам называет ту дрянь, которой приторговывает в ночном клубе, не мороксом? – спрашивает Лав. Она выкинула вафлю в кусты и теперь снова медленно становится прежней, уверенной собой.

«Нилам». Парень, который ночью возмущался из-за моего воскрешения. Ещё один человек, который знает, кем теперь является Полина, ещё один стражник моей истинной натуры.

– Да, я ему позвоню, – вытаскивая из кармана телефон, Мир отправляется в сторону главной аллеи. Никаких прощаний, никаких «идите за мной», никаких благодарностей.

– Как заметила Ярослава, это зелье, – Аделард многозначительно смотрит на Лав, – а не алкоголь, чтобы им приторговывать.

Отвечая, Лав корчит гримасу:

– Нет, Ади, это алкоголь, если он взбалтывает тебе мозги и оставляет их поджаренными как куриные крылышки.

Раздражённо вздохнув, Аделард лишь отправляется следом за Миром, в который раз тактично отказываясь от спора. Будто его натренировали вести себя как джентльмена.

– Знаешь, забавно, – глядя им вслед, Лаверна медлит рядом со мной. – Этот ваш Влад увидел в тебе что-то особенное, Яра, а? Что-то, что убедило его выбрать тебя в качестве друга да ещё и сделать тебя ведьмой потом. И в итоге ты оказалась способна убить, сколько, семь человек? – она отряхивает руки, смахивая вафельные крошки. – Интересно, что такого Влад увидел тогда в Мире, чтобы с ним подружиться. И на что способен сам Мир?

Часть II

Давным-давно Жизнь влюбилась в Хаос.

Однако Хаос уже любил.

Смерть.

«Сказка о сломленном короле»

10. Мир

– Может, поговорим наконец, Мир? – спрашивает Аделард, нагоняя меня. Ветви деревьев над головой качаются на холодном ветру, а в небе собираются тучи.

– Не о чем разговаривать.

– Да ну? Как насчёт мёртвой ведьмы, дышащей у меня за спиной? – теперь голос Ади не звучит настороженно, как звучал, когда он разговаривал с Ярославой. Ему не хватает вежливой сухости, которую привили Аделарду родители.

– Нет.

– Как насчёт Влада?

Я прислушиваюсь, чтобы убедиться, что Ярослава и Лаверна идут за нами. Трава шелестит в такт их шагам.

– Нет.

Ади не напирает, этим меня удивляя. Я с трудом сдерживаю желание повернуть голову и взглянуть ему в лицо, чтобы понять почему. Он ведь обычно никогда не упускал возможности меня поучать: никогда с тех пор, как его отец и мой решили, что мы должны быть друзьями, какими были и они; с тех пор, как мы с Ади подрались у всех на глазах, и наши разбитые в кровь губы убедили их в обратном. Аделард Лишан обожает правила – я их ненавижу, он им следует – я же умудряюсь только нарушать. Он оправдывает ожидания своего отца, мне же никогда так и не удалось заставить моего мной гордиться. Нам не суждено было становиться друзьями.

И всё же мы друзья.

– Ты опять это делаешь, Мир.

– Что?

Ади драматично вздыхает.

– Что, Лишан?

– Пытаешься добиться успеха во всём сразу. Найти убийцу, присмотреть за ведьмой, спасти Джасну. Вывести меня из себя? С магией или без, ты не можешь…

Мой взгляд буравит его висок, и я стараюсь изобразить столько недовольства на лице, сколько только могу, однако каким-то образом в душе у меня оказывается не так уж и много негативных эмоций. Каким-то образом после часов, проведённых с Огонёчком, у меня вообще нет эмоций. Эмоция – это она, она – слова и поступки, а я всего лишь звук, наполняющий пространство шагами рядом с ней. Как в сердце у мёртвой девчонки может быть столько всего?

Аделарда не обмануть моим сердитым взглядом. Когда мы были помладше, это срабатывало, но не теперь. Ади запинается на полуслове, но всего на мгновение, и моё поведение его скорее веселит, чем беспокоит, а потом его губы складываются в усмешку, когда мы огибает кустарник на углу аллеи.

– Ты не можешь быть идеальным, Мир.

– Кто сказал?

* * *

– Ты ведёшь себя эгоистично, – сказал отец, поймав меня, когда я попытался сбежать из дома впервые. Десять лет назад мне было всего девять, но я до сих пор слышу в голове его укоризненный голос, словно это было вчера. – Что подумают люди? Что ты не счастлив?

Я был счастлив. Должен был быть. В конце концов, это ведь мой день рождения, и дедушка подарил мне собаку. Каждый ребёнок мечтает о собаке, верно?

– Всё не так уж плохо, – продолжал отец, взяв меня за подбородок и повернув лицом к кухонному окну, чтобы рассмотреть пунцовый отпечаток на моей щеке, который через пару дней превратится в уродливый, чёрный синяк. – В следующий раз будешь думать, прежде чем бегать так быстро, да?

Я не ответил, глядя в окно. Зима снаружи всё окрашивала в белый: фонари, автомобили, дороги… Я обожал, как снег скрипит у меня под ботинками.

– Мир? Обещаешь?

– Да.

– Умница, – удовлетворённо кивнув, отец отпустил меня. – Приложи лёд на пару минут, а потом возвращайся на праздник.

И вот, праздник. Наш пентхаус напоминал мне музей, потому что Соён, новая жена отца, которую он подцепил в какой-то командировке, всегда следовала своему стилю: зеркалам в золотых рамах, антикварным вазам и картинам с мифическими сюжетами. «Место должно соответствовать владельцу, – говорила она. – Будучи лучшим адвокатом в городе, твой отец заслуживает только лучшего». Может, была права. Но она так заботилась о репутации, что порой не замечала, как нелепо выглядели её попытки: за роскошью не оставалось жизни.

Однако все ведь приходили к нам ради роскоши, так? Не ради жизни.

Я не мог сосчитать, скольким гостям улыбался в тот день и сколько раз слушал, каким отличным адвокатом однажды стану. «Точно как твой отец», – повторяли в унисон гости, которые смеялись над моим синяком и говорили, что скоро я вырасту серьёзным и взрослым, и все мои детские проблемы перестанут меня волновать.

– Девчонки и дорогие машины, – ухмылялся папа Аделарда. – Вот, что скоро будет тебя волновать.

«Откуда вы знаете?» – хотелось мне спросить. Каждый говорил о том, кем я стать должен, и никто о том, кем я уже был. Однако они выглядят так решительно, эти взрослые… Я им верил.

Теперь не могу вспомнить ни одного их поздравления, ни одного подарка, не помню даже, что подарил мне на девятый день рождения отец, но помню дедушку – и его собаку. Мою собаку. Белого хаски, чьи серебряные глаза блестели как две луны в ночи.

– Он будет твоим другом, когда почувствуешь себя одиноко, – сказал дедушка. – Всегда выслушает. Будет играть и, охраняя твои сны, спать рядом.

А потом щенок вдруг оказался у меня на руках, такой маленький комок меха и тепла. Я уставился на него в изумлении. Каждый ребёнок мечтает о собаке, но не я. Собаки верные и бескорыстные, а эта выглядела так, словно уже мне доверяла. Я ничего не сделал, лишь взял щенка на руки, и его глаза уже смотрели на меня так, будто он готов идти за мной на край света. «Он не может идти за мной. Я хочу сбежать. Один».

– Как мы его назовём? – голос у дедушки был добродушным, но сильным, непоколебимым, даже когда отец бурчал, что подобные подарки бесполезны, мачеха жаловалась, что собака притащит в дом грязь, а младший брат визжал от радости. Старика, кажется, ничто не могло сбить с пути. Дедушка был точно скала, точно море; он единственный говорил о том, кем я уже являюсь, а не кем должен стать.

– Не знаю. – Но я знал. Имя пришло ко мне, будто давно уже ждало своего часа. – Аамон? Как в той сказке, что ты мне рассказывал. – В сказке о ведьмаках, которые некогда жили среди людей: у одного из них был фамильяр, собака с орлиными крыльями. Тот Аамон наделял своего хозяина множеством талантов, даровал красноречие, невидимость и даже бессмертие. Аамон мог примирить врагов, а мог и развязать войну.

Глаза дедушки одобрительно сверкнули.

– Хорошее имя, Мир. Могущественное. – И всё же именно у дедушки всегда находилось имя для каждого. Для собаки, для бури, для улыбки. Особое слово. Вдохновляющая сказка. Не одна из тех банальных о драконах и рыцарях, которые непременно спасают королевства, какие мне читала мачеха до того, как у неё родился собственный сын. Нет, его сказки были из тех, что заставляют просить ещё, не с «жили они долго и счастливо», а с вопросительным знаком в конце. Знаком, который оставлял тебе выбор. О Герое без доспехов, который хотел спасти мир, но потерпел неудачу, за что был назван Злодеем; о Смерти, которая желала дарить жизнь, но была создана, чтобы её отнимать; об Ангеле, чьи крылья сгорели, и он уже не мог вернуться в рай.

– Вот, кем тебя сделали глупые сказки деда, – говорил отец. – Мечтателем. Мечтатели не выживают на этой земле.

– Не веди себя как тиран, Гриша. Я тебя не этому учил, – возражал дедушка. – Мир всего лишь ребёнок.

«Тиран». Я тогда не знал, что означает слово. Но запомнил его. Какая поразительная вещь, человеческий язык: что бы хорошее или плохое мы ни делали, всегда создаём слово, чтобы это назвать. Как трофей – или предостережение.

– Он мой ребёнок, и я не позволю тебе погубить всё, над чем я тружусь всю свою жизнь! – срывался в ответ отец. – Я делаю всё это ради него.

Потом прошло несколько лет, и… дедушка умер. И все его сказки исчезли вместе с ним.

И я наконец сбежал. С Аамоном, который уже не был крошечным щенком, а вырос большим, верным псом. Другом. Помню, я купил сигареты, потому что дедушка курил, уселся на мраморные ступеньки набережной, трепля пушистую шею Аамона, и вдохнул никотин. Запах напоминал мне о нём. Я представлял, будто дедушка снова сидит рядом, представлял, как он молчит долгую минуту, прежде чем начать новую сказку. Мне не хотелось верить, что его больше нет, ведь это означало, что всего того, о чём он мне рассказывал, тоже больше не будет. Не будет его слов и надежд. Это означало, что я остался один, что он проиграл, и у меня больше нет иного выбора, кроме как стать таким же, как отец.

Только Аамон со своими серебряными, как две луны в ночи, глазами по-прежнему был со мной как в тот день, когда мне подарил его дедушка. Его глаза казались неким связующим звеном – обещанием, что я всё ещё могу отыскать тот мир.

Отыскать магию.

«Почему ты сбежал?»

Люди говорили, у меня есть всё: любящая семья, светлое будущее, идеальная жизнь. Когда я просил новую игрушку, я её получал; когда я стал старше и попросил машину, я её получил. Дорогую. Машину, какой достоин лишь сын лучшего адвоката в городе. «Я люблю тебя, Мир, – сказал отец, протягивая мне ключи. – Ты заставишь меня собой гордиться». Отец меня любил, он сам так говорил. И я должен был любить его в ответ. Я восхищался им, боялся его, боготворил, но… Одного слова не хватало.

«Почему ты сбежал?»

Отец давал мне всё, о чём я просил. Он меня вырастил, платил за мою еду и одежду, и каждое путешествие на каникулах. Хотя моя мать и умерла, не успев подержать меня на руках, хотя ему и пришлось заботиться обо мне, учась и работая в юном возрасте, хотя у него теперь была другая жена и другой ребёнок. Он меня не бросил. Меньшее, что я мог сделать, это заставить его мной гордиться. По крайней мере, так говорили взрослые.

И всё же у меня никогда не получалось. Его улыбка исчезала, как только люди отворачивались, а его похвала никогда не была адресована мне. Когда я выиграл медаль в школьных соревнованиях по плаванию, этого было недостаточно. Когда стал старостой класса, этого было недостаточно. Когда поступил в университет на юридический факультет, как когда-то и он, этого было недостаточно.

Отец знал, как устроена жизнь, а я был мечтателем, неспособным на успех. Я выиграл серебряную медаль, а не золотую; староста класса – не староста школы; а если тебя не хвалят за идеально сданные вступительные экзамены, чем тут гордиться?

Все ждали от меня большего, а я всех подводил. Я по-прежнему не был лучшим, по-прежнему недостаточно старался. Не для отца.

Я сбежал.

Проведя два дня скитаясь по улицам, я вернулся домой, лишь когда полицейский нашёл меня спящим на скамейке в парке.

– Думаешь, это смешно? – спросил тогда отец. Он никогда на меня не кричал, его голос был тихим и ровным, и я не мог предугадать, что случится дальше. – Мне пришлось унижаться, звонить другу в полицию и просить тебя найти. Вот, значит, как ты счастлив? Я работаю день и ночь, чтобы у тебя была кровать, а не скамейка. Если бы не я, мы бы до сих пор жили, как жил я в твоём возрасте, считая копейки, чтобы купить хлеб. – Пряжка его ремня сверкала ярко в тот день. – Если ты не понимаешь, я тебе помогу.

Так ярко.

Отец знал, как устроена жизнь, как быть успешным, уважаемым и незаменимым. Как быть лучшим. И если я недостаточно старался, он знал, как мне помочь. Потому что любил меня.

Его ремень всегда будет напоминать мне об этом.

* * *

– Я могу быть идеальным, Ади, – кисло улыбаюсь я, когда мы подходим к его припаркованной у рощи машине.

Симпатичная физиономия Аделарда скептически морщится:

– И как же?

– Я знаю тайну. – Мой взгляд устремляется к тропинке между деревьями, к Ярославе, шагающей следом за нами. – Не обязательно быть кем-то особенным. Нужно лишь сделать так, чтобы люди поверили в особенную сказку о тебе.

11. Ярослава

Пока мы ждём Нилама и его морокс, возвращаемся в квартиру Мира. Аделард тут же уходит, а Мир запирается в своей комнате, ничего не говоря. Только Лав готова поболтать, но запах того, что она пытается испечь, скоро выгоняет меня из кухни. Я распахиваю окно в своей спальне, чтобы отделаться от аромата подгоревшего теста и, отворачиваясь от штор, случайно замечаю блеск зеркала в латунной раме в углу.

Всё внутри у меня сжимается.

Я не хотела видеть Полину, не хотела знать в лицо ту, кого планирую обречь на нечестную смерть, чтобы самой остаться в живых, по крайней мере пока не уничтожу собственные кости и у меня не останется иного выбора, кроме как жить в этом теле. Однако теперь я вижу своё новую внешность и – не могу не поддаваться эмоциям.

Магия жестока. Но столь соблазнительна…

Полина красивая. Может, не природная красота, но красота той, которая любит спорт по утрам, не жалеет денег на уход за кожей и достаточно отдыхает. Кто-то скажет, что глаза у неё посажены чуточку широковато, но я бы сказала, что из-за этого она выглядит необычной, мистичной. «Мои глаза», – я прижимаю ладонь к отражению, сама не заметив, как подошла к зеркалу, и гляжу в карие глаза, глядящие на меня в ответ. Тепло разливается по телу робкой волной. Может, это самоубеждение, но радужки глаз кажутся мне того же оттенка, что были и мои. «Цвет весеннего леса, – сказал однажды Влад. – С вкраплениями солнечных лучей».

Спугивая мою тоску, на пороге комнаты появляется Лаверна.

– На что вытаращилась? – интересуется она, выгибая на меня любопытную бровь. В руке у неё сгоревшее печенье, которое напоминает кусочек угля, покрытый глазурью. – Ой, да не дрейфь, тебе досталась вполне сносная новая мордашка. – Она протягивает мне печенье, а когда я отказываюсь, качая головой, гордо надкусывает сама. – Пошли. Нилам сказал, что готов встретиться.

* * *

Сумерки уже опустились на город, когда наше такси останавливается посреди неосвещённой, пустой улицы, однако это не смущает ни Лав, ни Мира, когда они отправляются между зданиями, в сторону неприметной металлической двери, ведущей в подвал.

Воздух здесь странный, словно гипнотизирующий, легче и слаще, однако не могу определить для себя это чувство. И ступеньки за дверью не выглядят радушно, но что может произойти с мёртвой девчонкой, верно? Говорят, дважды не умрёшь.

– Не волнуйся, это не ловушка для ведьм, – произносит Мир, замечая мою нерешительность. Когда он толкает вторую дверь внизу лестницы, в уши нам ударяет музыка.

Несмотря на то что сюда невозможно забрести случайно, место переполнено – нет, набито – людьми. Прожекторы сверкают, гости веселятся, смех льётся из всех углов. Это не просто модный ночной клуб, куда приходят хорошо провести время, это место, куда приходят забыться. Забыть своё имя и прожить ночь так, будто она последняя на земле. Безумие.

«Магия», – вот что за странное чувство, осознаю я. Огромная руна на потолке, сигилла тишины: ни звука не просачивается наружу, никто ничего не слышит на улицах или же на верхних этажах, но здесь музыка сводим с ума.

Лав тут же исчезает в толпе, пританцовывая, словно всегда была частью этой стихии. Мир, однако, остаётся рядом со мной, угрюмо озираясь по сторонам. На миг мне хочется сбежать и тоже скрыться среди людей, просто назло ему, чтобы посмотреть, что он будет делать. Бросится за мной? Закричит, чтобы выключили музыку? Будет ждать? Задумчиво пробегая глазами по залу, я замечаю неоновую вывеску над барной стойкой. «Девятый круг», – гласит она, первые буквы каждого слова изображены в форме тающих осколков льда. У Данте в «Аду» девятый круг был ледяным.

– Хочешь потанцевать? – вдруг спрашивает Мир, его голос едва различим за шумом.

Я поворачиваюсь к нему, но он тут же отводит глаза, делая вид, что рассматривает танцпол. Мне всегда хорошо удавалось читать эмоции людей; даже до того как я стала ведьмой, могла понять, расположен ли кто-то к дружбе или же замышляет недоброе. Хуже того, я перенимала эмоции людей на себя. Впитывала их, как почва капли дождя. Если кто-то смеялся – мне хотелось смеяться, если кто-то плакал – мне хотелось рыдать. «Ты подпускаешь всех слишком близко к сердцу, — сказала однажды сестра. – Нужно перестать быть такой доверчивой, или в один прекрасный день ты разобьёшь эту свою глупую штучку, что бьётся у тебя в груди».

Однако когда дело касается Мира, я не могу его разгадать. Он знает, что я не Полина, и явно не собирается становиться другом для меня, даже не смотрит мне в глаза и избегает прикосновений, но уже не впервые пытается завязать беседу. И может, моё сердце и глупое, но я понимаю, когда чей-то интерес искренен.

– Нет, я не танцую, – осторожно говорю я, ожидая подвоха.

Мир облизывает губы, колеблясь, отлично понимая, что я всё ещё смотрю на него.

– Выпить?

– Нет.

– Хоть что-то?

– Да, сумку с костями и билет туда, где вас всех рядом нет. – Я готова к его темпераменту. Вместо возражений, однако, он одаривает меня косой улыбкой.

– Нет, Огонёчек.

– А танцевать и пить ты бы меня отпустил, если бы я хотела?

– Нет.

– То есть я твоя пленница.

– Пленница? – его глаза почти что встречают мои, однако он отлично контролирует эмоции, делая вид, что просто переводит взгляд, чтобы посмотреть на лестницу, ведущую к балконам с VIP-столикам. – Где же тогда твоя тюрьма?

– Ты меня шантажировал, чтобы я вам помогла, – не могу сдержать циничный смешок в ответ.

– Что-то мне подсказывает, что между шантажом и сделкой есть разница. И твоя вполне неплоха: свобода от ямы в чистилище, или где ты там была, в обмен на простую помощь.

– Уверена, что разница есть и между свободой и годовым отпуском.

Мир не отвечает. На вершине лестницы, куда он смотрит, появляется парень: из-под шапки того торчат ярко-синие волосы, а татуировки покрывают смуглые руки от запястий до самой шеи, где их не скрывает футболка. Однако ни краски, ни чернила не помогают его скучающему выражению лица. Прибывший лениво разглядывает толпу, видит Лав и направляется было к ней, но потом замечает Мира. И меня. И его губы складываются в очевидное: «Блядь».

Вот, значит, тот самый Нилам.

– Я же говорил, что не хочу видеть её, Мир, – ворчит Нилам, протискиваясь сквозь толпу и подходя к нам. Даже за музыкой я замечаю, что говорит он чуточку медленнее, чем большинство людей, будто не уверен в своих словах – или наоборот, слишком уверен в каждом слове и каждом скрытом за ним смысле. И, раз он уверен в себе, спешить ему некуда.

– Мне что, надо было оставить ведьму у себя дома одну? Я не могу просить приглядывать за ней Кадри, Ади занят, а Лав… – Мир дёргает подбородком, указывая на бар, где Лаверна уже заглатывает рюмку водки, – …это Лав.

Нилам понимающе фыркает, а потом снова устремляет на меня взгляд – придирчивый, пронзительный, как те осколки льда, царапающий меня холодным презрением. Его зеленовато-голубые глаза долго-долго изучают меня с ног до головы, разглядывая каждый сантиметр моего тела, точно ища трещину, подсказку, намекающую на мою мёртвую природу.

– А я тебе говорил, чтобы ты сегодня тут веселился потише, Нилам, – продолжает Мир.

– Тут тихо. – Тот наконец отворачивается, чтобы взглянуть на друга. Однако за миг до этого я вижу в его глазах некую искру, беспокойную мысль. «Что, не нашёл, что искал?» Он разочарованно ведёт плечами. – Смотря с чем сравнивать, конечно.

– Я имел в виду без магии.

– И как ты себе это представляешь, Мир, если люди приходят сюда за магией, и она буквально витает в воздухе? Это не библиотека, чтобы вести себя тихо.

«В воздухе?» – ловлю себя на том, что нюхаю воздух. В клубе пахнет сигаретами, разлитым алкоголем и потом. Ни разу не слышала, чтобы магия витала прямо в воздухе, но если так… могу ли я её использовать?

Мир молчит многозначительную секунду:

– Вообще-то библиотека.

А затем происходит нечто совсем ошарашивающее. Они оба начинают… смеяться. С Аделардом в Берёзовой роще Мир смеялся над какой-то шуткой; как только о шутке забыли, вся радость и задор исчезли, однако теперь Мир лыбится будто свободен. Будто распахнулась некая дверца, и я впервые вижу его настоящего. С Ниламом они хохочут беззаботно, естественно и по-панибратски как лучшие друзья, когда даже глаза сияют, озарённые светом счастливой души. Над какой-то своей личной шуткой, которую я права знать, видимо, не имею.

Одиночество с новой силой впивается в меня своими когтями, кусая и жаля. У меня никогда не было компании друзей с личными шутками. Всегда везде была шуткой я – посмешищем, достойным лишь плевка в спину. Кроме того, моего лучшего друга больше нет, и даже ещё до того, как Богдан погиб, я разрушила нашу дружбу с ним. Эти же двое сейчас такие лучезарные, что аж противно!

Я громко прочищаю горло.

– Обычно, когда люди говорят о ком-то, стоящем рядом с ними, в третьем лице, – произношу сухо, – они тем самым силятся продемонстрировать своё превосходство и получить над собственной жизнью контроль, которого не имеют.

Нилам перестаёт гоготать.

– Да неужели? – но его голос до сих пор пропитан азартом, ни капли раскаяния. – А ты что, Славич, зомби-психиатр? В аду есть курсы по подготовке? Тогда запиши меня заранее.

От его дерзости у меня в ответ раздуваются ноздри.

– Так всё, хватит острить. – Мир хлопает друга по плечу, снова резко серьёзнея и уверенно прерывая нашу с Ниламом ссору до её зарождения. – Давайте просто сделаем то, ради чего собрались. Я всё ещё хочу сегодня ночью поспать.

Когда Нилам ведёт нас мимо танцующих и вверх по лестнице, я всё же шиплю ему вслед:

– Я была не в аду!

Вальяжным взмахом руки Нилам указывает на вечеринку:

– Ну что ж, тогда добро пожаловать.

* * *

Мы проходим мимо VIP-столиков и заходим в тёмный коридор, деревянный пол которого противно скрипит под ногами. В самом его конце пыльная дверь. Нилам поворачивает ключ в замке и жестом приглашает войти.

Заходя, я едва удерживаюсь от того, чтобы не ахнуть. Не считая одеяла на диване, кружки недопитого кофе и разбросанной кое-где одежды, всё остальное в этой комнате – волшебство.

Мои любопытные глаза скользят по витиеватым наполненным дымом сосудам, покрытым перламутровой пудрой сушёным травам и лепесткам цветов в янтаре… Всё блестит и сияет, и шепчет о тайнах. Если не учитывать дом Влада, я никогда не видела места, наполненного сакральными предметами. Может, Нилам был прав, переживая о моём визите? Я могу, например, украсть вон тот аметист с полки, чтобы перезарядить свой кулон, или же мешочек с маковыми семенами с подоконника, и Мир будет сладко спать, пока я обыскиваю его квартиру в поисках своих костей.

– Притронешься к чему-нибудь, и я сломаю тебе пальцы, – Нилам закрывает дверь. Музыка превращается в приглушённое эхо. – А потом вылечу заклинанием и снова сломаю.

Моя рука замирает на полпути к раскрытой на стуле книге. Я наклоняю голову в его сторону, Нилам смотрит на меня в ответ с вызовом. «Ему не понравится этот вызов».

– Попробуй, – с нарочитой самоуверенностью я скидываю книгу со стула и усаживаюсь сама. – А я сломаю тебе нос. Носы никогда не заживают правильно. – И снова я замечаю ту необъяснимую мысль в его зрачках вместо ответа. Мгновение, и той уже нет. Словно брошенная в бездонный колодец монетка. Он меня не боится, однако всё равно видит во мне что-то, что заставляет оставаться настороже.

– Я нашёл морокс, – легко меняет тему разговора Нилам в следующий миг, проходя мимо меня к книжной полке. – Но это последний пузырёк.

– Последний? – голос Мира звучит обеспокоенно. «Интересно». Чтобы создать подобной силы зелье, помимо основных ингредиентов, необходима магия – капля крови того, кто обладает магическими способностям. Иначе это просто вонючее варево. Однако Влад – единственный, кого я знаю, чья кровь пропитана магией.

«Получается, Влад помог вам создать морокс, а теперь вы на него охотитесь?» – я кошусь на Мира. Он упёрся плечом в оконную раму, забавляя себя тем, что вертит между пальцами драгоценный камешек с металлическими прожилками. Хотелось бы мне с такой же непринуждённостью провертеть его мысли в своей голове, узнать, о чём он думает. Может, тогда я бы выяснила, что произошло у них с Владом – потому что пока между ними ничего общего. Влад ненавидел толпы, Мир же чувствует себя уверенно среди людей; Влад появлялся и исчезал словно призрак, а присутствие Мира ты чувствуешь издалека: как только он заходит в комнату, то будто бы занимает всё свободное пространство. Точно гроза, точно снежная буря в полночь.

Что-то отскакивает от моего ботинка, когда я ёрзаю на стуле. Опустив глаза, вижу маленький жёлтый топаз. Не аметист, жаль.

– Вы уверены, что Джасна жива? – спрашивает Нилам, доставая с полки крошечную бутылочку с чёрной, как оникс, жидкостью, и добавляя несколько капель в свою кофейную кружку. – Потому что если нет, мне конец после того, как я попытаюсь заглянуть в воспоминания мёртвого человека.

– Погоди, – его слова заставляют меня позабыть обо всём моём любопытстве. – Ты собираешься это пить сам? Я думала, вы хотите, чтобы я…

– Ты вообще знаешь, как это работает, Славич?

Я сглатываю.

– Конечно. – «В теории».

Нилам вскидывает свои густые брови, держа кружку в одной руке, а перчатку Джасны, которую до этого раздобыла Лав, в другой.

– Ты пьёшь это и… засыпаешь, – начинаю я медленно, пытаясь припомнить, что однажды читала. – Загвоздка лишь в том, что нужно быть постоянно сконцентрированным, непрерывно помнить о том, что это воспоминания, а не реальность и не твои собственные мысли, не сон. Потому что один неверный шаг, и можно запутаться в собственном подсознании. Потерять связь с действительностью, сойти с ума. – Мой взгляд мечется между ним и Миром, потому что оба слушают меня, но молчат. – А ещё воспоминание за воспоминание. Взяв одно, ты должен отдать одно из своих взамен. Забыть день из прошлого.

Одобрительно кивая, Нилам присвистывает:

– А она домашку-то делала, Мир. Вижу теперь, почему ты предпочитаешь подобный актив живым. Мы можем использовать книжку, которую она называет мозгами.

– Я не энциклопедия.

– Конечно нет, детка. Слишком холёная для старой бумажки. И ты когда-нибудь использовала морокс прежде?

Я раздумываю над тем, чтобы соврать. Может, смогу использовать зелье, чтобы пережить свой собственный последний день заново, увидеть лицо человека, который был рядом со мной в ту ночь. Однако не уверена, что смогу вспомнить то, что моя память заблокировала намеренно. Кроме того, возможность пережить снова тот кошмар не входит в мой список желаний.

– Нет, – качаю головой я. – Не использовала.

– Что ж, тогда да, его собираюсь пить я, – откидывая одеяло, Нилам плюхается на диван. – А теперь валите. Нечего пялиться, как извращенцы, пока я сплю. – Делает глоток, морщась. – Позову вас, когда закончу.

– Надеюсь, не как в прошлый раз, – цокнув языком, Мир подкидывает камешек с металлическими прожилками в воздух, ловит на лету и направляется к двери.

Но я не двигаюсь.

– У тебя есть воспоминание, которое ты готов забыть навсегда, Нилам? – спрашиваю я.

– Куча.

– О чём?

– Детство.

12. Ярослава

– Разве можно использовать зелье как алкоголь? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся в коридор. Ближе к полуночи вечеринка, кажется, стала лишь громче, смех безумнее, а воздух горячее.

– Что, твои волшебные книжки не научили, как веселиться с помощью магии? – Мир замирает на углу лестницы у перил, глядя на танцпол внизу. Два прожектора отбрасывают свет ему на лицо, один синий, другой фиолетовый, и профиль Мира запечатлён между ними, точно картина, которую ты тайком наблюдаешь сквозь замочную скважину на рассвете. В красках утреннего, обманчивого тумана.

– Нет.

– Не слушай Лав, морокс не алкоголь. Она путает обман и обманщика. Морокс, конечно, может свести с ума, окажись он в коварных руках, но и лекарства тоже опасны, если использовать их не по назначению, верно? С магией так же, – продолжает он, поправляя правой рукой запонку на левом манжете. По-прежнему отказывается смотреть на меня. – Если же не злоупотреблять, морокс способен не только показать чужие мысли, но и приглушить твои собственные. Помочь ненадолго забыть о насущном, что вне нашего контроля, погрузиться в прекрасный сон без сновидений, но в то же время продолжать бодрствовать. Увидеть всё таким, какое есть, душой, а не разумом. Никаких переживаний, никаких ожиданий, никаких осуждений. Столь желанная всеми жизнь в моменте. – Мир вздрагивает, когда его пальцы сжимают запонку чуть сильнее, чем нужно. – Блин.

Мы оба смотрим на каплю крови на кончике его пальца, лишь она одна в этот миг связывает наши взгляды.

– Подожди здесь, хорошо? – не дожидаясь моего согласия, он отправляется вниз по ступенькам.

«А куда я уйду?» – думаю я, наблюдая, как он подходит к бару и берёт салфетку, чтобы стереть кровь. Бармен предлагает напиток, Мир отказывается, но потом просит что-то, из-за чего бородатое лицо парня перекашивает от удивления.

От нечего делать я снова лениво оглядываю клуб. Теперь, рассматривая всё получше, думаю, понимаю, что имел в виду Нилам, говоря, что люди приходят сюда за магией. Всё кажется обыденным, однако за вуалью пьяной беззаботности есть что-то… приятное. Вкус прогулки в ночи, когда никто не подслушивает, не подглядывает, не обращает внимания на твои ошибки. Аромат свободы, – по крайней мере, такой была для меня всегда магия.

Большинство напитков в руках у людей слегка светятся изнутри, точно неоновые. И каждое лицо чуточку дерзкое, чуточку самоуверенное. «Никаких ожиданий, никаких осуждений». Позволишь ли себе быть самим собой, если уверен, что никто не станет подвергать твои взгляды и решения критике? Вот он, подземный мир, который я жаждала найти всю свою былую жизнь, где каждому есть место. «А мне до сих пор нет».

Отделившись от танцующей толпы, у барной стойки появляется Лаверна, её щёки горят, а волосы растрепались. Она свешивает руку Миру на плечо и что-то весело шепчет ему на ухо.

Мир качает головой.

Лав тогда берёт его под руку и тянет, увлекая присоединиться к ней в танце. Когда Мир остаётся сидеть как скала, она вздыхает, плюхается на стул рядом и начинает всё сначала.

– …никогда! …до… сегодняшнего дня! – долетает до меня её голос отрывками, когда меняются песни.

Вместе с ответом Мир кивком указывает в мою сторону. У меня перехватывает дыхание, когда взгляд Лаверны устремляется наверх. Она не видит меня в тени угла лестницы, однако я вижу недовольство, искажающее её лицо. «Она?» – Лав указывает пальцем наверх, опять опуская глаза на Мира.

Мир кивает.

Я внезапно чувствую себя беззащитной, будто снова стала маленькой девочкой, уклоняющейся от летящих в неё за школой камней. Она, что? Та, которая портит вечер? Та, которая нас всех спасёт? Не хочу быть ни той, ни другой. Кислая обида оседает на языке при мысли об этом. Я мечтала о том, чтобы избавиться от своих сил целых два года до того, как умерла, потому что магия отравляла мне жизнь, а теперь хочу силы обратно? Снова становлюсь прежней собой, нуждающейся в поддержке и защите. Слабачка. «Трусиха». Простая… девчонка. Но почему мне этого недостаточно? Татии было достаточно.

Две подвыпившие девушки, обнявшись, пошатываются на лестнице и врезаются в меня. Они вот не выглядят беззащитными. Их разгорячённые тела толкают меня, чуть не сбивая с ног, и я хватаюсь за перила, чтобы удержаться, больно ударяясь бедром о металл.

– Упс, моя вина, – хихикает одна, пока вторая над ней смеётся.

Извиняясь, они исчезают среди мерцающих огней прожекторов так же быстро, как появились, но когда я снова поворачиваюсь к бару, Мира и Лав уже нет. «О, ну разумеется». Они же здесь не ради меня – это я здесь ряди них. Из-за них. Благодаря им. Однако они мне не друзья, чтобы составлять компанию. Ну, и как тогда я могу им доверять? Верить, что они не уничтожат последние крупицы моей души? Все всё уничтожают, порой даже непреднамеренно. «Я уж точно всё уничтожила».

– Выглядишь так, словно у тебя экзистенциальный кризис, – у меня перед глазами появляется бокал с красной, как вино, жидкостью, без всякого магического свечения. Не нужно даже гадать, чтобы знать, что это бледная рука Мира держит напиток. – Правда, кризис? Время неподходящее.

– Сказала же, что не хочу пить, – растерянно оглядываюсь по сторонам, но Лаверны рядом с ним нет.

– Как знаешь. – Мир делает глоток из своего бокала. – У нас час или два, которые нужно скоротать, пока Нилам не проснётся. Но это не значит, что я позволю тебе развлекаться. Гранатовый сок, никакого алкоголя. – Его голос звучит так обыденно, так услужливо, что я задумываюсь, выдало ли ему моё лицо всю мою внутреннюю скорбь или же это его очередная попытка завязать беседу. В любом случае я устала притворяться несокрушимой.

– У меня денег нет, – признаюсь я.

– Так вот почему ты весь день голодаешь? – замешательство преображает лицо Мира, смешинки пляшут в зрачках. – Никто тебя и не просит платить. Считай, ты наш гость с того света, если так проще. Да и клуб Нилама, всё за счёт заведения, – он снова суёт бокал с соком мне в руки. «Ясно теперь, почему бармен удивился. Какой идиот станет просить что-то помимо алкоголя на ночной вечеринке?» – Пошли, найдём менее назойливое местечко, чтоб ждать.

Последнее, что я замечаю, следуя за Миром обратно вверх по лестнице: Лав. И её колкий, обиженный взгляд.

* * *

Вместо того чтобы возвращаться в комнату Нилама, Мир откидывает шторы, обнажая закрытое фанерой окно в стене посреди коридора, затем отодвигает и фанеру, и я вижу пустую крышу примыкающего к этому соседнего низенького здания. Снаружи тихо и куда спокойнее, чем у меня в мыслях, так что выскальзываю без колебаний.

– Тут показывают фильмы? – спрашиваю я, увидев пластиковые стулья, повёрнутые к глухому, без окон, отрезку стены.

– Летом, – кивает Мир и осторожно перекидывает ногу через подоконник, чтобы не расплескать свой напиток. – У тебя будет возможность увидеть.

Здание стоит у реки, и зыбкие отражения уличных фонарей покоятся на чернеющей водной глади. Реку обрамляет мраморная набережная, влажная и блестящая от воды, уходящая вправо и влево так далеко, как только позволяет видеть ночь. Мрамор точно такой же, как в моём родном посёлке, разница лишь в том, что в Чернодоле сохранилась только крошечная часть этой набережной.

– Гроза собирается, – говорит Мир, останавливаясь у высокого парапета, окружающего крышу, рядом, но в безопасном шаге от меня. У него прямая спина и расслабленная поза, однако взгляд бегает по мостам, будто ища, на что отвлечься. Каким бы уверенным он ни казался, ему неуютно в моём присутствии.

И всё же мы здесь. Вдвоём. Почему?

Однажды я пришла к выводу, что существует такой особенный возраст, особенный год, когда происходит нечто значительное, шокирующее, в жизни каждого. Когда вселенная разбивает остатки твоих детских мечтаний вдребезги или же заставляет тебя самостоятельно от них отказаться. Когда ты перестаёшь верить в справедливость. Личная катастрофа, – как я это для себя назвала. Моя? Когда пошли слухи о том, что я убила собственную семью.

Если, точно как я, Мир однажды возжелал стать сильным, решился пойти дальше дозволенного и преломить законы природы, обратившись к магии и тем самым прокляв свою душу, то это и был день его катастрофы. Ещё до того, как он вернул к жизни меня, до того, как какой-то псих вздумал убивать пользователей магией.

Глядя на реку, Мир задумчиво прикусывает нижнюю губу. На губе у него крошечный, почти что незаметный шрамик. «Что же за гроза правит в твоих мыслях, Мир?» – думаю я, но вслух спрашиваю лишь:

– Почему ты не сказал, что вы с Владом были друзьями?

– С чего мне было рассказывать? – не мигая, он поднимает глаза к небу.

– Он в городе.

– Это вопрос?

– Предположение.

Мир ставит бокал и упирается локтями о каменный парапет.

– А давай сыграем в игру? Правда за правду, – в его голосе проскальзывает нотка тепла, но звучит она скорее как вежливость, а не доброта. – Ты первая.

Не могу понять, всерьёз ли он, но не могу и рассказать ему всю правду. Никто её не знает, а учитывая, что я теперь не помню лица людей, которых однажды любила, не уверена, что сама знаю всё. Однако стоит попробовать, да? Я так долго искала кого-нибудь, кто готов выслушать и понять, может, это мой шанс.

С притворным равнодушием я делаю глоток сока, и его горьковато-сладкий привкус оседает на кончике языка.

– Ненавижу гранатовый сок, – говорю.

Мир усмехается, прищуриваясь, когда ветер целует его худых щеках:

– А я обожаю гранатовый сок.

– У меня… – моя смелость пробуждается слишком быстро. – У меня был сигилльный шрам.

– Не считается. Я уже знаю, что ты была ведьмой.

– До этого я хотела стать врачом.

Это отчего-то срабатывает. Взгляд Мира наконец устремляется в мою сторону, и он собирается снова усмехнуться, однако при виде моего лица, замирает.

– Серьёзно? – говорит он. – Хотела спасать людей? И…

– И убила, да. Спасибо за напоминание.

– Почему?

– Почему убила?

– Нет, почему врачом? – его внезапное любопытство застаёт меня врасплох.

– Я хотела изучать психологию, научиться понимать, почему люди поступают так, как поступают.

Мир не отвечает, однако в уголках его глаз собираются едва заметные морщинки, намекая на… тоску?

– Никогда не хотел изучать закон, – он переводит глаза на свой бокал, задумчиво ведя кончиком пальца по кромке стекла, – отец принял решение за меня. У него всегда был план, у меня никогда.

– Ни разу не видела своего отца.

– Может, тебе повезло.

– А чего хотел ты?

– Какая разница? – будто с отвращением, он отталкивает бокал, и тот оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего. И рука Мира оказывается в нескольких сантиметрах от моей – ближе, чем когда-либо. – Куда проще быть тем, кем хотят тебя видеть люди. Тебе, как никому другому, это должно быть известно, Огонёчек.

Его слова обжигают. «Это больно», – хочется мне сказать. «Жизнь – это больно», – хочется, чтобы Мир ответил, чтобы понял. Но может ли он? У него есть дом, друзья, семья. У меня же не осталось никого, ради кого стоит жить. Единственное, что мной ныне движет – страх не жить.

Наша беседа затихает, и лишь ветер теперь шепчет вокруг, принося запах дождя издалека. Развернувшись, я упираюсь спиной в парапет и вдруг понимаю, что узнаю здание. Когда мы вошли в подвал клуба со стороны переулка, у меня не было возможности его хорошенько рассмотреть, но сейчас я уверена, что ходила мимо раньше и даже бывала внутри. Это и правда библиотека. Историческая библиотека Сент-Дактальона. «О-о…» Теперь я поняла шутку.

Уже поздно, ни в одном из окон не горит свет, и мой взгляд крадётся выше, выше, выше, к самой крыше на фоне неба без звёзд. Там что-то двигается. Я прищуриваюсь, ожидая увидеть ворону или голубя, но… Это больше, чем птица. И клубится, как дым. Мгновение, и на краю крыши стоит человеческая фигура. Глядит прямо на меня.

Мгновение, и мне снова холодно.

«Смерть просто так не отпускает тех, кто принадлежит ей».

Мгновение, и ничего нет.

«Твой выбор…»

Пугливая дрожь бежит змейкой по позвоночнику. «Нет, не может быть». Обеспокоенно кошусь на Мира, но он по-прежнему рассматривает реку, и его зрачки заволокло туманом раздумий.

– Кое-кто однажды сказал, что Влад – демон, – вспоминаю я выдумки Татии.

Мир поворачивает голову и – наконец-то – смотрит мне прямо в глаза. Под тяжестью его пронзительного, бездонного, всецело и резко заинтересовавшегося мной взгляда я нехотя сглатываю.

– И? – уточняет он. – Ты поверила в то, что тебе сказали?

– Демоны не ломают ноги.

– Ломают, если хотят, чтобы кто-то подумал, что они люди.

– Так поэтому ты решил, что меня убил Влад? Потому что веришь в глупую старую сказку о том, что существует бессмертный демонический сын первого ведьмака и первой ведьмы, и думаешь, что это Влад?

– Это два вопроса, – Мир мрачнеет. – Две правды.

– Тогда задай и мне два.

Рука Мира по-прежнему очень близко к моей, и что странно, он не отступает. Наоборот, точно переминаясь с ноги на ногу, делает маленький шажок в мою сторону.

– Ты же помнишь, что не можешь солгать человеку, у которого есть сигилльный шрам, верно? – спрашивает он, помедлив.

Сбитая с толку его намёком, я не сразу нахожу, что ответить. Мир что, только что признался, что Влад наделил и его магией? Что он чувствует, как я сейчас нервничаю? Как у меня только что чаще забилось сердце в ответ на его шаг ближе ко мне? Неужели заставляет моё сердце биться чаще он? Но ведь если магия и правда текла по жилам Мира всё это время, он знал, что я чувствую с того самого момента, как я открыла глаза на кладбище. Зачем тогда задавал столько вопросов, если мог просто прислушаться к моему сердцебиению? Если мог заставить меня чувствовать что угодно, заставить испытывать отчаянный страх или дурманящую симпатию и убедить в чём угодно, зачем пытался договориться и предложил мне год жизни?

– Я могу просто перестать говорить, Мир.

– А мне и не нужны твои слова, чтобы знать правду. – Новый шаг. Ещё несколько таких фраз, ещё несколько шагов, и он зажмёт меня у стены для фильмов, рядом с которой мы стоим. Но он ведь не станет так делать, правда? Да и зачем? Нет, он избегает даже мимолётных прикосновений ко мне, я ему противна.

– И в чём же заключается моя правда? – тревога, то ли моя, то ли уже напускная, разливается горячей волной под кожей.

– Начнём с того, что я тебе не нравлюсь. – Ещё шаг. Ветер проносится между нами, растрёпывая вороные локоны Мира. Волосы у него достаточно короткие, чтобы назвать причёской, однако и достаточно длинные, чтобы можно было убрать локоны за уши, и я ловлю себя на мысли о том, что хочу протянуть руку и исправить созданный ветром беспорядок. «Прямо сейчас мне не нравится, что я предпочитаю тебя одиночеству».

Нет, это не по-настоящему.

Я не боюсь.

Не очарована.

Может, это чувства Полины, а не магия? Дежавю? Может, они вдвоём когда-то уже стояли на этой самой крыше, и Лав когда-то уже ревновала их? Единственный фонарь в углу отбрасывает на нас свет, и лицо Мира похоже на узор из теней, пробуждающих воображение. Его челюсть и скулы бледны, словно вырезаны из мрамора, как статуи ангелов на мостовой, а мрак клубится в его глубоко посаженных глазах, будто он и не человек вовсе. Кем бы ты ни представлял этот мрак – это он. Он мог бы даже быть Владом. Мир ни капли не похож на Влада при свете дня, однако здесь и сейчас… «Давай сыграем в игру». Он ведь не хотел рассказывать мне свою правду, а хотел послушать мою. «И? Ты поверила в то, что тебе сказали?» Испытать меня.

Мысль как тупой нож, вонзённый в грудь собственными руками. «У Мира есть шрам. У Мира есть магия. Мир – ведьмак». И вот оно, то самое чувство, когда стоишь у смертельной пропасти: сдавайся в её объятия или беги.

Но почему же меня пугают его слова, а не он сам?

– Это всё, что ты можешь сказать? – я выпрямляю спину, бросая ему вызов, не позволяя себе стушеваться. Мир едва ли выше меня, и я использую это, покачиваясь на цыпочках, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Чтобы мы были на равных.

Он моргает, смутившись, и уверенность на секунду тускнеет в его глазах. Однако потом собирается с новой силой, угрюмой и тёмной, как копоть.

– Дело не в магии, а в том, что видно невооружённым глазом, – говорит он. – Я наблюдаю за тобой всего день и уже вижу, что ты отворачиваешься от каждой возможности, какая тебе выпадает.

«Я ищу возможности, придурок».

– Отшучиваешься, притворяешься, играешь в равнодушие, врёшь всем, включая саму себя, потому что… почему? – последний шаг, и я в ловушке. Мир теперь слишком близко, чтобы это можно было назвать вежливой дистанцией. Чувствую тепло его тела, загораживающее меня от ветра. Это беспокоит, это интригует и злит, это… не знаю, и не хочу даже думать об этом, но понимаю, что смогу даже дотянуться до его губ, если всё-таки позволю себе представить, что передо мной Влад. – Ожидаешь какого-то нападения, ждёшь войны, готовишься к предательству ещё до того, как то произошло? Потому что кто-то однажды предал тебя, хотя ты даже не помнишь кто, даже не говоришь, что чувствуешь на самом деле.

«Злость».

– Страх, – понизив голос, он продолжает тихо, почти что издевательски ласково. – Не рассказываешь о своём прошлом и даже не пытаешься объяснить свои преступления. Почему все думают, что ты убила собственную семью, Ярослава? Почему твоя семья погибла в огне, но не с тобой, а в другом доме, всего на сутки раньше? – Ком встаёт в горле, когда руки Мира тянутся вниз, и его пальцы смыкаются на моих запястьях, удерживая меня на месте, вынуждая стоять и дальше смотреть на него. Он ко мне прикасается

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.