Павел Деникин
Див

Это был один из тех редких снов, память о котором оставалась с ним, как память о реальном. Ключ от пишущей машинки, ладонь без линий и сухой, почти без модуляций голос Джорджа Старка, говорящего из-за его плеча, что он ещё не закончил с ним и что, когда он станет тягаться с этим классным сукиным сыном, он потягается с лучшим.

Стивен Кинг, «Тёмная половина».

Пролог

Писатель больше не желал писать. Александр Клинов чувствовал себя уже не творцом, но марионеткой того, кто сейчас стоял за спиной. Чем больше он писал, тем ближе становился хозяин стола. И вот теперь тот за спиной.

Казалось, чтобы поверить в это, нужно быть безумцем. Но кто придаст уверенности, что он уже не сошёл с ума? Нужно лишь оглянуться и развеять страхи. Но если это не безумие, хватит ли у него выдержки, остаться в здравом уме, оглянувшись? Александр Клинов не знал.

Зато он знал другое. Истина открылась недавно. К сожалению, не так давно, что поверить в неё, и, к сожалению, поздно, чтобы что-то изменить.

Чернокнижник за спиной ждал последнюю главу. Клинов кожей ощущал исходящие от призрака волны нетерпения. Чернокнижник знал, как слаба воля писателя, знал, что тот не сможет не дописать. Хочет он того или нет, но роман будет дописан! Ещё немного…

«Ещё немного и я уступлю», – подумал Клинов. Ему хотелось взять в руку «Waterman», сжать прохладный корпус металлической ручки и снова ощутить себя творцом. Но – каким бы безумием это ни казалось – он знал, что за этим последует. Поэтому, собрав последние крупицы воли, он потянулся не к ручке «Waterman», а к рукоятке «Вальтера», припрятанного заранее во внутреннем кармане жакета. Александр недолюбливал жакеты (зато их любила мама), но это был единственный предмет одежды в его гардеробе, имеющий внутренний карман, способный вместить карманный пистолет.

Сейчас у него не было время на раздумья (да всё уже и так передумано), чернокнижник достаточно силён, чтобы остановить его. Быстрым, отрепетированным движением Александр Клинов достал пистолет и выстрелил себе в висок.

Отчаянный вопль исчезающего призрака чернокнижника он уже не слышал.

1

Спутник – тихий, сонный городок. Он всегда строился долго. То недостаточно денег в бюджете, то недобросовестный подрядчик, то зима. Особенно зима. Она буквально замораживала городок.

На этом фоне, к удивлению горожан, строительство музея (всю осень и зиму!) шло ударными темпами. Фантастически ударными. И к концу марта в центре Спутника на месте засыпанного карьера, откуда вечно веяло холодом и гнилью, возвысилось шпилями к небу здание музея Александра Клинова. Псевдоготический «замок» знаменитого писателя на удивление органично вписался в архитектуру хрущёвского функционализма.

Администрация ликовала и потирала руки. Грамотно организовав туристический сервис на имени знаменитого земляка, город вскоре мог получать дополнительную прибыль в бюджет. Ликование омрачало только одно: мёртвый кумир больше не пишет романов, и память о нём будет меркнуть с каждой прочитанной книгой. Память покроется пылью. Но об этом никто не думал, предпочитая жить днём сегодняшним.

Виктор Ильич тоже не думал. Не имея своих детей (да и вообще семьи), он прикипел к мальчугану, Саша стал ему как сын. Он охотно оставался с ним, когда родителям куда-то надо было, а оставить ребёнка не с кем, нянчился, играл, гулял, подгузники менял. Саша пошёл в школу – помогал с литературой и историей, даже на родительские собрания ходил (уже по просьбе Саши, чтобы родители не узнали о его проступках). Саша вырос, и Виктор Ильич был первым, кому парень показал свои первые стихи, потом – рассказы. Они дружили. Дружили крепче, чем Виктор Ильич дружил с его отцом. И странная гибель родного человека очень на него повлияла. Наверное, впервые в жизни он оказался на грани обморока, когда узнал, что Саши не стало. Этот всё поглощающий писк в ушах, казалось, и по сей день преследует его. И поэтому, когда Надежда Олеговна, мать Саши, решила открыть музей, он тотчас предложил свою кандидатуру на пост смотрителя. Иначе и быть не могло.

Виктор Ильич неспешной походкой пересёк комнату и подошёл к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж музея. Провёл ладонью по перилам; лакированное дерево прохладно и приятно. Виктору Ильичу нравилось здесь, пусть внешняя облицовка и не имела ничего общего с оригинальным особняком, оставшимся в запустении на берегу Чёрного моря, зато внутренняя планировка – точная копия. Да и вся обстановка перевезена сюда, в этот захолустный городок, где Клинов провёл юность и отрочество.

Пятая ступенька винтовой лестницы всегда скрипела в черноморском особняке, и Виктор Ильич был немало удивлён, когда в первый раз поднялся на второй этаж музея по точной копии прежней лестницы. Пятая ступенька привычно скрипнула, едва он ступил; архитекторы-проектировщики не упустили даже такой малозначительной детали. Видно, оказались дотошными почитателями «Кошмарного Принца» Александра Клинова. Молодцы, что тут скажешь! Но в этот раз Виктор Ильич перешагнул пятую ступеньку, не хотелось нарушать мирную тишину вечера скрипом. Он поднялся наверх.

Сашка с детства тяготел к старым вещам. Ему больше всего нравился вид потрепанных игрушек и вещей. Родители пытались внушить ребёнку, что новые игрушки гораздо лучше, качественнее и интереснее, но все попытки упирались в настырное упрямство. Сын продолжал обменивать новое на старое. И только что купленная в «Детском мире» гоночная машинка становилась стареньким грузовичком, отцовские игральные карты превращались в ржавый перочинный ножик, а новая фуражка – в видавший виды берет а-ля Че Гевара. Видя радость на лице ребёнка от подобных сделок, родители перестали докучать сыну. Но, чтобы не превращать детскую комнату в логово старьёвщика, они направили необычное увлечение в русло хобби. Если уж есть странность, то пусть она будет систематизированной.

Саша взрослел, вместе с ним взрослели потребности: он коллекционировал царские монеты, марки, значки мультипликационных героев, новогодние открытки, потом дорос до статуэток, подсвечников, подстаканников, колокольчиков и кинжалов. Где только он их брал! А однажды Сашка поразил всех, притащив домой грязный кирпич с теснением: «Товарищество № 1 Р. Гилль».

Теперь это представлено здесь, в музее, в качестве экспонатов.

С популярностью… вернее, с появлением первых солидных гонораров горизонты в отношении собирательства предметов старины для Александра Клинова значительно расширились. Он сменил обстановку в доме, но даже новая мебель стилизована под старину. И теперь вся неразгаданная никем одержимость представлена посетителям музея, удивляя и вызывая трепет у фанов. Виктор Ильич огляделся. На втором этаже расположились три огромных комнаты. Виктор Ильич, вооружившись щеткой-смёткой и колбой с салфетками, двинулся к кабинету-студии, где модный писатель творил шедевры.

Кабинет как кабинет, Виктор Ильич понятия не имел, почему Сашка называл его студией. Понятия Виктора Ильича ограничивались тем, что студия – это помещение, где есть ударная установка, куча колонок, микрофон для записи, синтезатор, гитары, приставленные к стенам, и постеры с рок-н-ролльными звездами на этих же стенах. А здесь? Даже паршивого радиоприемника нет! Старый, не искусственно состаренный, а именно старый (возможно, единственный по-настоящему древний предмет мебели) – письменный стол. Напротив стола этажерка во всю стену. У другой стены – жесткий диванчик в стиле рококо и окно. Вот что представлял собой кабинет-студия.

Виктор Ильич включил торшер, кремовый абажур-зонтик под самым потолком осветил кабинет бархатным светом. Смотритель принялся за работу.

Когда вечная пыль была побеждена на этажерке, Виктор Ильич повернулся к столу. Чтобы вытереть пыль, следовало убрать всё со стола. Громоздкий будильник «Восток». Письменный набор с двуглавым орлом царской России. Пять совершенно одинаковых металлических статуэток египетских кошек. Портретную рамку с неизменной надписью, выведенной на принтере: «свято место пусто». Лампу с небольшими конусовидными плафонами. Стопку бумаги с края стола. И три листка со стальной ручкой «Waterman», лежащие так, словно писатель вот-вот сейчас придёт и начнёт писать новый роман или рассказ. Виктор Ильич отодвинул от стола единственный предмет мебели, напоминающий о том, что на дворе двадцать первый век, – офисное кресло. Новое. Надежда Олеговна, выкинула кресло, в котором домработница обнаружила бездыханное тело писателя. Виктор Ильич крутанул новое кресло. Что заставило молодого, здорового, успешного мужчину нажать на курок? Вот так вот взять и застрелиться, не завершив работу, на которую потратил несколько месяцев? Так быть не может! Должна быть веская причина. Именно это внутреннее неприятие случившегося заставило Виктора Ильича оказаться здесь и сейчас.

Виктор Ильич задумался, а почему черновой вариант произведений Клинов всегда писал ручкой на бумаге и лишь потом переносил материал в компьютер? Стенографии Кошмарный Принц не обучался и скорописью не владел, так неужели рука успевала за вихрями мыслей? Размышляя, Виктор Ильич ещё раз крутанул кресло. Он здесь, чтобы выяснить (или хотя бы попытаться сделать это), что случилось в ту трагичную ночь. Он не пытался анализировать, как должность смотрителя поможет пролить свет на странные обстоятельства смерти писателя, но глубинное чувство удовлетворения, когда точно знаешь, что сделал правильный ход или вывод, не покидало его. Более того, сейчас оно, это глубинное чувство, ощущалось на кончиках пальцев. Кошмарный Принц… На взгляд Виктора Ильича, дурацкое прозвище для писателя. Аналогия с Королём ужасов понятна, но звучит как-то всё-таки по-дурацки. Даже на английский манер не то, Виктор Ильич гуглил: «Prince of nightmare» и «King of horror». Принц, блин… Виктор Ильич посмотрел на стол, на листки бумаги, на стальную ручку. И сел за стол.

2

Сони едут до конечной.

3

Конечно, он ожидал больше, чем надеялся. Ожидал, что на него снизойдёт озарение, что он вдруг поймёт или хотя бы получит подсказку, вектор, в каком направлении думать… Но то, что произошло, обескуражило.

Виктор Ильич ещё раз прочитал фразу. «Сони едут до конечной». Нелепица какая-то… но что-то в ней есть. Что-то очень знакомое, вертящееся на языке. Склерозом Виктор Ильич не страдал, но вспомнить не получалось, сколько ни тёр нахмуренный лоб. Он знал, что вспомнит, всегда вспоминал. Недавно вспоминал, как зовут Алексея Баталова и не вспомнил, пока не отвлёкся убежавшим из турки кофе. Так бывает, досадно только, что вспомнить-то хотелось немедленно.

Виктора Ильича отвлекла новая мысль, от которой по хребту пробежал омерзительный холодок, а на висках выступили бисеринки липкого пота. Он не помнит, как писал фразу! Он помнит, как задумался, он помнит, как сел за стол, но он не помнит, как брал в руку «Waterman». А колпачок с ручки снят. И фраза…

– Сони едут до конечной, – вслух повторил Виктор Ильич.

Он посмотрел на полки над столом с книгами Александра Клинова. Может быть, это название одного из романов? Виктор Ильич пробежался по корешкам томов, но нет, ни одно название и близко не подходит. «Сони едут до конечной» – из иной оперы, и это сейчас заботит меньше всего. Вопрос ставится иначе: как он умудрился написать то, о чём не помнит?

– И зачем? – хрипло спросил Виктор Ильич у металлических египетских кошек.

Вернулся к листку со странной фразой, выведенной каллиграфическим почерком со слишком уж правильными округлостями букв. Смотритель писал так разве что в первом классе в специальной тетрадке для правописания. Его буквы всегда заострены и завалены на левый бок, а последние лет десять, когда пальцы скрючило артритом, и вовсе выплясывают дерганые вензеля.

Виктор Ильич порывисто встал. Он всегда всё держал под контролем, или, как минимум, тешил себя мыслью, что всё под контролем. Но фраза, только что выведенная на листке бумаги, сводила к нулю всякое представление о нём. Что произошло? Как вышло, что четыре слова вывели его из равновесия? Виктор Ильич посмотрел на руки. Они дрожали, да что там – ходуном ходили! Последний раз, наверное, руки так тряслись, когда в далёком тысяча девятьсот восемьдесят первом их разведывательный батальон попал в засаду моджахедов в Машхадском ущелье… Но там был ад войны, дикий и безжалостный не только для новобранца, здесь же творится какая-то дьявольщина, не укладывающаяся в голове мужчины.

Виктор Ильич обвёл кабинет тяжёлым взглядом. У него возникло ощущение, что и кабинет устремил на него свой взгляд. Глумливый, но вместе с тем изучающий. По спине смотрителя пробежал холодок. Непроизвольно Виктор Ильич сжал кулаки. Больные пальцы тут же отозвались тягучей болью. Виктор Ильич поморщился, посмотрев на них. «Зато не дрожат», – подумал он. Уж боль контролировать он умеет. Это немного успокоило. В Афгане учили, что солдат, показавший спину, – ходячая мишень. Почему он вспомнил тактический приём отхода сейчас? Комната – враг? Или что-то в этой комнате стало ассоциироваться с врагом? Смотритель не знал, что думать. На это требовалось время. Хотя бы немного времени. Он стоял спиной к двери. За дверью – тыл. Медленно пятясь к двери, Виктор Ильич следил за обстановкой. В гнетущей тишине собственное дыхание казалось паровозным пыхтением. Он затаил его.

И снова вдохнул только когда оказался у лестницы.

Оглянулся на прикрытую дверь рабочих апартаментов Александра Клинова. Свет от торшера мягко струился через щель. Он не выключил освещение. Плохо. «Надо выключить», – подумал Виктор Ильич, но вместо этого чуть ли ни бегом спустился вниз.

Это не тактический приём отхода, это трусливое бегство. Трусость – гаденькое, признаться, чувство. Особенно, если признаться себе. Виктор Ильич не выпивал почти пять лет, но сейчас желание возникло настолько чёткое и чистое, что он не подумал сопротивляться.

«Подлодка» – единственный приличный бар города, который он знает. Маршрутку не пришлось ждать долго. Он сел спиной к водителю, оплатил проезд и, получая билет, заметил на тонированном окошке двери наклейку: «не хлопай!», чуть выше ещё одну: «место для удара головой». Тут его осенило. Он вспомнил, где видел фразу, которую написал.

– Тихони едут до конечной, – сказал он пустому салону.

– Где? – спросил водитель, услышав голос.

Виктор Ильич сконфуженно попросил высадить его на следующей остановке. Напиваться расхотелось.

В музей решил возвратиться пешком. Всё произошедшее казалось наваждением, надуманностью и невероятной глупостью. Безобидная ироничная картинка с воющим на луну волком, приклеенная над дверью одной из городских маршруток, однажды мимолетно вклинилась в мозг, вот такая петрушка!

– Я устал и всего лишь задремал, сев за стол, – уговаривал себя смотритель. И пока добирался до музея, успел поверить своим словам.

«Завтра понедельник. Надо выспаться», – решил Виктор Ильич, открывая дверь музея. У кого у кого, а у музея понедельник начинается во вторник. Очень кстати!

Спал отвратительно. Снившийся сон не дал покоя, но стоило пробудиться, как остатки сна растворились в солнечных лучах беспамятным облаком. Виктор Ильич ставил будильник, но, проснувшись, не отключил его… Просто созерцал потолок и ждал трезвона.

Будильник затрезвонил.

Смотритель заставил себя встать. Предстоит работа, которую он обычно выполнял за ночь. Прежде ночью работалось не в пример лучше, чем днём, и он надеялся, что одна ночь привычный график не изменит.

Комната Виктора Ильича находилась на цокольном этаже и представляла собой крохотную квартирку гостиничного типа. Спальня с окном-форточкой, кроватью, журнальным столиком и Библией на нём. Зал с тахтой, шкафом, трельяжем и двухъярусным компьютерным столом с телевизором (сверху) и ноутбуком (снизу). Третий блок жилища – гибрид кухни и прихожей с двумя дверьми, одна – в тесный санузел, другая – из квартирки.

Покончив с утренним моционом, Виктор Ильич долго всматривался в своё лицо. Пронзительные голубые глаза казались сейчас тусклыми, всклокоченные со сна волосы отказывались ложиться в причёску, носогубные складки походили на брылы питбуля. Тот ещё видок! Недовольно покачав головой, Виктор Ильич выпил пару таблеток от головной боли и покинул квартирку.

Проверил внешнюю сигнализацию. Заглянул в подсобку охраны, где находится пульт видеонаблюдения как за внешним периметром музея, так и за помещениями. Всё в порядке. И принялся за извечную борьбу с пылью, которую прервал накануне.

Когда дошла очередь до кабинета-студии, Виктор Ильич встал как вкопанный. «Может, нехай на неё, а?» – мелькнула трусливая мысль.

– Да что я, словно дитё малое! День на дворе! – возмутился Виктор Ильич и решительно вошёл в кабинет-студию.

Никакой мистики. Выключил торшер, прошёл вдоль этажерки и остановился, понимая, что боится посмотреть на стол Александра Клинова, человека, которого при жизни очень хорошо знал. А так уж хорошо? Смотритель заставил себя повернуться, к столу. Не для этого ли он сюда напросился смотрителем? Он должен побывать «в шкуре» писателя. Хотя бы просто посидеть за столом, проникнуться, так сказать.

Виктор Ильич боялся признаться, но стол влёк к себе. Он хотел сесть за него. Если бы его спросили, что побудило смотрителя музея сесть за экспонатный стол, он бы не нашёлся с ответом. Можно сказать, что следственный эксперимент, но это была бы неправда. Не вся правда. Виктор Ильич просто пока не знает всей правды. И он надеялся, что ключевым здесь является слово «пока».

«Надо будет почистить запись с камеры видеонаблюдения» – подумал Виктор Ильич, прежде чем сесть в кресло.

Он взял в руку «Waterman».

И отключился.

4

Всё началось с того, что отец швырнул в него книгой, которую читал по трезвости (сегодня день был не из тех), запустил за то, что он случайно погнул спицу-ручку настольного хоккея. Книга корешком угодила в затылок. Гулкий звук, как от удара палкой по дереву с дуплом. Книжный корешок порвался, переплёт не выдержал, и несколько блоков вылетело. Книга упала под ноги мальчику, и он, пошатнувшись, наступил на неё. Отец взъярился, схватил под мышку игру и, отталкивая не отошедшего от удара сына, шаткой походкой вышел из дома. Юра понял, что в хоккей ему уже не поиграть. Боль в голове не утихала, а почему-то наоборот – росла. Юра, зная пьяное бешенство отца, поднял книгу. Где-то в глубине души зарождается и начинает ворочаться странное чувство. Юре нестерпимо хочется разорвать книгу в клочья. Он впервые испытал ненависть… и испугался её. Юра с трудом удержался от книжного четвертования. Отец мог вернуться в любую секунду, и книгу лучше с его глаз долой, да и самому неплохо бы закрыться в комнате.

Что он и делает.

Затаив дыхание, Юра ждал отцовского возвращения. Он стискивал книгу до боли в пальцах, чувствуя, как эта боль с примесью ненависти вытесняет боль головную. Наконец отец вернулся. Юра зажмуривается от предчувствия стука кулаков в дверь, но отец, матерясь, проходит в зал, и через пару минут мат сменяется храпом, отец уснул. А Юра облегченно вздохнул и впервые внимательно посмотрел на книгу, которую уже несколько месяцев мусолил папа. Книга называлась «Москва подземная». Юра раскрыл её.

5

Виктор Ильич очнулся.

Пальцы, стискивающие «Waterman», нестерпимо ломило от боли. Он разжал их, ручка со стуком выпала на стол. В голове пусто и звонко, отсутствовало само упоминание о головной боли, с которой он проснулся. Вероятно действие таблеток. Он вгляделся в написанное. Каллиграфические округлости незнакомого почерка ровными строчками ведали начало какой-то истории. Виктор Ильич потёр глаза и, взяв в руки исписанные листы, углубился в текст. История про отца-алкоголика и затюканного ребёнка. Мог ли он где-то ранее прочитать подобное? В книге? В Интернете? Газете? Может, ток-шоу по телевизору? Или кто-то когда-то рассказал? Виктор Ильич подумал и решил, что да, такое возможно. Но, если это начало истории, то почему он не помнит продолжения? Имя Юрий не ассоциировалось у него ни с кем. А вот книга «Москва подземная» – очень даже. Он читал её совсем недавно. Это странно. И странность нервировала, ведь за последние дни он и думать не думал о книге, а тут написал… Словно во сне. Чужим почерком.

Почерк. Мелькнула какая-то очень важная мысль, но Виктор Ильич не успел ухватить. Что-то связанное с почерком, именно с ним. Смотритель положил листы на стол, взял ручку и сверху первой страницы написал своими дергаными вензелями: «Сони едут до конечной». Тут же по телу разлилось странное удовлетворение, будто он сделал нечто очень правильное. Даже ломота в пальцах будто бы отступила. Лицо Виктора Ильича невольно растянулось в улыбке. Он прикрыл глаза…

…и яркая вспышка образа разъярённого волка заполнила сознание.

Мужчина в ужасе отпрянул от стола. Но колёсико офисного кресла застопорилось, Виктор Ильич не удержался и крайне нелепо сполз с сиденья, ударяясь копчиком о ножку треклятого кресла. Огненной спицей боль прошила позвоночник. Какое-то время – пока боль не спала – он не решался пошевелиться. Потом, ухватившись за стол, поднялся, и растерянно посмотрел по сторонам:

– Что, чёрт возьми, происходит?

Взгляд наткнулся на камеру видеонаблюдения, направленную прямёхонько на стол. Он вспомнил, что хотел почистить запись.

«Ну нет, сначала её нужно просмотреть!» – подумал смотритель.

Валера – старший смены охраны, хороший мужик, если не обращать внимания на часто повторяющееся «мля» (видимо, слово-цемент) в его речи – не отказал в просьбе и показал где какая камера отображается на мониторе, и как посмотреть нужную запись. Ничего сложного. Виктор Ильич спустился в подсобку охраны и, пододвинув к себе нужный монитор, проделал ряд нехитрых манипуляций. Запись чёрно-белая, но с достаточно хорошим разрешением, чтобы без труда рассмотреть лицо посетителя. Смотритель развернул окошко с записью на весь экран. Пикселей прибавилось, но, тем не менее, себя он узнал. Вот он вошёл, потушил свет, потоптался возле этажерки. Подвинул кресло, чтобы удобнее плюхнуться в него. Именно «плюхнутся», иначе не скажешь: камера фиксирует факты, а не фантазии. Придвинул кресло к столу. Протянул руку…

Чтобы взять ручку. Он это помнил. Но запись, она обрывалась на этом моменте. Вернее запись продолжалась, таймер скрупулёзно считал секунды, но картинка сменилась статистическим помехами. Как в плохом фильме.

– Что, серьёзно? – Виктор Ильич не мог поверить ни глазам, ни самому факту «белого шума» на самом важном моменте. Факту? Похоже, эта камера фиксирует не только факты. Виктор Ильич прощёлкал мышкой по шкале времени. Запись возобновилась в момент, когда он тёр глаза, а потом взял листки исписанной бумаги. – Невероятно! – покачал головой Виктор Ильич.

Он просмотрел запись снова, потом ещё раз и ещё. Пустая трата времени. В голове никак не укладывалось, что камера вышла из строя именно в тот промежуток, который он позарез хотел увидеть. А потом запись возобновилась, как ни в чём не бывало. Виктор Ильич не верил в совпаденья.

И сейчас ему очень захотелось выпить.

В «Подлодке» он заказал коньяк. Официант принёс поднос, сервированный маленьким пузатым графинчиком, бокалом на короткой ножке (у таких бокалов есть название, но Виктор Ильич не помнил, да и вспоминать не хотел) и блюдцем с ломтиками лимона. Виктор Ильич плеснул в бокал, поднял и представил, как коньяк обожжёт сперва горло, потом нутро. Рука заметно тряслась, и какое-то время он просто сидел и созерцал рябь. Потом пришло зудящее ощущение, что за ним наблюдают. Виктор Ильич безошибочно (иногда почему-то точно знаешь, кто на тебя таращится) определил, откуда смотрят, и поймал сверлящий взгляд официанта за стойкой. Чуть вскинувшиеся брови дали понять, что молодой человек пойман врасплох; он попытался дежурно улыбнуться, но получилось не очень. Виктор Ильич отсалютовал ему, и залпом осушил бокал. Зажмурился, выдохнул. Коньяк оправдывал ожидания: будто огня глотнул. Алкоголь струйками растёкся по жилам, как «горячий укол» хлорида кальция. На глазах проступили слёзы. Он ждал, что организм отторгнет спиртное. Не дождался. И это хорошо. Потому что он намеревался выпить ещё. Теперь поверхность напитка уже не рябила.

Когда в голове слегка зашумело, Виктор Ильич сделал паузу. Невольно взглянул на официанта за стойкой. Тот был занят клиентом. Это устраивало. Всё-таки некомфортно находиться под прицелом чужих глаз.

Ему вспомнилось, когда он в последний раз пил в одиночку. Так давно, что нужно очень сильно сосредоточиться, чтобы точно сосчитать года. Сейчас шум в голове не располагал к элементарным вычислениям. Зато совершенно не помешал вспомнить причину одинокой попойки. То была самая холодная ночь в его жизни, новогодняя ночь, когда Надя в сильном подпитии, опираясь на плечо Володи Клинова, его лучшего друга, вдруг выпалила: «Витя, неужели ты и вправду думаешь, что ты можешь быть моим парнем? Ты же мне, как брат!» Выпалила так громко, что остановилась не только их весёлая гурьба, но и прохожие. Он слышал, что от шока пьяный человек может мгновенно протрезветь. Но был уверен, что это очень сильное преувеличение. До этого момента. Несколько десятков пар глаз (знакомых и посторонних) наблюдали внезапную сцену, ожидая продолжения. Но он не знал, что говорить. Он понятия не имел, что здесь вообще можно сказать. Он трезвел. С фантастической скоростью трезвел под тяжёлым взглядом девушки, которую любил. Потом Надя мотнула головой, и потянула его лучшего друга за собой. У Володи хватило сознания сделать удивлённое лицо, но не хватило ума не идти с девушкой. Лучший друг был пьян. Можно ли это считать оправдательным аргументом? Витя был уже почти трезв. Значит, и аргумент так себе. Отмахнувшись от назойливых призывов не обращать на пьяную девушку внимания и продолжить весёлое шествие на ёлку, Витя чуть ли не бегом вернулся домой. Он пил всю ночь, пока не устал.

Тогда алкоголь его так и не взял.

Виктор Ильич посмотрел на почти опустевший графинчик. Учитывая, что не выпивал около пяти лет, чувствовал он себя достаточно трезвым. Достаточно, чтобы подумать о шоке, который не даёт опьянеть. И вспомнить, что привело его в «Подлодку».

Образ разъярённого волка. Откуда он взялся? Было чувство, будто тот выпрыгнул прямо из исписанных листков. Как в дешёвом ужастике. Но ведь это абсурд. Полнейший! Что же тогда? Микросон? Виктор Ильич обдумал этот вариант. Он слышал, что такой сон бывает у дальнобойщиков и часто становится причиной автокатастроф. Но ведь он не страдает недосыпом, как дальнобойщик… Хотя, прошлую ночь он чертовски плохо спал.

«А вот это уже аргумент!» – подумал Виктор Ильич, и попросил счёт.

Он не чувствовал себя пьяным, однако ноги заплетались. День перевалил во вторую половину и неумолимо клонился к вечеру. Виктор Ильич добрался до музея (который не имел право покидать в выходные дни) и заперся в своей комнате. Стоило ему лечь, как перед закрытыми глазами мир начал вращаться вокруг головы. Смотритель подумал подняться, но силы покинули его. Видимо алкоголь имеет и некий эффект отложенного действия: долго чувствуешь себя огурцом-молодцом, а потом, бац, и в лоскуты. Досадно. Виктор Ильич клялся и божился себе, что больше не выпьет ни грамма. И в душе верил в это. Он то и дело открывал глаза, глядел в одну точку и останавливал взбесившуюся комнату.

Вскоре это его утомило, и он впал в свинцовую дрёму. Снился смерч, угольно-чёрная воронка, вращающаяся с бешеной скоростью. Смерч пожирал всё. Всё, кроме старого громоздкого стола, место которому, по мнению Виктора Ильича, на свалке, а не в писательском кабинете, и за который он так отчаянно цеплялся, невзирая на боль.

«Почему он так дорого стоил?» – вопрос, как пощёчина, пробудил Виктора Ильича ото сна. Голова раскалывалась, он попробовал обхватить её руками, но боль, на которую он не взирал во сне, заставила опустить руки. Он с досадой посмотрел на узловатые пальцы. Думал ли он, что обычная, казалось бы, ломота по утрам обернётся такой бедой? Кисти горели как на медленном огне. Виктор Ильич подошёл к раковине и подставил их под струю холодной воды. Стало полегче, скованность кистей проходила. Сжал руки в кулаки, разжал, снова сжал и разжал. Боль отступала. Он нагнулся и сунул под струю голову.

Порылся в аптечке, нашёл нужный препарат, закинул в рот двойную дозу и, не разжёвывая, запил. «И вот была ли нужда так напиваться?» Виктор Ильич вспомнил свой микросон, потом сон про смерч и, наконец, вопрос, вырвавший его из бреда, который сном можно назвать разве что с большой натяжкой.

Виктору Ильичу очень захотелось взглянуть на стол, рассмотреть эту старую рухлядь, так сказать, в деталях. Саша намеревался сохранить в тайне сумму, отданную за стол. Родители бы его никогда не поняли. Но молодому человеку трудно хранить в себе такие секреты. Это бремя кто-то должен делить, и Саша поделился с ним. Для него, военного пенсионера, это были баснословные деньги. Виктор Ильич решил, что молодой писатель совсем рехнулся со своим дурацким хобби. Но это – негативное мнение – была одна из причин, почему родители не узнали, и поэтому Виктор Ильич, как настоящий друг, только удивлённо покачал головой, удержавшись от комментариев.

Погрузившись в воспоминания первого знакомства с идиотской покупкой Клинова, Виктор Ильич поднялся в кабинет-студию.       Он не знал, что будет делать, пока не оказался рядом со столом.

Смотритель придвинул кресло и сел за стол.

6

Юре хватило аннотации в начале книги, чтобы детское любопытство и фантазерство выгнали его из дома на ночь глядя. Он, поправив рюкзак за плечами, перемахнул через турникет в метро на родном «Водном стадионе» и под пронзительный свисток контролёрши заскочил в поезд. Он помнил, что на «Кузнецком мосту» в центре зала есть лестница, ведущая вниз. Как-то на вопрос о том, что там, отец огрызнулся, мол, какая разница, и дернул сына за руку, мол, не затормаживай движение. Юра не в шутку заинтересовался и расспрашивал у всех своих знакомых о загадочном спуске, на который люди не обращают внимания. Все мнения сходились на одном: под залом расположены технические сооружения. Но Юра не хотел в это верить, фантазия рисовала иное. Сегодня ему непременно и срочно нужно перелезть через решетку и спуститься… хотя бы, чтобы просто толкнуть тамошнюю дверь: а вдруг откроется.

Грезя, Юра задремал, проезжая «Маяковскую»…

Его растолкала женщина.

– Конечная, – сказала она. И Юра выбежал из вагона.

Он больно закусил губу, досадуя, что проспал. Поезд с шумом скрылся. Юра собирался вернуться назад, чтобы всё-таки добраться до «Кузнецкого моста», но тут внимание привлекла толстая тётка в униформе. Из вестибюля она спустилась на платформу и подошла к металлической калитке с табличкой «СЛУЖЕБНЫЙ ПРОХОД». Юра наблюдал, как та перекидывает через калитку руку, отпирает дверь и скрывается в полутёмном тоннеле. У Юры аж в ногах засвербело кинуться вдогонку, но он заставил себя переждать. Часы на табло томительно считали секунды. Но и ждать долго нельзя: вот-вот должен подъехать следующий поезд. Юра подбежал к калитке. Дотянуться до щеколды с обратной стороны он не мог, потому просто подтянулся и перемахнул через калитку. Сбоку оказались две двери. В одну из них, видимо, и скрылась толстуха. Впереди – вторая калитка, с надписью-«молнией»:

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!

Юра боялся, что будет засечён камерами видеонаблюдения, поэтому быстро перелез через вторую калитку и затаился на помосте из рифленого металла. Вниз, к рельсам, шли ступеньки, но мальчик не торопился спускаться: уже слышно приближающийся поезд. Он посмотрел на светящиеся зеленым циферки «Касио», подаренные ему друзьями на день рождения в этом году. 00.44. «Жалко, что друзей нет рядом», – подумал Юра, вглядываясь в тоннель, заворачивающий влево.

Что там за поворотом?

7

Похмелье прошло, как не бывало. Вернулось состояние звонкости и пустоты в голове. Пальцы не так болели. Следствие таблеток или это от ощущения эйфории? Рассказ о мальчике Юре развивался, несмотря на перерыв. Возник вопрос: а надо ли рассказ развивать во что-то большее? Возможно, чисто теоретически, подобный случай с мальчиком имел место быть. Когда-то. Почему нет? В истории Москвы масса случаев пропажи людей в подземных шахтах, колодцах, каменоломнях или коммуникациях. Препона другая, Виктор Ильич в школе-то сочинения писал на слабую тройку, а тут… да ещё и чужим почерком. Как минимум обстоятельство напрягало. Но в то же время – что там за поворотом? – цепляло любопытство. А любопытной Варваре, как известно, на базаре нос оторвали.

– Может, приключения мальчишки обернутся приключениями на мою пятую точку? – хмыкнул смотритель и отложил исписанный листок в сторону. За мягкое место он не беспокоился, больше тревожила неопределенность, связанная с «отключкой». Что если Необъяснимое Писательское Нечто завладеет сознанием на неопределённый срок, и он проворонит завтрашнее открытие музея?

В суставы пальцев медленно возвращалась ноющая боль. Мелькнула мысль спуститься к себе и снова принять лекарство.

Но мысль взять в руку «Waterman» оказалась заманчивей.

8

Ворох тряпок зашевелился, обернувшись бомжом. От испуга коленки Юры подогнулись, и он ухватился за ржавый кронштейн, чтобы не сесть в грязевую жижу. Через каждые пятьдесят метров в высоком сыром тоннеле висели изрядно запылённые лампочки, света от них хватало лишь на очертания подземного хода, остальное укрыто полумраком, где редкие предметы, как ящик с болтами или этот бомж, представлялись теми образами, что рисуют разыгравшаяся фантазия и подкрадывающийся страх. Юра ещё мог вернуться назад, но, ступая по накиданным кем-то доскам, он, поглощённый любопытством, шёл вперед, как азартный грибник, уходящий в незнакомые дебри. Тоннель снова вильнул в сторону. Юра зашёл за угол и точно ударился о невидимую стену – дальше тоннель окутывала непроницаемая темнота. Мальчик подался назад и беспомощно оглянулся. Взгляд наткнулся на бомжа, снова обернувшегося ворохом тряпок. «Вдруг он захочет убить?» – мелькнуло у Юры, и мысль о возвращении потеряла актуальность. Юра достал фонарик и включил. Луч, направленный в лицо, ослепил. Юра ругнулся и посветил во мрак. Тот же тоннель, ведущий в никуда. Чего бояться?

…Тоннель снова заворачивал. Сколько он уже прошёл: километр, два, три, больше? Юра глянул на часы. 02.23. Отец вряд ли его хватился. Юра готов биться об заклад, что отец вообще ни разу не прервал свой храп!

Вдалеке забрезжил свет. Это воодушевило. Мальчик прибавил шагу.

До лампочки оставалось шагов тридцать, когда Юра краем глаза заметил смоляную черноту справа и, отшатнувшись, направил туда пляшущий луч фонаря. Тонкий сноп света выхватил каменную кладку проёма. Юра, уняв дрожь, подошёл ближе и посветил вглубь. Круто вниз вели булыжные ступени, покрытые бурым мхом. Без тени сомнения, но с опаской Юра ступил на лестницу… и чуть удержался на скользком мху. Боязнь упасть не остановила юного туриста подземной столицы, хотя, спроси его сейчас, он бы не ответил, зачем ему понадобилось спускаться. Чтобы чем-то себя занять, Юра стал считать ступени.

Булыжник шестьдесят седьмой ступени давно просился вниз вслед за булыжниками шестьдесят восьмой, шестьдесят девятой и семидесятой ступеней. Луч фонарика с трудом рассеивал непроницаемый мрак подземного спуска, и Юра осторожно ступил на ненадежный камень.

А тот того и ждал.

Мальчик «поплыл» по сырому грунту на коварном камне, как серфингист по воде, цепляясь свободной рукой за глинобитную стену. Его вестибулярный аппарат работал неплохо, и Юра мог бы какое-то время удержаться на булыжнике, если бы не семьдесят первая ступень. Мшистый камень вылетел из-под ног, Юра ударился копчиком, и боль эффектом пружины подтолкнула тело вперёд. Юра «нырнул» в ступенчато-непроглядную пропасть. Фонарик вылетел из рук и, разбившись, потух. Юркино сознание успело зафиксировать этот факт, прежде чем взять пример с фонарика.

9

Стол (или что-то связанное с ним) отпустил смотрителя, когда стрелки часов показали четыре утра. От долгого и практически неподвижного сидения тело ныло, шею свело судорогой, пальцы едва слушались, ноги затекли, а копчик пылал на обе ягодицы. Перечитывать нет сил. Но, складывая листки в пачку, Виктор Ильич успел заметить помарку в последнем абзаце. На фоне аккуратно выведенных букв и строчек первая буква слова «копчиком» смотрелась неказисто-острой и заваленной налево. Он заставил себя прочитать последний абзац. Копчик, почему именно копчик? Не вывихнутая рука, ни сломанная нога, ни раскроенный череп, а именно копчик? И он бы не обратил внимания, если бы не помарка… Задумавшись, Виктор Ильич потёр ушибленный копчик. Есть ли тут связь? Виктор Ильич закрыл глаза и на ощупь сбил листы в стопку, думать решительно не получалось. Необходимо хоть чуть-чуть поспать и прийти в себя.

Звонок механического (громкого, как взрыв гранаты) будильника разбил хрупкий сон. Состояние – что спал, что не спал. Один осколок сна, самый последний, засел в чугунной голове смотрителя: серебристый волк, мчащийся по золотым облакам и оседланный Маленьким принцем в искрящемся одеянии. Волшебный сон, длиться бы ему ещё часов пять, и Виктор Ильич чувствовал бы себя отдохнувшим и бодрым.

Музей продолжал принимать и провожать посетителей. Виктор Ильич некоторое время сидел в комнате пульта видеонаблюдения, тупо пялясь в монитор и потягивая крепкий кофе. Запись его ночного бдения за столом в кабинете-студии снова представляла собой многочасовой «белый шум». Охранник расценил это как сбой в программе, позвонил специалистам, установившим оборудование, и с чувством выполненного долга продолжил пить кофе. Вглядываясь в мелькающую рябь на мониторе, Виктор Ильич сомневался, что специалист по видеонаблюдению чем-то поможет. Так же как вряд ли поможет дрянной кофе, когда сильно хочется спать. Виктор Ильич отставил кружку с недопитым напитком и вышел в зал. Принял группу школьников, заменив заболтавшегося экскурсовода. Потом прогулялся по городу, усилием воли заставив себя не дойти до «Подлодки».

Мысленно он то и дело возвращался к столу, к этой массивной дорогущей рухляди, которую он так и не рассмотрел. Виктор Ильич захотел узнать хоть что-то о нём. В чём его уникальность? Что с ним не так? Он намерился отковырять маленькую щепку от стола и отнести в столярную мастерскую. Смогут спецы определить хотя бы род дерева? Смотритель давно заметил, что «древний» стол не покрыт лаком и необработан морилкой, грунтовкой, воском… или чем там обрабатывают древесину? Стол просто идеально отполирован и засален от долгой службы. Отковырять щепку с внутренней стороны, там, где кощунство не обнаружится, казалось несложно.

Вернувшись в музей, он принял ключи от охраны и закрыл музей.

Наспех поужинав, поднялся в кабинет-студию.

10

Юра не имел представления как долго он пролежал без сознания. «Касио» не показывали даже восьмёрки. Однажды, когда он случайно уронил их на асфальт, часы показывали четыре восьмёрки. Сейчас – ничего. Он осторожно, боясь порезаться, провёл пальцем по циферблату, но тот был цел. Юра переключился на себя: тело изнывает от ушибов и ссадин, но вроде не переломано. Он пошарил вокруг себя, ища фонарик. И память быстро подсказала, что тот разбился где-то на лестнице. Глубоко ли он упал? Судя по пульсирующей боли – в бездонную пропасть.

Потом пришло понимание, что смотрит на себя во все глаза… и не видит.

– Мамочка, я ослеп! – Юра стал отчаянно тереть глаза и хлестать себя по лицу, выбивая искры, но мнимые искры не прибавляли света. Сердце паровым молотом долбилось о рёбра, паника незримым жгутом стягивала голову, волосы, как наэлектризованные, шевелились на макушке. Юра вспомнил телепередачу о привидениях, когда медиум на спиритическом сеансе вызывал умерших духов, а потом сказал, что один из них стоит за спиной. Ведущий спросил, как он определил, медиум ответил, что некоторые волосы на макушке тянутся в ту сторону. У медиума – некоторые, у Юры – весь чуб тянулся в разные стороны! Он в ужасе вскочил на ноги, забыв о боли в теле, оглядываясь и ничего не видя. Воображение нарисовало целый калейдоскоп монстров из всех фантастических фильмов, которые он смотрел. Они злы и голодны, и они выжидают, упиваясь страхом ребёнка, чтобы потом дружно растерзать. Обложенный со всех сторон, Юра бросился наутёк от когтистых лап и зубастых пастей, то и дело ударяясь плечами о стены узкого лаза. Руки чувствовали холод камня, в ногти забивалась склизкая плесень и почва, нависшая многотонная порода давила на психику, грозя раздавить и похоронить незадачливого молодого туриста. Подземелье не терпит малодушия. Но что взять с несмышлёныша?

– Стой! – услышал Юра сиплый голос, и словно врос в землю. Сильное головокружение заставило прислониться к холодной стене. Мальчик прислушался. Если не учитывать собственное «паровозное» дыхание и «стук колёс» сердца, тишина стояла оглушительная. Такой эталонной тишины Юра не добивался, даже когда затыкал уши пальцами, чтобы сосредоточиться в классе во время сочинения: чьё-нибудь хихиканье или громкое слово соседа непременно прорывалось в уши.

Ноги гудели, как высоковольтные провода. Юра знал, с чем сравнить, он не раз слышал, как гудят и трещат высоковольтные провода, когда они с отцом выходили на опушку леса во время грибного похода. Но он боялся сесть, отдохнуть. Чей-то голос остановил его, и Юра не до конца уверен, что это голос здравого смысла. Может быть, то голос привидения, предупреждающего об опасности? Только зачем ему предупреждать, а не губить? Юра по-прежнему не видел ни зги. Но, по крайней мере, паника ослабила хватку, дав мальчику перевести дух и собраться с мыслями.

А мысли громоздились одна на другую, и только единственная оказалась толковой. Юра вспомнил про складной нож в форме пистолета с оптическим прицелом, он не вытаскивал его из рюкзака, значит, там тот и должен быть. Конечно, от самого ножа в борьбе с подземными монстрами толку нет, а вот от неонового фонарика (бутафорского оптического прицела) – ещё какой! Юра не желал верить, что глаза не увидят неоновый лучик, отмахнувшись от мысли «а вдруг не зажжётся», он неописуемо долго рылся в рюкзаке. Наконец, рука сжала знакомый предмет. Юра вытащил нож, бросив рюкзак под ноги, и крутанул головку крохотного фонарика.

Неоновый свет просто ослепил, вызвав невольные слёзы. Юра нервно хохотнул. Он не ослеп! Мальчик не остановил хлынувшие слёзы счастья, и щедрые ручейки вымыли из организма напряжение. Подобных приключений любому ребёнку хватило бы с лихвой, и любой ребёнок мечтал бы закрыть глаза и оказаться дома в объятиях мамы. Любой, но не Юра. Юру не тянуло домой, там не ждали объятия мамы. Мамы нет, она бросила отца и грудного сына, а отец спит-храпит, и ему дела нет, где сын. Назло своему страху Юра хотел идти дальше, узнать, куда ведёт узкий лаз.

– Иди! – снова услышал Юра сиплый голос.

– К-кто здесь? – так же сипло спросил мальчик. Голос не галлюцинация, он его слышал. Юра посветил фонариком в обе стороны лаза, но тщедушный лучик рассеял тьму не дальше трёх метров. Кого-то скрывает здесь вечный мрак, и Юра был даже благодарен маленькому фонарику, что тот не выхватил из мрака хозяина голоса. Мальчик по-взрослому рассудил: если этот кто-то захотел бы его убить… или съесть, то сделал бы своё чёрное дело, когда он лежал без сознания возле лестницы. Мысль о вероятности, что подземное чудище только сейчас его обнаружило, Юра предусмотрительно загнал в самый дальний угол подсознания.

Чудище сказало, что нужно идти.

Юра подхватил рюкзак и, подсвечивая себе путь, двинулся вперед.

11

Когда «отпустило», Виктор Ильич достал из кармана перочинный ножичек, сунул руку под стол, воткнул остриё в древо, и адская боль обожгла кисть. Лицо Виктора Ильича искривила гримаса, он дёрнул рукой и ножичек, подковырнув старое дерево, вылетел из руки. Превозмогая жар в кисти, он потянулся к щербинке столешницы. С каждым сантиметром рука тяжелела, будто нечто давило её вниз, не давая дотянуться. Жар от кисти подкатил к горлу, дыхание угнеталось и на мгновение прервалось, а когда смотритель снова смог вздохнуть, то воздух уже вонял тухлыми яйцами. Дышать становилось невозможно. Виктор Ильич закашлялся и отполз назад. Тут же давление на руку ослабло, и ему почудился свежий порыв воздуха. Казалось, будто что-то (или кто-то?) давало ощутить разницу между тем, что следует делать, а что не следует. Только Виктор Ильич следовал задуманной цели, и уже неважно оправдывает ли цель средства. Он вошёл в раж и, невзирая на боль, намеревался выйти (вылезти из-под стола) победителем. И приз в схватке – кусочек волокна стола. Смотритель стиснул зубы и рванулся в бой. Ногти вцепились в щербинку и вырвали приз.

Дикий вопль «взорвал» барабанные перепонки.

Виктор Ильич, как бесноватый, выскочил из-под стола и с воплем выбежал из кабинета Александра Клинова. Да, он вопил во всё горло… но был готов присягнуть даже перед Святым Престолом, что вопль, изначально ударивший по перепонкам, принадлежал не ему.

Или всё же ему?

Не помня себя, Виктор Ильич закрылся в соседней комнате и на ощупь щёлкнул выключателем. Стены спальни были обиты штофом, и ошалелому взору смотрителя крупные розы рисунка на ткани привиделись многочисленными пятнами крови, а огромная кровать, – истекающей кровью, словно в камере пыток. Виктор Ильич зажмурился и помотал головой. Открыл глаза и вновь оглядел комнату. Алые розы на плотной шелковой ткани больше не виделись кровавыми пятнами, кровать, отделанная сердоликовым ониксом и покрытая бордовым пледом, вполне гармонично сочеталась с общим видом спальни.

Виктор Ильич обогнул напольную вазу с розовыми фламинго с воткнутой в неё огромной хрустальной розой и подошёл к витражному окну. Периферийное зрение засекло движение слева. Он резко повернулся… и облегченно выдохнул: зеркало, высокое, узкое и обрамлённое в богатый багет. Виктор Ильич приблизился к нему. То, что носом кровь – чепуха, а вот то, что он сед, как лунь…

– Боже правый! – Виктор Ильич, не доверяя глазам, провёл пальцами по волосам, потом по небритому лицу. Глаза не обманывали: штрихи морщин стали резче. Несколько минут борьбы за приз стоили порядка десяти лет. Если ни больше.

– Приз! – вспомнил о щепке Виктор Ильич. Руки были пусты. – Где?!

Взгляд забегал по паркету. Виктор Ильич грохнулся на колени и зашарил руками, не доверяя зрению. Он ползал по полу, будто потерял последний алтын. Дополз до двери и аккурат под выключателем искомый предмет воткнулся в тот же палец, которым и был отковырнут. Щепка отомстила за себя. Виктор Ильич облокотился о стену и поднёс палец с торчащей щепкой к лицу. Лицо исказилась от злобы. Он выдернул занозу (из ранки выступила капелька крови)… и бережно, как драгоценность, убрал щепку во внутренний карман пиджака. Сунув пораненный палец в рот, он долго сидел, не шевелясь. Возможно, задремал, но не уверен. Как не был уверен в том, что из комнаты безопасно выходить.

В витраже забрезжил свет, и цветные фигурки показались на белоснежном широком откосе окна. Дольше высиживать нелепо, и Виктор Ильич, не поднимаясь, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Что он мог увидеть, кроме окна с одной стороны и лееров винтовой лестницы – с другой?

Что он ожидал увидеть?

Виктор Ильич сам хотел бы знать.

Он поднялся с пола и вышел в коридор. Необходимо вернуться в кабинет-студию, нельзя оставлять разгром. Что-то или кого-то он в кабинете-студии растревожил, и идти туда сравнимо с неминуемой встречей с бичом…

…Смотритель подкатил стул к столу. Обстановка вроде спокойна. Осталось подобрать перочинный ножичек. Он присел и заглянул под стол. Ножичка под столом не оказалось. Виктор Ильич лёг и внимательно осмотрел пол. Ножичка нет. Для верности смотритель ощупал карманы костюма, но он точно знал, что ножичек после бегства остался в кабинете.

– И где он? – Виктор Ильич почувствовал себя Машей-растеряшей.

Время неумолимо сокращалось, нужно что-то решать.

«Если я его не вижу, значит, его не увидят и посетители… или же ножичка здесь попросту нет», – решил Виктор Ильич и поднялся. Забрав исписанные листки и положив на стол чистые, он покинул кабинет.

В своей квартирке на цокольном этаже Виктор Ильич снял трубку телефона и набрал номер.

– Здравствуй. Это я, – сказал он матери погибшего писателя. – Нужно встретиться.

Саша Клинов был ранним ребёнком, незапланированным. Мать родила его в восемнадцать. Для молодых людей неожиданное известие о беременности не стало чем-то выбивающим из колеи. Володя Клинов, не раздумывая, предложил Надежде руку и сердце. Они поженились. Витя стал свидетелем на свадьбе. Но, в отличие от молодожёнов, Виктора внезапная жизненная пертурбация ввела в депрессию, кульминацией которой стал академический отпуск и призыв в армию… А вот неожиданная, в двадцать три года, смерть (часто ли бывает смерть ожидаемой?) единственного сына просто вышибла семью Клиновых из пресловутой колеи. Отец Саши схлопотал первый инфаркт, а Надежда Олеговна едва не наложила на себя руки. Но, слава Богу, слабости не поддалась, сделала усилие и продолжила жить. Она всегда была эффектной женщиной, и решила, что останется такой ради памяти сына. Показывать горе на людях не в её правилах. За стойкость (ну, конечно, не только за неё) Виктор Ильич любил Надежду Олеговну. Для него она являлась психологическим якорем. Когда что-то в его жизни шло вразнос, он всегда находил в Надежде поддержку, опору, мудрого советчика. Иногда ему было достаточно просто побыть рядом (благо, что Володя это понимал и не ревновал, по крайней мере, не подавал виду). И когда погиб Саша, Виктор Ильич тоже был рядом. Кто-то должен был заняться организацией похорон, поминок. Кому-то надо было общаться с прессой, отвечать на бесконечные звонки, разгребать почту (как бумажную, так и электронную), решать юридические вопросы и прочая, прочая, прочая. Этим занимался он. А ещё он исполнял роль якоря. Стал тем самым якорем, каким была для него Надя. Володя, лёжа в больнице, не мог ничем помочь жене. И Виктор Ильич ощутил на себе какая это непростая задача – быть якорем для кого-то двадцать четыре часа в сутки. Даже для самого близкого человека. Только люди, способные быть якорем друг для друга, создают поистине счастливые семьи. И Клиновы были счастливы. Были.

«А была бы счастлива Надя с ним, с Витей?» – вопрос из разряда риторических, он всегда вплывал, когда мысли слишком долго концентрировались вокруг Надежды. Надежды Олеговны.

Стало тоскливо. Виктор Ильич обхватил себя руками и присел на тахту. Он завидовал её мужу, и зависть мешала дружбе мужчин. По правде сказать, их дружба закончилась тогда, в холодную ночь Нового года, когда Володя ушёл под ручку с Надей. Но ради неё Виктор Ильич сохранил с Володей отношения, пусть и понизил их до приятельских.

Завтра он летит в Москву. Удовольствие, конечно, не из дешёвых, зато завтра он увидит её. Попахивает мазохизмом, – да что там: смердит давно! – но любой повод встретиться с Надей всегда вызывал в нём бурю эмоций. Противоречивых эмоций. Наверное, нет ничего безрассуднее, чем продолжать любить женщину, которая никогда не даст повода для ревности своему мужу. Может, поэтому он и продолжал её любить. Если бы она предала семейные ценности, то он бы её презирал. И не смог бы общаться. Тем более любить. Парадоксальный мазохизм.

Виктор Ильич достал из шкафа бежевое кепи, спрятал под ним седину и пошёл наверх. Пора открывать музей.

Сдав вахту охране, смотритель вышел из музея с намерением выяснить, из какой породы дерева сделан стол Александра Клинова.

Невероятно, но столяры с твёрдой уверенностью, как один, заверили, что щепка по структуре волокон – бузиновая! И столяры, узнав, что щепка отколота от стола, смотрели на Виктора Ильича, как на чудилу.

– Бузина годна разве что для мундштуков к курительным трубкам, – сказал бригадир столяров. – У неё слишком мягкая сердцевина.

Как же тогда возможно из бузины сотворить стол?

Когда смотритель снова остался один в музее, он прямиком направился в квартирку, где включил компьютер, влез в Интернет и задал в поисковике слово «бузина». Компьютер вывел на монитор ряд ссылок. Виктор Ильич выбрал из него «Словарь языческой мифологии».

– Бузина – воплощение и вместилище демона мрака Дива, – прочитал смотритель. – В западной Украине верили, что бузину «насадил чёрт» и якобы на ней повесили Иуду. Бузину считали проклятым деревом. От бузины болит голова. Однако ветки бузины использовались в качестве универсального оберега…

– Всё это бред какой-то, – констатировал Виктор Ильич, выключил компьютер и поднялся в кабинет-студию.

12

Кто как трактует ту историю, а истину не ведает никто. Из века в век Историю умельцы переписывают на лад царствующих особ так, что небылицы былью становились, а быль коверкалась до неузнаваемости. Так было прежде, так будет впредь.

Об Иоанне Четвёртом Рюриковиче рассказано немало, ведь чем загадочнее личность, тем более окутана она легендами и тайнами. И грозным, говорят, он слыл лишь потому, что был в душе труслив и мелочен. А кто-то говорит, что с детства с чернокнижниками знался и тронулся умом, когда прознал о смысле Мирозданья. Кому тут верить? Может, каждый в чём-то прав? Может – не прав? Но что уж лезть в такие дебри, когда историки расходятся даже в том, во что желал сыграть пред смертью царь!

Астрологи-волхвы предсказали точный день смерти царя. Царь верил им, но и боялся верить. Однако к смерти подготовиться решил. И перепрятал с помощью знатоков подземелий свою колдовскую библиотеку и кое-что ещё, о чём не догадывались даже самые прозорливые. То был небольшой сундук, выдолбленный из осины, сплошь обитый воронёным железом и опечатанный сургучом вместо замка. Но никто не набрался храбрости сорвать печать и приоткрыть тайну сундука. У тех, кому выпало нести сундук, рвались сухожилия, но страх перед гневом грозного царя заставлял нести непосильную ношу до конца. Всё было неспроста, и знатоки подземелий чуяли витавшее в воздухе чародейство и знали наперёд, что сундук закреплён царским проклятьем. Но даже если бы нашёлся смельчак, готовый сорвать сургуч, ему бы не позволил это сделать посланный с «пещерниками» бородатый карлик (один из тех волхвов, что жили и кормились в Кремле, предсказывая чудеса, знамения и болезни государя), молчун и свистун, прозванный Чудином белоглазым.

Одна молва гласила, что больной Иоанн Грозный, лежа на кровати, хотел сыграть в шахматы с любимцем своим боярином Богданом Бельским, привстал и «вдруг упал и закрыл глаза навеки», а во дворце воцарилась глубокая тишина… Другая молва гласила, что Грозный сидел в кресле и слушал дьяка, зачитывающего цидулу, потом гневно закричал и, зашатавшись, упал на руки Бориса Годунова. Пока ждали игумена, царь пожелал сыграть в шашки с Годуновым… В третьей – Иоанн Грозный попарившись в бане, сел играть в шахматы и упал замертво… В молве же четвертой: поднялась в Кремле большая суета и скопище народу, когда Иоанн Васильевич почти уж почил в Бозе. И царь призвал к себе царевича, давая наставления, кого бояться тому нужно. А стоило Фёдору Иоанновичу выйти из опочивальни, как подсел подле царя пропавший до момента коротышка Чудин-свистун, и царь нашептывал ему чего-то долго. Потом Чудин исчез, как появился. Но все, кто видели и запомнили Чудина, сидевшего у головы умирающего царя, божились, что встречали того позднее в разных местах Первопрестольной, словно Чудин белоглазый следил за всеми, с кем сталкивался в Кремле…

Всё знал, всё помнил Чудин белоглазый, но вот служить давно почившему царю изрядно надоело. Прошло без малого четыреста лет, но до сих пор никто не мог разрушить чары Грозного властителя. И приходилось Чудину томиться в сырых подземных лабиринтах с единственной возможностью раз в год по могучим корням вековых дубов выбираться на поверхность в подмосковные леса. Не в силах он убить себя, нет власти умереть. И родина в одних только мечтах. Озлился Чудин белоглазый и перестал давно мешать проказам шоршунов пещерных. Лишь иногда шугал поганых тварей, когда случайный человек вдруг забредал на нужную дорожку. Царь Грозный точно упомянул про то, что путь заветный будет пройден несмышленышем. И в этот раз не дал он умереть забредшему в тоннель юнцу и заприметившему старый каменный проём (ведь если бы слетел с лестницы взрослый, то непременно бы нашёл здесь смерть от пакостников шоршунов). Та лестница была началом лабиринта. А несмышлёныш пока что шёл по нужному пути. Чудин удивился, что из всего разветвления тоннелей несмышленыш выбрал именно этот, не заметив другие, обычно посещаемые любопытными людишками.

Чудина распирало нетерпенье, он поторопил юнца:

– Иди! – сказал Чудин.

13

– Вот так хреновина! – присвистнул Виктор Ильич, прочитав чудной экскурс в историю. – И написано-то как… чудно!

Тут припомнил смотритель, что читал о Чудине белоглазом в той книге про «Москву подземную».

Взгляд смотрителя помутился, исписанные листки выпали из рук на пол, лицо потеряло всякое выражение, одна рука потянулась к ручке «Waterman», другая – к бумаге.

14

щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни щепу верни верни верни верни верни верни ВЕРНИ ВЕРНИ ВЕРНИ

15

В этот раз Виктор Ильич очнулся с чудовищной болью в кистях, она пульсировала и обжигала до локтей. Пальцы с силой сжимали «Waterman» и неистово продолжали выводить «ВЕРНИ» на листке, разрывая бумагу. Рука не слушалась, сейчас (даже в полном сознании!) она не принадлежала хозяину. Виктор Ильич хотел криком кричать, но из горла выдавливался позорный писк. Округлившиеся глаза разве что не вываливались из орбит. Тело трясло в лихорадке, будто пальцы сжимали не ручку, а оголённый провод на триста восемьдесят вольт.

– Хорошо, – прошептал он.

– Хорошо! – сказал смотритель.

– ХОРОШО!!! – проорал Виктор Ильич.

И «Waterman» замер в руке. Боль прошла, а казалось, исчезла совсем. Трясущейся рукой он вынул щепку из внутреннего кармана и положил на исписанный «верни щепу верни» листок.

Стоило щепке лечь, как стол мгновенно вспыхнул огнём, начисто спалив волоски на руке смотрителя. Он быстро откатился от стола. Как в детстве зажмурился, веря, что всё плохое минует, если не видеть. Губы самопроизвольно зашептали «Отче наш».

Виктор Ильич перекрестился и медленно открыл глаза.

На столе был идеальный порядок. Три листка и стальная ручка «Waterman» для поддержания видимости жилого помещения лежали так, словно писатель вот-вот сейчас придёт и начнёт писать новый роман или рассказ. Лишь пахло палёным. Виктор Ильич принюхался, запах шёл от его руки. Он устало слез со стула, вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь. Он чувствовал себя атлантом, держащим небосвод. Ещё немного, силы оставят его и небо рухнет. Всё время, когда он сидел за столом в отключке, камера упорно продолжала писать белый шум. Программисты не обнаружили сбоя в системе, но и объяснения феномена не предоставили. То есть проблему не решили. Сегодня на короткий срок он был в сознании и видел, как рука выводит «щепу верни щепу». Более того, он чувствовал, как нечто заставляло выводить на бумаге слова. И ничего не мог с этим поделать. Им манипулировали. Виктор не знал пока утверждение это или вопрос. Сейчас его больше волновало, записала ли камера хоть что-то, кроме проклятого белого шума.

Виктор Ильич спустился в комнату охраны.

Запись не порадовала ничем. Он, конечно, питал надежду, но особо не рассчитывал на успех. Что бы это ни было, оно умело хранить секреты. Одна из самых очевидных версий расследования смерти Александра Клинова – самоубийство. Но никто из близких эту версию не принял. Виктор Ильич в их числе. Но сейчас, после происшедшего, закралось сомнение. Если Саша, сидя за бузиновым (бузиновым, мать его!) столом постоянно испытывал подобный стресс, мог ли он остаться в здравом уме?

Виктор Ильич вернулся в квартирку, чтобы выспаться, а поутру, сдав вахту, отбыть в Москву.

Два часа лёту на борту самолёта – достаточное время подумать. И всё время в пути Виктор Ильич провёл в раздумьях, почти не заметив полёта.

Как бы то ни было, но дерево, из которого сделан стол, оказалось бузиной. И загадочный старинный стол, видимо, представлял собой единое целое, раз заставил вернуть маленькую щепку. А ведь заставил! Откол щепки сбил некий транслятор, и вместо плавного продолжения истории о приключениях мальчика в подземельях на бумагу выведен конспект баек из книги, когда-то прочитанной смотрителем. Совпадение? Вряд ли. Уже не первое. А если бы он не читал книгу о подземельях Первопрестольной? Хороший вопрос. Тем не менее, он читал.

Реально ли, что стол, будучи бузиновым, по стародавним поверьям являющейся вместилищем бесов, сохранил демоническое проклятье и каким-то образом влияет на человеческий разум? Нешуточное ведь дело чувствовать, как пальцам, давно страдающие артритом, возвращается былая гибкость, стоит только сесть за «древний» стол и начать писать… причём писать в «бессознательном» состоянии. Может, стол способен манипулировать чувствами и ощущениями? Может, боль и не исчезает вовсе и стол просто на время анестезирует нервные окончания, чтобы досадное препятствие не мешало записывать историю? Артрит-то возвращается постоянно!..

Но вот зажглась лампочка «ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!».

Посадка.

Надежда Олеговна встретила его. Виктор Ильич поискал взглядом Володю.

– Ты одна? – спросил он.

– Да, – ответила она. И Виктор Ильич не стал расспрашивать – почему.

Надежда Олеговна привезла его к себе домой.

– Я напекла драники, – сказала она, приглашая на кухню.

Мужа не было и дома. Виктор Ильич снял обувь, кепи и прошёл на кухню.

– Знаешь я… Боже мой, Витя! – воскликнула Надежда Олеговна, выронила чашку и хлопнула рукой по рту с изумленно отвисшей челюстью. Чашка разбилась, но женщина не заметила. – Что с твоими волосами? Что стряслось?!

– За этим я и приехал, Надя. Очень хочу знать, что стряслось.

Она долго молчала, переваривая то, что рассказал Виктор Ильич. Они сидели в комнате, позабыв про обед, драники и разбитую чашку. Он боялся, что она не поверит, но зря боялся.

– Я всегда подозревала, что с этим столом что-то не то. Всё не то! – прервала молчание Надежда Олеговна и с грустью посмотрела на Виктора Ильича.

– Расскажи, – попросил Виктор Ильич.

– Я мало что знаю… Я, знаешь ли, не задаю лишние вопросы… Сашка брал с собой отца, чтобы привезти стол из Чехословакии…

– Кстати, а где Володя?

– У него снова инфаркт. Две недели уже в больнице, – сказала Надежда Олеговна.

– Почему не сообщила?

– Зачем расстраивать лишний раз? Это свершившийся факт, и ты бы ничем не смог помочь.

– Но ты была одна… с горем.

Она промолчала. Виктор Ильич спросил:

– Как он сейчас?

– Пока в койке.

– Можно к нему?

– Конечно.

Пообедав, они поехали в больницу.

Володя лежал на больничной койке у окна палаты. Надежда Олеговна окликнула его. Он обернулся, и его серое лицо сделалось вовсе пергаментным, едва он заметил за спиной жены полностью седого друга.

– Ты сел за него, – сказал он вместо приветствия.

– Да, – ответил Виктор Ильич и подошёл к другу. – Расскажи всё.

У него была отдельная палата-бокс с туалетом, ванной и телевизором. Виктор Ильич и Надежда Олеговна сели подле кровати Володи.

Виктор Ильич вкратце ввёл его в курс дела.

– Ты читал что-нибудь из Сашкиного? – спросил Володя.

Виктор Ильич покачал головой:

– Ты же знаешь, я больше детективы предпочитаю, чем это. Что он там писал? Ужасы, мистику, да?

– Мистику, да, – кивнул Володя. – Если бы ты читал его романы, то заметил бы разницу в концовках. До покупки стола добро всегда побеждало зло, после покупки – зло торжествует победу, а если и не торжествует, то последнее слово обязательно оставляет за собой.

– Почему?

– Торжество зла по необъяснимой… а может, и вполне объяснимой… причине стало приносить огромные деньги. Если прежде Сашка был рядовым писателем, то с появлением стола стал звездой… ну, ты и сам знаешь. Фанаты готовы до сих пор платить за всё, что ещё не издано.

– И много он успел написать?

– Достаточно, чтобы о нём не забыли ещё лет десять. Что пишешь ты?

– Историю мальчишки, проникшего в подземелье.

– Это новая история. Теперь я понимаю… – он умолк и задумался.

– Что ты понимаешь, дорогой? – спросила мужа Надежда Олеговна.

– Я не сказал тебе, – обратился он к жене. – Не посчитал важным… Мне приснился сон… а потом – инфаркт. – Он посмотрел ей в глаза. – Мне приснился наш сын.

– Что было во сне? – спросил Виктор Ильич.

Муж Надежды Олеговны странным взглядом смерил друга и рассказал сон.

– Ясно, – сказал Виктор Ильич, когда друг кончил говорить. – Что ещё знаешь о столе?

– Столу несколько веков. По преданию, изготовил его некий чёрный маг, злой чародей или колдун – разницы вроде нет… Знаешь сказку «Волшебная дудочка»?

– Нет.

– Я тоже не знал… Мне Сашка рассказал по пути в Чехословакию. В двух словах: один странник срезал на топлом месте травяную дудку, подул в неё, а дудка запела-запричитала, как на этом месте утопила девушку сводная сестра. И все узнали о преступлении.

– И?

– И вот. Чёрный колдун якобы в течение нескольких лет в «день всех тайн», ночью ходил по кладбищам и выкорчёвывал с могил бузину. Когда древесины стало достаточно, он заколдовал её… и сотворил стол. Для чего – не знаю. – Муж Надежды Олеговны умолк, погрузившись в мысли, потом добавил: – Сашке, вишь, помог обрести популярность.

– Он не рассказывал о процессе написания?

– Нет, – он посмотрел на жену, – мы не спрашивали.

Надежда Олеговна кивнула.

– Но в эти дни он был словно одержимый…

– Злым гением, – докончила Надежда Олеговна.

– И вы ничего не делали?

– Например? Запретить писать?!

– М-да… – Виктор Ильич посмотрел на настенные часы. – Мне пора в аэропорт. Нужно успеть до закрытия музея.

– Я довезу, – вызвалась Надежда Олеговна.

– Конечно, довези, – поддержал муж.

– Думаю, вам лучше остаться вдвоём. – Виктор Ильич не любил провожаний. – А мне нужно всё спокойно обдумать.

…Когда самолёт набрал высоту, Виктора Ильича потянуло в сон.

Он зашёл в кабинет-студию. За столом сидел человек. Смотритель не сразу признал знакомца. Что-то неуловимое отличало этого человека от Саши Клинова. Погибший писатель повернулся к посетителю, и Виктор Ильич на долю мгновения увидел землисто-мертвенный профиль, прежде чем знакомое лицо обрело привычный глазу оттенок.

– Ты пишешь мой последний роман, – сказали губы Кошмарного Принца. – Закончи его хорошо. Закончи, и я найду покой. Его легко писать, если не противиться и не любопытствовать понапрасну. Закончи роман. Закончи…

Волосы Кошмарного Принца вспыхнули, и тело в секунду оплавилось свечой.

– Закончи! – прогремел напутственным набатом замогильный голос, разбив остатки хрупкого сна.

Виктор Ильич встрепенулся, напугав рядом сидящую пассажирку.

– Извините, кошмар приснился, – сказал он.

– Ничего страшного. Бывает, – принуждённо улыбнулась пассажирка и отвернулась к иллюминатору.

Самолёт начал снижение.

16

Идти было легко. По тому, как ступала нога, Юра догадывался, что узкое подземелье плавно уходит вниз. Спина часто кукожилась от мурашек, будто чей-то испытывающий взгляд то и дело скользил по маленькой фигурке ребёнка, но Юра не оборачивался. Если кто-то (хозяин сиплого голоса) и идёт за ним, то, конечно, скрывшись в темноте в недосягаемости чахлого лучика. Воображение громоздило сочленение всех известных мальчику монстров в единое аморфное существо, не имеющее константного облика.

И воображение гнало Юру вперёд.

Он ведь слышал сиплый голос? Он ведь слышал голос, а голос не может существовать без голосовых связок и рта так же, как связки и рот не могут обойтись без туловища!

Чем глубже уводил неведомо кем сооружённый спуск, тем сырее становилась почва под ногами. Была ли подземная тропинка делом рук человеческих – не ясно, но Юра заметил, что она сужается. Если тропинка приведёт в тупик, сможет ли он вернуться назад? Егора не волновало, найдет он выход или нет: шёл-то, практически никуда не сворачивая, зато беспокоило неведомое чудище, преследующее по пятам.

Негаданно стены и потолок узкого лаза перестали давить на мальчика массой недр, они попросту исчезли! Юра, приготовившийся упереться в тупик, обмер. Стены пещеры терялись во тьме. Батарейка игрушечного фонарика садилась и с трудом пробивала мрак до полуметра. Непонятно было: то ли стены расширились на небольшое расстояние, то ли на многие километры. Юра посветил наверх, но лучик не выхватил потолок. С опаской мальчик двинулся вперед… и грохнулся вниз по каменной насыпи, кувыркаясь, на дно пещеры. Нож-фонарик вылетел из руки. Юра во что-то врезался, и падение резко прекратилось. Воздух выбило из лёгких, Юра закашлялся. Сколькими подзатыльниками одарил его отец, когда Юра «считал ворон» и, не глядя под ноги, падал на ровном месте! Видимо не зря подобным методом пытался вдолбить в сына внимательность. Если бы подзатыльники пошли впрок, то сейчас Юра, наверно, не набил бы новых шишек.

А ещё следовало взять второй нормальный фонарь на всякий пожарный случай! К Юре подкрадывался страх. Конечно, не тот панический ужас, когда он решил, что лишился зрения, но всё же…

– Мой фонарик! – Юра захныкал. – Мой фонарик!

Потерять последний лучик света казалось теперь страшнее потери зрения. Неизвестно что скрывающая пещера затаилась и словно изучала нежданного гостя. И он один против…

Против кого?

Против урода с сиплым голосом.

А вдруг у урода есть друзья, такие же, а может, более страшные уроды?

Если бы в темноте можно было разглядеть лицо мальчика, то каждый бы увидел «мутанта» с не замирающими на месте ни на секунду глазами глубоководной рыбы. Юра плакал. И как ему пришло в голову тащиться в подземелья!

Когда слёзы высохли, Юра решил найти нож. Он встал на коленки и полез на насыпь, ощупывая каждый сантиметр породы. Чуть выше что-то блеснуло, Юра вздрогнул. «Чей-то глаз», промелькнуло в сознании, но почему-то не напугало. Юра пригляделся. Ну конечно, фонарик! Мальчик в три прыжка подскочил к находке и сжал в руке. Фонарик еле светился. Юра покрутил головку и свет погас. Нет, нет, нет! Он крутанул ещё, ещё и ещё, но фонарик не реагировал. Юра щёлкнул по нему… и неоновый лучик лазером прорезал пространство. Мальчик нервно засмеялся и в страхе шлепнул себя по губам: нашёл место для веселья!

Юра продолжил поход. Сердце билось прямо под нижней челюстью, отдаваясь в ушах ритмичным тамтамом. Подземная галерея покрывала огромное пространство. Ничтожный лучик фонарика безуспешно и в хаотичном порядке пытался резать окутывающую мальчика темень. Попадающиеся под ноги куски породы громыхали в непроницаемом пространстве, создавая впечатление бесконечности пещеры. Он представить не мог, как будет выбираться отсюда, из потаённого лабиринта многочисленных колонн. Но забавнее всего то, что перспектива сгинуть под землей не пугала, мальчик больше боялся возвращения на поверхность, где скоро (может через сутки) его будет искать сбившийся с ног обозленный и яростный отец. Юра не мог представить, что отец поведёт себя иначе, что будет целовать руки сына и, плача, благодарить Бога за спасение чада. Подобная картинка не могла сложиться даже в воспалённом сознании мальчика.

Фонарик выхватывал из темноты узкие и широкие колонны, напоминающие песочные часы, что в медицинском кабинете их школы. И Юра благодарил то ли Бога, то ли себя, то ли фонарик, что тот предупреждал о появлении на пути очередных «часов», иначе бы он обязательно расквасил нос. Назад Юра не оборачивался. Сейчас под землей, где глазам почти не было работы, мозг воспроизводил в памяти все некогда слышанные и виденные по телику страшилки, вплоть до детских сказок. Оказывается, в определенных условиях даже безобидные и глупые сказки обретают право на существование. Юра шёл и силился вспомнить название сказки, где герой должен всегда идти вперёд, не оборачиваясь. Стоило обернуться – и погибель. Юра чувствовал себя тем героем, при этом героем себя не ощущая. Как же называлась та сказка?

17

Вернувшись в музей, Виктор Ильич, несмотря на усталость, сел за бузиновый стол. Разум воспринял это как необходимость, организм – как голодание. Посему выходило, что смотритель, не сел вновь за стол, а подсел на него, как наркоман. Хотя подобных параллелей Виктор Ильич не проводил. Ещё не проводил.

Он прочитал только что написанное. Подумал над заключительным вопросом и пришёл к выводу, что и вправду не помнит название сказки. Но задерживаться за столом не стал, сбил в стопку исписанные бумаги и вышел из кабинета-студии.

Лёг спать. Мысли продолжали виться в голове вокруг имени Кошмарного Принца, а усидчивый пересчёт нескончаемого числа овец привел лишь к тому, что ему надоело ворочаться в постели. Сон не шёл. Он перевернул подушку, подумал о том, чтобы её обнять, но отказался от этой мысли. Чтобы уснуть, подушка не поможет. Не в этот раз. Мысли переключились на воспоминания о поездке. Но, видимо, он так увяз в размышлениях о происходящем в музее, что, собственно, все воспоминания о Москве оказались связанными лишь с Надей… Надеждой Олеговной… Виктор Ильич представил, как она спит одна в пустой квартире. Может, не спит? Может, стоит позвонить? Не стоит. Плохая, чертовски плохая мысль!

«Ты умудрился отвлечься от мыслей о её сыне, думая о его матери? Отличный манёвр, ничего не скажешь!» – дамбой рухнула на бурлящий поток мыслей мысль последняя. Он словно услышал назидательный голос Володи.

Голова готова была взорваться. Виктор Ильич порывисто встал – надоело себя мучить – и в одних трусах поднялся наверх. В кабинете-студии снял с полки над столом последнюю изданную книгу Александра Клинова, раскрыл и уселся на диванчик. Было бы враньём, если бы он сказал, что никогда не читал мистику. Когда-то читал, даже запомнил. Про женщину, которая родила или должна была родить от дьявола. Вот только ни название, ни автора не вспомнит, тут не поможет даже кофе, убежавший из турки. Прежде чем остановить свой выбор на детективах, он перебрал много жанров, и мистика находилась где-то в самом конце, между любовными романами и мейнстримом. Он и в детективном-то жанре не всех авторов жаловал… Саша не обижался (Виктор Ильич хотел в это верить) и не заставлял читать свои работы (Виктор Ильич не смог бы дать должную оценку и нахваливать бы не смог), чтобы не было повода для пустых обид. Но сейчас прочитать Кошмарного Принца стало необходимостью. В его последних книгах зло торжествует. Но почему? Виктор Ильич хотел найти ответ и увлёкся романом. Удобно устроившись на диванчике, он не заметил, как провалился в долгожданный сон. Сон был навеян прочитанными главами, и концовка оказалась настолько смазанной, насколько не дочитан роман; яркой стала лишь последняя молниеносная сцена: кто-то вошёл в кабинет-студию, быстрой тенью приблизился к диванчику и тронул за плечо уснувшего с книгой смотрителя.

Издав сдавленный крик, Виктор Ильич проснулся. За окном светало. Он потёр плечо, к которому Некто (Кошмарный Принц?) из сна прикоснулся.

Когда из памяти выветрились последние обрывки сна и воспоминания о тени (Кошмарного Принца?), тронувшей за плечо, поблекли, Виктор Ильич спохватился и глянул на будильник «Восток». До открытия музея оставалось чуть меньше получаса. Как хорошо, что его вовремя разбудил (Кошмарный Принц) такой яркий фрагмент сна! Смотритель поторопился привести кабинет в порядок, чтобы успеть встретить охрану одетым.

…Виктора Ильича знали в городке многие, в том числе и продавцы книжных магазинов. Ехать в соседний город и терять полтора часа в один конец очень не хотелось. Но и придумать ничего лучшего Виктор Ильич не мог. Попросить какого-нибудь пацаненка или девчушку купить ему книгу казалось глупой затеей. Дети сейчас задают много вопросов, логичных вопросов, и что он, нормальный дееспособный мужик, ответит, когда спросят, почему сам не зайдёшь и не купишь? А дочитать начатый роман требовалось сейчас. Просто вынь да положь!

Смотритель купил билет на автобус.

Весь обратный путь он зачитывался книгой. Явившись в музей, рассеянно поприветствовал тех, кого не видел сегодня и ушёл на балкон. Виктор Ильич задался целью дочитать роман до закрытия.

Книга шокировала захватывающей небрежностью повествования, отсутствием лояльности к героям и характеристикой зла. Тут не было компромиссов и надежды на благополучный исход. Казалось, книга должна, обязана сочиться кровью и смердеть тленом. Зло танцевало джигу на изодранном лоскуте стяга добра. С омерзением Виктор Ильич отшвырнул книгу Кошмарного Принца в дальний угол балкона. О, теперь он знал почему – Кошмарный Принц! Знал не понаслышке. И не в силах поверить, что такие книги писал Сашка Клинов, добрый молодчик, всегда радовавшийся приходу в гости близкого друга. И не в силах поверить, что такие книги нравятся миллионам читателей как в России, так и за рубежом. И не в силах поверить, что такие книги допустили в массовый тираж.

Виктор Ильич был потрясён до глубины души.

Он посмотрел на небо; к заходу солнца дневной ультрамарин подернулся серой дымкой.

«И много он успел написать? Достаточно, чтобы о нём не забыли ещё лет десять».

– Насколько же ужасны оставшиеся неизданными рукописи? – спросил себя Виктор Ильич.

– Насколько же ужасно должна закончиться история, которую пишу я? – задал он новый вопрос.

«До покупки стола добро всегда побеждало зло».

– Я прочитал последнюю книгу. Теперь должен прочитать первую, – решил смотритель и покинул балкон.

Он понятия не имел, что даст выявленная разница между финалами первой и последней книг, но понять хоть что-то вероятность была. Неужели Саша настолько тяготел к славе, что культивировал могущество зла, забыв всю прелесть свершения добрых дел? Виктору Ильичу не верилось, что Кошмарный Принц имел сношения с сатанистами или подобными сектами: сама мысль – несуразица. Клинов всегда находился на виду у общественности, и вести двойную жизнь он не мог… А может, всё-таки мог?

Александр Клинов хоть и был популярным писателем, но всё-таки пупом земли его не назовёшь. Какова вероятность, что второй его жизнью был «древний» стол? Что творилось с парнем, когда он строчил по бумаге ручкой «Waterman»? Сопровождала ли писателя «отключка» (как сейчас смотрителя) или он внимал кому-то (потусторонним голосам?), пребывая в здравом уме и твёрдой памяти? Был же момент у Виктора Ильича, когда он царапал на листе «верни щепу» при этом всё осознавая, но не контролируя своё тело…

Чересчур много вопросов для одного вечера!

Виктор Ильич немного боялся закрытия музея, боялся снова быть наедине с бузиновым столом, с возможностью сесть за бузиновый стол. Боялся, но в то же время очень хотел. Так, наверно, в пору мужского созревания он чувствовал себя, оставаясь один дома наедине с пожелтевшим чёрно-белым фотоснимком полуобнаженной женщины, спрятанной отцом в книгу Степана Злобина «Остров Буян». Он знал, заниматься рукоблудием – грех, но партия уверяла, что Бога нет, и «грех» заменён словом «плохо». А делать плохо можно, если осторожно, главное, чтобы никто не догадался. И вступавшие в схватку противоречия меркли перед желанием заняться этим, с уверением, что этот раз – точно последний! Виктора Ильича передёрнуло от воспоминания юной слабости и параллелью, проведённой к ситуации сегодняшней.

– Я делаю это, чтобы разобраться, – абы как заверил себя смотритель.

И пошёл к кабинету-студии.

18

«Ступала ли сюда нога человека?» – думал Юра.

Он много о чём думал, лишь бы не об окружающей темноте. Нет, темноты он не боялся и всегда смеялся над бледнеющими друзьями, когда в поисках приключений они залазили на чердаки и в подвалы. Просто-напросто темнота здесь давила своим постоянством и нескончаемостью, всё равно, что водить в жмурках, а он ненавидел жмурки. Чем дальше мальчик углублялся в пещеру, которой, видимо, не было конца и края, тем более сырым и спёртым становился воздух. Юра потерял счёт времени и изрядно замаялся. Он гнал от себя ставшую часто возникать мысль, что он потерялся. Не просто заблудился, а потерялся. Перед глазами то и дело возникало изображение плаката с его фотографией и надписью: «ПРОПАЛ МАЛЬЧИК!» Папа говорил, что детей с таких плакатов очень редко находят. Он всегда старался говорить правду. Суровую правду. Даже если она пугала или шокировала. «Сын, жизнь никогда ничего не приукрашивает, – говорил папа. – Она просто ставит тебя перед фактом и ей плевать, готов ли ты этот факт принять. Может произойти всё, что угодно и в любой момент. И обычно человек не бывает готов к этому. Как наши коммунальщики к зиме, ха-ха! Они почему-то уверены, что зима не наступит. Так и люди – всегда уверены, что неприятности их не коснутся. Поэтому тебе, сын, лучше знать правду и быть всегда готовым к дерьму, которое готово вывалиться на тебя именно тогда, когда ты меньше всего его ждёшь». Этот постулат выдавался отцом при каждом удобном случае, в его представлении так и нужно делать из сопливого мальчишки настоящего мужчину. Юра же думал, что папа гонит пургу.

«Будь мама с нами, она бы тебе прочистила мозги!» – усмехнулся Юра и машинально – чтобы висел удобнее – тряханул рюкзак.

От дёрганий фонарик пару раз мигнул и потух. Юра застыл в ужасе.

– Вот… дерьмо! – Похоже оно на него всё-таки вывалилось.

Мальчик принялся щёлкать по фонарику, отвертывать и завертывать головку в надежде, что контакт между пружинкой и четырьмя кнопочными батарейками возобновится хотя бы в ничтожной доле. Но тщетность манипуляций приводила лишь к панике. Тот хилый неоновый лучик уводил от мыслей об одиночестве, теперь же чувство потерянности накрывало лавиной, кромешная тьма ощущалась каждым миллиметром кожи, приводя к дезориентации. Юра закружился вокруг своей оси, неизвестно что пытаясь увидеть. Может быть, проблеск света конца пещеры? Нет, на это он мало рассчитывал. В детском сознании услужливо всплыл фрагмент из мультфильма «Ну, погоди!», где Волк с Зайцем оказались в трюме парохода и мигали круглыми глазами в полной темноте. Юра хотел разглядеть глаза чудищ, окруживших его. Вглядывался до слезливой рези в глазах, но ничего не видел. И от этого становилось только страшнее.

Вдруг Юра понял, что, кружась, сбился с пути. Он понятия не имел, куда могло привезти выбранное направление и почему оно вдруг стало так важно, но его потеря добавила масла в огонь: Юра начал паниковать. Горе-путешественник осторожно попятился, размахивая руками. Запнулся. Присел. Ладошка оцарапалась острым краем известкового булыжника, пальцы сомкнулись на нём, мальчик вооружился камнем, забыв про нож в форме пистолета. От прежнего направления Юра тильдой крался вправо. Чутьё или взвинченные нервы правили бал? Однако мальчик не терял уверенность – и уверенность росла с каждой тягучей минутой – что в темноте он не один. Хозяин сиплого голоса неслышно, но присутствовал здесь. Возможно, рядом и явно не пытаясь составить ребёнку компанию одиноких сердец. По правде говоря, подобного компаньона Юре не нужно! И кто сказал, что у хозяина сиплого голоса есть сердце? Кто он вообще такой?

Последний вопрос – риторический: знакомство с подземельным выродком в планы юного путешественника не входило.

Мальчик продолжал пятиться вправо. Глаза вроде должны уже привыкнуть к темноте, но тьма оставалась непроницаемой, как ватное одеяло. Юра сильно потёр глаза. Резко открыл… и блеклая пелена, рассеиваясь, обрела в детском воображении фигуру гоблина, того подземного урода с сиплым голосом. Мальчик заорал и швырнул вперёд известковый булыжник. Детское воображение уловило приглушенное «ой!» И этого хватило перепуганному насмерть ребёнку. Юра вскочил на ноги и, махая перед собой руками, вопя, как потерпевший, побежал незнамо куда.

Однако бежать долго не пришлось. Удачно миновав колонны, Юра с разбегу ухнулся в расселину.

19

Виктор Ильич вдруг интуитивно понял, что история, излагаемая на бумаге, подошла к критической точке развития. Что-то должно случиться. Бедный мальчуган вновь срывается в пропасть и летит в тартарары. Останется ли ребёнок жив и невредим или поломается, как кукла, и в мучениях помрёт? Если погибнет, история потеряет всякий смысл. Это ежу понятно. Значит, вся эта писанина только начало. Часы «Восток» оттикали половину третьего ночи. Виктор Ильич тяжело вздохнул, и хотел отложить «Waterman»… но стальная ручка не захотела выпадать из скрючившихся (но без болезненных симптомов) пальцев.

«Пресвятая Богородица, пальцы меня не слушаются! У меня что – иммунитет выработался и пресловутое «чудесное исцеление» больше не…», – не успел додумать смотритель, как пальцы, обретя гибкость, сжали ручку и каллиграфическим почерком со слишком уж правильными округлостями букв вывели на листе предложение.

20

Чудин белоглазый не ожидал выходки от мальца,

21

Последняя запятая получилась жирной и совсем не каллиграфичной. Она не заканчивала предложение, но и текст из-под пера смотрителя, пребывающего в здравом уме, а не в «отключке», завершился каракулями.

Виктор Ильич не испытал той чудовищной пульсирующей боли, как тогда, выводя «ВЕРНИ» на листке. Присутствовало лишь сугубо неприятное ирреальное ощущение марионетки.

Каким образом всё-таки писал романы Александр Клинов? Есть ли что-то схожее с состоянием Виктора Ильича, или смотритель на самом деле всего лишь марионетка?

Задавая вопросы, Виктор Ильич вспомнил об одном деловом письме, адресованном ему Кошмарным Принцем незадолго до гибели. Он намеревался отдать письмо матери писателя (но так и не решился расстаться) и потому захватил его из дома в музей, когда переезжал сюда на временное место жительства. Если он найдёт письмо, то запросто сможет…

Занятый мыслями, Виктор Ильич отъехал на офисном кресле от стола и в секунду, когда взгляд должен переместиться на дверь, боковым зрением усёк движение на столе. Он медленно поднял голову, чуя неладное, и увидел то, чего никак не ждал. Не доверяя зрению, Виктор Ильич подкатил к столу. И долго смотрел на явление, боясь что-либо сделать.

Если глаза его не обманывали, это были сожжённые и исчезнувшие листы, повествующие о Чудине белоглазом, они лежали по правую руку от центра стола. Бумага корява, края обгорелые, текст во многих местах подпорчен, но в целом порядок. И это листы, исписанные им, Виктором Ильичем. Вот уж истина: рукописи не горят! Но по канонам готики… или мистики не должны ли листы быть в первозданном виде? Он, не отдавая себе отчёта, потёр опалённое место на руке, продолжая тупо взирать на проклятые три листка, которые, пусть и сожжённые при необычных обстоятельствах, но были сожжены. В голове Виктора Ильича «чудесное» появление ассоциировалось с воскрешением кремированного человека. Он боялся прикоснуться к корявой бумаге. Просто боялся. Даже пошевелиться.

Неуверенный в своих действиях, смотритель протянул-таки руку к листам. Так или иначе, их нужно было убирать со стола. Но он не мог пересилить себя, прикоснуться к ним. Ситуация патовая.

– Давай по порядку, – одними губами прошептал Виктор Ильич и медленно убрал от листов занесённую руку. Снова откатился, следя за столом. Встал и бесшумно покинул кабинет-студию. Где-то в подсознании зиждилась надежда, что, вернувшись, он не обнаружит погорелую бумагу, что это – галлюцинация. Ведь он, в конце концов, не прикасался, не осязал листы-подкидыши, так почему им не быть плодом воспаленной фантазии!

Спустившись в квартирку, Виктор Ильич перерыл корреспонденцию, счета, документы. Добрался до старых газет с занимательными статьями, которые, как и письмо, притащил в музей, чтобы почитать на досуге, но до них и тут не добрался, и только в подшивке журнала «Офицеры» за прошлый год отыскал искомое. Он открыл конверт и выудил сложенный втрое лист бумаги. Подошёл к свету, вгляделся в убористые слова. Конечно же, он помнил почерк Кошмарного Принца: его трудно изменить… Но легко подделать. Виктор Ильич нервозно отмахнулся. Уж в чём в чём, а в подлинности данного письма нет сомнения. «А мог ли он заставить кого-то написать письмо под диктовку?» – снова подкинуло подсознание.

– Да я же помню его почерк со школы! Что за бред в башку лезет! – психанул смотритель и с остервенением отшвырнул письмо. Почерк письма не имел даже отдаленного сходства с каллиграфически правильными округлостями букв, которым «писал» Виктор Ильич. И сомнение в подлинности почерка в письме против желания и здравого смысла закралось в смятенную последними происшествиями душу смотрителя.

Он позвонил Надежде Олеговне.

– Алло? – услышал Виктор Ильич заспанный и родной голос. Сердце сжалось: он её разбудил. Олух!

– Это я, – сказал он и представил, как она вскакивает на кровати.

– Витя? Что стряслось?!

– Стряслось. Извини, не дождался утра. Я олух!

– Хватит молоть чушь, Виктор! Говори.

– Скажи, где находятся рукописи твоего сына… те, что он писал авторучкой? Мне важно их увидеть.

– Их нет…

– Как нет?

– Так! У него был пунктик: перенеся текст в компьютер, он устраивал из рукописи костёр… и радовался этому, как ребёнок.

– Господи…

– Объясни мне, что всё-таки происходит?.. Ты продолжаешь писать новый роман?

– Я не могу по телефону… Неужели у тебя ничего нет?!

– Нет. Хотя постой… у меня где-то есть рассказ… ксерокопированный. Володя однажды втихаря снял копию на память.

– Скинь мне на почту! – воскликнул Виктор Ильич.

– Я тебе его привезу.

– В смысле, ты мне его привезёшь? – не понял Виктор Ильич.

– Первым же рейсом.

– Надя…

– Не спорь, Витя! Я имею право знать, что там у тебя происходит… Как-никак Саша мой сын!

Да, и сын оставил родителям чёртову уйму денег, которую они не тратили попусту. Организовали фонд помощи детям с сердечно-сосудистыми заболеваниями; помогли в реставрации храма в одном из захолустных сёл (порыв как будто бы понятен, но почему выбор пал именно на эту церквушку, Виктор Ильич не выяснял, не лез в душу); ежегодно проводили литературные конкурсы для молодых авторов; построили музей имени своего сына… Похоже, он здорово Клиновых напугал своим прилётом, раз она теперь решила сама всё бросить и прилететь. А ведь Надя не очень жаловала самолёты. Виктор Ильич не хотел спорить. Мог бы, но не хотел.

– Хорошо. Только не забудь рассказ.

Виктор Ильич захотел выпить «валокордина», но, вспомнив о фармакологических свойствах (в частности: о гипнотическом эффекте), передумал. Лучше трезво оценивать ситуацию, чем под лёгким кайфом и с убийственно заторможенным спокойствием. И слово «убийственным» – не фабула, а самая что ни на есть возможная развязка всей этой треклятой истории. Кто знает, на что ещё способен бузиновый стол, при условии, что дело в нём. А вот сто граммов водки пошли бы впрок… Где только взять среди ночи?

Смотритель вернулся в кабинет-студию.

Три обгоревших листка по-прежнему лежали по правую сторону от центра стола. Если это действительно галлюцинация, то неправдоподобно затянувшаяся. Оторопь сковала ноги, и приблизиться к столу мужчина, успевший юнцом нюхнуть пороха войны, не в силах был себя заставить. Не знал, что делать. Ночное время сжимало свою пружину, поджидая момент максимального напряжения, чтобы разжать её и выстрелить в небо солнечным диском, дать миру очередной день. Всё естество Виктора Ильича противилось желанию сесть за стол, за поганое бузиновое проклятье. А стол манил… манил, отзываясь в самой-самой глубине души тонким звуком забытой кувиклы. И звук тот отчего-то не прибавлял спокойствия: немузыкальный он был, ничего общего с русской флейтой.

Стол манил и отталкивал. Виктор Ильич впервые подумал о себе, как о наркомане. Он не просто знал, он был уверен, что погибнет, но не мог себя остановить. Ведь он не настолько глуп, чтобы отрицать сверхъестественное, творящееся со столом… и вокруг него… Кого? Стола? Или смотрителя? Виктор Ильич повязан со столом крепкими узлами. К сожалению, уже повязан. Он это чувствовал. Чувствовал ли подобное Саша? Он сел за этот стол, чтобы разгадать загадку, но не приблизился к ней до сих пор. Зато наваливались новые вопросы, и Виктор Ильич уже сомневался в готовности искать ответы на них. Всё как-то слишком… необычно. Смотритель попытался найти другое слово, но более подходящего не нашёл. Если бы он не поставил себе цель разобраться в самоубийстве Александра Клинова (таком очевидном для всех) и здесь бы сейчас работал другой смотритель, совершенно посторонний человек, произошло бы с ним то, что произошло с Виктором – храни Бог его душу! – Ильичом или стол продолжал бы стоять сиротой казанской ещё долгие годы, пока какая-нибудь бестолочь не села за него? Даже если бы за стол сел (чисто гипотетически) другой человек и взял бы в руку «Waterman», стало бы происходить хоть что-то? Случилась бы с ним «отключка»? А если бы случилась «отключка», продолжил бы он эксперимент? Скорее всего, этот человек свалил бы, не сдав дежурство.

Желание свалить сейчас преобладало и у Виктора Ильича. Потому и ноги сковало.

«А если всё-таки сбежать? Бежать без оглядки. И забыть про это всё!» – Виктор Ильич готов был поддаться шалой мысли. Но ведь кто-то… та же Надежда… найдёт недописанную рукопись нового романа и захочет дописать! Вполне вероятно, так и будет. Что же, что же придумать?.. Сжечь! Сжечь несчастные исписанные страницы, как сжигал их Саша Клинов… Стоп! Сжигал-то он готовые рукописи.

«А не готовые… Не горят?»

Хуже. Они, как Феникс – возрождаются из пепла! И где уверенность, что стол (для простоты возьмём за аксиому, что во всём виноват стол) даст сжечь рукопись? Может ли быть такое: стол скрутит его артритом, превратив в немощного калеку, и подожжёт вместо рукописи?

Виктор Ильич посмотрел на ноги, надеясь силой взгляда (если уж сила воли отказывает) сдвинуть себя с места, и увидел предмет, который отвечал на его вопрос. Здесь, за этим столом, может случиться всё, что угодно! Под ногами валялся перочинный ножичек. Не лежал, а именно валялся: такое складывалось впечатление. Его сюда не положили, не подкинули, он валялся здесь, будто после предолгого странствия в чужих мирах, облепленный невидимой пылью и грязью. И он сложен! Ножичек сам не сложился бы. Виктору Ильичу этого ли ни знать! Нужно приложить усилие, чтобы сложить ножичек.

И кто-то усилие приложил.

Что бы ни значило появление перочинного ножичка, Виктора Ильича бузиновый стол окончательно оттолкнул.

Смотритель был уверен, что вышел из кабинета-студии…

22

потому и ойкнул, напугав несмышлёныша. Но до чего ж удивительно, что малец увидел его! Небось, за последние лет двести внешний облик-то изрядно поистрепался. Да об этом ль толки вести. Малец-от ухнулся в щель! Надобно подсобить. Как в воду глядел Иоанн: не по умыслу и несмышлёныш, один-единственный и одинёшенек путь шествует правильно, хоть и не по потайному пути, а околицей: много тут ходов накопано. Сколько ждать пришлось! И тот аль малец? Эх, не о том думается! Подсобить пора.

А расселина за шестьсот лет практически не изменилась. Всё те же семь саженей в глубину по накатной, меньше фута в ширину, а в длину «улыбка» расселины доходила до аршина.

Душа мальчика едва не отделилась от тела, когда почва внезапно пропала под ногами. Дыханье спёрло, как при резком падении на «американских горках». Он попой приземлился на насыпь, и покатился в бездну. Куда дальше-то падать? К чёрту на сковородку что ли?

Юра продолжал кувыркаться. У него вроде бы получалось притормаживать, но что-то будто подталкивало вперёд, не давая остановиться. В какой-то момент вернулся голос, и Юра заорал.

Где-то на границе сознания появилась зависть к Алисе, весьма в комфортном полёте приземлившейся в страну Чудес. Попадёт ли он в страну Чудес? Может, это будет страна Дураков? Это наказание ему за то, что он такой неслух! А вдруг он будет падать бесконечно? Или через всю Землю и вылетит, как пробка на другом конце планеты! А если на другом конце планеты будет океан?

Чудин видел, как шоршуны – ох уж эти коварные твари! – не давали остановиться мальцу. Вот что значит замешкаться. Он спешил следом за кувыркающимся ребёнком, браня себя и с трудом удерживаясь на ходу. Годы в подземелье отнюдь не молодили бородатого свистуна. Чудину грезилась свобода от чар царя-колдуна, вспомнились заколдованные слова Иоанна: «Лишь тот, кто найдёт путь во тьме лабиринта, снимет с сундука мою смертельную закрепь и познает Силу. Ты покажешь ему путь назад. И только тогда сам обретёшь свободу и покой». Так наказал ему, Чудину белоглазому, Грозный царь. Яснее ясного вспомнились сейчас предсмертные слова, и пуще припустил неказистый карлик на выручку несчастному мальцу, когда тот внезапно заорал. Но не поспевал. Малец мог в любой миг свернуть шею. Что же делать? И тут Чудин жахнул себя по лбу от своей глупости. Свистеть, свистеть надо!

И засвистел что было мочи.

Враз шмыгнули в стороны подлые пещерные душонки.

Юра покувыркался ещё метров десять и застыл на более-менее пологом выступе. Сознание – вновь – он потерял незадолго до свиста.

Чудин белоглазый слыл сильным чародеем, а любой толковый чародей знает толк во врачевании и не утратит знание, сколько бы времени не минуло. Он долго колдовал над почти бездыханным телом ребёнка, устал как никогда, но чудо совершил. Малец сделал шумный вздох и ожил. Чудин расстегнул ремешок часов ребёнка (вдруг странный браслет замигает снова?) и, выбросив тот подальше, ретировался на недосягаемое для детских рук расстояние. Он наблюдал, затаившись. Теперь всё зависело от мальца, если он действительно тот, кто способен пройти лабиринт, то это выяснится именно сейчас.

Увидит ли малец мерцание?

23

Его потряс сильнейший шок. Отбросив «Waterman» как нечто мерзкое, он приложил скрюченную кисть к груди: боли в суставах нет, но чувство, что каждое движение пальцев отзовётся нещадным скрипом, присутствовало. Сердце колотилось надрывно и грозило надорваться окончательно. Может оно и к лучшему. Может, инфаркт – самый благоприятный исход? Нет! Скоро прилетит Надя. Боже мой, сколько времени?!

Секундная стрелка будильника «Восток» не двигалась, механизм не тикал. Он забыл завести часы. Возможно ли, что он пропустил открытие музея? И кроме того…

«Что я делаю за столом, если был уверен, что вышел из чертова кабинета!?» – об этом он подумал сразу, как очнулся, но мысль пронеслась как-то вскользь и выкристаллизовалась вот только. Однако вместо того, чтобы вскочить как ошпаренный, смотритель заставил себя размять пальцы и, поняв, что с ними не всё так печально, спокойно (и уже привычно) сбил исписанные листы в стопку. Привёл стол в должный порядок так, словно писатель вот-вот сейчас придёт и начнёт писать новый роман или рассказ. Без суеты и лишних движений встал и задвинул кресло. На полу по-прежнему валялся перочинный ножик. Брать в руки предмет, кажущийся отныне чужеродным, всё равно, что приласкать жабу. Виктор Ильич вынул из заднего кармана брюк носовой платок и с осторожной брезгливостью, как окаменелые экскременты стегозавра (именно такое сравнение пришло ему на ум), поднял ножик и на вытянутой руке унёс из кабинета-студии.

Должен ли был его испугать тот факт, что он обнаружил себя за столом, стискивающим ручку? В этом цель? Или его должно было напугать отсутствие всякого воспоминания о том, каким образом он остался за столом, и откуда взялась ложная память, уверяющая, что он вышел из кабинета-студии?

Но Виктор Ильич устал бояться.

В музее давно заметили, что что-то с их смотрителем не так, а сегодняшняя изнуренность привела к давно назревающим вопросам о здоровье и самочувствии. Виктору Ильичу настоятельно посоветовали отдохнуть, взять отпуск. Почему-то советчики своей чрезмерной заботой разозлили Виктора Ильича, и он нагрубил учтивой женщине, с которой был в очень вежливых отношениях, а потом, бессвязно буркнув извинения, удалился к себе в квартирку с горящим желанием отправить всех их в бессрочный отпуск, закрыв музей ко всем чертям.

Он мучился ожиданием появления Надежды Олеговны. Время… верно подмечено, что оно – вор, крадущий жизнь.

Она прибыла в десять. Они обнялись. Надежда Олеговна, мягко высвободившись из объятий, внимательно вгляделась в лицо друга. Запавшие глаза, взирающие устало, но в то же время тревожно, глубокие складки обвисших и несколько дней небритых щёк, кислое подобие улыбки. И всё это венчает копна поседевших волос.

– Плохо выглядишь, – констатировала Надежда Олеговна.

– Спасибо. Не хуже Володи, – ещё кислее улыбнулся Виктор Ильич. Взял женщину за руку. – Пойдём.

Но увлечь её за собой не удалось. Надежду Олеговну перехватила главбух. Следом выстроилась очередь из нескольких человек, кому появление хозяйки музея вдруг оказалось жизненно важным. Надежда Олеговна потратила безумную – по меркам Виктора Ильича – уйму времени на импровизированную летучку. Он терпеливо ждал. Наконец Надежда Олеговна взяла друга под руку. И они спустились в его квартирку.

Она попросила рассказать всё. Виктор Ильич начал со сна, приснившегося в самолёте. Сон был точной копией сна её мужа, с той лишь разницей, что во сне смотрителя Кошмарный Принц разговаривал с ним, прежде чем оплавиться, как свеча. Потом Надежда Олеговна прочла историю, написанную рукой друга чужим почерком. Последние листы Виктор Ильич попросил прочитать вслух.

Мужчина и женщина долго сидели друг напротив друга, не проронив ни слова и не шевелясь. Через какое-то время Виктор Ильич разлепил ссохшиеся губы:

– Почему вы с Володей уверены, что всё началось со стола, что всему виной этот проклятый стол?

– А сам ты как думаешь – почему? – Надежда Олеговна чуть откинулась назад и поправила чёлку. – В отличие от Юры, меня мистика не особо привлекала. Не верила я ни в призраков, ни в потусторонние силы. Я и в Бога-то не сильно верила. Но стол… я очень хотела его уничтожить. И Володя хотел. Только не получилось.

– Не получилось?

– Именно. Когда грузчики пытались вытащить его из кабинета, один не удержал стол – знаешь, какой он тяжеленный? – и уронил себе на ногу. Два пальца сломал. Стол вернулся на место. Потом Володя предложил продать стол с аукциона, пригласил брокера, но тот не доехал, попал в ДТП. Серьёзное, но остался жив. Однако наш лот его больше не интересовал. Он, как оказалось, верит во всякие знаки, приметы и подобную чепуху. Потом Володе начали сниться сны. Сначала редко, потом чаще. Все так или иначе связанные со столом. И с Юрой. Он словно общался с отцом, только не словами, а… как бы сказать… образами, посылами, шарадами. Мы долго пытались понять, сложить все сны (Володя их стал записывать, даже блокнот с ручкой держал возле кровати). И в какой-то момент до нас дошло. Во всяком случае, мы решили, что дошло. В доме на черноморском побережье поселилось зло… или некое инфернальное Зло (с большой буквы), которое знает об этом доме… и с него нужно съехать. Но съехать так, чтобы новый дом не был похож на старый, а обстановка была один-в-один. Понимаешь? – Надежда Олеговна сглотнула и облизнула пересохшие губы. Виктор Ильич встал, вытащил из холодильника бутылку лимонада и показал гостье.

– Да. Налей, пожалуйста, – кивнула Надежда Олеговна и поблагодарила, когда Виктор Ильич достал высокий стакан, налил и подал ей напиток.

– Не совсем понимаю, – сказал Виктор Ильич, продолжая разговор. – Я был уверен, что это всё ради фанатов. – Он был обескуражен откровенностью Надежды Олеговны. Или тем, что узнал подробности только сейчас. Он пока сам не разобрался, что его больше задело.

– Извини! Мы надеялись, что на этом, – она махнула стаканом вверх (едва не расплескав), имея в виду музей. – Что на этом всё закончится. Именно сны подорвали здоровье Володи, они будто выкачали из него жизненную силу. Я уверена, в них дело. А ещё в переживаниях.

– Не за что извиняться, – он сил на другой конец тахты. – На счёт дома и снов я, допустим, понял. Не понял только, для чего нужно было так скрупулёзно сохранять обстановку? Какой в этом толк? Если хорошенько подумать, ни один фанат не знаком с обстановкой черноморского особняка.

– Вот тут-то самое интересное, – Надежда Олеговна сделала большой глоток лимонада. – Помнишь, я сказала, что не верила в призраков?

Виктор Ильич кивнул.

– Теперь, Витя, верю. В одном из последних Володиных снов Юра дал понять, что не ушёл.

– Намекаешь, что Юра…

– Стал призраком? Боюсь, что так. Считаешь меня сумасшедшей?

Виктор Ильич ещё раз быстро прокрутил всё, что с ним произошло в последнее время, и покачал головой:

– Не считаю. Но и в голове не укладывается. Мои «отключки»… Я должен свыкнуться с мыслью, что живу в доме с привидением, – последние слова Виктор Ильич произнёс скорее как утверждение, чем вопрос.

– У меня подозрение, что роман, который пишешь ты, не будет последним. Юра не успокоится, захочет ещё и ещё, пока не погубит тебя…

– Юра? – вскинул брови Виктор Ильич. – Хочешь сказать, что Юра хочет причинить зло мне? Я же его друг! Во всяком случае, старался им быть.

– Больше дружбы он любил писать, только в творчестве видел смысл жизни. А теперь, видимо, смысл жизни после смерти. Думаю, Юра не ожидал умереть так рано. В его планы это не входило. Я уверена. Он пишет историю, используя тебя, твоё тело. И таких историй у него пруд пруди. Жажда писательства в нём сильнее здравого смысла. Тем более он не осознаёт бренность тела. Это понятие теперь ему чуждо. И он погубит тебя, да. Я так думаю. Ты должен положить конец безобразию, пока не поздно, пока это только начало.

– Но как? Что я могу?

– Ты говорил, в твой роман вкрапляются моменты из твоей жизни. Я думаю, это неспроста, это что-то вроде зацепок. Значит, ты не просто бездумный стенографист, ты подсознательно влияешь на историю. Тебе нужно понять – как? И, поняв, попробовать переломить её ход, закончить так, как они заканчивались до появления зловредного стола. Попробуй бороться с ним.

– Я слишком вымотан.

– Вижу, дорогой. Сегодня же закроем музей на… на столько, сколько нужно. Сделаю заявление по телевидению…

– Тебя четвертуют! – вскликнул Виктор Ильич, забыв, что буквально несколько часов назад сам желал закрыть музей.

– Я всё улажу. Не волнуйся об этом.

Ничуть не сомневаясь в своих действиях, Надежда Олеговна поставила в известность администрации музея и города об экстренном прекращении работы музея и закрытии его на технический ремонт.

Что тут началось!

Половина городского муниципалитета встала на уши, вторая половина – на дыбы. Бедную Надежду Олеговну умоляли и заклинали, ей грозили и сулили, но мать Кошмарного Принца осталась тверда как кремень и не изменила решения, пообещав, правда, что постарается уладить все возникшие проблемы в скорые сроки.

Перед самым отлётом Надежда Олеговна помогла Виктору Ильичу закупить продуктов на пару недель. И опечатала музей, заперев в нём родного человека наедине с проклятьем родного сына, предупредив, что поставит (невзирая на возражения смотрителя) пару расторопных секьюрити.

С тяжёлым сердцем она уехала в аэропорт.

Виктор же Ильич, так и не поспав ни часу, зашёл в кабинет-студию.

24

Когда падал, на какое-то мгновение он увидел себя со стороны, с отчужденностью наблюдающего падение неуклюжего тела. И когда к Юре вернулось сознание, он боялся открыть глаза, боялся понять – жив он или уже мёртв. Поднять веки – значит столкнуться с тем, с чем сталкиваться не хочется. Если жизнь, то мазутная чернота непроглядного тоннеля, ведущего в никуда, если смерть, то… что? Жутко подумать!.. Тут Юру ужалила более страшная мысль, что он остался жив, но весь покалечен, переломан. Но тогда бы чувствовалась боль, а её нет. И тут не к месту услужливый мозг напомнил, как прошлым летом он гонял на раздолбанном «Школьнике» и подпрыгнул на высоком бордюре, расхлябанное переднее колесо велика вылетело из рулевой вилки, а он, недоделанный велогонщик, нырнул головой (чудом не выбив зубы об руль) в асфальт, успев в последнюю секунду подставить руки. Ладошки были сплошь изодраны в кровь. Он с ужасом смотрел на них и не понимал, почему ему не больно. Лишь в травмпункте дежурная медсестра, смазав горящие ладони перекисью водорода (отчего Юра в душе взвыл, а на самом деле издал протяжный писк, чем заслужил похвалу за мужество), объяснила мальчику, что такое болевой шок. Может, сейчас как раз и есть тот самый болевой шок?

Мальчик шевельнул руками, дёрнул ногами, приподнял голову и наконец-то открыл глаза.

Взору предстала ожидаемая мазутная чернота. Юра вздохнул. И непонятно было: облегчение испытал он или его постигло разочарование. Ему снова захотелось закрыть глаза, но что-то… блик света?.. заставило не делать этого. Юра, напрягая зрение, смотрел в сторону блика и не увидел ничего. Конечно же, обман зрения. Юра устал ломать глаза и отвёл взгляд. И снова увидел блик! Нечёткий и еле заметный краем глаза. Только краем глаза! Но – заметный. Потом глаза заметили и второй блик, и третий. А если совсем скосить глаза, то из бликов образовывался коридор, ведущий куда-то.

Мальчик привстал на локтях.

Чудин вконец потерял терпение. Ему не нужны ещё доказательства, что малец – избранный, тот, кого он так долго ждал. О да, волшебные огоньки-путеводники видны именно в кромешной тьме! Окажись у мальца любой источник света – и всё, нипочем не увидел бы он их мерцание. Собственно, потому и не мог никто до конца пройти хитросплетения лабиринта. Никто за четыреста лет!

Но пора мальца поторопить:

Иди за мерцанием!

И Юра пошёл. Он был уверен, что слышал сиплый голос, но в чём-то он был другой, не такой грозный и будто советующий. Юра интуитивно понимал, что, если он будет продолжать идти вперед, хозяин сиплого голоса его не тронет. Меньше всего хотелось думать о причинах подобного сопровождения, но нет-нет, да в голову закрадывались гадкие мысли о том, что у хозяина сиплого голоса есть свой Хозяин, к которому тот и ведёт его, маленького мальчика. Несмотря на подобные мысли, Юра вдруг осознал, что больше не боится сиплоголосого и запросто может посмотреть назад.

Что, собственно, и сделал.

Как ни старался, как ни косил глаза, Юра не увидел мерцания. Сердце замерло. Судорожно сглотнув вязкую слюну, он посмотрел вперёд. Впереди мерцание – слава Богу! – никуда не пропало.

Мальчик двинулся дальше.

Вскоре появился звук. Он ассоциировался с железякой, волочащейся по бетонному полу… вернее, железку эту кто-то тащил. Но откуда взяться бетону в сыром подземелье Бог весть на какой глубине от поверхности? Стоило об этом подумать, как металлическому звуку добавился более страшный, леденящий душу уныло-монотонный, гнетущий, вызывающий апатию и чувство безысходности вой. Вой загрустившего от тоски по долгожданной жертве ужасного исчадия ада. Быть может, это и есть Хозяин хозяина сиплого голоса? Юра застыл. Решиться приблизиться к источнику звука не так-то просто взрослому человеку, не говоря уж о мальце.

Чудин это понимал. Он знал, кто там впереди.

25

«Я хочу спать», – первая и, возможно, единственная мысль, возникшая в измученном сознании Виктора Ильича, после того, как «отпустило». За окном светало. Рухнуть в постель – вот о чём он мечтал. Брести в свою конуру и уснуть по дороге? Увольте-с! Виктор Ильич рухнул на Клиновский диван. И двадцать два часа – как кот слизнул.

Проснулся в таком состоянии, будто в голову угодила энергетическая разрывная пуля, разбросав мозги по закоулкам сознания. Даже не мог вспомнить весь тот бред, что снился. Виктор Ильич приподнялся на диване и глянул в окно. За окном начинало светать.

«А спал ли я? Может, мне показалось, что я спал?» – подумал Виктор Ильич и прислушался к своим ощущениям. По ощущениям – вроде бы спал…

Виктор Ильич потянулся и с удовольствием зевнул. Точно спал! Но неужели сутки? Невозможно поверить. Виктор Ильич глянул на стол, брови невольно сошлись к переносице. Недоверие к проклятому бузиновому чудовищу заставило смотрителя подняться: нужно точно знать, спал он или думал, что спал. Верный способ проверить – это телевизор.

Виктор Ильич спустился в квартирку. Включил телевизор, пощёлкал каналы, нашёл новостной. Теперь он был уверен, что и в самом деле проспал почти сутки. Занялся завтраком. Мысли блуждали в опасной близости от мыслей о бузиновом столе. Результатом этих блужданий появилось желание выпить. Захватывающее желание, оно росло, наполняя организм трепетом алкоголика, увидевшего поллитровку. Виктор Ильич больно закусил губу и сосредоточился на болтанке-яичнице со свежими помидорами. Ноги рвались бежать в «Подлодку», и Виктору Ильичу пришлось приложить недюжинную силу воли, чтобы не тронуться с места.

С натянуто-ледяным спокойствием он съел завтрак, не почувствовав вкуса еды. Всё естество просило спиртного. Дух же противился этому. Смотритель по памяти перечислял всех в этом городке, кто мог помочь. Но не звонить же им и не просить привезти выпивку? Хотя они, конечно, не откажут… Ну нет, не хватало ещё опуститься до такой низости!

«Интересно, о закрытии музея уже объявили?», – спросил себя он, надеясь сменить вектор мыслей. Но и тут мыслишки нашли лазейку, сведясь к плану незаметной вылазки из музея и втихую («втихую от кого, а?») купить водку. Холодненькую, вкусную, согревающую душу водочку… Всё, решено – надо сделать вылазку!

Виктор Ильич поднялся наверх и машинально прошёл до кабинета-студии, там осторожно выглянул в окно. Судя по небу, день готов утонуть в солнечных лучах. Судя по государственному триколору, безжизненной тряпкой висящему на флагштоке на крыше автостанции, день готовил полный штиль. А судя по подозрительной молодежной тусовке напротив музея, курящей и то и дело тыкающей пальцем в дом псевдоготического стиля, день обещал теоретические неприятности если не самому смотрителю, то зданию музея точно. Но сейчас Виктора Ильича больше волновала навязчивая идея с (выпивкой) вылазкой. Так же аккуратно, не трогая тюль, он удалился от окна и, подмигнув статуэткам кошек, вышел из кабинета-студии.

Насилу отыскал в коморке охраны ключ от чёрного хода – почему-то тот находился не на крючке в застеклённом шкафчике, а в среднем ящике стола – и, сжав ключ в руке, направился к двери чёрного входа. Вставил ключ в замок и… посмотрел в глазок. На улице супротив двери стоял чёрный автомобиль. Виктор Ильич приложился к глазку вторым глазом. Автомобиль не растворился в пространстве, но стал ещё реальнее, когда боковое стекло немого опустилось, и показавшаяся рука стряхнула на улицу пепел с прикуренной сигареты. Секьюрити. Кому ж тут ещё торчать? И даже не удосужились доложить о прибытии.

– Ну и какого хрена вы здесь встали?! – раздраженно прорычал Виктор Ильич. Оставалось ждать. Должны же они вернуться к центральному входу, или не должны?

Смотрителя мелко затрясло, в третий раз досчитав до ста, он примкнул к глазку. Автомобиль не исчезал.

– Нарисовались – не сотрешь! – огрызнулся Виктор Ильич, и разинул рот от внезапной догадки. Он быстро вернулся в коморку охраны – «Боже правый, их два!» – и шлепнулся на стул. На картинках монитора (с камер внешнего наблюдения) красовалось два одинаковых автомобиля. Нужна ли музею такая защита? – Виктор Ильич был убеждён, что нет. Но это покажет время, а сейчас он был зол от чрезмерной опеки. Был зол на Надежду Олеговну и зол на себя за злость на неё. Организм требовал алкоголя, а теперь ещё и разрядки. В бешенстве Виктор Ильич врезал по монитору и взвыл от боли. Пыл разрушения угас одновременно с монитором. Теперь пылала рука. Не хватало ко всему сломать пальцы! Виктор Ильич дул на руку и баюкал её на груди, боясь шевельнуть скрюченными пальцами, слёзы мочили щетину, смотритель вскинул страдальческие очи к потолку и взмолился в голос.

Боль утихала, но утихала неохотно. Виктор Ильич нянчил руку, бесцельно бродя по помещениям. Он боялся пошевелить пальцами. Смотритель поймал себя на том, что его нога ступила на скрипучую ступень винтовой лестницы. Он поднимался наверх, в кабинет-студию, поднимался, потому что надеялся там избавиться от боли.

26

Юра прислушался к себе и отчётливо услышал нарастающее недовольство давно оголодавшего организма. Прежде чем двигаться куда-то дальше, нужно поесть. Мальчик стянул рюкзак, уселся на холодный грунт и запустил обе руки внутрь рюкзака.

У него осталась плюшка со школьного обеда, которую хотел слопать на последнем уроке, но забыл. Какой же он молодец, что забыл! Сейчас-то плюшка как нельзя кстати. Жаль только, что одна… вот бы штук десять! Рот свело от обилия слюны. Юра, ни на что не обращая внимания вокруг, наслаждался сладкой сдобой, успевшей задубеть за… А сколько времени прошло с тех пор? Было около часа ночи, когда он решился на приключение. Потом бродил, падал, терял сознание и потерял счёт времени когда электронные часы перестали показывать даже восьмерки… Ой! Юра схватился за запястье и обнаружил, что подарок друзей исчез с руки. Выходит, он потерял не только счёт времени, но и сами часы! Но как ремешок мог самостоятельно расстегнуться? И когда?

Юра икнул.

Сухая сдоба застряла где-то на пути к пищеводу, а вопросы растревожили усмиренный страх, окончательно иссушив рот. Второй «ик» был куда сильнее первого. Сильнее и оглушительнее. Мальчик захлопнул рот ладошкой, больно шлёпнув по губам. От икоты содрогалось тело, отзываясь локальными взрывами в местах ушибов. Юра снова зашвырялся в рюкзаке и с радостью нащупал бутылочку «Аква минерале», воды в ней оставалось треть, но всё же здорово, что и она осталась! Мальчик присосался к горлышку, пока последняя капля не стекла в жадный зев. Поняв, что воды нет, и что это была последняя вода, Юра осознал всю плачевность своей ситуации. Он один. Под землей. Неизвестно где. Во мраке. Преследуемый каким-то монстром. Избитый падениями. Опустошенный эмоциями. Дрожащий от… холода?

Юра действительно почувствовал необычайный холод. Особенно холодно почему-то было голове, будто он высунул её в форточку в крещенские морозы.

Но почему здесь холодно? Разве земля на глубине не должна быть тёплой? Юра отлично помнил, как они с отцом, вооружившись складывающимися сапёрными лопатами, копали червей для зимней рыбалки. Отец – как будто специально – не искал теплотрасс, а просто выходил во двор и, раскидав снег, вонзал лопату в газон. Он взмокал, но вгрызался в землю. Когда ямка достигала глубины в три штыка лопаты, отец жестом приглашал сына принять участие в рытье. И Юра копал, ненавидя в эти моменты зиму и зимнюю рыбалку, однако, чувствуя, как почва поддаётся лопате легче, чем у отца. И он видел куски земли на снегу, над ними поднимался пар. Вместе с отцом они руками разламывали куски в поисках червей, ощущая сырое тепло. «Земля никогда не замерзает больше, чем на три штыка», – каждый раз говорил отец и добавлял, что под слоем мерзлоты самые лучшие черви. Юра соглашался, хотя не мог уразуметь, чем червяки здесь лучше теплотрассовых… Выходит, отец ошибался? Холод-то здесь собачий!

Он поднялся, боясь задубеть. Тело всё больше била дрожь. На глаза навернулись слёзы, Юра вытер их и всмотрелся в призрачное мерцание. Оно продолжало манить вперёд, а впереди – там, откуда доносился завывающий бетонно-металлический скрежет, сниженный уже, правда, до грани слышимости – мерцание уплотнялось, создавая иллюзию света в конце туннеля. Юре захотелось поверить в эту иллюзию, и он двинулся вперёд. «Всяко лучше, чем мерзнуть на месте и ждать неизвестно чего», – подумал Юра.

А впереди мальца ждал смердящий хорт. Обезумевший и озлобленный от скуки и одиночества то ли волк, то ли пёс… зверь, засидевшийся на кладе Грозного царя. Чудину порой мерещилось, что-де зверина эта оголтелая – леший её дери, а не корми! – одержима Ивашкиным духом. Потому, как ни верен был Чудин службе покойнику-царю, но наведываться сюда старался как можно реже. Да и делать тут нечего, никто ведь за четыреста лет и полпути не прошёл по лабиринту. Вот малец только…

Загадочное мерцание перед немигающим взором округлившихся глаз Юры слилось в блестящую колышущуюся простыню. Утробный вой неизвестной твари (или всё-таки скрежет дьявольского механизма, требующего, чтоб по нему хорошенько жахнули монтировкой… чтоб заглох?) вгрызался в душу мальчика, отдаваясь вибрацией в теле и обволакивая мозг мглистым туманом беспомощности. Юра вслушивался в этот звук и шёл на него; отражение в глазах заполнилось мерцанием на фоне безбрежной вселенской пустоты подсознания.

Малец превращался в сомнамбулу. Чудин чуял силу дурмана и видел, как юный путешественник ступал твердой походкой уверенного кретина в хранилище тайного клада царя Иоанна Четвёртого.

Юра терял нить реальности. Он чувствовал, как сохнут его распахнутые глаза. Голосок разума пищал испуганным мышонком: «моргни!!!», но это казалось равносильно зову о помощи против шквального ветра. Юра видел яркий перелив серебра вокруг, и он топил сознание, тянул в зыбучий обморочный омут. Юре было ни плохо, ни хорошо, он не сопротивлялся психической атаке хорта, он не имел представления, что с ним… только глаза болели и словно разъедались, сбивая фокус.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.