Василий Варга
Неисправимый бабник. Книга 1

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные.

Евангелие от Матфея, 7:22

Ой ты, парень молодой,
Молодой да удалой,
Потеряла я покой
Рядом с бабником, с тобой.

Современники и классики

© Василий Варга, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Часть первая

1

Железнодорожный вокзал в городе N, как вокзал в любом городе, похож на муравейник. Людей так много, что кажется, они все движутся на тебя, и ты ищешь уголок, где бы спрятаться. Сельскому жителю кажется, что никто не работает, все куда-то едут не туда. Обратно, налево, направо. Отдохнут, а потом снова едут. В кассах билетов не бывает. Кассир сидит в кресле и видит сны, но короткометражные. Пассажиры все время стучат в окошко. Ехать надо, а билетов нет. Если принять во внимание, что все дороги ведут к коммунизму, значит, все туда и направляются с авоськами через плечо, с рулонами туалетной бумаги, нанизанными на веревку вокруг шеи, с батонами хлеба в авоськах, а то и в зубах. Просто голова кружится. А у железнодорожных касс длинные очереди. Кассиры, что сидят в глубине, отвечают в окошко одно и то же: билетов нет. Бывает, что вагоны полупустые, а билетов все равно нет. Но если вы позолотили ручку кассиру, билетик всегда найдется. Бесполезно выяснять отношения с кассиром при помощи слов и рук: рука должна не летать в воздухе, сопровождаемая словами «такую вашу мать», она должна лезть в карман и извлекать хотя бы мелочь. Всем надо ехать. Есть кассы для военных и для депутатов Верховного Совета. Здесь никакой очереди. Депутаты ездят редко, потому что они уже одной ногой в коммунизме, не торопятся. Это простому люду надо спешить.

Витя все еще в солдатской гимнастерке и брюках галифе, хоть на плечах нет погон. Атакует кассу для военнослужащих, а кассир от скуки, не поднимая глаз, спрашивает:

– Куда?

– Днепропетровск, общий вагон, – просит Витя.

Кассир, довольно миловидная девушка, не сразу поднимает голову и как-то равнодушно отвечает:

– Общих мест нет, общие вагоны – дефицит. Каждый хочет подешевле прокатиться. Берите плацкарту, в случае гонорара – всего трешку, не больше. Больше грез с бедолаги.

– Денег нет, девушка, что-нибудь придумайте, пожалуйста! Трешка должна остаться в качестве гонорара за услугу, остальное все государству за билет, – Витя криво улыбнулся и подмигнул.

Кассир поняла: рубль на чай будет. А тут трешка.

– Что ж, мне не жалко, только без указания места в общем вагоне, коль он такой дефицитный. Пристроитесь где-то. Спать придется сидя, а то и стоя. В туалет очередь, не забывайте. Общий вагон настоящая коммунизьма, хи-хи-хи.

– Всего одну ночь, а завтра вечером я буду на месте.

– Вы… почему без погон?

– Они у меня в чемодане, – врет Витя.

– С вас три рубля сорок копеек, плюс трешка.

– Вот… сдачи не надо.

Витя, счастливый, побежал к шестому вагону, заполненному настолько, что с трудом пробрался вглубь, где пристроился к таким же молодым, очевидно студентам, и поставил сумку на пол, у ног.

Казалось, в этом вагоне одна молодежь. Видать, это гнилая советская интеллигенция, сплошной пролетариат. Когда поезд тронулся с места, народу в вагоне оказалось меньше: это провожающие вышли. На каждом сиденье разместилось по пять человек, и все равно многим пришлось ехать стоя.

– Проходите, садитесь, тут если потесниться, можно пристроиться, – сказал Витя девушке, что стояла с тяжелой сумкой, переминаясь с ноги на ногу. – Садитесь, не стесняйтесь, а потом вы мне уступите.

Девушка удивилась такому рыцарскому благородству, но тут же поняла, что это, очевидно, знак внимания, и невольно улыбнулась. Она была явно не красавица, с курносым носиком, немного широкоскулая, невысокого роста.

– А вы куда едете? – спросила она.

– К Днепру.

– В Днепропетровск?

– Так точно.

– У меня родители там живут. Но я еду дальше.

– А у меня там никого нет. Ни души. Я в этот город еду впервые. Не знаю, как мне быть. Ночевать придется на вокзале. Больше негде, – сказал Витя, наклоняясь к ее уху, так как говор и хихиканье мешали общаться.

Витя вышел в тамбур, наглотался табачного дыма и стал думать о том, что теперь он был свободен как птица. В поезде никто паспорта не проверял. Ни полиции, ни чекистов не было. Впереди полная неизвестность, но это-то и хорошо: каждый день принесет что-то новое, неизведанное. Но даже не это главное. Главное – новый город, новый мир.

Там жизнь должна быть другая. Это восток Украины. Там социализм с семнадцатого года, уже устоялся, не то что на западе, где так много врагов, все еще не вырезанных вождем народов. Там, должно быть, нет охоты на ведьм: ведьмы перевелись. Всех пересажали. Новое поколение с Лениным в груди не вынуждает чекистов работать в поте лица. Чекисты отдыхают, а может, их и вовсе нет: они просто не нужны, нет фронта работ.

Вернулся из тамбура. Незнакомка попыталась уступить место, но Витя стоял рядом, и она рядом.

– Я еду в Сталино на работу после окончания техникума, училась во Львове, – сказала она. – В Днепропетровске меня будут встречать отец с матерью. Я тебя им и вручу. У них не хоромы, но на первый случай и это пригодится. На безрыбье и рак рыба. А ты решил поступать в институт?

– Если успею – да. А как вас зовут?

– Женя.

– А почему вы не остановитесь у родителей хоть на несколько дней?

– Я уже опаздываю: во Львове малость загуляла, просрочила день. Еще, может, по шеям получу. А если все хорошо – я недельки через две приеду, тогда увидимся. У меня родители простые люди, из рабочей среды, не беспокойся ни о чем. Тебя-то как зовут, случайный попутчик?

– Виктором. Я…

– Не рассказывай о себе, меня твоя биография не интересует. Завтра расстанемся и, может, больше никогда не увидимся. Пойдем лучше перекусим, у меня хлеб есть и одна селедка. Она очень соленая. Всю дорогу будешь пить, и в твоем животике будет создаваться иллюзия сытости. Пойдем. Я не люблю одна кушать. Если коллективно, то и соленая вода за молоко сойдет.

Вите нравилось, как говорит Женя. Возможно, весь восток живет коллективно. Ест селедку с черным хлебом и запивает водой. Интересно, а как в любви, тоже коллективизм? Спросить бы, да это не очень удобно. Судя по тому, как Женя вела себя, все говорило о том, что отношения между полами обычные: у Жени не было даже попытки прилипнуть к его губам в тамбуре вагона. Витя видел, что он ей немного нравится, иначе она бы просто не обратила на него внимания. Но теперь он должен был завоевать ее. В этом вопросе все так же, как и две тысячи лет назад, только теперь, в наше время, слабые существа все чаще и чаще берут инициативу в свои руки, и правильно делают.

Женя бросилась к своей сумке, вытащила все свое богатство. Хлеб оказался цел, а вот селедку кто-то обобществил, только хвостик остался.

– Комсомольцы приголубили, – сказала Женя, вздохнув. – Давай поедим хлеба, а водой запьем.

– У меня сало есть, – шепнул Витя. – Если понравится, устроим пир.

– Ух ты! Так ты, братец, куркуль. Эй, братва, налетай!

Все, кто дремал сидя и стоя, пришли в бодрое состояние и с комсомольской прытью расхватали сало. По ломтику. Хлеба досталось всем по солидному куску.

Чем дальше на восток, тем зажиточнее был советский народ: хлеб стал появляться не только серый, но и черный, а также белый, и не только батоны, но и булочки, выпеченные буквально вчера в честь очередного пленума ЦК КПСС.

На станции Жмеринка поезд стоял сорок минут. Витя – он был богаче своей новой знакомой, у него в кармане спрятано шестьсот рублей – пригласил Женю поесть вкусного украинского борща. Здесь, прямо на станции, под навесом, размещалась открытая столовая, что-то вроде походной солдатской кухни, где за небольшую плату можно было отхватить солидную миску борща и несколько кусков вкусного свежеиспеченного хлеба.

– Ты давно демобилизовался? – спросила Женя, хлебая борщ.

– Два года тому назад.

– И ты в течение двух лет не расставался с солдатской формой? Ты что, так любишь ее?

– Души в ней не чаю.

– Остался бы макаронником, – засмеялась она. – Мы в техникуме, когда выходили в город, чтобы потанцевать на площадке, не отвечали на приглашения этих макаронников-сверхсрочников, считали их бездельниками. И правильно. Нечего в армии штаны протирать, коммунизм надо строить.

– Вот я и отправляюсь коммунизм строить в твой город, но если меня нигде не примут – вернусь в армию и всю жизнь буду есть макароны.

– Не дури. Если хочешь – поедем со мной. Там много шахт. Будешь шахтером, а я нормировщицей, я тебе буду нормы приписывать, ты станешь зарабатывать как генерал.

– Спасибо. Но прежде чем сюда ехать, я видел сон. Мне снился этот город. Я верю в судьбу. А ты?

– Наша судьба в наших руках, человек – кузнец своего счастья, – ответила Женя.

– Ну ты настоящая комсомолка. С тобой не пропадешь. Я, пожалуй, если у меня ничего не выйдет в Днепропетровске, приеду к тебе.

2

Поезд прибыл в Днепропетровск в половине первого ночи. Витя вышел со своим скудным багажом из вагона на платформу, озираясь по сторонам. Женя последовала за ним. У нее был озадаченный вид: как примут родители случайного спутника, устроят ли его на ночлег в соломе под абрикосами или отец скажет: «Пошел вон, бандер, иди куда глаза глядят»? Витя радовался, что она не обманула его. Поодаль стоял высокий, крепкого телосложения мужик со своей приземистой женой, которая все время о чем-то тараторила.

– Папа, – сказала Женя негромко, – я здесь!

– О, дочка! Хорошо, что поезд не опоздал, а то нам чапать обратно далеко, – сказал он, обнимая Женю. – Ты знаешь, трамвай в наш бедный поселок до сих пор не ходит – все пешком да пешком. А почему ты не желаешь остаться хоть на несколько деньков дома? Кто это поодаль стоит, все время зеньки-баньки на тебя пялит? Муж, что ли? Шахтер? Шахтеров мы поважаем.

Витя стоял в стороне, дрожал как осиновый лист, думая: «Вот возьмет да и прогонит». Женя что-то стала шептать отцу на ухо. Отец улыбнулся и сказал:

– Хорошо, дочка. Как ты скажешь, пущай так и будет. А ты, зятек, ходы з нами. Не бойся, мы люди добрые, не обидим тебя.

Вскоре раздался гудок паровоза, и поезд тронулся с места. Витя, как и родители Жени, долго махал рукой, пока вагоны не ушли в темноту.

Больше он ее никогда не видел. Она, как песчинка, поднятая ветром, затерялась в людской толчее и никогда больше не появлялась у него перед глазами, словно отошла в мир иной. Витя ее как бы тут же забыл, но только на время, а потом она всплыла в его сознании, вернее, не она, а ее доброта, благородный поступок и бескорыстность, достойные подражания.

Теща с тестем направились к трамвайной остановке, чтоб переехать Днепр, а Витя взвалил тяжелый чемодан, набитый всяким ненужным барахлом, на плечи, взял авоську в правую руку и медленно пошел за ними, стараясь не отстать.

Сначала ехали в полупустом трамвае через широкий, блестящий от огней Днепр, воспетый Гоголем, а переехав мост, сошли и тут же свернули на пыльную грунтовую дорогу.

Воздух, сухой и теплый, как парное молоко, казалось, исходил от крупных звезд безоблачного неба. Струйки пота потекли вдоль спины, на грунтовой дороге ноги утопали в теплой пыли, похожей на подогретую золу. Луны на небе нет, но звезды горят как свечи, беспорядочно расставленные в далеком небесном пространстве. Звезды все же не так ярко мерцают из-за того, что над длинной пыльной улицей кое-где горят электрические фонари.

Теща старается идти рядом и задает бесчисленное количество вопросов:

– Почему не поехал с Женей в Сталино? Как давно вы дружите, когда будете справлять свадьбу, где думаете жить? У нас негде, халупа такая маленькая, що мы спим на полу, тесно прижавшись друг к другу. У тебя шо, знакомых нет в Днепре? Али поссорился с дядей? Я бы тоже обрадовалась, если бы вы с Женей тут, возле нас, обосновались. Женя хорошая девчонка. Она будет тебе прекрасной женой. Детишек нарожает с десяток, она вся в меня…

– Да не тараторь ты, как сорока, – говорит дед Афанасий. – Не бачишь, хлопец утомывся с дороги, ему не до твоих вопросов.

– Ты молчи, дед, я знаю, шо говорю. Я мать али кто? Это тебе все равно, вон вышел к дочке и даже в дом ее не позвал. А глядишь, может, она и задержалась бы на денек-другой и потом поехала, да вместе с цым молодым парубком. А может, тут, в Днепре, устроились бы?

– Цыц, Дунька! Шоб тебе язык отсох, зенки повылазили. Человек с дороги, а она тут причитать да приставать начала. Шоб ни слова больше, сказано тебе!

– Я приехал на учебу, тетя Дуся, а с вашей дочкой познакомился в поезде. Она такая добрая, сама предложила остаться у вас на одну ночь. Завтра я обязательно найду квартиру и уйду от вас. Дай ей Бог встретить таких же людей, как она сама.

– Бога не забываешь, молодец! А что касаемо Жени, так бы сразу и сказал. Дай мне свою авоську, чижело ведь тебе все тащить на горбу, да еще в руке, – говорит тетя Дуся и вырывает авоську у Вити.

Наконец домик, крытый соломой, оштукатуренный глиной и побеленный известью, с одним окошком, на окраине города.

– Ты будешь спать во дворе, на соломе под абрикосами, – говорит дед Афанасий. – В хате мы положить тебя не можем: негде. Погода теплая, дождя не ожидается, отдохнешь как следует в соломе. Чумайдан поставь у окна, никто не тронет, документы, деньги храни при себе.

Витя зарылся в солому, устремил взгляд в небо, любуясь мерцающими звездами, и вскоре крепко заснул. Утром, когда было уже десять часов, он проснулся от щекотки под носом. Когда открыл глаза, перед ним стояла на коленях молодая девушка и тоненьким стебельком, раздвоенным на конце в виде усиков, тихонько водила под носом.

Витя схватил ее за руку:

– Ты кто такая?

– Я младшая дочь Афанасия. Вставай, вот тебе молоко и хлеб, перекуси. А то, небось, проголодался с дороги. Абрикосы ешь сколько хочешь, у нас полно тут.

Она улыбнулась радостной улыбкой, обнажив белые ровные зубы. Ситцевое платье туго опоясывало ее фигуру, четко выделяя маленькие, едва заметные шары ниже ключиц. Светлые волосы ниспадали на плечи густой волной, ноздри носика слегка расширялись, когда она черными как уголь глазами пожирала незнакомца. Витя глядел на нее и любовался, прекрасно понимая, что у нее есть все то, что у его любимых героинь из произведений Толстого, Диккенса, Мопассана. А то и больше.

– Как тебя зовут, красавица?

– Алла. А правда, я красивая?

– Сколько тебе лет?

– Скоро пятнадцать. А вы мне нравитесь, я долго стояла, смотрела на вас спящего, а потом решила пощекотать соломинкой под носом. Это так интересно. Вы поворачивали голову, шлепали себя ладонью по губам, думали: «Муха ползает». Хи-хи-хи! Идем на Днепр, искупаемся. Если набредем на безлюдное место, я лифчик сыму. Хи-хи-хи!

– Алла, рано тебе лифчик снимать перед мужчиной: животик может вырасти, ребенка придется рожать, что ты тогда делать будешь? К тому же я сейчас… слишком далек от этого. У меня много дел.

– Каких еще дел? Отдыхать надо. До начала занятий еще далеко, первое сентября нескоро. И животик у меня увеличиваться не будет, я еще сама маленькая, хотя страшно хочется совершить этот грех, особенно с тем парнем, который мне нравится. Я ведь почти каждую ночь вижу, как папа маму топчет, и мама от этого в диком восторге. Она так стонет, что мы просыпаемся и даже говорим ей: «Будет тебе, мама, папу мучить. Не железный он, чай». А почему меня никто не топчет, когда мне этого хочется?

Витя погладил ее по тугим шарам, она тут же прилипла к его губам.

– Все, больше не будем, а то я вправду начну тебя топтать здесь, и выйдет из этого пшик. Мне надо найти квартиру, – сказал Витя. – Не могу я тут, под деревом, ночевать. А вдруг дождь пойдет? А чей это велосипед?

– Лисапед? Моего брата. А тебе лисапед нужен? Бери. Только чтоб не потерял. К вечеру приходи к Днепру, он здесь рядом, сто метров пройти по нагретой за день земле. Покатаешь меня на лисапеде? Если покатаешь, я тебя буду долго целовать, я люблю целоваться.

– А где все остальные?

– Отец с матерью на работу пошли, а старший брат рыбу вялит на берегу Днепра. Это он на зиму заготовляет, а то зимой кушать нечего, понял? Знаешь, какая вкусная вяленая рыба? Приходи, попробуешь.

– А в какой класс ты ходишь?

– Восьмой окончила, возможно, пойду в девятый.

– Спасибо за угощение.

Витя выпил кружку молока и съел хлеб домашней выпечки. Хлеб оказался вкусным, но абрикосы, крупные, величиной с кулак, мясистые, были еще вкуснее. Завтрак получился на славу.

Солнце начало припекать, поднимаясь по куполу безоблачного неба. Становилось жарко. Алла в легком платьице выше круглых колен направилась к Днепру, а Витя остался около пустого, не закрытого на замок домика, побрился, умылся, причесался и стал разглядывать чужой велосипед.

3

Маленький домик-курятник деда Афанасия на небольшом пригорке был, пожалуй, единственным строением, имеющим жалкий пролетарский вид. Остальные дома, крытые жестью, кое-где рубероидом и даже соломой, выглядели сносно, если не сказать – прилично, с большими крашеными окнами и стенами и чистыми дворами. Это была окраина большого города, где ковалась оборона страны. Каждая улица носила название, как правило, Ильича, была пыльная, не покрытая асфальтом и могла дымить при небольшом ветерке. Это от нехватки дождя.

У каждого дома Витя останавливался и, нажимая на кнопку звонка, спрашивал:

– Не сдаете ли комнату или просто койку?

Домохозяйка пристально всматривалась в незнакомца и не моргнув глазом, то ли в шутку, то ли всерьез спрашивала:

– Женат?

– Никак нет, – отвечал незнакомец.

– Мы вообще-то не сдаем. Вот если только будешь зятем, тогда другое дело.

– На ком жениться, на вас или на вашей дочке? – шутил Витя.

– У меня дочь на выданье, а у самой муж, слава богу. И хороший муж.

– Согласен жениться, но только временно, – шутил Витя и направлялся к другому дому.

Около тридцати домов он обошел, беспокоил хозяек, и везде был отказ в форме шутки, и калитка тут же перед носом у просителя закрывалась. Витя проехал несколько кварталов и притормозил у одного дома, заметив, что хозяин пожилого возраста, очевидно пенсионер, сидит на прилавке во дворе и клюет носом. Мухи облюбовали его лысину, она не только блестела, но и была горячей от солнца.

«Экий симпатичный старикашка, уж с ним-то я точно найду общий язык», – подумал Витя, притормаживая у калитки и нажимая на кнопку звонка.

– Здравствуйте! Извините, пожалуйста. Я хотел бы спросить, не сдаете ли, случайно, одно койко-место?

Лысина получила еще один шлепок ладонью, но мухи успели разлететься в разные стороны. Потеряв надежду расправиться хотя бы с одной мухой, старик поднял голову и уставился на незнакомца:

– А шут его знает, подумать надоть. Сколько платить будешь в месяц?

– Сто рублей. По-моему, это цена стандартная, – сказал Витя, входя во двор.

– Садись, побалакаем, – предложил хозяин. – Оно бы, конечно, не мешало: пенсия у меня небольшая, работать уже не могу, а идти сторожем – далеко добираться. Может, мы и поладим. Ты мне сразу пондравился. Там, глядишь, племяха подрастет, зятем станешь. Этот дом наш целиком. Во второй половине никто не живеть. Скажи, добрый молодец, откуда ты приехал?

– С далекого запада, – сказал Витя.

Лицо хозяина помрачнело, глаза налились злостью, худые пальцы сжались в крепкие кулаки.

– Так ты, значит, бандер? Нет, тогда мы не договоримся. Нет-нет, у меня ничего не сдается. Западники – плохие люди. Они наших восточных парней считают за москалей, своих заклятых врагов. И потом, они против соцьялизьмы. К Западу тяготеете вы, к мериканскому имперьялизму. Лезете к нам, как тараканы…

– Чем западники провинились перед вами лично?

– Ничем.

– Вас обидел кто?

– Нет.

– Чем они вас так напугали, оружием?

– Та ни.

– Кошелек у вас отобрали?

– Та ни.

– Кто-нибудь из них оскорбил вас или ограбил?

– Такого не було. Я один раз отдыхал в Моршине, это недалеко от Львова.

– Ну и что?

– Так, не понравились они мне: никто из них перед памятником Ленину не останавливается, никто ни разу цветы к подножью не принес. Не любят западники соцьялизьм, и все тут. И нас, восточных, не любят. Да и люди о них плохо говорят.

– Как же можно охаивать своих братьев по крови, ведь все хохлы, что восточные, что западные, – все братья. Может, кому-то выгодно, чтоб восточные украинцы косо смотрели на западных и наоборот, вы не задумывались над этим?

– А зачем я буду думать, пусть думает партия и ее ЦК. Хрящёв пущай думаеть об этом, а я что знаю, то и говорю: партия сказала, газета написала, значит, так оно и есть. Бывай, парень, больше балакать нет смысла. Фатиру я не сдаю и даже не подумаю, это я так, сперва пошутил немного. Опосля шутки докатился до идеологии, а идеология, брат, это такая штука… Нет, нет, лучше нет. Бывай, паря.

Витя сел на велосипед и поехал дальше. Мелкие частицы пыли висели в воздухе. Стоило подуть небольшому ветерку, и пыль – столбом.

Поздно вечером он вернулся к чужой халупе ни с чем. Поев абрикосов с хлебом, ушел к Днепру. Там была вся семья деда Афанасия. Старший сын вялил рыбу. Когда стемнело, все встали и ушли. Алла осталась. Она лежала на горячем песке в одежде, едва прикрывающей ее потайные места.

– Иди ко мне, – сказала она, когда все ушли.

Витя уселся рядом.

– Пойдем купаться? Снимай с себя все.

– Ты что, Алла?

– Глупый. Здесь никого нет, только мы вдвоем. Ты меня боишься?

– Нет, не боюсь. Но если мы оба разденемся, я тебе сделаю ребенка. У тебя начнет расти животик, – что ты тогда делать будешь? Кроме того, ты несовершеннолетняя. Если я тебя сделаю женщиной, меня могут судить.

– Разве? А я не знала. Ну, тогда давай целоваться, – сказала она, схватила Витю за руку, потянула на себя и впилась в него губами. – Ой, как сладко! Давай целоваться до самого утра!

– До утра нельзя. Мать начнет беспокоиться, сюда может прийти, скажет: «Приютили, а он девочку совращает», – сказал Витя, вставая.

Алла поднялась молча, не выпускала руку своего кавалера, к которому теперь прилипла как банный лист, всю дорогу щебетала, а ночью, когда все заснули, пришла к Вите в солому, под абрикосовое дерево, чтоб целоваться.

– А я знаю, как это делается, – сказала она так, будто речь шла о том, сколько стоит буханка хлеба.

– Ты что, уже пробовала?

– Нет, но я видела, как это папа делал с мамой. Комнатка у нас маленькая, народу много, не скроешься, так что все слышно, а когда луна светит в окошко, и видно. А когда папка приходит выпимши, так и вовсе не стесняется. «Отвернитесь, – говорит, – и глаза закройте». Ну, мы вроде глаза закрываем, но это только так, для виду. Мне и самой хотелось бы так делать. И сейчас хочется. Давай попробуем, а? Или я тебе не нравлюсь?

– Нравишься. Только… мне ничего не хочется. У меня такое состояние: палец мне режь – не почувствую. Давай отложим это опробование на следующий раз. Мне завтра вставать очень рано, искать работу, квартиру. Мне жить негде.

– А ты у нас живи.

– Здесь, под деревом?

– Пока здесь. Я буду тебя согревать. Папка возьмет тебя на работу. Потом построим себе домик и будем жить.

– Где папа работает?

– Грузчиком в порту.

– А у тебя пушок там есть?

– Есть. Хочешь, можешь пощупать, я разрешаю.

– Раздвинь ножки, невеста.

Витя запустил руку под поросший еще негустой порослью бугорок. Алла замерла от удовольствия.

– Хорошо тебе?

– Мне дурно, – сказала она. – Мне так хорошо, что я дурею.

Алла стала расстегивать ремень на брюках Вити.

– А вот этого не стоит делать, – сказал Витя, хватая ее за руку. – Мы можем натворить тут такого, что даже твои родители не разберутся. Иди-ка ложись спать.

– Сейчас иду. Я уже взрослая, правда, ты не думай. Я все могу делать, как мамка, и хочу жить самостоятельно, чтоб не зависеть от них. Как старшая сестра Женя. У нее женихи есть. Может, замуж кто позовет: коммунизм вместе начнут строить, детей воспитывать. Это так интересно, не то что я тут, лишний человек. Мамка говорит: «Давай подрастай, может, кто заберет тебя от нас. Вишь, как нас много, а жилье маленькое, на ночь расположиться негде». Выходит, я как бы лишняя. Тогда зачем меня произвели на свет? Как ты думаешь, правильно ли я рассуждаю?

– А ты умеешь креститься?

– Никогда этого не делала. В школе нам говорили, что Бога нет, и я верю этому. Когда я была октябренком, для нас Богом был Ленин, а потом, когда меня зачислили в комсомол, опять же он для меня все. Он вечно живой, он о нас всех проявляет заботу.

– То-то он вам такой особняк отгрохал.

– Ты смешной. Пойду-ка я лучше спать, а то правда, если папка меня здесь увидит, тебе здорово попадет. Небось, не ужинал сегодня.

– Я съел много абрикосов.

– Да, абрикос у нас как при коммунизме, полное изобилие. Ну, спокойной ночи. Кружку молока и хлеба я тебе утром принесу, ты не беспокойся.

4

Воспользовавшись велосипедом, Витя ринулся искать комнату, а потом, оставив чужой велосипед у домика, отправился в центр города искать работу. В центре бесполезно было искать, в этом он убедился позже, а сейчас совершенно случайно, пройдя через большие ворота, очутился на продовольственной базе и поднялся на второй этаж. Совершенно случайно открыл боковую дверь и очутился в девишнике. Человек тридцать сидело за столами, за печатными машинками, обрабатывая документацию привозов не только продуктов, но и всякого хозяйственного инвентаря.

– Кто тебе нужен? – спросила девушка высокого роста, тоненькая как тростиночка, розовощекая, которая сразу попалась на глаза.

– Мне нужен Пронин, начальник базы.

– А вот он идет. Дуй за ним.

– Нам нужен рабочий по базе, – сказал директор, снимая очки, – но без прописки я не могу вас взять. Ищите комнату, прописывайтесь и приходите. Эта должность у нас всегда свободна. Работы много, она тяжелая, никто практически двух недель не выдерживает. А зарплата маленькая. Но вам как лимитчику вполне подойдет. Только еще раз повторяю: получите прописку. У нас закрытый город, если вас пропишут, считайте, что вам крупно повезло. Это все равно что вы получили диплом о высшем образовании после окончания университета.

Витя вышел несолоно хлебавши. Внизу его ждал такой же бесправный лимитчик Яковенко Иван.

– Ну что? От ворот поворот? Давай в полицию, у них общага своя и прописка своя, одевай форму – и на дежурство.

– Никогда в жизни. Полиция – это отбросы общества.

– Не спеши. В полиции тоже люди работают. Не собаки же, правда? И в полиции есть хорошие люди. В юридический институт можно поступить. Поработаем немного, затем получим направление, и нас примут вне конкурса. У тебя лицо как у прокурора, ты будешь прокурором, а это тебе не кочегар на барже.

– Я не хочу носить полицейскую форму, – сказал Витя.

– Не обязательно носить форму. В полиции есть должности, где ходят только в гражданском костюме, еще и новенькие костюмы выдают. А что тебе даст эта база, скажи? Постоянно в кубрике сидеть, мешки таскать. Если б хотя бы еще зарплата была поприличнее, тогда куда ни шло. На рыбных консервах придется сидеть, один, как бобыль. Одичаешь. Даже с девушкой пообщаться не сможешь.

– Может, ты и прав, но… надо подумать, – уже не так категорично сказал Витя своему товарищу.

– Давай зайдем в отдел кадров городского управления на улицу Короленко, 2. Это в центре города. Спросим. С нас не убудет. А может быть, понравится. Если нет – отказаться всегда можно. Просто не явимся, и все. А прописка в городе? Только работая в полиции, получишь прописку.

Иван говорил убедительно и разумно. Отказаться от такого шанса было бы глупо. Тем более что вопрос с пропиской в закрытом городе сразу отпадает. Полиция своего работника пропишет без проволочек. И Витя сдался.

В отделе кадров на улице Короленко их встретил майор, после короткой беседы и внимательного изучения паспортов сказал:

– Заполняйте анкеты, напишите свои автобиографии и через месяц приходите, я скажу вам результат.

– А какой результат и почему через месяц? – не вытерпел Витя.

– Так положено. Я за это время подумаю, куда вас направить. И проверить надо от и до.

– Вы будете нас проверять на лояльность советской власти? – спросил Иван.

– Я должен проверить вас, не буду скрывать этого. Мы не берем всех подряд. Если вы политически благонадежны и ранее не имели судимости – милости просим, как говорится. Поэтому в анкетах и автобиографии пишите правду и только правду, ничего, кроме правды, ясно?

– Так точно, – сказал Витя.

– О, это мне нравится. Сразу видно, что человек служил в армии. Вот вам бланки анкет, посидите вон за тем столиком, заполните не спеша и можете быть свободны. На этот период попытайтесь устроиться где-нибудь на работу.

Улица Короленко – это центр города. Она примыкает к проспекту Маркса. Тут же на углу читальный зал городской публичной библиотеки. Начиная с сумерек и до поздней ночи центр города принадлежит молодежи. Тут происходят тусовки, решаются судьбы юных девушек, которые впервые выходят сюда на смотр с разрешения родителей, а то и вовсе без разрешения. Танцевальные площадки и крупнейшие парки города – это тоже место знакомств и встреч.

– Вот это мне и нужно, – сказал Витя, глядя на здание библиотеки. – В воскресенье, послезавтра, я буду здесь торчать весь день. А завтра с утра и до ночи – искать квартиру.

– А ты где ночуешь, на вокзале? – спросил Иван.

– Сплю во дворе, под абрикосовым деревом, это на той стороне Днепра. У хозяев собственная хибарка и куча детей: сами едва помещаются на полу.

5

У одного дома на небольшом участке женщина обрывала абрикосы и складывала их в широкое эмалированное блюдо.

– Извините, пожалуйста, я ищу койку, нет ли у вас места? Порядок гарантирую.

– Вы один или с женой?

– Я холост.

– Садитесь на лавочку, я сейчас приду.

Витя уселся на деревянную скамейку во дворе и стал ждать хозяйку. Она вскоре пришла, села рядом, несколько поодаль, и спросила:

– А вы не хотели бы жениться?

– Нет, а что?

– У меня дочь разведена. Она у меня такая хорошая, такая милая, а муж ей попался – алкаш страшный и бабник неисправимый. Если бы вы понравились друг другу… кто знает, может, вы бы и поладили. Видите, какой у нас шикарный дом? У меня одна дочь… А я… я не такая скверная теща, не думайте. Мое предложение на первый взгляд выглядит смешно, не осуждайте меня, дуру… Но я так хочу счастья своей дочери, что готова пойти на все, понимаете? Хотите, я вам устрою свидание, но так, чтоб Оксана не знала. Вы наведаетесь в это воскресенье как племянник моей знакомой из Запорожья, а там тары-бары – и глядишь, дело пошло на лад. Согласны? Оксанка, как я уже сказала, у меня единственная дочь – занимайте половину дома, не надо бегать искать. Пойдем, я покажу тебе наши хоромы. Не стесняйся, зятек мой дорогой.

– Спасибо, но боюсь, что мы не договоримся.

– Почему, скажи на милость? Ну посмотри хучь фитографию.

– Хорошо, давайте посмотрим.

Мать быстро достала альбом, развернула. Разведенная женщина в кругу подруг выглядела обычно. Ничего особенного в ее еще не увядшем личике не было.

– Красивая у вас дочь, но… я не собираюсь портить ей жизни и себе заодно. Ведь муж – это не только постель и гулянье под луной, пока не появится ребенок. Это хозяин дома, глава семьи, а я гол как сокол и могу сесть на шею вашей дочери и вам заодно. Пройдет какое-то время, и вы обе возненавидите меня. Сколько ваша дочь зарабатывает?

– Ставка у нее шестьсот сорок рублей.

– Ну вот видите. Это на одного, а появится еще…

– Ты мне, милок, понравился. Вежливый такой и симпатичный. Дай, думаю, спрошу, чем черт не шутит? Ты уж прости меня, дуру старую.

– Да вы еще о-го-го! Помогите мне найти комнату, и тогда мы будем дружить, я вас навещу, когда Оксана будет дома.

– Очень верно, молодой человек. Ты просто умница, как я вижу. Что касается сдачи комнаты, то я, право же, не знаю, кто мог бы ее сдать. Приходи в воскресенье, может, мы с Оксаной пустим тебя на недельку, ежели нигде ничего не найдешь. Решилась, плюнула бы на все и решилась.

– Знаете, мне тут в конце этой улицы пообещали комнату, но именно в это время я должен явиться, чтоб получить окончательный ответ. Я вернусь через полчаса, а может, через час, а пока извините.

Витя вышел на улицу Веселая, решил постучаться в этот дом. Чем черт не шутит? Спрыгнув с велосипеда, подошел к калитке и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время вышла хозяйка, высокая, худая, как жердочка, с печальными, немного впалыми глазами, лет сорока, а возможно, и меньше.

– Откуда вы и зачем приехали? Что вас побудило оставить своих родных? Есть ли у вас жена, дети? Вы женились, потом разводились или такого не было?

Она долго и внимательно разглядывала Витю с ног до головы и наконец сказала:

– Ладно. Что с тобой делать, куда тебе деваться? Иди, живи. Будешь платить сто рублей в месяц, жить в большой комнате. У меня трое детей: две взрослые дочери, а одна маленькая, лет шести.

– Можно посмотреть вашу комнату?

– Можно, отчего же нет?

– Мне нравится у вас, – сказал Витя, – а я сделаю так, чтоб и я вам понравился.

– Ты должен прописаться у меня. Без прописки я не смогу тебя держать у себя, – сказала тетя Вера. – Надеюсь, ты не станешь претендовать на мою площадь в случае чего, как некоторые недобросовестные люди.

– Нет, что вы, тетя Вера. Я готов дать расписку хоть сейчас.

– Никакой расписки мне не надо, я верю на слово. А сейчас я достану домовую книгу, и мы пойдем к квартальной, а потом в паспортный стол нашего территориального отделения полиции. Кажись, сегодня у них прием.

Витя посадил тетю Веру впереди себя на велосипедную раму, и они поехали к квартальной. Тетя Вера была для него одной из героинь великого английского писателя Диккенса.

6

Витя был уверен, что в паспортном столе ничего не получится.

– А может, нам не стоит время тратить? – сказал он Вере, когда они вышли от квартальной.

– Нет, поедем попытаем счастья, – возразила тетя Вера. – По идее, у меня частный дом, и у полиции нет таких прав, чтоб отказать в прописке, если площадь позволяет. А там посмотрим. Мои дети тоже мотаются по свету, а муж во Львове инженером на железной дороге трудится. Может, и им кто-то помогает так же, как я тебе сейчас.

В паспортном столе, к удивлению, к пришельцу с далекого запада отнеслись весьма лояльно, и после короткой беседы начальник паспортного стола наложил резолюцию: «Прописать постоянно».

Тетя Вера и Витя были так рады, что на обратном пути заскочили в магазин, купили бутылку вина и буханку хлеба, чтоб отметить новоселье.

– Я отвезу велосипед хозяину, заберу свой чемодан и вернусь через полчаса, – сказал Витя у дома, в котором он уже был прописан.

Дед Афанасий оказался дома.

– Я рад за тебя, – сказал он. – Может, и моей дочери кто-то поможет, она тоже по чужим углам скитается.

– Вы свою Аллу пошлите в девятый класс, она хорошая, симпатичная девочка, ей учиться надо, – сказал Витя, глядя на ее покрасневшие глаза.

– Ты чего, дочка, никак слезы у тебя на глазах? Что случилось с тобой? Ты так быстро привыкла к чужому дяде?

– Ничего не случилось, – уткнулась она в грудь отца, – это я так, Женю вспомнила – и жалко ее стало.

– Не забывай нас, – сказал хозяин.

– Добрых людей трудно забыть. Прощайте, извините, если что не так.

– Все хорошо. Может, по чарочке?

– Спасибо, не употребляю, – сказал Витя.

– Я провожу, – сказала Алла.

– Сиди, пигалица! – приказал отец.

Муж Веры работал во Львове то ли мастером железной дороги, то ли прорабом на стройке, возможно, зарабатывал не так уж и плохо, но вся драма была в том, что он давно махнул рукой на семью и на жену как на женщину. О том, что у папы во Львове есть другая тетя, знали все, даже маленькая девочка, шестилетняя Люда. Уже через неделю, после того как Витя поселился, она села ему на колени и сказала:

– Меня зовут Людой, мне шесть лет. Будь моим папой, а когда я вырасту, я выйду за тебя замуж, ты хоросый музык, и я тозе буду хоросая.

– Хорошо, Люда, ты только слушайся маму, и мы обязательно поженимся.

– А ты не уезжай никуда, мне одной скучно, я не хоцу одна оставаться.

– Меня ждут уже, я не могу не идти, но сегодня я вернусь раньше, и посидишь у меня на коленях, коль тебе так нравится.

– Я буду ждать.

7

От вокзала до улицы Короленко Витя прошел пешком по тротуару, утопающему в зелени.

В одиннадцать часов утра открылся читальной зал на четвертом этаже, и Витя с гордостью достал свой паспорт, в котором стоял штамп о прописке, протянул его заведующей читальным залом, молодой симпатичной женщине среднего роста, с черными как уголь глазами и смуглым лицом.

– Что ж, милости просим, как говорится, – сказала она, приветливо улыбаясь. – Условия для работы у нас хорошие. Трамвай немного мешает, он как раз здесь, на углу, делает поворот. Но это на долю секунды, и то когда окна настежь открыты.

Около часу дня Витя встал и вышел покурить.

Из всей компании курильщиков выделялся парень с коротенькими усиками, который все знал и все мог.

Витя приблизился к нему и вполголоса спросил:

– А вы могли бы устроить на работу приезжего парня?

– Устроить на работу? Фи, это пустяковый вопрос. Полкуска на лапу, и дело в шляпе: завтра же начнешь свою трудовую деятельность. Быть в рядах славного рабочего класса – это большая честь, я те скажу. Я уже не одному парню помог устроиться и тебе помогу. Паспорт у тебя с собой? Ты прописан в городе? Постоянно или временно?

– А сколько это – полкуска?

– Ты что, лопух? Не знаешь, сколько пол куска? Ну и дела… Небось, только вчера из деревни прикатил. Полкуска – это полтысячи, ни больше ни меньше.

– У меня нет таких денег.

– Не беда. Будешь отдавать с каждой получки понемногу.

– Это мне не подходит, – заявил Витя, совершенно не подумав о том, что он круто ошибается, что эти полкуска могли бы вывести его на правильную дорогу.

– Ну, тогда чапай. Ты еще пожалеешь, будешь искать меня и не найдешь, я здесь очень редко бываю.

Одна из девушек подсунула ему записку, в которой значилось: «А вы все-таки подумайте хорошенько, нельзя упускать такой хороший шанс».

Но Витя упустил этот шанс.

8

От трамвайной остановки до улицы Веселой двадцать минут строевого шага, и ты уже дома. Тетя Вера уже спит, тихо, как мышка в норке. Дочерей еще нет: целуются где-нибудь под абрикосами. Витя падает на кровать, утомленный и бесконечно счастливый. Завтра бежать устраиваться на работу.

Недалеко от рынка «Озерки» расположена база районного потребительского союза, где Вите обещали должность рабочего. На втором этаже, в большом помещении, очевидно в бывшем конференц-зале, куда Витя заглянул наобум, чтобы спросить, где сейчас находится начальник базы Пронин, за небольшими столиками сидели девушки и перекладывали бумажки с места на место. Их было человек шестьдесят, если не больше. Витя вошел и растерялся: столько молодых глаз уставилось на него, и у всех девушек был на милых личиках один и тот же вопрос: кто это, откуда?

– У-ух! – произнес кто-то громко, и тут же раздался коллективный хохот.

Витя покраснел, как в семнадцать лет, но тут же взял себя в руки и стал улыбаться.

– Красавицы, вы все мне нравитесь.

– Иди ко мне, симпампуля.

– Нет, ко мне.

– Ко всем!

– Разденем!

– Оторвем.

– Кого вам? Может, я чем смогу помочь? – спросила высокая стройная девушка с розовым личиком, длинными руками и такими же длинными ногами, в ситцевом платьице выше колен.

– Я не могу найти Пронина, вы не знаете, где он?

– Поднимитесь этажом выше, постойте у его кабинета, он куда-то вышел, скоро будет, – вежливо ответила девушка, и на ее молодых щеках заиграл яркий румянец.

– Как вас зовут, можно спросить?

– Лида. Лида Прилуцкая. А вы у нас будете работать?

– Да.

– В качестве кого, заместителя?

– Нет.

– Но ему ведь нужен заместитель, – сказала Лида, – намекните ему. Из нас, баб, он никого не хочет брать в замы, ему нужен мужчина на эту должность. А вас как зовут?

– Виктором, будем знакомы. Я у вас буду работать… рабочим по базе, возможно, мы будем видеться каждый день. А Пронин, он начальник кадров или кто?

– Он директор базы. Вот он поднимается. Фёдор Павлович! Этот молодой человек к вам, ищет вас ходит.

– Знаю, знаю, – пробурчал тот недовольно. – А ты иди заполняй оборотную ведомость, не строй глазки молодому человеку. Он не попадется на твою удочку, я знаю.

Лида залилась краской еще гуще, быстро развернулась на сто восемьдесят градусов и закрыла за собой дверь.

– У нас тут целый женский монастырь, – сказал Пронин, поднимаясь на третий этаж. – Смотри, будь осторожен. Тут есть такие акулы… даром что молодые.

– Я в кавалеры не гожусь, – сказал Витя. – Я должен работать и учиться и все свободное время намерен посвятить этому.

– Вот это правильно. Ваша позиция мне по душе. Мужчина должен быть с характером, а не быть лягушкой, которая сама лезет в раскрытую пасть змеи, чтоб та ее проглотила. А теперь к делу. Вы получили прописку в нашем городе? Давайте паспорт. О, поздравляю вас, теперь вы законный житель нашего города, а это не так-то просто. Садитесь, пишите заявление, заполните анкету, напишите автобиографию. Характеристика с прежнего места работы на вас уже поступила, все хорошо, давайте будем трудиться. У нас тут много материальных ценностей, вы должны быть очень аккуратны и внимательны, особенно при передаче товара в магазины, а чаще на другие базы. Подписку об ответственности за материальные ценности я с вас возьму – так положено, тут ничего не поделаешь – и зачислю вас с месячным испытательным сроком. А вдруг чего? У вас рабочая одежда есть?

– Нет.

– Жаль. Но я найду вам старый халат. Тут один грузчик оставил, недавно уволился. На работу выходите завтра к восьми утра.

– Я всегда буду оставаться без завтрака, – неожиданно для себя выпалил Витя.

– Почему?

– Все столовые в городе открываются с восьми утра, – сказал Витя.

– Тут я вам ничем помочь не могу: мы работаем с восьми до пяти с часовым перерывом на обед. Если вас не устраивает, можете забрать документы. Еще не поздно. Приказ еще не издан.

– Нет, что вы! Я… как-нибудь.

– Тогда до завтра.

* * *

На другой день Витя явился на работу без опоздания, не успев, правда, съездить на вокзал за жареными пончиками. Но ничего: молодой организм все выдерживает, а откуда берутся силы, человек просто не знает.

Пришлось срочно надевать черный длинный промасленный халат, потому что машина, груженная ящиками с гвоздями, уже давно стояла возле склада. Ящики небольших размеров, из дощечек, окантованные по углам железной полосой, резали ладони и пальцы до крови. Окантовка прибита плохо, не до конца, шляпки гвоздей торчат, а рукавиц нет. Возможно, о них никто не имел даже понятия. На разгрузку машины ушло два часа. На ту же машину пришлось грузить ящики с велосипедами. В каждой упаковке по пять штук. Вите не под силу. Прислали грузчика. Грузчик брал связку, закидывал на плечи и уносил к машине.

Витя пытался последовать его примеру, но из этого ничего не вышло.

– Что ты за грузчик? – зло спросил грузчик.

– Я не грузчик, – ответил Витя, – я рабочий по базе.

– А это один х… – сказал грузчик. – Бери связку, тащи. Назвался груздем, дружок, – полезай в кузовок, а нет, то не х… глаза мозолить.

Вите отвечать было нечем. Пришлось взвалить упаковку на плечи и, шатаясь, как Иисус под тяжелым крестом по пути на Голгофу, идти к машине.

Только ушла эта машина, как тут же подкатила другая, груженная ящиками с водкой. В каждом ящике двадцать бутылок. В машине девяносто ящиков. Это была легкая работа. Следующая машина прибыла с кирпичом. У Вити были порезаны ладони так, что сочилась кровь. Разгрузить машину кирпича было непросто, но водитель все время торопил: он куда-то опаздывал.

Иногда появлялся директор базы Пронин. Он подмигивал Вите, как бы говоря: молодец, парень, так держать.

Когда машина с кирпичом была разгружена, наступил обеденный перерыв. Вымыв руки в теплой воде хозяйственным мылом, Витя вытер их о полы грязного халата и стал спрашивать, где находится столовая.

– Пойдем с нами, – сказала Лида, – тут есть хорошая столовая, и недорого там.

Она была с подругой, девушкой невысокого роста, упитанной и некрасивой лицом.

Витя следовал за ними чуть поодаль: он был настолько усталым, что и столовая его не особенно интересовала. Кроме того, он чувствовал себя не в своей тарелке. Эта стройная девушка такая чистая, такая аккуратная, даже за пальчик не ухватишься: испачкать можно. Что ей нужно, чего это она вдруг преследует рабочего парня, у которого пыль смешалась с потом и ладони все изрезаны, спрятать их некуда, – не для того ли, чтоб посмеяться, унизить его лишний раз?

Витя думал, как бы ущипнуть ее, что бы такое сделать, чтоб она поняла, что он не такой уж и олух царя небесного, как она себе это представляет.

В столовой пришлось стоять в очереди с подносом, набирать готовые блюда – борщ и что-то на второе и третье, чай или компот, – затем расплачиваться с кассиром на выходе. Сели к столу втроем.

– Что ты такой хмурый, – спросила Лида, – две нормы, что ли, выполнил?

– А тебе какое дело, канцелярская крыса, ты думаешь, если я рабочий, то… – сказал Витя, исподлобья глядя на тоненькую интеллигентную соседку.

У Лиды брызнули слезы из красивых голубых глаз. Она встала, оставив недоеденный борщ, и выскочила из столовой.

– Ну зачем вы так? – упрекнула Витю ее подруга. – Лида к вам со всей душой, а вы… Сейчас же идите просите у нее прощения, дикарь!

– Я не хотел ее обидеть, честное слово…

– Не хотел, а обидел.

Витя поднялся, выбежал из столовой. Лида уже была далеко. Она направлялась к себе на работу. Ускорив шаг до бега, он поравнялся с ней, затем преградил ей дорогу и сказал:

– Простите меня, пожалуйста, я не хотел вас обидеть. Я поступил по-свински, я обычно девушкам никогда не грублю, а с вами вышло так неожиданно. Вы такая… симпатичная, воздушная, легкая, а я рядом… Видите, у меня все ладони и пальцы в крови, я сам на себя злюсь. Это все от… такой дурной жизни. Вам не надо было звать меня с собой, чтоб нанести мне очередную травму. Я думал, что вы просто хотите посмеяться надо мной. У вас наверняка много знакомых…

– Не надо говорить глупости, я вовсе не собираюсь кого-то травмировать. Идем в столовую: обед остынет.

– Так вы не обижаетесь на меня?

– Я не злопамятная, идем.

Она кушала медленно, как аристократка, вытирала пышные губки бумажной салфеткой; глаза ее горели молодостью и каким-то светлым неизведанным счастьем. На ней было длинное ситцевое платье в горошек с короткими рукавами, плотно облегающее ее стройную фигуру.

– Какой хороший сегодня день, – сказала она, обращаясь к своей подруге. – Вода в Днепре теплая, как парное молоко. Может, пойдем искупаемся после работы?

– Я не могу: у меня уважительная причина, пригласи кого-нибудь другого. Вон, может, молодой человек пойдет. Если он больше тебе грубить не будет.

– Я никогда Лиде не скажу дурного слова, я не так воспитан, а потом, я сам работал в конторе, перебирал бумажки, и мы в шутку называли друг друга канцелярскими крысами. Я и сейчас не придал этому значения, а вышло нехорошо.

– Ты хорошо плаваешь? – спросила Лида Витю.

– Немного лучше топорика, – ответил он.

– Хи-хи! Я как рыба в воде, – сказала Лида, – но я предпочитаю ходить с подругой на пляж.

– Да, потому что в этом случае все кавалеры – ваши. Разляжется такая Афродита на спинке, вытянет стройные ножки, и – кто пройдет мимо? А если я буду рядом, значит, вы уже заняты.

– Когда-нибудь обсудим и эту проблему, – сказала Лида. – А сейчас нам уже пора: через десять минут окончится обеденный перерыв. Спасибо всем за компанию.

– Лида, а вы в воскресенье свободны?

– Свободна, а что?

– Будьте моим экскурсоводом. Я хотел бы побывать в парке Шевченко и немного пройтись по городу – я ведь здесь впервые. Ну как, идет? Или вы все же в обиде на меня и ни за что не согласитесь?

– Ладно, уговорил. Я согласна, но только как экскурсовод.

– Тогда скажите, где мы увидимся.

– Я живу недалеко от парка Шевченко. Я буду стоять у центрального входа в парк в три часа дня. Только не опаздывать, хорошо?

– Спасибо. А когда?

– Сегодня что, четверг? Тогда в воскресенье. В три.

– Ну вот видите, от ссоры до любви – всего один шаг, – хихикнула подруга Лиды.

– А мы не ссорились, правда, Лида?

– Ты невоспитанный мальчишка, – сказала Лида. – И не называй меня на «вы», ладно?

* * *

После обеда пришлось разгружать ящики с мылом весом по шестьдесят пять килограммов. Появилась резь в животе. Витя стал ходить в полусогнутой позе.

– В чем дело? – спросил водитель машины.

– Что-то в боку закололо.

– Ты кем здесь работаешь?

– Рабочим по базе.

– Но выполняешь работу грузчика, – сказал водитель, – а для грузчика ты не годишься – кишка тонка. Где этот старый хрыч Пронин?

Водитель куда-то ушел и через некоторое время появился грузчик, немного бухой.

– Да я этот ящик под мышку – и пошел, – сказал грузчик, хватая ящик. Но ящик потянул его на себя, как сильный магнит кусок железа.

9

Витя плохо спал эту ночь: у него отваливались руки, разламывалась спина, горели мышцы ног и рук. Казалось, каждая жилочка, как тетива, вытянута и вот-вот лопнет от растяжения.

«Все, завтра не смогу выйти на работу. Грузчик из меня не получится. Придется, как это ни печально, надевать полицейский мундир, кирзовые сапоги и громыхать ими по коридорам и асфальту, как это было в армии», – думал он в темноте ночи. Казалось, было жарко и не хватало воздуха. Даже в открытую форточку он не поступал. Витя сбросил с себя одеяло, а потом ему показалось, что его мучит жажда, и он тихонько поднялся, взял кружку, осторожно приоткрыл дверь, боясь, что она начнет скрипеть и проснутся женщины в соседней комнате, вышел на улицу к водокачке, где хранилась желанная влага. Но вода оказалась теплой и немного соленой. Витя сделал несколько глотков, а затем умыл лицо и начал обливать ноющие мышцы рук. Ночь звездная, теплая, хоть ложись раздетый на скамейку во дворе и спи, как на жесткой кровати.

Но Витя так же осторожно вернулся в спальню, долго ворочался и задремал только к утру. Утром, сонный, с тяжелой, чугунной головой, поднялся, убрал кровать, достал бритвенный станок и старое лезвие, наточил его внутри стакана, побрился и медленно направился к трамвайной остановке с твердым намерением сказать директору базы Пронину, что работать он больше не сможет.

– Поработай, может, все пройдет, я прошу, – сказал начальник базы Пронин.

Не успел Витя опорожнить второй стакан газированной воды, как появилась машина, груженная ящиками с водкой. Что делать? Где директор базы Пронин?

– Где этот грузчик, такую его мать?! – нервничает водитель. – Мне некогда, я к десяти должен на завод вернуться. У меня шесть ходок в день. А ты что стоишь, руки в брюки, давай разгружай!

– Да-да, ящики не такие тяжелые. Это ящики не с гвоздями, а с водкой. Давай, Витя, приступай. Руки, небось, болят у тебя после вчерашней жести, – говорит Пронин и смотрит на Витю, как утопающий на соломинку, чтобы за нее ухватиться. Он только что появился, как из воды вынырнул.

Девяносто ящиков с водкой надо перетащить на склад, уложить друг на друга в течение часа. После нескольких ящиков Витя почувствовал прибавление сил и сам удивился, как это могло быть.

Ящики с водкой разгружены, водитель доволен, он быстро садится за руль и уезжает. Не проходит и десяти минут, как прибывают две машины с цементом. В каждом мешке шестьдесят килограммов. Витя явно не управляется с этим, хотя и очень старается.

Иногда выходит Лида, якобы для того, чтоб отведать бесплатной газированной воды, а на самом деле ей хочется посмотреть, как держится Витя, гнутся ли у него ноги под мешком с цементом или он держится молодцом? Для нее, такой молодой и воспитанной в коммунистической школе, Витя – представитель его величества рабочего класса, гегемона мировой революции, а она сама всего лишь прослойка. Так что разницы никакой. Наоборот, она гордится своим знакомством с Витей, а если удастся закрепить это знакомство, то оно перейдет в дружбу, а дружба ведет к созданию семьи, ячейки социалистического общества. Правда, жить только негде. У них на двоих с матерью всего лишь семь квадратных метров жилой площади, а у Вити так вообще ничего нет, он где-то снимает койку, на той стороне Днепра.

* * *

Витя заказал себе только борщ на обед и чай с сахаром. А хлеб на столах бесплатно. Это второй росток коммунизма. Витя прячет порезанные руки, стыдится их.

– Я принесу тебе рукавицы, – говорит Лида полушепотом. – У нас где-то есть. Если подойдут по размеру. Придешь в гости, поищем оба. Мать собирается к сестре на дачу

– А почему на базе нет? Неужели фабрики не шьют рукавицы из брезента для рабочих?

– Рукавицы, наверное, предмет буржуазной роскоши, – говорит Лида, – их шьют, но только для военных. У меня папа военный, да будет земля ему пухом. Это от него остались рукавицы. Сегодня суббота, сокращенный рабочий день. В два часа дня мы все свободны, а в воскресенье у входа в парк, не забудь.

Лида впервые посмотрела на него каким-то завораживающим, многообещающим взглядом и даже подмигнула. Как много значил этот взгляд! Если бы она стояла рядом с ним, когда он пытается взвалить мешок с цементом на плечи, у него было бы больше силы и он таскал бы эти мешки как тот алкаш-грузчик, что кидает мешок как сухое полено, да еще весело матюгается при этом. Он уже хотел сказать Лиде об этом, но вдруг решил, что непременно скажет ей в воскресенье, когда они будут под ручку ходить по освещенному парку и любоваться цветочными клумбами. А может, он, если повезет, прилипнет к ее губам. Ах, эти губы! Да в них утонуть можно и забыть все беды человечества!

– Мы опаздываем, – говорит Лида, не успев опорожнить двухсотграммовый стакан с вишневым компотом. – Я – бегу. Пока, мой грузчик!

10

Он только вернулся с обеда, а машина с кровельной жестью уже ждала его. Ее никто не пытался разгрузить: некому. Грузчик сбежал. Вокруг машины, размахивая руками и выражаясь нецензурно, расхаживал Пронин, директор базы. Он уговаривал водителя принять участие в разгрузке, но тот не соглашался: у него радикулит, и подъем тяжестей ему противопоказан.

– Тогда какого черта вез этот груз? Сейчас конец рабочего дня. Решением партии и правительства суббота является сокращенным рабочим днем. Неужели нельзя было сообразить, что в конце рабочего дня некому разгружать машину?

– Сообразить-то я сообразил, но кровельная жесть – товар дефицитный, и он тут же ушел бы налево, а вы уже с полгода ждете ее, – сказал водитель.

– Да, – шлепнув себя ладонью по лысине, сказал Пронин. – Я и забыл, что сам Иван Иванович просил достать эту кровельную жесть для его дачи. А человек он государственный. Ну ладно. Товарищ Славский, не уходите! Сегодня рабочий день продлевается до полной разгрузки этой машины, в которой хранится чрезвычайно дорогая нержавейка. Этот кровельный материал – стратегический. Его нельзя оставлять здесь, во дворе, до понедельника. Взберитесь наверх, попробуйте, если сможете, поднять один лист. Или вам потребуется помощь?

Кровельный материал был сделан из толстой жести размером два на два метра, и перетащить такой лист одному человеку не под силу.

– Я один не справлюсь, – сказал Витя.

– Что ж! Придется мне самому подключиться, – сказал Пронин.

Он поднялся к себе в кабинет, извлек новенький рабочий халат из тонкого сатина и без рукавиц пришел на помощь Вите.

Они вдвоем перенесли один лист кровельного железа и стали устанавливать на складе на ребро к стене. Витя отпустил свой конец раньше времени, рука директора не выдержала тяжести всего листа, и нержавейка безжалостно ранила нежную ладонь. Полилась кровь. Директор взвыл от боли. Витя испугался и сначала убежал, как невоспитанный трус, а потом вернулся с тряпкой в руках, чтоб вытереть кровь.

– Извините, я случайно.

– И я случайно, – сказал Пронин. – Подождите, не уходите. Я вас умоляю, не уходите. Этим материалом обшивают самолеты, вы знаете, что такое самолет.

– Это социализьма, коммунизьма и кукуруза, – сказал Витя и обнажил зубы.

– Правильно говоришь, парень, а теперь полезай наверх.

– Не смогу, не осилю.

– Ты сегодня завтракал?

– В обед поел похлебки и запил чаем.

– Да что мне с вами делать, все дохлые какие-то, а лезут в грузчики. Дома надо было сидеть, у материнской сиськи, а ты явился на мою голову, – сказал директор, вышел за ворота базы с перевязанной ладонью и вскоре вернулся, таща за локоть случайно пойманного плечистого алкаша.

– Куда вы меня ведете, оставьте меня, я имею право… я всего лишь два стакана выдул… без закуси. Я не виноват, что в винно-водочном магазине ни колбаски, ни хлеба нет.

– Молчи, дорогой, молчи, я тебе еще одну бутылку принесу, ты только помоги парню разгрузить эту машину. Видишь, там всего несколько листов кровельного железа. Помоги, а я тебе не только бутылку, но и хлеб с колбасой принесу, – щебетал Пронин, все еще морщась от боли.

– Ну, так бы и сказал, бля… Я, бля… к такому делу страсть имею, я привычен, ты только мне налей, да не на донышко, а по полной программе, чтоб кузькина мать получилась. Ну, дай я тебя облобызаю. До чего же рожа у тебя красная, прямо как у меня. Как зовут-то тебя, бля?.. Я Прошка, бум знакомы.

– Фёдор Павлович, – сказал Пронин. – Давай, Прошка, приступай, а я пойду за бутылкой.

У Прошки на коричневых ладонях кожа толщиной в сантиметр. Он всю жизнь работал без рукавиц. Он схватил лист кровельного железа, как лист бумаги, взвалил его на широкие плечи и понес на склад.

– Ты что, бля… стоишь, как пенек, давай волоки, я и тебе на донышке оставлю, – сказал он Вите, хватая второй лист.

Витя попробовал, но лист грохнулся на цементный пол. В это время Пронин с бутылкой водки, ломтиком хлеба и куском ливерной колбасы подходил к машине. Прошка заметил и, приложив грязный палец к одной ноздре, обильно высморкался на пол.

– Налей, Хвёдор Палыч, в горле сушь дикая образовалась, увлажнить малость требуется. Давай-давай, до самого верха, я хочу зеркальную поверхность узреть.

Он схватил дрожащей рукой граненый стакан и перекрестился левой рукой.

– Ну, дай бог, чтоб не последняя, – сказал он и выпил все залпом. – А знаете, как это полезно в жару? Выпьешь, разогреешься, и баланс получается: воздух жаркий и внутри жарко. Налей еще, по полной программе. Что останется, ты этому стручку дай. У него ножки тонкие, под тяжестью гнутся, пущай выпьет, может, окрепнет. Ну, братцы, не поминайте лихом.

Он выпил залпом и второй граненый стакан, сладко чмокнул и ненасытными глазами посмотрел на остатки жидкости в бутылке.

– Закуси, – предложил Фёдор Павлович.

– Принесешь еще одну, тады и буду закусывать. Я опосля первой не закусываю: непривычен.

Прошка попробовал затянуть украинскую песню «Реве та стогне Днипр шырокий», но зашатался вместе с листом, а Вите показалось, что он начал плясать. Он даже в ладоши захлопал и произнес один раз: «Браво!» Но Прошка уперся листом в стену, пальцы разжались, а сам он опустился на цементный пол и стал ругаться матом.

– Да в гробу я вас всех видал, крысы канцелярские! За стакан водки, понимаешь, хотят купить меня, представителя славного рабочего класса. Да я есть гегемон. Мы вам революцию делали, падлы.

– Тише, тише, гегемон, голубчик, – упрашивал его Пронин, – не ругайся. Что толку ругаться? Я еще одну бутылку достану, ты только доделай все до конца.

– Я вас в рот… с-суки, идите вы все у меня в ж… недоноски, прихвостни мериканского имперья… Я есть гегемон, я себя под Лениным чищу. Долой! Долой! Долой!

Гегемон свалился на цементный пол и больше не вставал.

– Ну что теперь делать? – сам себе задавал вопрос Фёдор Павлович. – Я сам виноват, не надо было наливать. Второй бокал все испортил.

– У вас есть какая-нибудь тележка? – спросил Витя.

– Конечно есть, а что?

– Давайте тележку, будем нагружать по пять листов, а то и больше и отвозить на склад. У вас левая рука повреждена, а вы давайте правой подсобляйте. Другого выхода я не вижу.

Тележка действительно оказалась просто спасительной. Витя с директором перевезли всю жесть на склад и сложили ее стопочками. Водитель, который где-то гулял все время, сейчас подошел и выкатил машину, но, к несчастью, подошла еще одна машина с такой же точно жестью.

– Вот это дают, вот это да! Никак сам Иван Иванович звонил на завод. Вот это богатство! Не ожидал! Как-нибудь разгрузим, а? Я премию тебе выпишу. Ты должен лучше питаться, мускулы наращивать, понял?

– А где ваша колбаса?

– Она у меня в мешке, в мешке. Принести?

– Если не жалко. Я почти не кушал сегодня. А у вас эта база хуже прачечной Мартина Идена.

– Ты непонятно выражаешься: что за Иден, что за Мартин? Объясни толком.

– Это герой романа Джека Лондона, знаете такого?

– Что за Лондон? Я знаю: есть такой город в Англии. Так мы его скоро освободим или, как говорит Никита Сергеевич, закопаем, а потом начнем изучать. А колбасу бери, тебе это полезно.

– Который час?

– Сейчас шесть часов вечера. Батюшки, завтра воскресенье, сегодня в баньку бы надо.

– Ничего, жесть дороже баньки, – сказал Витя, уплетая колбасу с хлебом.

11

Витя засобирался домой, вымыл порезанные руки, вытер влажное лицо свежем полотенцем, как вдруг за его спиной появилась Лида Прилуцкая:

– У меня мать уехала к сестре на дачу, иди ко мне в гости, у меня бутылка вина, колбаса и все такое прочее. И рукавицы. Наш девичей коллектив переругался. Все хотят с тобой познакомиться. Не соглашайся. Иди, короче… Иди, что ты морщишься? Такое не всегда бывает.

Витя улыбнулся и сказал:

– Боюсь, что я недостоин такой красавицы, но, как любой, могу натворить бог знает что. Ты не боишься?

– Боюсь… сама себя.

– Хорошо. Уложишь меня на кушетку, и я отосплюсь.

– Да-да, я так и думала, именно такой план у меня созрел.

– Лида, а если проснусь и начну ползать по твоему прекрасному телу, как ты поступишь?

– Веником тебя по кумполу – и на улицу.

– Тогда поехали.

Лида жила в небольшой комнатенке с одной кроватью, деревянной, довольно просторной, на которой они вмещались вдвоем с матерью.

Мать ее все корила, что она горячая, как печка, и отодвигалась от нее на самый край.

– А где же я буду ночевать, на полу?

– Если ты дашь слово, что не будешь приставать, ложись рядом, – сказала Лида несколько неуверенно.

– Даю слово мужчины: приставать не буду, даже если ты сама захочешь.

Витя выпил полстакана вина, едва дополз до кровати и тут же заснул, не раздеваясь.

Лида думала-гадала, что делать, выпила еще один стакан для храбрости и отправилась в ванную принимать душ. Даже неестественно потянулась и решила: пусть отоспится. У нее вдруг стали дрожать руки и ноги. Это случилось в то время, когда промывала нижние губы, полагая, что так и должно быть перед главным, что бывает между мужчиной и женщиной впервые.

«Да эти губы для того и предназначены, а там внутри требуется массаж, но подруга Тоня мне говорила, что это чертовски сладко. Имею я право на это, коль я взрослая? И этот Витя мне так нравится. Так вот, пусть он получит меня первую», – думала Лида, но дрожь не унималась, и она, выйдя из ванной, снова подошла к столу, налила себе вина полный бокал и выпила содержимое с какой-то злостью.

В тоненьком фартучке, без трусиков, без лифчика она вернулась к столу и снова глотнула вина, уже будучи навеселе. Витя лежал на спине, посапывая. Что делать? А вот что! Надо развязать ремень, снять штаны и полюбоваться. А он пусть поспит до самого утра. Выполнив задуманное очень легко и просто, она едва ли не ахнула: мужской прибор висел на мешочке довольно скромных размеров и не произвел впечатления. Она положила ладошку на этот мешок, слегка надавила на два шарика, и короткий шланг начал увеличиваться в толщину и длину.

– Какая прелесть! Вот оно, бабье счастье, – сказала Лида, да так громко, что Витя открыл глаза и тут же положил ладошки на два тугих шара ниже ключиц, слегка массируя их.

Лида тоже не сидела даром, помня наставление Тони, что надо задрать кожицу на головке и поцеловать, а то и взять в рот, немного пососать и уж потом внедрить ее в нижние губы, сидя на лошадке. Она тут же проделала эту процедуру и, ни о чем не думая, раскрыла прелестный ротик и начала глотать.

– Что ты со мной делаешь, прелестная сучка? – произнес Витя, запуская руку к нижним губам, чтобы их помассировать.

Это уже было сверх всего.

– Лежи, не двигайся! – приказала Лида и вскочила на Витю, как на лошадку.

Дрожащей рукой она ввела головку в крохотное отверстие и начала едва заметно надавливать. Стало немного больно, а потом чертовски сладко. Тоня сказала, что надо медленно погружать головку, а потом так же медленно как бы освобождать ее. Мужики этого не знают, им кажется, что они тушат пожар, работают быстро и тут же сгорают.

Благодаря этому методу у Лиды наступила какая-то волшебная волна, парализующая мозг и все тело. Ей казалось, что тело разорвется, а мозг вытечет из черепной коробки. Но все было так необычно и прекрасно, что из ее груди вырвался вздох, вздох благодарности, и этот волшебный шланг, который так затвердел, что как бы превратился в металлическую трубу и мог пробить стену, тоже стал мягким, ни на что больше не годным. Она поцеловала Витю в губы, улеглась рядом и замерла в блаженстве.

– Витенька, дорогой, желанный мой, ничего нет слаще для бабы того наглого стручка, который у тебя сейчас умер. А он оживет? Я хочу еще! Всю ночь и весь день завтра, в воскресенье. Я сейчас пойду возьму влажную тряпку, вытру его – и в рот. Тоня сказал, что это очень полезно. В пятьдесят лет лицо будет как у молодой.

– Ему нужен небольшой отдых.

– Сейчас посмотрим.

Лида положила ладошку на мешочек и стала сдавливать шарики. Метод сработал. Просыпается, наглец?

Она тут же побежала в ванную, достала влажную тряпку, задрала кожицу и все вытерла.

– А теперь…

– Ну, если тебе так нравится…

– Сколько мужчина может за ночь?

– Шесть-семь раз, но лучше отложить на завтра, давай поспим, наберемся сил.

Суббота и воскресенье стали для любовников невероятным праздником, который забыть было невозможно.

Правда, у Лиды случилась беда. Две недели спустя она поняла, что залетела.

12

Ужасный стресс погасил в ней тягу к физическому контакту, ибо он был для нее злом. Любовная симфония уже не была похожа на любовную симфонию, а на зло, в котором виноват он, Витя, и Лида однажды утром стала выпускать эту нервозность наружу: теряла вилки, ложки, громыхала посудой, ей хотелось, чтобы Витя побыстрее ушел.

– Тебе уже уходить, а мне… все равно куда. Я забеременела.

– И хорошо. Я женюсь на тебе. Мы будем счастливы. Мы снимем квартиру, я устроюсь на работу в трех местах. Так поступают все молодые люди. Куда деваться?

– Не заговаривай меня. У меня мать, она меня выгонит отсюда, если узнает, что я натворила. Лучше, если ты сейчас уйдешь, я останусь одна и начну думать.

* * *

Витя отправился на работу, но по пути решил, что делать дальше. Он зашел к Пронину и сказал, что работать сегодня не сможет: живот болит. На самом деле он хотел провести ночь у Лиды.

В восемь часов вечера он уже стоял под дверью и периодически постукивал в нее. Лида знала, что это он, и не спешила открывать.

– Ты что? Чего громыхаешь? Могу тебя сдать в полицию. Это ты во всем виноват. У тебя твой прибор как у коня. К тому же он у тебя кривой. Уходи. Ах ты, мать моя родная. Я – дура, дура, мать меня так и называла: дура. А ты… Все, собирай свои манатки и выметайся.

– Я рад. Так и должно быть. Мы же живые люди. После наслаждения зарождается новая жизнь. У нас будет сын.

– Не хочу сына и тебя не хочу видеть.

«Мда, мда. Что это может быть? Гм, жаль, очень жаль. Ангелочек сломал крылья. Какой ужас! Что-то у нее с мозгами. Рехнулась малость. Тяжелый недуг».

* * *

Лида, поняв, что у нее нет той женской болезни, она уже просрочила целую неделю, вскочила совершенно нагая, встала перед большим зеркалом.

– Да, вот, точно, я беременна, вон низ живота оттопырен. Эй ты, балабол, где ты? А, ушел, и хорошо, а я хотела показать ему свой оттопыренный живот. У меня будет ребенок, а я не хочу ребенка, и мать моя не хочет. А, появился. Откуда ты взялся? Убери свой шланг, он у тебя кривой, поэтому и беды натворил. Больше он ничего не получит. Он меня любит, видите ли. А я не могу этого сказать про тебя. Моя красота стоит дороже. Закончишь учебу, поступай в аспирантуру и тогда приходи, а пока убирайся.

Она тут же оделась, стала громить все, что попадалось ей на глаза, и все это для того, чтобы соблазнитель убрался восвояси.

– Дура! – послышалось ей из угла, в котором никого не было.

– Сам дурак, натворил. Неужели нельзя было как-то так, без последствий? Гм, почудилось мне. Никого нет. Мама, возвращайся, отдубась свою дочь, коль она такая дура.

* * *

В связи с сокращением «женского монастыря» Пронин раскидал девяносто процентов сотрудниц по разным организациям города. Лида попала в крупный продовольственный универмаг продавщицей. А там восемь часов на ногах. Ножки начали болеть, да так, что после рабочего дня Лида с трудом доползала до трамвайной остановки и уезжала домой. Утром под ухом гремел будильник во всю мощь, она просыпалась, вскакивала, едва успевала причесаться и торопилась к остановке. И снова восемь часов на ногах. Ко всему прочему начались позывы к рвоте, даже иногда в трамвае. Пока они были едва заметны, но с каждым днем усиливались. Она, как и Витя, питалась жареными пончиками, запивая газированной водой, а вот животик увеличивался, как тыква, посаженная в чернозем.

– Не буду рожать, и все тут.

В те времена аборты были запрещены, но одна бабка, работавшая уборщицей в универмаге, пожалела ее и посоветовала с пятого по седьмой месяцев таскать тяжести на животе, и плод выйдет мертвый, и все будет без последствий. Это ее обрадовало, и тяжести пошли на пятом месяце. И плод вышел до седьмого месяца. Но Лида подурнела, постарела, личико стало покрываться морщинами. И цвет погас, и завораживающая улыбка куда-то подевалась. Витя все время навещал ее, старался возобновить дружбу, предлагал ей выйти за него замуж, но Лида все ставила одно и то же условие: «Поступай в университет, а потом в аспирантуру, становись ученым, и тогда сыграем свадьбу». А пока она не то что не любила своего первого мужчину, она ненавидела его, как и весь мужской род.

Однажды Витя с букетом цветов в руках решил навестить Лиду в бурлящем народом универмаге. Он подкрался к ее рабочему месту, к прилавку, за которым она всегда стояла, чтобы поздравить с днем рождения, но за прилавком оказалась другая девушка, более крупная, более жизнерадостная, которая как бы привлекала покупателей своим видом.

– Простите, здесь работала Лида Прилуцкая. Где она, не скажете?

– У Лиды проблемы со здоровьем. У нее недавно был выкидыш, болят ноги, она не может долго стоять за прилавком. Ее перевели в уборщицы, я ее редко вижу. А что, вы ее брат, жених?

– Постарайтесь ее увидеть и передайте ей этот букет от Виктора.

– Да-да, передам. Похоже, вы тот самый, которого она вспоминает недобрыми словами, но она неправа. Знала, на что шла.

* * *

В тридцать пять лет Лида уже смахивала на старуху. Она все еще походила на отца внешностью, а ум, характер ей достались от матери. И мать, именно мать сломала ее судьбу. Мать не представляла, что рядом с ее ребенком будет кто-то лежать, обнимать и целовать, а она куда денется? Поэтому не может быть и речи о замужестве, да еще с каким-то голяком типа Виктора. И Лида впитала в себя материнскую философию. Но мать умерла, а Лида осталась одна и началась длинная, тягучая жизнь в одиночестве. И плоть ее заснула навсегда. И жизнь она закончила в профилактории для старух, которые все время ссорились между собой и писали жалобы друг на друга во все инстанции.

13

Все ждали, что напишет центральная областная газета «Днепровская правда» на следующий день. Все хотели прочитать, что именно Хрущёв предотвратил ядерную катастрофу, стуча ботинком по столу в ООН. Конечно, империалисты перепугались, особенно когда он пригрозил: «Мы вас закопаем» и показал кузькину мать империалистам. Но в газете о воздушной тревоге не было ни строчки. Потом распространились правдивые слухи, что тревога была учебной. Это штаб гражданской обороны города по согласованию с горкомом партии объявил воздушную тревогу в целях тренировки населения. Никто об этом знать не должен, ни один иностранный шпион не передаст информацию о тренировке граждан перед началом атомного красного кошмара, а журналисты не поднимут шум по этому поводу по причине закрытости города.

– А мы ничего не слышали, – сказала тетя Вера, хозяйка дома, где проживал Витя. – Мы никому не нужны. Мы – частники. У нас свои дома. Если мы погибнем, еще и лучше. Сразу наступит коммунизм. На пепелище.

– Все хорошо, все стерпится, лишь бы не было войны, – сказал брат Веры Андрей, что жил в другой половине дома. – Никита Сергеевич молодец: по заграницам стал разъезжать, народ агитировать. Как только народ поднимется, мы сразу пойдем им на помощь. Я готов отдать свою жизнь за торжество коммунизма на земле. Красное знамя должно реять над всем миром. А то, что мы иногда живем впроголодь, не беда: во время войны и хлебным коркам были рады. А теперь хлеба полно. Как у вас там, на западе? – обратился он к Вите.

– Хуже, чем здесь, – ответил Витя.

– Это естественно: у нас социализм с восемнадцатого года, а у вас только с сорок пятого, и это большая разница. Это лишний раз доказывает, что социализм есть прогресс.

14

По воскресеньям Витя спал дольше обычного, лежал, набирался сил для трудового энтузиазма на все дни следующий недели.

«Надо уходить с этой работы, – все чаще думал Витя. – Мои мышцы слишком слабы для того, чтобы перетаскивать тонны груза за каждую смену. Тут нужны мускулы грузчика. Если не найду ничего другого, пойду в полицию, стану легавым. Легавые – отбросы общества. Так, по крайней мере, говорят о них. Почему к ним такое отношение? Кто в этом виноват? Ведь полиция – это та же власть. Почему партийные боссы так почитаемы, а работники полиции на задворках общества?»

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Витя переступил порог торговой базы и уже стал было привыкать, но его мучили мешки с цементом, которые почему-то приходили ежедневно, и на то, чтобы справиться с этими мешками, у него просто не хватало сил. Стало ясно, что надо искать что-то другое. Не лень мешала ему, а отсутствие достаточных физических сил – остаться на этой работе.

Витя почувствовал что-то недоброе на душе, где у него скребли кошки, присосавшиеся как пиявки. В этот день он настрочил заявление об увольнении и на следующий день, утром, передал его Пронину.

– Я не могу подписать заявление, надо две недели отработать, как положено по закону.

– А я не готов к разгрузке машин, у меня растяжение сухожилий и в брюхе, ниже пупка, покалывает.

– Тогда вы должны обратиться к врачу и предъявить больничный, – наступал Пронин.

– Хорошо, я принесу больничный.

Получить больничный лист можно было запросто. Обычно врачи смотрели на термометр. Если температура тела была тридцать семь градусов и выше, вам не задавали вопросов и выписывали больничный лист от трех до семи дней.

Витя побывал у врача, получил освобождение от тяжелой работы и больничный на три дня. Это время он использовал для поиска другой, более подходящей для него работы.

* * *

Старичок, похожий на паука, быстро исчез за массивной дверью и так же быстро вернулся с еще одним молодым дебилом, у которого взгляд был острее кинжала. Он несколько раз пронзил этим взглядом посетителя, вывернув все нутро, но там ничего враждебного не оказалось.

– Гражданин, идите своей дорогой и больше не суйтесь в это учреждение, оно не для вас. Здесь занимаются выживанием жуков в зараженной местности, а человека – в космическом пространстве. Тут нужна ученая степень.

– Понял, благодарю вас, вы очень любезны. Я просто ищу работу. Стал заглядывать. Смотрю, сторож спит, я и сиганул мимо него. Больше не буду так делать, честное комсомольское.

– А у вас прописка в городе есть?

– Есть, а как же, – ответил Витя, протягивая паспорт.

– Вижу. Все в порядке. Давай дуй отсюда на проспект Маркса.

Часть вторая
Моя полиция меня бережет

1

– Ну-с, пришел все-таки, – радостно произнес майор, начальник управления кадров. – А мы уже ждем. Значит, у вас серьезные намерения служить в органах. Что ж, это похвально. У вас среднее образование. Вы завтрашний студент Харьковского юридического института и наш будущий офицер, наш полковник и будущий генерал. А тут зарплата, жилье, собственная трехкомнатная квартира и детишки, положение в обществе. Характеристики на вас отовсюду получены, в принципе, они все положительные. Можете увольняться и приходить к нам. Отношение к офицерам со стороны общества другое, чем, скажем, к рядовым работникам, учтите это. А у вас неплохая перспектива.

– Я могу рассчитывать у вас на ночные дежурства? – задал Витя глупый вопрос.

– А почему вас интересуют ночные дежурства, на подвиги тянет? – удивился майор.

– Я попробую определиться вольнослушателем в университет, на литературный факультет, а у них лекции днем. Мне нужен свободный день. Когда не будет лекций в университете, пойду в городскую публичную библиотеку, она отсюда недалеко, практически напротив вашего управления. На четвертом этаже великолепный читальный зал. И еще. Форму надо носить круглые сутки, как в армии, или только на службе?

– Только на службе. А что касается ночных смен, то этот вопрос решается на месте, в подразделении. Попросите командира, и он вас с удовольствием определит на ночное дежурство. Охотников на ночные смены мало, насколько я знаю. А теперь насчет вольнослушателя. Я думаю, что вам лучше определиться и пристать к одному берегу, а не стремиться к двум одновременно. У вас не получится ни здесь, ни там. Отдайте максимум энергии органам, а органы ответят вам тем же. Пусть потом, позже литература станет вашим хобби. Это не запрещается. Я вот люблю музыку: играю на скрипке. Все жду, когда напишут гимн полиции. Вот тогда я выступлю публично: буду на сцене исполнять этот гимн.

– Вы так убедительно говорите…

– Вы разговариваете не только с начальником отдела кадров управления, но и со студентом Харьковского юридического института.

– На каком вы курсе, если не секрет?

– На третьем, уже второй год, к сожалению. Работа, так много работы. А потом, это римское право, будь оно неладно. Со второго курса хвост за мной тянется. А зачем мне это право нужно, скажите? Мне советское право нужно. Это я знаю, на нем я сижу, его внедряю в жизнь. Но преподаватели, эти старые клячи, что пыхтят, как паровозы, и только портят воздух, знают, что мы, работники полиции, сидим на советском праве и знаем его лучше, чем они, подсовывают нам римское право, да еще и латынь учить заставляют. Я решил в знак протеста сидеть три года на третьем курсе. Третий курс – это уже что-то. Это незаконченное высшее образование. А потом, у каждого заочника много льгот. Я Харьков знаю не хуже Днепропетровска, у меня там даже зазноба имеется. Вот какие прелести дает полиция, хоть ее все и ругают на каждом шагу. И это несправедливо.

– Мне все понятно. Я буду увольняться. В общем, заявление я уже подал, только меня заставляют отрабатывать две недели.

– Кто заставляет? Ну-кось, дайте мне телефон вашего бывшего начальника!

– Спасибо, я попытаюсь сам решить эту проблему.

– Ну смотрите, мы можем помочь.

Витя вышел на улицу в приподнятом настроении. Теперь он попытается осуществить свою мечту.

2

Будущее показало, что он был наивным, как ребенок, и благодаря этой наивности допустил ряд крупных ошибок, которые повлияли на его жизнь в будущем.

* * *

Вот и приемная ректора университета профессора Бориса Мельникова. Здесь сразу улетучились романтические мечты и даже появилась дрожь в коленях.

Секретарша вошла в кабинет к профессору, чтобы передать просьбу принять молодого человека, очевидно студента-заочника, желающего посещать лекции на филологическом факультете, тут же вернулась и сказала:

– Сейчас, как только профессор освободится, загорится лампочка, и я проведу вас.

В приемной ректора больше никого не было – видимо, все вопросы решались непосредственно деканами на факультетах, – но было очень много звонков. Секретарша снимала трубку, выслушивала и кратко говорила: «Одну минутку, соединяю» или: «Перезвоните позже».

– Как вы думаете, разрешит ли мне профессор посещать отдельные лекции на филфаке или не разрешит? – спросил Витя, все более волнуясь.

Секретарь пожала плечами, а потом ответила весьма неопределенно:

– Возможно, разрешит. Это в его власти, хотя… он такой принципиальный.

– Это значит буквоед?

– Ну, не совсем так. Профессор и буквоед, да что вы! Разве это возможно? Просто он любит поступать согласно инструкции или согласно указаниям сверху. Если в инструкции сказано, что любой желающий может посещать лекции наряду со студентами, значит, он вам разрешит, если не сказано, не разрешит. Вот и все.

– Я боюсь, что в инструкции этого нет, – сказал Витя.

– Если вы в этом уверены, то тогда напрасно теряете время.

– Но я очень хочу. Я люблю литературу, я даже стихи сочиняю.

– А, все сочиняют по молодости, а потом это проходит с возрастом. Так было всегда. Даже очень богатые люди в Средние века от нечего делать кропали стихи и никогда не публиковали их. И только после их смерти, возможно столетия спустя, потомки, копаясь в бумагах, приходили от некоторых стихов в восторг и публиковали их. Проходите, – сказала секретарь, – чего уж теперь уходить?

В просторном кабинете во главе длинного стола в виде буквы «т», накрытого зеленым сукном, сидел мрачный умный старик высокого роста, с седой шевелюрой. Он на мгновение поднял глубоко посаженые глаза неопределенного цвета и показал рукой на кресло для посетителей.

Витя присел на самый краешек кресла, ожидая традиционного вопроса «Что вам нужно?» или «Слушаю вас». Но ректор вместо слов поднял голову, что означало «Можете говорить». Витя почувствовал резкий запах, который обычно выходит из заднего прохода, когда в животе скапливаются газы от переедания либо от пищи, несовместимой друг с другом. Скажем, съеденный огурец нельзя запивать свежим молоком и т. д.

Шмыгая носом, посетитель стал излагать свою просьбу, довольно путанно, с дрожью в голосе, и причины, которые его сюда привели. Но ректор понял его с полуслова. Он был опытным аппаратчиком, много лет проработавшим заведующим идеологическим отделом обкома партии, где и сочинил диссертацию на тему «Экскурсия Ленина по горам Швейцарии в обществе Надежды Константиновны». Это и позволило ему пересесть в кресло ректора университета, не такое мягкое и престижное, как в обкоме, но все же почетное, когда стало ясно, что на его место давно метит один из секретарей горкома партии.

– Достаточно, – лениво произнес профессор и громко выстрелил, да так, что посетитель вздрогнул, – я все понял. Но в инструкции по этому вопросу ничего не говорится, значит, Министерство высшего образования СССР не сочло нужным допускать посторонних граждан на лекции, и это правильно. Представьте себе: сейчас, в эпоху всеобщего среднего, а при коммунизме и высшего образования, все двести шестьдесят семь миллионов граждан сядут за парты институтов и университетов. Как прикажете быть? А потом, на данном этапе у нас категорически не хватает помещений, мы вынуждены заниматься в две смены. Аудитории маленькие, студентов много, воздуха не хватает.

– Я не буду портить воздух, сидя на лекции, честное слово, – неожиданно для себя выпалил Витя. – Я, собственно, кушаю всего один раз в сутки, газы, таким образом, в моем животе никогда не скапливаются… Газы… не из чего. Вы сколько раз в день кушаете?

– Три, а что?

– Вот у вас и накапливаются газы, и вы их выпускаете, а я один раз. Пончики – утром, баланду – в обед, чай – на ужин. Стреляйте – не пердну. Давайте я открою вам форточку, запах ужасный, как у любого ученого человека.

– Студенты, я думаю, тоже не портят воздух в аудиториях, не с чего. Я с этим согласен. Стипендия маленькая, столовая работает из рук вон плохо. Я тут был в Чехословакии на форуме. У них стрельба была такая, что поляки вставали и уходили. Чехи гордятся каждым выстрелом, они считают это правильной работой желудка. Я поэтому тоже постреливаю, не взыщите, – сказал профессор и выпустил затяжную канонаду.

– Я буду сидеть тихо, как мышка. Могу сидеть даже на ступеньках.

– Только Ленин мог сидеть на ступеньках, а вы, надеюсь, далеко не Ленин.

– О да, я на это не претендую.

– Было бы смешно претендовать, молодой человек. Вы где работаете?

– В полиции. Буду там работать, уже оформляюсь.

– В полиции? Как же? Кто вас подослал? Насколько я знаю, работники полиции… у них так много работы… им некогда на лекции ходить. К тому же работник полиции в форме является на лекции. Да все подумают, что их пришли арестовать. Вы что, шутите?

– Я буду ходить на лекции в гражданском костюме, честное слово.

Профессор нажал на кнопку звонка, вмонтированную под крышкой стола, и снова стрельнул. Вошла секретарша.

– Если еще какой чудак придет проситься на лекции, не пускайте ко мне. Это запрещено законом.

– Пойдемте, молодой человек, я же говорила вам, что едва ли такое возможно, – сказала секретарь.

– Товарищ ректор! Хоть несколько лекций в порядке исключения разрешите посетить, ведь не все студенты ходят на занятия: кто-то болеет, кто-то сачкует… Я займу свободное место с тетрадью и ручкой, буду сидеть тише воды ниже травы и строчить, строчить… все то, что будет говорить ваш преподаватель. Лекция останется втайне от врагов советской власти, ибо… никто не будет знать содержание лекции, поскольку там может быть государственная тайна: университет все-таки…

– Вы свободны, сказано вам…

– Я не буду портить воздух на лекциях, клянусь. Если лекции с утра, даже чай пить не стану, на голодный желудок лучше усваивается, да и брюхо не распирает, газы не образуются. Вот вы уже, кажется, тихонько пустили.

Витя извлек носовой платок, закрыл им ноздри, а потом нарочно чихнул несколько раз подряд. Ректор поморщился и, нахмурив брови, произнес:

– Вы это уже говорили. Освободите кабинет!

– Может, вы передумаете. Я могу прийти и в следующий раз, – не унимался Витя.

3

«Университет марксизма-ленинизма производит набор граждан без ограничения по возрасту. После окончания университета выдается диплом», – прочитал Витя в объявлении.

– Пойду! – воскликнул необычайно громко. – Может, примут условно, пока не выдадут аттестат зрелости.

Надо было проехать две остановки, добраться до медицинского института на горке, именно там размещался знаменитый Университет марксизма-ленинизма.

С дрожью в коленях и в каким-то необычном напряжении он поднялся на второй этаж, набрал воздуха полные легкие и постучал в дверь.

– Войдите, пожалуйста, – прохрипел седовласый старичок, сидя за роскошным двухтумбовым столом.

– Я пришел… я хочу поступить к вам… если есть еще хоть одно вакантное место.

– Вас никто не направлял, вы сами пришли или как? Как вы решились? Это же… не каждый набирается храбрости и… и не каждый чувствует позыв. Мраксизм – это всем наукам наука, тут надо корпеть, грызть, вооружаться. Глубину мраксизма надо постичь, в глубину надо углубиться. Если взять Маркса и Ленина, то не знаешь, кто глубже, кто современнее. Тут, знаете, не только глубина, но и высота. Итак, кто же вас направил? У вас направление на руках? Давайте сюда направление.

– Никто меня не направлял, я по зову сердца. У этого мраксизма какой-то магнит. Еду я тут намедни мимо вашего университета и чувствую сильную тягу, вот и пришел, – солгал Витя, моргая.

– Вот это да, я вижу, из вас настоящий марксист-ленинец получится. Гм, добровольно пришел человек, сам, по своей инициативе. Ни направления, ни решения партийного бюро ему не надо, сам пришел. Недаром ленинизм завоевывает все более высокий авторитет в массах. Давайте паспорт, молодой человек, что вы его мнете в руках? Я вас определю в самую лучшую группу, где молодежь, а молодежь к нам – по путевке горкома комсомола. Вы парень симпатичный, выберете себе юную комсомолку и будете вдвоем с ней строить коммунизм, а потом и жить в коммунистическом обществе. Есть такое мнение, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме, оно, это мнение, прорабатывается. Партия еще не заявила об этом во всеуслышание, но, я надеюсь, скоро заявит.

– А экзамены, вступительные, я имею в виду, надо сдавать?

– Никаких экзаменов. Университет марксизма-ленинизма – это единственное в стране высшее учебное заведение, которое принимает студентов без экзаменов. Это университет будущего, он открыт для всех желающих. Это самый престижный и самый демократичный университет в мире. В странах капитализма нет и не может быть таких университетов. Там вообще образование на нуле. Да и мраксизма там нет, учить нечего, вот почему там нет подобных университетов.

– А диплом я получу после его окончания? – полюбопытствовал Витя.

– А как же, молодой человек.

– И направление на работу?

– А вы член?..

– Я с членом, но я не член.

– Вам надо вступить в партию по месту работы, стать ее членом, а опосля мы им дадим такой совет, и вас автоматически повысят в должности. А как же, молодой человек. Мы своих не обижаем. Вы где работаете, кстати?

– В полиции, – храбро ответил Витя.

– Знаете, я вас потом порекомендую в КГБ… после успешного окончания нашего университета. А КГБ это – во! Там служат лучшие люди страны, это лучшие умы. Глаза и уши государства и особенно КПСС. У их, у етого КГБ, все покрыто тайной, даже собственные имена ненастоящие. А если есть жена, то она тоже под другим, ненастоящим именем.

– О боже! Это Комитет госбезопасности? – с какой-то таинственностью спросил Витя.

– Конечно, конечно. Только Бога вспоминать нельзя. Все функции Бога перешли к Ленину, вернее, Ленин отнял все функции управления страной и мозгами у Бога. В нашем юнирситете мы будем все это изучать.

– Ого! Боюсь, что я недостоин…

– Это, конечно, элита, это ить ленинская гвардия. Без этой гвардии мировая революция просто невозможна. Но мы будем присматриваться к вам. Как только получите партийный диплом, мы тут же данные о вас передадим в КГБ для изучения. Процедура непростая, но зато жизнь обеспечена. А пока в коридоре перепишите расписание занятий: у нас по две пары два раза в неделю – вторник и пятница. Поздравляю вас с поступлением в университет!

«Ну, теперь я изучу историю партии досконально», – сказал себе Витя и, гордый тем, что его приняли, вышел на улицу. Он тут же сел на трамвай, проехал несколько остановок и сошел на улице Короленко. Здесь на здании городской публичной библиотеки новое объявление о приеме в кружок художественного слова.

«Пойду запишусь, – решил Витя, – это не помешает». Здесь тоже занятия в вечернее время дважды в неделю.

В небольшом помещении сидели молодые девушки-студентки театрального училища, одна другой лучше, и каждая по очереди читала стихи. Руководитель кружка, очевидно, преподаватель того же театрального училища, мужчина солидного возраста, худощавый, невысокий, с очень смуглой кожей, похожий на цыгана, внимательно слушал чтение и тактично делал замечания. В основном звучали стихи о любви.

4

Витя скромно уселся на свободный стул поодаль от сидящих девушек, которые осторожно, но весьма критично на него поглядывали, отчего он стал заливаться краской. Главным образом потому, что был излишне скромно одет. Ему показалось, что сидевшая справа девушка незаметно начала отодвигаться от него, и он подумал, что от него несет потом. Красивый носик с горбинкой стал шевелиться, она пухлой ручкой помассировала переносицу, но все же быстро достала платок из дамской сумочки, накрыла носик и глухо чихнула.

– Вы где учитесь, молодой человек? – спросил руководитель кружка во время перерыва.

– В университете…

– Хорошо, хорошо. Наверное, вы филолог?

– Да нет, я учусь в Университете марксизма-ленинизма.

– Да? Ну, это очень солидно. Значит, вы университет уже окончили. Что ж, давайте начнем работать. Будете читать стихи или прозу?

– Стихи. У меня стихотворение Лермонтова «Умирающий гладиатор». Его я и буду читать.

– Через пять минут закончится перерыв, и тогда, после перерыва, начнем. А пока посидите послушайте.

Девушки читали хорошо, с душой, а Вите особенно понравилась та, что отодвигалась от него, как ему показалось. Она читала стихотворение Пушкина «К морю».

В перерыве девушки сами стали представляться:

– Меня зовут Женей.

– Меня зовут Валей.

– Меня Людмилой, что значит «милая людям», – сказала самая симпатичная и кокетливая девушка, что читала Пушкина.

– Виктор. От слова «виктория» – «победа».

– Знаем, знаем, – сказали они хором.

– Что ж, надо, чтоб ты победил на конкурсе в эту субботу, – сказала Люда.

– Ну-ка, скажи слово «писулька», – потребовала Женя.

– Писюлька, – произнес Витя.

– Писулька, хи-хи. Это совсем не то.

– Да какая писюлька, это же пиписка? Женский половой орган. Девочки, кто готов отдать свою писюльку на обработку?

– Отдадим, но не так сразу. Зашел и получил. Ишь какой… красавчик.

– Хи-хи! Тебе, милок, каждый день надо заниматься, если думаешь читать стихи со сцены. Люда, возьми над ним шефство и отдай ему свою писюльку.

– Боюсь, что я не гожусь в подшефные, – сказал Витя.

– Нужен он мне больно, – сказала Люда. – Он гол как сокол, он даже мороженое купить не в состоянии.

– Это вы правильно говорите, – сказал Витя.

– Ходите к нам в кружок, мы тоже неправильно произносим некоторые русские слова. Русский язык – очень трудный, – проговорила Валя.

* * *

Витя понял, что малость надул девушек, а что касается их письки, пусть носят ее с собой, берегут ее до сорока лет с последующий консервацией.

На улицу Веселую он приехал в двадцать три часа. Маленькая девочка Люда все еще не спала.

– Ты почему не спишь? – спросил он дочку хозяйки.

– Тебя ждала. Посему так поздно приходишь?

– Ложись спать.

– И ты со мной лозись.

– Когда ты вырастешь и у тебя вырастут волосы до попки, тогда я с тобой лягу и буду тебя щекотать.

5

Пролетарское общежитие для работников рядового и сержантского состава находилось в десяти шагах от управления полиции города, оно размещалось на первом этаже площадью в восемьдесят пять квадратных метров. Его занимали молодые люди, малограмотные парни, которых нигде никуда не брали, если только грузчиками цемента, но туда они сами не шли по своей немощи. Для того чтобы перегружать мешки весь день, надо было обладать физической силой на сто процентов больше, чем они обладали. Не от хорошей жизни полицейское начальство брало к себе это быдло на работу. Общежитие так походило на армейскую казарму, что Витя вздрогнул, когда открыл дверь, с той разницей, что в армейском общежитии был порядок, а в полицейском – бардак. Соленый мат, ругань царили здесь круглые сутки. Кровати никто не заправлял, в тумбочках зубная щетка находилась рядом с сапожной и кусочком заплесневелого хлеба.

– Сука, бля… ушла! Курва, я те покажу, иде раки зимуют. Пристрелю, как собаку! И твоего хахаля тоже туда же! Вы не имеете права обижать работника полиции с сержантскими погонами на плечах. Я образованный человек, у мене семь классов, это вам не хухры-махры. Как только пиштолет получу – пристрелю, сука буду-у-у! – ругался сержант, лежа на кровати в сапогах и засаленных брюках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.