Анна Никольская
Стучитесь в личку

© Никольская Анна, 2024

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава 1
Ридикюль под мышкой

Когда мне было пять лет, мы еще не в деревне жили, а в городе. На море. С родителями и бабой Лизой. Но это было уже давно, поэтому я море почти не помню – какое оно на ощупь и вообще.

Вон оно – за окошком, проплывает мимо. Интересно – обычно люди в море плавают, а тут море само. Это потому, что мы едем на поезде «Новосибирск – Анапа». Уже четвертые сутки, между прочим. Скоро приедем.

– Валя, хватит в окно таращиться! Займись каким-нибудь делом, – кричит мама.

Интересно, это каким?

Мама постоянно так, но я уже привыкла. Просто у нее голос громкий из-за работы. А со стороны кажется, что она все время злится. Незнакомые люди так думают.

Их в нашем купе двое. Хотя они вообще-то уже не незнакомые. Мы с ними еще на вокзале в Новосибе познакомились. Петр Сергеевич помогал маме затаскивать чемоданы, а Карина угостила меня дамскими пальчиками.

Она очень красивая, Карина, в цветастом платье до пола. Не то, что я – с оладьей вместо лица. А у Карины глаза северного оленя. И волосы, когда она косу распускает, до самых пяток и еще чуть-чуть по полу! Карина даже снималась в одной рекламе шампуня, но там ее лица не видно – только волосы. Она королева эпизода.

А у Петра Сергеевича, наоборот, лысина – блестящая, как будто ее только что покрыли лаком. Я сразу заметила – еще когда он возился с нашими чемоданами. Хотя Петр Сергеевич тщательно ее камуфлирует – наискосок. Откашляется, поплюет на расческу и зачесывает, зачесывает – совсем как Жозефина, наш кот, когда умывается. Он тоже кашлял, особенно весной, если менялась погода.

А еще я заметила, что ему нравится мама. Не коту, конечно, а Петру Сергеевичу (Жозефина маму терпеть не мог – все время хватал ее зубами за щиколотки. Но он уже умер). Петр Сергеевич то и дело предлагает маме попробовать свою колбасу. Он, оказывается, мастер колбасных дел.

Но мама не любит колбасу. Она говорит, что порядочные люди ее не едят. И к мужчинам она тоже равнодушна.

Хотя у нас в деревне и мужчин-то почти нет. Даже в нашем с мамой классе – она у меня классная руководительница – всего один мальчик, Фрунзик Акопян. Да и тот меньше всех ростом. Зато девчонок целых девять. И так у нас в деревне везде. Демографический перекос, как мама выражается.

А кота нашего звали Жозефиной, потому что раньше мы думали, что он кошечка. Но нет, оказалось – наоборот. Прошлым летом Жозефина наелся каких-то жуков и умер.

Мы похоронили его в саду, под георгинами. Он же чисто сиамский, а не какой-нибудь.

* * *

Мама пьет кефир и морщится. Потому что Карина с Петром Сергеевичем купили у бабок на перроне пирожки с ливером и теперь их едят. А они же из собачатины! Но пахнут – здорово!

Пейзаж бежит наперегонки с поездом – ногами электрических столбов. От нечего делать я начинаю их считать, но потом бросаю.

Забираюсь на верхнюю полку, чтобы не нюхать пирожки, и рисую в альбоме бабу Лизу. У нее на голове маленькая шляпа с вуалью – называется таблетка. Еще у Лизы кружевные перчатки и такой же зонтик – от солнца. А под мышкой ридикюль. Баба Лиза стоит на высоком берегу и удит рыбу…

– Эй, ты, там наверху! Пирожка пожуй! – улыбается мне снизу Карина. Она в больших наушниках и с ноутбуком на коленках.

– Ей нельзя, у нее несварение, – сочиняет на ходу мама.

Она на все пойдет, лишь бы я правильно питалась.

…У бабы Лизы блестящая красная удочка и такие же туфли на каблуках.

– Лиза, а где у тебя крючок? – Я ем теплые вишни из газетного кулька, а косточки выплевываю вниз, в море.

– А зачем мне крючок? На крючок только рыба ловится, – у бабушки такой вид, как у памятника – капитальный.

– А ты что ловишь? – удивляюсь я.

– Я – мечту.

– Ничего себе! А какую?

– Заветную, понятное дело. Подержи, – баба Лиза отдает мне удочку, а сама достает из ридикюля помаду и красит губы. Они у нее, как мои вишни – красные-красные.

* * *

– Вы, Мария Викторовна, где останавливаетесь? У частников? – спрашивает Петр Сергеевич. – А то я в «Жемчужине» местечко организую. Там трехразовое питание и фитобар. Чего вам с дочкой у частников ютиться?

– Спасибо, мы не у частников, – говорит мама.

– А где же? – снова интересуется Петр Сергеевич.

В вагоне душно и лысина у него вся мокрая. Он вытирает ее влажной антибактериальной салфеткой «Малыш».

– А я дикарем с палаткой, – говорит Карина. – Смотрела «Три плюс два»?

– Не-а. Тебе одной не страшно? – спрашиваю.

Хотя по Карине и так видно, что не страшно. Она вон какая бедовая – два раза была замужем!

– Вы, Мария Викторовна, зря отказываетесь, – продолжает Петр Сергеевич. – На процедуры походите, отдохнете. А девочку вашу можно воспитателям пристроить.

– Она вам что, щенок? – Брови у мамы начинают ходить ходуном. – Пристроить, надо же!

– Что вы! Вы меня не так поняли… – волнуется Петр Сергеевич.

Бедный. Просто он к маме за четыре дня еще не привык.

– Вы не волнуйтесь, – говорю я с верхней полки. – Мы с мамой домой едем, на постоянное место жительства.

– Валентина! – цыкает на меня мама.

– То есть, как это? – не понимает Петр Сергеевич.

– У нас там дом есть, – говорю. – Да. И папа тоже у нас там есть.

– Я что-то не понимаю… – лысина у Петра Сергеевича становится бордовой, как солнце за окном. – Что же вы мне голову тогда морочили?

– Перестаньте, – одергивает его мама. – Никто вам ничего не морочил. Напридумывали себе!

– Пошли, чего покажу, – говорит Карина и уводит меня из купе.

* * *

Мы стоим в тамбуре. Карина курит электронную сигарету.

– А что я такого сказала? – говорю я.

Со взрослыми почему-то всегда так. Соврешь – куча недовольства, а скажешь правду – вообще из штанов выпрыгивают.

– Проза жизни! – Карина выпускает пар изо рта. – Забудь!

Красиво.

Но вообще-то, это не совсем проза жизни.

Вообще-то, дома у нас с мамой пока нет. Мы его будем снимать. Вернее, даже полдома.

И папы у нас тоже нет.

– Подъезжаем, – говорит Карина, убирая сигарету. – Ты писать мне будешь, Валентина Батьковна? Я тебе электронку оставлю.

Глава 2
Необычная черносливина

Город встречал меня теплым объятием – такое ощущение, что меня не было здесь не восемь лет, а целых восемь жизней… Солнце, море, кипарисы кругом, а на фонарном столбе висит объявление, и ветер его колышет:

«Сдам жилье русской женщине с ребенком. Дешево»

Нам это как раз подходило, и мы тоже как раз подходили. Просто на полдома нам чуть-чуть не хватало. Маму в школе сократили, поэтому.

Она бы никогда не согласилась вернуться в наш город, если бы не подвернулась работа. Ненужные воспоминания, как она объясняет. Маме позвонила подружка, тетя Вика Ботеева. Тетя Ботя, как я ее называю. Они раньше в одной школе с мамой работали. Тетя Ботя сказала, что маму там до сих пор любят и ждут.

Покажите! Покажите мне тех, кто до сих пор ее любит и ждет! Несчастные, несчастные люди.

А я не понимаю, как это – «ненужные воспоминания»? Особенно, если они про бабу Лизу. Папу я плохо помню – только его жесткую бороду с рыжинами. Потому что он все время ездил в командировки, и мы редко виделись. В этой бороде у него жил хомячок. Кажется, его звали Игнат и, кажется, он разговаривал папиным голосом – я его ужасно боялась. Так вот этого Игната я помню гораздо лучше, чем папу.

– Что ты все ездишь? – говорит ему мама. – Ездит, ездит, а толку с гулькин нос! У Вали зимнего комбинезона даже нет!

– Зачем ей зимний комбинезон? – удивляется папа. – Не в Сибири ведь живем.

– Ребенок болеет круглый год!

– Я болею клуглый год! – подтверждаю я.

– А ты ее кутай поменьше.

– А ти меня кутай поменьсе!

– А ты мне не советуй! Советчик нашелся.

Разговаривать с мамой – все равно, что со встречным ветром.

– Это все твоя мать. Вчера с моря пришли, у Валеньки губы синющие, трясется вся! А Елизавета Яковлевна: «Мы русалку ловили, чего вы от нас хотите?»

– Поймали?

– Что? – переспрашивает мама.

– Ну, русалку, поймали? – папа улыбается и достает из рюкзака круглый синий камешек с золотыми прожилками. Он у меня геолог. – Держи, котик Тарасик!

Я хватаю камешек и сую его за щеку – я решила, что это карамелька.

– Ты совсем спятил. Какой она тебе Тарасик? И не суй нам свои булыжники. Валентина, открой рот!

* * *

Валентина. Дурацкое, дурацкое имя! Ненавижу его.

Это меня мама так назвала – в честь бабушки, маминой мамы. Ее задавила машина, когда я еще не родилась.

Когда я вырасту, то сменю и имя, и фамилию. Хочу, чтобы меня звали красиво, как всех: Настей или Дашей. Можно еще Полиной. Папа вообще хотел меня Вероникой назвать – в честь одной своей старой знакомой. Очень звучно, но мама не дала.

– Мам, можно мне на море?

– Никаких «на море» – разбирай чемодан. Я в хозяйственный – за шваброй. Увидишь таракана – съезжаем немедленно!

– Его же дихлофосом можно – чик и он труп, – я как раз вижу одного на стене. Черного, он ползет прямо на маму. Я представляю, что это такая необычная черносливина.

Мама у меня ужасно чистоплотная. У нас каждый день дома влажная уборка. Она даже в кафе никогда не ест – брезгует. А в школьной столовой однажды упала в обморок. На дне тарелки у одной девочки из нашего класса лежала расческа, а мама как раз проходила мимо.

В комнату заглядывает хозяйка квартиры, Глафира Леопольдовна. Баба Глаша, как она просила себя называть. Старенькая, ей, наверное, лет триста, не меньше. У нее голова все время трясется, а вместо рта – морщинка. У нашего соседа-тракториста такая собачка в кабине была, с болтающейся башкой – баба Глаша на нее похожа.

– Это вам вторые ключи, Машенька. Если что понадобится – кастрюлька там какая или кипятильник – вы стучитесь четыре раза, – говорит Глафира Леопольдовна своей морщинкой.

– Спасибо, у нас все свое.

* * *

Мы уже третий день в городе, а море я вижу только из окна.

Мы живем в хрущевке, на пятом этаже, и вокруг пальмы.

По-моему, когда вокруг пальмы, нужно строить одни дворцы. Из мрамора, например, а лучше из горного хрусталя – он недорогой. Я бы так делала, здесь же круглый год солнце. И еще американские горки с аквапарком. Тогда будет красиво. Это будет гармония, как говорит наша учительница по изо. Потому что человек должен жить с природой в гармонии. А когда строят из бетона и каких-нибудь шлакоблоков, получается наоборот. Вместо асфальта я бы ничего не клала, пускай везде растут трава и цветы – лучше, если это будут гладиолусы.

Скоро первое сентября, и я пойду в седьмой класс. Каждый день мама ходит устраивать нас в школу. Ее-то сразу взяли – учителем географии, а со мной получились какие-то несостыковки. Школа рядом с домом, но там в классах уже полный набор. Нет мест. Мама хочет, чтобы мы ходили в одну школу, а мне все равно. Мне просто надоело сидеть дома.

* * *

В деревне – там не как в городе. В деревне время течет длинно-длинно. Дни медленные, как будто их кто-то тянет за хвост – идут и идут, и никак не кончатся. Я думаю: почему так? Вот сидишь ты в очереди к ухо-горло-носу, сидишь – три минуты, четыре, пять, восемь… Рассматриваешь наглядную агитацию «Профилактика гайморита у детей». Разглядываешь и думаешь: сейчас тебе будут делать пункцию – втыкать иголку в нос. Будут хрустеть твои бедные-бедные хрящики. И вроде бы сидишь-то всего ничего, каких-нибудь восемь-девять минут. А кажется, что всю жизнь тут сидишь, пересчитываешь капельки от побелки на полу. Чупа-чупс среднего размера тоже восемь-девять минут сосешь, я засекала – но как они необычайно быстро пролетают! Как-то я поделилась своими наблюдениями с Федоренкой, а она говорит:

– А ты, пока в очереди сидишь, чупа-чупс соси.

Но разве же я об этом?

Я сильно поначалу скучала. Особенно по папе.

– Мам, а где все папины фотографии?

В альбоме вместо папы пустые прозрачные кармашки.

Она молчит.

– Он скоро приедет?

– Скоро, – говорит мама. – Ты же знаешь, папа у нас в ответственной командировке. Он страшно занят.

– Он все время занят.

Вот ответьте: разве могут камни, пускай даже синие или вообще серо-буро-малиновые в клеточку, быть важнее, чем собственная дочь? Могут, по-вашему?

– А ты потерпи. Уже скоро.

Это наше с мамой «скоро» тоже ужасно долго тянулось. Целых четыре года.

* * *

Я открываю альбом и рисую вид из окна. С натуры рисовать очень полезно, от этого развивается наблюдательность и внимательность к мелочам. Вот, например, стоит у дерева собака на четырех лапах. А художник может увидеть, что у нее их три. Или вообще двадцать шесть – когда она понесется вскачь. И это будет правда. И никакой очевидности это не противоречит. А знатоки придут и скажут: нуу, голубчик, так не бывает! Или что-нибудь еще похлеще. Но художников, кстати, это никогда не останавливало.

Сиреневое от заката море, розовое небо и белая точка на золотом берегу. Если соединить эти цвета в одной картине, будет гармония, а если перемешать – просто грязь. Акварель – не гуашь, она не прощает нам, художникам, ошибок.

Белая точка – это баба Лиза. Она неподвижно сидит на складном табурете, в широкополой шляпе из соломки и смотрит вдаль.

Я встаю рядом. Мне четыре года, и я не выговариваю букву «р».

– Тебе глусна?

Баба Лиза молчит, но мне и так все понятно.

– А почему?

– Не знаю, Собачкин. Бывает, что человеку грустно просто так. Безо всякой на то причины. По-моему, это называется меланхолия… или как-то там, – бабушка чему-то улыбается, и от этого у нее делаются потусторонние глаза. – Когда мне грустно, я прихожу сюда, на этот берег, и смотрю вдаль.

– Почему? – снова спрашиваю я.

– Я хочу увидеть Морскую птицу.

– Да? А какую?

– Такую – голубого цвета. У нее благородная осанка, человеческие черты и огромные крылья.

– Ничего себе! – мне даже не верится. – А лазве такие бывают?

– Конечно, бывают, – на полном серьезе говорит бабушка. – Только их не каждому дано увидеть. Морская птица показывается только тому, кому очень грустно. У кого совсем не осталось надежды, понимаешь? Совсем-совсем.

Я не понимаю.

– А ты видела когда-нибудь Молскую птицу, Лиза?

– Я?

* * *

Помню, однажды, еще там – в деревне, я пришла домой из школы. Это был, кажется, январь – снег валил и валил. Сугробы доставали до окошек, и нам каждый день приходилось срезать их лопатой. Как ножом по маслу – вжииииик!

Мама сидела за столом, в желтых валенках, и читала письмо.

– От бабы Лизы? – обрадовалась я. – Или от папы?!

Вообще-то, папа мне никогда не писал, но я все равно ждала.

Я хотела, чтобы мама прочитала мне вслух, как делала раньше. Она никогда не давала читать мне письма самой, я даже не знала, как выглядит бабушкин почерк. Но мама скомкала вдруг в кулаке письмо, подошла к печке и бросила его в топку. Я смотрела, как огонь сжирает белый комок, и не понимала, зачем мама так сделала.

– Нет папы. И бабы Лизы тоже больше нет, – вдруг сказала она.

– Что?

– Их больше нет, – повторила мама каким-то стерильным голосом.

Так уставшие хирурги в сериалах про больницу сообщают родным о самом страшном, а они потом безмолвно плачут, утыкаясь хирургам в плечо.

Я заплакала, уткнувшись маме в плечо.

Мама обняла меня, усадила на колени и стала с силой гладить по голове. Сама она не плакала. Она вообще никогда не плакала, даже когда однажды чуть не отрезала себе ножом палец. Даже когда по телику показывают какой-нибудь жутко грустный фильм, где в конце главная героиня умирает или расстается с любимым, мама не плачет. Наверное, просто у нее внутри нет лишней влаги.

– Они что – умерли?

– Да, доченька. Папа с бабушкой умерли.

«Как же так? – не понимала я. – Так ведь не бывает – чтобы два человека разного возраста из одной семьи вдруг взяли и умерли. Одновременно!»

– Их задавило машиной, да? Как бабушку Валю? – у меня вдруг стало гореть горло, как будто я проглотила раскаленный стеклянный шар.

– Да, дочка, да. Но ты не плачь, мы с тобой все переживем.

Мы все переживем.

Да, мы с мамой все переживем.

Глава 3
Мама в пятнышку

Мы с мамой идем по набережной. На нас одинаковые белые сарафаны с большими карманами и хлопковые панамы. Мы похожи на двух альбатросов – горячий ветер развивает наши волосы и юбки. Я пересказываю ей новый клип, и настроение у меня просто суперское!

В зарослях заливаются цикады, и от них вокруг все гудит. Душно, как ночью на печке под верблюжьим одеялом. А море совсем рядом – переливается серебряными блестками сквозь прибрежные сосны. Дрожит, как мираж – зеленое-презеленое!

Мы покупаем мороженое в стаканчиках и скатываемся вниз по крутой сыпучей тропинке.

Вот оно – море. Ура-а-а!

Я скидываю шлепки и на цыпочках бегу к воде. Раскаленный песок хватает меня за пальцы.

– Валя, мороженое! – кричит мама.

Приходится возвращаться. Мама расстилает на песке «соломку» и с ног до головы намазывает меня кремом от загара. Разве что пятки не намазывает.

– Мам, не надо, а? Я и так бледная, как поганка.

Мороженое течет по моим пальцам, а я с завистью смотрю на прокопченных солнцем мальчишек. Они привязали к сосне веревку с палкой, раскачиваются на ней и прыгают с высоты в море. Тарзанка. Если бы не их белобрысые макушки, можно подумать, что они негритята. Точно, обесцвеченные негритята. Везет же людям!

– Бледная кожа – признак аристократизма, – говорит мама, а сама в пятнышку. То есть нос у нее в пятнышку – она приклеивает на него треугольную бумажку. Приклеивай не приклеивай, он у нее все равно от природы такой. Даже огуречный крем на него не действует.

Я вдыхаю полной грудью – так здорово пахнет водорослями и шашлыками!

Раньше, когда мы гуляли с бабой Лизой, она всегда покупала мне шашлык – в тайне от мамы.

Мы заходили в кафе к ее знакомому грузину – дяде Арчилу и заказывали шашлык. А еще острый суп-харчо и хачапури с белым сыром – прямо из каменной печки!

Мы сидели за длинным деревянным столом, который дядя Арчил всегда скоблил своими кривыми ножами, а по стенкам вился кишмиш. Иногда я залазила с ногами на этот стол, вытягивала шею и ловила ртом его черно-синие глянцевые ягоды. Баба Лиза никогда не ругалась – она пила вино из глиняной кружки и смеялась. Смех у нее был, как у разбойницы с большой дороги.

– Мам, я искупнусь?

– Прогрейся сначала. А то еще простынешь перед школой. И прикрой плечи – сгоришь.

Можно подумать, что меня сделали из стекла.

* * *

Список заветных желаний:

 Найти парня.

 Кожаные сапоги-чулки.

 Ноутбук (пускай будет даже секонд-хэндовский).

 Чтобы прошли прыщи!!!

 Похудеть на 5 кг (в идеале на 6) и носить лифчик.

 Мир во всем мире и никаких атомных электростанций.

 Чтобы мы жили все вместе, как раньше.

* * *

– Не знаю, Вика, что и делать: не берут Валю и все тут. Пахомов говорит, мест нет. А раньше он мне не мог этого сказать? – мама разговаривает по телефону, а я читаю былину «Васюта и Микола Селянинович». Это из списка на лето.

Вот интересно, почему в школе всегда задают читать такую тоску? Ведь на свете столько всяких интересных книжек! Про Гарри Поттера, например – супер! Но мама такое не разрешает. Говорит, что эти книги – мусор, и их надо выбрасывать на помойку. А как книги можно на помойку? Их же столько людей старались, делали!

– Вкус к чтению нужно воспитывать с детства, – говорит мама и дает мне пьесы Островского. А я хочу читать мангу – там про настоящую любовь. Или «Поющие в терновнике» – тоже прелесть! Мне в нашей сельской библиотеке порекомендовали, тетя Маша. Они с мамой тезки. Но мама отобрала у меня книгу и назад отнесла. Еще и с тетей Машей поругалась, мол, она мне всякую макулатуру подсовывает.

– …Я, если бы знала, что так все сложится, и не приехала бы сюда… Ходила я в районо, ходила. Да, говорила…

Все-таки странно, в школе – и мест нет. А у нас в деревне в этом году в первый класс пошел всего один человек. Хотя у Козловых дочке тоже семь лет, но она не пошла. Ее родители не пустили – они сектанты и со дня на день ждут конца света. А какая тут школа, когда конец света на носу?

Но я в это дело не верю – в конец света, вернее, не боюсь его. Потому что даже если он наступит, мы ведь все окажемся вместе. Снова все вместе: я, папа, мама и баба Лиза. И даже баба Валя будет с нами, хотя я ее ни разу в жизни не видела.

– …Ума не приложу, что теперь делать… Что? Ты в своем уме? Да мне наплевать, что он устроит! Век бы мои глаза его не видели…

– Мам, можно, я погуляю?

– Сиди читай! – рявкает мама на меня, а потом на тетю Ботю: – Только попробуй! И вообще, не вмешивайся – это семейные дела, понятно?

Я чувствую себя, как в клетке. Такая затюканная зверюшка в зоопарке, которая ест кашу из ведра и глядит на голубой клочок неба.

* * *

Опять приснился этот ужасный сон.

Мы едем на нашей старой зеленой машине, все вместе. Бабушка рядом с папой впереди, а мы с мамой на заднем сиденье. Окошки плотно закрыты, за ними проплывают горы. Это с одной стороны. А с другой – море. Мы поем какую-то эстрадную песню – беззвучно, только широко открываем рты, как рыбы. Кажется, нам жутко весело – просто до чертиков.

Я поворачиваюсь к окну и на линии горизонта, там, где море соединяется с небом, вдруг вижу что-то очень красивое и сияющее.

– Лиза, Морская птица! Смотри!

– Глупости, – холодно говорит бабушка, как будто у нее за пазухой килограмм ледышек. – Выдумала какую-то птицу-шмицу, представляете?

«Птицу-шмицу?» – ужасаюсь я.

– Лиза, ты что?!

– Не фамильярничай, – строжится на меня мама.

Баба Лиза начинает надо мной смеяться, а за ней смеются мама с папой – громко и обидно. Мама даже строит рожи, а папа показывает мне, как маленькой, козу:

– У-тю-тю!

Мне становится противно. В машине душно и пахнет, как в зоомагазине. Я хочу вылезти из этой мерзкой вонючей машины.

– Ты куда собралась? – бабушка оборачивается, и я вижу, как ходит ходуном ее широкое морщинистое лицо.

Я вдруг понимаю, что это не Лиза! Это баба Валя – с траурной фотографии на маминой полке!

Они все смеются и смеются надо мной – снова беззвучно, как противные рыбы. А потом происходит затемнение, как в конце фильма.

* * *

Понимаете, мне тринадцать лет. Тринадцать! В тринадцать лет людей уже на дискотеки отпускают и к друзьям с ночевкой. А меня не то, что к друзьям, мне на море нельзя одной! Сидишь дома сиднем, с тоски можно умереть. У меня даже ноута нет, представляете?

Да и друзей-то у меня никогда не было. В Фирсовке мама запрещала с деревенскими общаться, мол, они мне не ровня. У них гены какие-то, потому что отцы – сплошь пьяницы. А по мне так лучше хоть какой-то отец, чем вообще никакого.

После того как погиб папа, она два раза могла выйти замуж. Мама у меня очень даже ничего, только характер – сами знаете.

Ухаживал за ней один мужчина, дядя Гриша Акопян. Мы с его сыном в одном классе учились. Ухаживал, значит. Один раз даже, помню, зимой, привез целое ведро нарциссов. У него своя фура. Я нарциссы нюхаю и говорю:

– Мам, смотри, как он тебя любит! Это вообще!

А она мне:

– Чтобы я – замуж за разведенного? Придумай что-нибудь поинтересней.

Потом появился Никанор Валерьевич, холостяк. Правда, ему пятьдесят три года. Зато две коровы, куры, гуси, поросята – полна коробочка, как у нас говорят. Он работал ветеринаром на ферме, тоже из бывших городских. Он маму очень любил! И меня тоже. Все-время с «Рафаэлло» к нам приходил, это мои любимые конфеты.

– А мне Никанор Валерьевич нравится, – говорю. – Он добрый и анекдоты смешные рассказывает.

– За подачки тебя купил! – фыркает мама. – Гордость надо иметь, понятно?

Сказала, что никогда не пойдет за того, кто в пятьдесят три года еще холостяк. Потому что это ненормально.

А потом к нам уже больше никто не ходил. Маму в деревне побаивались. А ей все равно.

Но вообще, она у меня хорошая. Иногда ляжет на кровать, лицом в подушку и глядит куда-то, глядит… Просто она папу до сих пор забыть не может.

Глава 4
Собачкин

Когда мне грустно, я сажусь у окна, смотрю на море и рисую птицу. Голубую птицу с крыльями и человеческими чертами.

– Она обязательно прилетит, вот увидишь, – говорит баба Лиза. – Давай посидим еще немножко.

Мы сидим – на обрыве, на складных брезентовых стульчиках. Холодно, ветер продувает сквозь вязаную кофту, треплет поля бабушкиной широкополой шляпы. Но она у нее на резиночке – не сорвешь!

Штормит. Мы пьем горячий чай из крышечек от термоса – я из большой пластиковой, а баба – из маленькой металлической. В сумочке у нее бутерброды с огурцом и копченой колбасой. Они такие вкусные! Особенно когда сидишь на ветру и запиваешь их из крышечки.

– Лиза! Это она! Молская птица! Смотли, вон хвост!

– Это русалочий, – глядя в маленький театральный бинокль, говорит баба Лиза. – Мы подождем еще…

* * *

Ну когда же, когда я в кого-нибудь влюблюсь?! Это же так здорово, наверное, с кем-то встречаться! С каким-нибудь парнем. А я, между прочим, еще ни с кем ни разу не целовалась. Только однажды на баклажане пробовала – на всякий случай, мало ли. Мне Федоренка показывала, когда мы дежурили в пришкольном парнике. Мы учимся в одном классе. У нее и парень уже есть, они целых два года встречаются. Только его скоро заберут в армию. Так что Федоренка кое-что смыслит в этой жизни. Вообще-то, лучше тренироваться на помидорах, но их в тот раз не было – только что сняли урожай. Поэтому пришлось довольствоваться синенькими (это Федоренка баклажаны так называет).

– Присосись к нему, как будто ты пылесос, – советует она, а у самой вся шея в засосах.

Синенькие скользили, и вообще меня все время преследовала мысль, что я, как дурочка, целуюсь в парнике с баклажаном.

Мой идеал парня – Райан Гослинг. Я когда о нем думаю, у меня посередине, между ребрами и животом сразу и щекочет, и холодит. Ну почему на месте Евы Мендес не я? Ну почему?!

Все просто – я некрасивая. Уродка. А мама даже тушью не разрешает пользоваться. Говорит, что от нее ресницы выпадают и морщины раньше времени. Если б только она разрешила!

Терпеть не могу свои волосы – как у мыши.

Когда мне исполнится шестнадцать, я уйду из дома и стану свободным художником. Перекрашусь в черный, буду носить цветастые платья в пол, как у Карины, и путешествовать дикарем. То есть странствовать по свету с этюдником. А годам к тридцати обоснуюсь в Акапулько или где-нибудь на Алтае – я еще не решила.

Надо ей написать, Карине. И прыщ на подбородке выдавить.

У меня даже нотика нет! Что за жизнь?

* * *

Сегодня мама освободилась пораньше, и мы пошли на море. Середина августа – людей на пляже больше, чем ракушек после прибоя.

Я собираю их в два мешочка. Белые плоские – в большой, а темно-серые выпуклые в маленький. Я сделаю из них панно, вставлю в круглую рамочку и подарю маме. Она обожает, когда я мастерю своими руками. Однажды я смастерила ей ловца снов – из ниток мулине и куриных перьев. Но Жозефина омрачил мамину радость. Кот засунул в ловца лапы, запутался и повис. И главное – при этом ни звука! Мы с мамой весь дом обшарили, а он висит под потолком и моргает. И никаких сигналов о помощи не подает!

Залив блестит, как огромная полоса расплавленного металла. На горизонте стоят паруса рыбачьих лодок.

– Мам, мы запишемся в художку?

Море шуршит о гладкие камни – они все поросли ярким мхом. А вдалеке – горы в густых белых облаках, как голые коленки после парной.

– Какая художка? Я школу-то нормальную не могу найти! Посмотрим.

Все ясно, мама опять не в духе.

– Я искупнусь, ладно?

– Только быстро. Нам еще на базар, пока не закрыли, – картошка кончилась.

А я вообще могу круглый год одними арбузами питаться! Разрежешь его пополам, а там – засахаренный мармелад! И ложкой его, ложкой, прямо из половинки – а на дне потом розовое озеро. Выпиваешь его со свежим батоном вприкуску – прелесть!

Я бегу в воду по крупному мокрому песку – он весь из маленьких разноцветных камушков, как из бисера!

– Эй, осторожней! Чуть ногу не отдавила, овца!

Я оглядываюсь:

– Извините, пожалуйста.

– Извините! Смотреть надо, куда прешь! – передо мной загорелая девчонка с длинными волнистыми волосами.

Какая красивая! Только лицо сердитое.

– Чего уставилась? Шевели колготками! Лифчик, смотри, не потеряй.

Она хохочет, запрокинув голову, как на сцене. А следом хохочут остальные девчонки, все в ярких бикини.

Просто мне купальник великоват. Мама купила на вырост, а он еще и растянулся.

Купаться уже совершенно не хочется. Я отплываю в сторону – подальше от этой компании и выхожу на берег.

Надо попросить маму купить мне новый купальник. На базаре можно найти не очень дорогой.

Когда я возвращаюсь на наше место, мама разговаривает с каким-то мужчиной. У нее все лицо и шея в красных пятнах. А у мужчины ничего такого, только гладковыбритый волевой подбородок.

– Здравствуйте, – говорю я мужчине и беру полотенце. Где-то внутри дребезжит маленький тревожный звоночек.

– Привет, – отвечает он и пристально на меня смотрит.

Мне неловко, кажется, я даже краснею. Когда мне неловко, я становлюсь горячей и слышу в ушах море. Хотя я его и так сейчас слышу – вон же оно, совсем рядом. А чего он уставился, как я вытираюсь? Еще в костюме на пляж явился, бред какой-то.

– Ты нас не представишь? – спрашивает он у мамы.

– Не вижу смысла. Собирайся, Валя, мы уже уходим.

– Ну хорошо, я тогда сам представлюсь, – говорит мужчина и откашливается в кулак. – Валя, я твой папа.

И так он это буднично сказал – так наш сантехник говорит, когда приходит чинить трубы:

– Привет, я сантехник.

Как будто я не знаю.

Мужчина точно таким же тоном это сказал. А мне показалось, в небе что-то взорвалось.

* * *

Баба Лиза срисовывает мне собачку из «Золотой книги сказок» Божены Немцовой.

– Не называй меня, пожалуйста, бабушкой. Особенно при дяде Арчиле, ладно?

– А почему? – мне вдруг становится обидно. – Ты же моя бабушка! Да? Моя?

– Ну, конечно, твоя, – улыбается баба Лиза. – Вот посмотри на меня.

– Я смотрю.

– Ну, что ты видишь?

– Я тебя вижу.

– А бабушку? Ты бабушку видишь? – волнуется бабушка.

И тут до меня доходит! Бабушки ведь какие? Седые и в платочках. В лучшем случае в огромных мохеровых шапках и пахнет от них котами или пирогами с капустой. А от бабушки пахнет французскими духами, и еще она носит длинный рыжий кудрявый искусственный хвост на голове. Это когда без шляпы.

– Нет, – говорю, – никакой бабушки здесь нет.

– Вот видишь! – радуется бабушка.

– А как тебя тогда называть?

– Давай просто Лизой.

– Но ты же мне все-таки бабушка, – нервничаю я. – Про бабушек так ведь не говорят.

– А мы будем, ладно?

– Ладно. Только ты меня тоже Валей не называй.

– Хорошо. Давай я буду звать тебя котиком Тарасиком.

– Меня уже так папа называет.

– Нуууу… – тянет Лиза, – давай тогда Собачкиным. Хочешь?

Глава 5
Позапозавчерашний батон

– Зачем ты так сказала? Что папа умер?

– Потому что это правда. – Мама режет на кусочки морковь для жаркого: ток-ток-ток-ток по доске.

– Мама! Как ты так можешь? Он ведь живой.

– Он нас бросил, а это – хуже, чем если бы он на самом деле умер.

Мама разрезает не морковь, а кухонное пространство. В одном кусочке я, в другом – она со своим острым ножом.

– Кому хуже? Тебе? – я вдруг начинаю злиться. – Меня же в школе сироткой дразнили! Мне же сны снились! Я же все время думала, что у меня папы нет!

– А у тебя его и нет, – спокойненько так отвечает мама. – Он предал тебя. Он женился на другой женщине. Ты ему не нужна, понятно?

– Нужна! Он мне сам сказал. Это ты ему не нужна!

– Не ори, хозяйка услышит, – мама невозмутимо вываливает свою дурацкую морковь в сковородку.

– Да мне пофиг!

– Выбирай выражения! Сказал он ей! Он тебе сейчас и не такого наговорит. Очнулся через восемь лет, говорун.

– Папа меня искал! Он же писал мне! Почему ты мне его письма не показывала?

– Не показывала для твоего же блага.

– Ты врешь! Все врешь! И все время врала!

– Успокойся, сказала. Лучше послушай меня, – говорит мама ледяным тоном и включает газ под сковородкой. – Твой отец – подлый человек. Ты не знаешь и половины того, что… – она вдруг замолкает.

– Чего?

– Не важно… Дочка… – мама вдруг вся как-то обмякает и опускается на табурет.

Мне становится страшно. Ей что – плохо?

Я привыкла, что мама всегда одинаковая – строгая и… Да, черствая, как позапозавчерашний батон. Как будто ее, как Железного Дровосека, сделали из железа, а внутрь положили только вот эти строгость и черствость. И больше ничего не положили.

– Я тебе не сказала правды тогда, – говорит мама с табурета, – но я сделала это ради твоего же блага. Я хотела, чтобы ты помнила папу хорошим. Чтобы тебя вся эта грязь не касалась… В той ситуации это было самое лучшее, что я могла для тебя… для нас с тобой сделать, – мама подходит к окну и смотрит во двор, как будто кого-то ждет. – Я, наверное, виновата перед тобой.

Во дворе между пальмами кто-то натянул веревку с мокрым бельем. С семейными трусами и майками. А на скамейках сидят старушки и кричат своим внукам, чтобы они не хватали Степана за лапы. Но внуки все равно хватают этого Степана.

– Прости.

Я подхожу к маме – у нее уставшее белое лицо без косметики, и она похожа на медузу, которую вышвырнуло прибоем на берег.

– Обещай, что никогда больше меня не обманешь.

– Обещаю, – кивает мама.

Она никогда не пользуется косметикой. Только ночным кремом, который вкусно пахнет какими-то цветами. Так пахнет на лугу в километре от Фирсовки, когда июль и только что прошла гроза.

Мне хочется обнять маму, но вместо этого я говорю:

– Папа меня в гости позвал.

– Нет.

– Ну мама!

– Даже и не думай, – она моментально становится прежним черствым батоном.

– Но почему? – к горлу опять подкатывает злобный шарик. Я вскакиваю.

– Сиди, – командует мама. Иногда мне кажется, она путает меня с собачонкой. – Ты не будешь с ним общаться. Я запрещаю, понятно?

– Понятно.

– Мой руки, и будем ужинать.

– Не хочу, – говорю я и иду в комнату, но на пороге останавливаюсь. Дверь в комнату Глафиры Леопольдовны быстренько закрывается.

– Мама, а баба Лиза?..

Мама качает головой.

Я не стала спрашивать у нее, отчего умерла бабушка. Мне почему-то было уже все равно.

* * *

А с папой мы все-таки стали общаться. Все вышло из-за школы. Вернее, из-за тети Боти. Это она рассказала папе, что мы вернулись в город и что меня не берут в школу.

– Кто тебя за язык тянул? – злилась мама. – Мне не нужны его подачки и покровительство!

– Причем тут ты, вообще? – спокойно возражает тетя Ботя.

Она сидит на моей кровати и подпиливает ногти. Они у нее длиннющие, как у Дожи Кэт.

– Ты лучше о дочери задумайся – так, на секундочку. Данил, между прочим, не последний человек сейчас в городе.

Тетя Ботя училась с моим папой в одном классе, а с мамой – на одном курсе в пединституте. Это она маму с ним познакомила, когда они еще были студентами. По папиной просьбе – он маму один раз увидел и сразу влюбился.

– Он сейчас, знаешь, как развернулся? На днях опять купил заводик, в «Краснодарской правде» про это целая статья. У него недвижимости по всей Европе понатыкано, как грибов после дождя!

– Господи, да какая мне разница? – перебивает мама. – Кто он теперь, что он? Где он был раньше? Он все эти годы, вообще, думал о Вале? Он хоть копейкой нам помог?

– Ты же сама отказалась от алиментов, – парирует тетя Ботя. – Не надо его во всех смертных грехах винить.

Мама молчит, не отвечает. Она чувствует, что тетя Ботя на папиной стороне, и это ее бесит.

– Ладно, ты свою гордость-то поумерь! О Валентине думай в первую очередь. Ты хоть в курсе, что это за школа? Элитная, языковая! – говорит тетя Ботя с особым ударением и кладет пилочку в сумку. – Там половина педсостава – носители языка. В нее абы кому с улицы не попасть – там обучение стоит бешеных денег. Оттуда после восьмого класса в Англию прямая дорога. Учеников в любой колледж берут с распростертыми объятиями, а там и Кэмбридж не за горами. У них там, мне Пахомов рассказывал, чуть ли не золотые унитазы в туалетах стоят. Компьютеров больше, чем самих детей. А знаешь, сколько там нашему брату в месяц платят?

– Не знаю и знать не хочу.

– Ну и дура. Господи, да что я тебя за лучшую жизнь агитирую! Делать мне больше нечего…

Но мама дурой никогда не была. И она, в конце концов, согласилась.

Через неделю я иду в новую школу! Ура!

Надо все-таки выпросить у нее тушь.

* * *

Мы сидим на лавочке в парке и дышим – морским воздухом.

– Лиза, а что мы будем сегодня делать?

– Ничего. Ты когда-нибудь делала ничего?

– Нет, это как? – Я, конечно, немного удивлена, но не очень. Я уже привыкла, что бабушка часто говорит или спрашивает о всяких необычных вещах. Например, видела ли я, как ходят деревья? Или мечтала ли я когда-нибудь стать аквариумом?

– Вот только представь: ты – аквариум. В тебе много чистой воды, камешки, водоросли, живые рыбы! Ты круглая и прозрачная, и каждый день уже просто одним своим существованием ты творишь добро.

– Как это – делать ничего, Лиза?

– Вон, видишь того человека, в шляпе?

– Какое у него злое лицо. – Я смотрю на мужчину у киоска с мороженым. Он только что к нему подошел и теперь пытается протиснуться к окошку без очереди. Лицо у него бордовое, оно блестит от солнца.

– А как ты думаешь, почему злое?

– Ну, не знаю. Просто он злой, вот и все.

– Да? – с сомнением спрашивает бабушка. – А мне кажется, его кто-то обидел. Может, от него ушла жена или начальник на него накричал…

Я присматриваюсь к мужчине повнимательней. После бабушкиных слов его лицо почему-то уже не кажется мне таким злым. Скорее, каким-то потерянным.

– Я знаю! – кричу я. – У него ребенок в больнице, вон в той – на углу, и он попросил у него мороженого! Ему очень захотелось мороженого! И вот его отец побежал, чтобы успеть до операции, побежал – а тут очередь, а он очень торопится! Поэтому и толкается, он же спешит!

Бабушка неопределенно поводит плечами. Мужчина наконец-то пролазит к окошку, покупает четыре стаканчика и быстро уходит.

Мы с Лизой встаем и идем за ним.

Мужчина шагает широко, мы еле поспеваем. Мороженое у него тает, капает на асфальт. Мужчина проходит мимо больницы, и мне становится неловко перед бабушкой, что я неправильно угадала. И в то же время ужасно интересно! Мы – прямо частные сыщики!

– Это не ребенку, – говорю я. – Это для его жены, чтоб она простила и вернулась к нему.

Бабушка не отвечает. Она просто идет за этим человеком, идет так быстро, как будто от этого зависит чья-то судьба.

Мужчина в шляпе ныряет во двор – следом мы. Он подходит к подъезду, набирает на двери код и входит внутрь. Я кидаюсь за ним, чтобы придержать дверь, и мы юркаем в прохладный полумрак.

Слышно, как мужчина поднимается на последний этаж и звенит там ключами. На ступеньках – молочные капли. Дверь захлопывается, и все замирает. Какое-то время мы ждем, но больше ничего интересного не происходит.

Мы ждем еще чуть-чуть, а потом поднимаемся на пятый этаж. Обычная дверь с резиновым ковриком.

Бабушка резко жмет на звонок.

– Лиза, ты что?! – ужасаюсь я. Мой первый порыв – кинуться вниз по лестнице.

– Здравствуйте, – когда открывается дверь, говорит Лиза. – Извините, вы тут все закапали.

– Это мы сейчас, мы мигом… – суетится мужчина.

Он теперь без шляпы. Он лысый, и кожа у него на голове тоже бордовая – так бывает после сильного ожога. Не солнечного, а настоящего – от огня. Я смотрю на его руки в длинных рукавах – они такие же, как будто не кожа, а твердый бордовый пластилин. Мужчина больше мне не кажется злым, наоборот, он улыбается. – Моцарт, а ну, обжора, поди – приберись!

Из квартиры, покачиваясь, выходит толстый лохматый Моцарт и слизывает с лестницы белые капли.

А потом мы заходим в эту чужую квартиру, проходим на чужую кухню и пьем чай. Солнце садится, опуская на город оранжевую занавеску.

На кухонном столе стоит ваза, формой похожая на сосиску. Я протягиваю руку, чтобы проверить, сосиска ли она на ощупь.

Мужчина рассказывает о том, что он скоро умрет и завещает свой труп медицине. Я представляю, как студенты будут резать его на мелкие кусочки, и мне становится не по себе… С Лизой всегда так, что-то в ней есть такое – она кого угодно разговорит и подружится тоже с кем угодно.

Мы и с этим мужчиной потом подружились, его звали Валиком. Мы еще три раза ходили к нему в гости, пока Валик не умер. Моцарта бабушка хотела забрать к нам, но не успела – он потом тоже вскоре умер. Не от ожогов, конечно, по другой причине.

– А мне понравилось, – сказала я в тот раз бабушке, когда мы вышли из подъезда и снова стали дышать морским воздухом. – Надо почаще делать ничего.

* * *

– Познакомьтесь, девочки: Валя, это – Наталья Юрьевна. Наталья Юрьевна, это – Валя.

– Здравствуйте, Наталья Юрьевна, – тихо говорю я.

– Привет! Только давайте без этих чайных церемоний. Просто Наташа, ок? Меня когда по имени отчеству зовут, я себя лет на девяносто чувствую, не меньше! – Наташа улыбается.

Наташа – это новая папина жена. Вернее, не такая уж она и новая. Они вместе уже много лет.

Она очень красивая! Даже лучше Карины, наверное. Хотя у нее короткая стрижка – такая, стильная. А фигура просто прелесть! Она меня в два раза худее, а ей, наверное, уже за тридцать. Наташа на мамину старую фотографию похожа, где она в молодости.

– Ты что на меня так смотришь, нравлюсь? – смеется она.

Я не замечаю, что уже довольно долго пялюсь на Наташины туфли. Не мигая, как в телевизор. Туфли у нее с открытым носком, и видно ногти. Они все усыпаны мелкими блестящими камушками!

– Хочешь, тебе такие сделаем?

Я краснею. Мои пластиковые шлепки мама купила на рынке за триста рублей. А ногти красить она мне пока не разрешает.

И вообще в папином доме я чувствую себя, как рыба об лед. То есть на льду – неуютно и как голая. Я первый раз в таком огромном доме. Здесь даже есть колонны, а потолок в прихожей, или как это называется, – в три этажа. Наверху балкон и огромное окно во всю стену, с витражом – как в театре музкомедии.

А еще у папы с Наташей есть слуги. То есть прислуга. В саду я видела мужчину в синем комбинезоне – он ровнял большими ножницами кусты. Они подстрижены в виде шаров и конусов, как в английских парках, – я в одной передаче видела. А между деревьями висят такие зеркальные шарики – в них все отражается вверх ногами.

Внутри нас встретила женщина в розовом платье и белом фартуке. В волосах – кружевная наколка. Таких несчастных добрых женщин часто показывают в сериалах – мама смотрит и переживает за них. Это, наверное, домработница или горничная, не знаю, как правильно назвать.

Я хотела снять свои шлепки, но папа прошел, не разуваясь, прямо в ботинках из крокодила или бегемота. Мама бы ему врезала за такие дела. А Наташа – ничего, обняла и поцеловала.

Они красиво смотрятся вместе: он высоченный, а она маленькая, как Барби. И без бороды папе гораздо лучше.

* * *

Вообще-то мама запретила с папой вне школы общаться. Так случайно получилось.

Он повез меня на собеседование – но оказалось, не на собеседование, а просто отдать документы. Меня приняли без всяких проверок и тестов, это он договорился. А мы с мамой всю ночь готовились к этому ответственному этапу моей жизни. Она меня гоняла по программе шестого класса.

Но директриса на меня даже не посмотрела, только сказала:

– Хэлло! Хау ду ю ду?

Ну, я ей и ответила в том же духе.

А потом она все с папой разговаривала про какие-то пиломатериалы. Он ей обещал привезти вагон и маленькую тележку. Директриса очень обрадовалась.

Школа, кстати, самая обыкновенная, ничего такого сверх. Никаких золотых унитазов – я зашла, проверила. Просто все супер-мега-новое и чистота кругом идеальная, маме понравится. Еще бассейн есть и душевые в спортзале – нас с папой провели, показали. А у нас в деревне физра на улице проходила, даже зимой – чтобы не отапливать спортзал.

Ну и вот. После школы папа спросил:

– Ты голодная? Поехали поедим!

Я думала, мы зарулим в какую-нибудь кафешку, а он меня привез к себе домой. Я даже не ожидала. Сказал, что Наташа как раз вернулась из командировки. Они с папой, как я поняла, вместе работают.

– А я думала, вы геолог.

– Во-первых, не вы, а ты, – говорит папа. – А во-вторых, я и есть геолог. Мы интереснейшим делом, между прочим, занимаемся – разведываем месторождения полезных ископаемых.

– Да?! – я поражена. – Золота? Или алмазов?

– Бывает, что и золото находим, – улыбается папа. – А вообще, мы на никелевой руде специализируемся. Ты почему не ешь?

– Я ем… Вернее… А что это такое? – кажется, я опять покраснела.

У меня по тарелке размазано что-то розово-зеленое, а вместо вилки с ножом – палочки. И как, извините, ими есть?

– Честно говоря, сам не помню, как эта штука называется, – папа с серьезным видом вертит палочки в руках, а потом вдруг бац! – и подкидывает их к потолку. Он хочет их поймать, но палочки падают в супницу – плюх! Брызги во все стороны!

Папа с жалобной миной заглядывает в супницу и говорит:

– Вера, принесите, пожалуйста, ложки!

Мы с Наташей переглядываемся и хихикаем, как две заговорщицы.

Глава 6
Парк Юрского периода

Помню, в деревне нам задали писать сочинение – на тему: «Недавно я открыл для себя…»

Федоренка написала: «Недавно я открыла для себя секс…»

И все, представляете? Больше она ничего не написала – только многоточие поставила.

Учительница по литературе влепила ей двойку. А моя мама – она наша классная – сказала, что за такое и кола мало, потому что это безнравственно, и вызвала в школу Федоренкиных родителей.

Мама сказала тогда:

– Ты, Федоренко, мала еще, чтобы думать о таких вещах.

А она:

– Я что, виновата, что оно само думается? – и ржет.

У них с ее парнем уже все было, Федоренка сама рассказывала. Она рассказывает, а мне и страшно, и смешно, и противно. Как представлю, что самой скоро придется этим заниматься – голой! – аж тошнит от страха.

А литераторша, между прочим, тоже хороша. Она у нас на уроках ест пельмени – прямо из баночки.

Федоренкины родители так в тот раз и не пришли – они у соседей крестины справляли, третий день подряд.

Фрунзик Акопян долго-долго ничего не писал – все смотрел в окно. А там и глядеть-то не на что – сплошная слякоть и грязища по колено. У школьного забора – остов «ЗИЛа», весь рыжий от ржавчины, как соседский Бобик. Тоска.

А потом, уже в конце урока, он вдруг стал писать, писать и написал.

Он написал, что открыл для себя Америку. Все в мельчайших подробностях обрисовал: как он плыл в Нью-Йорк на корабле, как его выгнали из первого класса в третий, потому что у него не было билета, и как он там заразился холерой и чуть не отдал концы…

Он еще много всякого такого понаписал. Мы его после этого Колумбом с девчонками прозвали. Америку он открыл! Но Фрунзик не обижался. На вопрос учительницы, хочет ли он, когда вырастет, стать писателем, как Стивенсон или Даниэль Дефо, он ответил, что нет, не хочет. Что, когда вырастет, он станет конюхом или гаишником – как получится.

Хотите знать, про что написала я?

Про бабу Лизу и Морскую птицу. И еще про море, конечно. Какое оно бывает разноцветное в зависимости от погоды и времени суток. И если в разное время набрать из него воды в маленькие прозрачные бутыльки`, они тоже все будут разноцветными.

Учительница меня похвалила, даже прочитала на перемене мое сочинение вслух.

А маме, наоборот, не понравилось. Наверное, из-за бабы Лизы.

* * *

После обеда папа учил меня играть в мини-гольф. У них в саду специальная площадка для этого оборудована, со всякими дорожками и горками. В стиле парка Юрского периода.

Наташа загорала в шезлонге и болела за меня. А потом она вдруг сказала, что я красивая. Представляете?! Что я похожа на Скарлетт Йоханссон – она тоже не худышка.

Я всегда думала, что я обыкновенная, и мама так говорит. А иногда я себе вообще кажусь уродкой какой-то – толстая и плоская, как доска. Особенно меня мой нос бесит.

– Ну-ка, повернись в профиль, – говорит Наташа и пристально меня разглядывает. – У тебя нос – весь в папу, в меру вздернутый. Это признак природной веселости и душевной простоты. Тебе просто лоска не хватает, понимаешь?

– Нет.

– Ну, хорошей стрижки, стильной одежды, аксессуаров. За ногтями девочка тоже должна ухаживать…

Я молчу. Просто я не знаю, как за ними ухаживать. Обычно я стригу их под корень, чтобы было аккуратно. А волосы – в хвостик собираю, в мышиный.

– А косметика? – спрашиваю я. – Мне уже можно пользоваться косметикой?

Помню, однажды мы с бабушкой играли в принцесс. Лиза сняла с окна занавеску, накрутила ее на меня каким-то особенным образом, и получилось настоящее принцессино платье! Потом она сделала мне на макушке хвостик и прикрепила к нему свой веер – это была корона Российской Империи. Когда мама вернулась с работы, у меня на лице уже была вся бабушкина косметичка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.