Хельга Торнхилл
Неприкасаемый

Посвящается самым дорогим людям, которые не переставали в меня верить. Без вас эта книга никогда бы не увидела свет.

Пролог. De profundis[1]

Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри.

Зигмунд Фрейд

Сквозь затканное туманом сознание пробивался женский голос, надломленный:

– Тишина давит. Темно, хоть глаз выколи. Каждый удар изнутри сотрясает все тело, словно сердце вот-вот выскочит из груди – или совсем остановится. Господи, дай только сил! Ногти впиваются в ладонь даже сквозь ткань перчатки. Священный костер Инквизиции, где ересь сгорает дотла. Что же предали мы пламени, что питается болью, как воздухом? Почти догорело. Неужели свободен? Неужели он будет жить?

Голосу вторил мужской – тихий, бесстрастный:

– Тишина давит. Темно, хоть глаз выколи. Боль, должно быть, так велика, что я перестал различать. Дышать разучился… Смотрю на клубы белесого дыма, и огонь выжигает из души клеймо чернокнижника. Пламени отдал половину себя… Одно слово живо во всех языках: аллилуйя!..

* * *

Вовремя остановив руку жены, Себастьян Ричардс спас костюм от неминуемой порчи.

– Эй, ты чего? Я вроде не заказывал черный кофе для брюк.

Он сам разлил напиток по кружкам и отставил кофейник на безопасное расстояние.

– Эм, все хорошо? Ты сегодня рассеянная: бекон и тосты спалила, меня чуть не ошпарила. Замечталась о чем-то? Уж явно не о стареющем муже…

– Да ну тебя, Сэб! – надулась в ответ миссис Ричардс. – Говорю же, просто не выспалась. Снилось что-то чудно́е. А расскажу, опять будешь смеяться!

– Смех продлевает жизнь, – Сэб шутливо прищурился. – Обещаю, не буду.

Усевшись на высокий табурет с другой стороны кухонной стойки, Эмма придвинула сахарницу.

– Да это даже не сон, а просто темнота, и два голоса: мужской и женский. Плохо помню, о чем они говорили. Костер Инквизиции, печать чернокнижника…

Она сделала глоток и поморщилась, поняв, что положила в чай пять ложек сахара.

– Фу!.. Их голоса будто шли сквозь меня. Будто я слышу их мысли. Это что-то значит, как думаешь?

– Что пора отменять подписку на «Нетфликс», – констатировал Сэб, листая новостную ленту. – Тьфу, котировки упали! Правда, ты постоянно смотришь какую-то дичь, еще твои книжки…

– Дурак, я, между прочим, серьезно! – обиделась Эмма и в сердцах осушила кружку до дна. – Сам хорош: спал, как убитый, пока я глаз сомкнуть не могла, а теперь издеваешься. Ты же знаешь, я верю в сны. Думаю, это знак – ничего просто так не бывает. Вдруг все было на самом деле, в прошлом? Инквизиция – как в «Фонтане»[2], ну, помнишь? Может, это про нас?

– Эмми, ты взрослая девочка, бакалавр искусств, мать семейства, а все про души и Инквизицию! Я фильм досмотрел еле-еле. Мало что может присниться? Люди накрутят себя, а потом по психологам бегают.

Себастьян бросил взгляд на часы.

– Черт, надо бежать! Перехватим по пути кофе? А то, при всей любви, к твоим сегодняшним кулинарным экспериментам я не готов.

– Конечно, это важнее! – взвилась Эмма. – Поесть, на работу, спешим! В телефоне своем вечно сидишь. Не помечтаешь с тобой, даже сон не расскажешь! Я, может, хочу понять кое-что… Впрочем, и правда пора.

Соскочив с табурета, Эмма хотела демонстративно пройти мимо Сэба, но тот успел поймать ее за талию и притянул к себе на колени.

– Миссис Р., каюсь, я дрянной невнимательный муж, но в гневе вы так хороши! Работа не убежит, если мы немножко задержимся и вместе досмотрим твой сон.

С этими словами Ричардс взвалил жену себе на плечо и понес в спальню. Эмма брыкалась и хохотала, но и не думала вырываться.

На работу оба явились довольные, голодные и с опозданием.

Часть первая. Kyrie[3]

Глава 1

19 марта, 1880 г.

«Все тянутся бесконечные вереницы полей…

Подумать только, я впервые покинула дом на долгое время – может быть, навсегда. Теперь проходят передо мной один за другим, почти не сменяясь, пейзажи, а я вспоминаю добрые матушкины глаза в минуту нашего расставания. Она сказала, что это пойдет мне на пользу: представление ко двору, такая возможность!

Но ты, мой неизвестный читатель, недоумеваешь, потому пора мне объяснить причину письма. Великие сочинительницы начинают с события, в корне изменившего течение жизни героя. Моя история начинается так…

Батюшки не стало четыре года назад. Четыре долгих года прошло, а мне до сих пор непривычно засыпать без его сердечного благословения! Но не стану утомлять тебя отступлениями, читатель. При жизни был у него добрый и близкий друг, лорд Уильям Рэдклифф – мне почти незнакомый, но по рекомендациям папы, достойнейший человек. Граф Рэдклифф, несмотря на внушительное состояние, вел уединенную жизнь в эссекской сельской усадьбе. В прежнее время папа навещал его иногда, но сам граф жил затворником и почти ни у кого не бывал. И вот папы не стало, а лорд Рэдклифф, хотя был куда старше, остался.

Граф горевал о потере так же, как все мы, и в знак былой дружбы, решил взять под опеку меня, единственную дочь Сесилии и Эдварда Лейтон. Странная причуда: опека над девицей при живой матери! Семейство наше располагает достаточным, пусть и не баснословным, состоянием, и я должна признаться, что никогда ни в чем нужды не испытывала; впрочем, новый опекун поддерживал нас с матушкой и всячески поощрял мое образование. Он даже приехал к нам погостить, но черты его я вспоминаю не без труда. За время тех нескольких коротких визитов между нами не установилось родственной близости, и все же он позаботился обо мне как о собственной дочери.

На днях обрушилось на нас новое испытание: старого графа постигла папина участь. Лорду Рэдклиффу я за все благодарна и его смерть, безусловно, поразила меня, но не стану лукавить – на похоронах едва ли я пролила по нему много слез.

Покойный граф не оставил моей судьбы и после кончины. В завещании опеку надо мной он перепоручил единственному сыну, которого при жизни даже не упоминал: чудно́ вдруг узнать, что у него есть наследник! Следуя воле усопшего, из Эссекса я обязана переехать в роскошную усадьбу близ Лондона, дабы новый граф ввел меня в свет и нашел мне достойного мужа…»

Карету сильно тряхнуло, и карандаш чиркнул через страницу, кончиком надрывая бумагу.

Писавшая нахмурилась, аккуратно выдрала испорченный лист из тетради и уселась удобнее, вопреки приличиям упершись ногами в заставленное коробками и узлами сиденье напротив. Все равно храпевшая под боком мисс Пиббоди не увидит! Ее и пушечным выстрелом не разбудишь, какая уж тряска! Последние строки аккуратно перенесены на чистый лист, и записки после недолгого размышления продолжаются:

«Граф Рэдклифф из Рэдклифф-Холла… Не могу назвать себя сельской дикаркой, но в столице я бывала лишь раз и знакомых там не имею. Удивительно думать, что отныне для меня все это станет привычным. Что должна я чувствовать, покидая родное имение, оставляя позади семью, друзей и милого Генри, который так трогательно объяснился мне перед отъездом?

Вот и причина моих скромных записок. Пока вывожу эти строки, я еду в нагруженном экипаже в таинственный дом, а за окном тянутся виды моей сельской Англии. В пути мы без малого сутки: хоть бы доехать до темноты!»

Карандаш остановился, поскреб в раздумье бумагу. Монотонность дороги навевала приятную негу, которой не портило даже сонное причмокивание компаньонки.

В голове девушки начали рождаться яркие образы, но она спохватилась и, удобнее взяв карандаш, вернулась к письму:

«…Сердце мое переполняют противоречивые чувства. Перед мысленным взором рождаются картины лучшей жизни, но я толком не знаю, куда еду и какому человеку вверена моя судьба».

Пиббоди издала булькающий звук, и писавшая согласилась, что выходит помпезно. Вымарала «неизвестность», «судьбу» заменила «будущностью». Уже лучше.

«В дороге я много думала о новом опекуне. Его имя – Дориан Рэдклифф, он один из богатейших дворян во всей Англии. Жила, казалось бы, не в глуши, а о такой важной персоне не слышала. Он, как и отец, ведет торговлю с колониями. Мне говорили, что дворянину не совестно вкладывать в предприятия средства, но при таком состоянии и доходе земель – разве не странно? Последние два года граф прожил в Индии, даже на похороны не приехал: не похоже, чтобы с лордом Уильямом его связывали теплые сыновние чувства. Как-то воспринял он новость о неожиданно свалившейся на его плечи опеке? Что если я стану ему обузой? Он ведь нестарый – лет сорок, должно быть. Чувствую себя совсем девочкой. Какой же ты, Дориан Рэдклифф? Но довольно гадать! Уже скоро подъедем к самым воротам».

Писавшая зевнула и снова уставилась в окно. Перед глазами пестрела зелень, а тело томилось от долгого пути. Хорошо, что они отказались от мысли ехать на поезде: суматоха на перроне, утерянный багаж и гомон попутчиков! Под цокот копыт явственнее вспоминались отрывки из романов, в которых героини совершают путешествие в новую жизнь. Вспомнив, что и миссис Радклифф[4], и Джейн Остин[5], и сестры Бронте[6] не гнушались пространных высокопарных описаний природы, путешественница снова взялась за карандаш:

«До чего упоительно смотреть на поля и проселки! Весна будет в этом году на загляденье зеленой: все кругом распускается, живет и дышит, тянется к солнцу. Никогда не перестану я удивляться, как славно устроен мир! Лучи льют на землю мягкое золото, но с наступлением вечера на западе воссияет пурпурная роза с лепестками из тончайших газовых облаков…»

Испещрив в подобном духе три страницы (на последней камеристка всхрапнула особенно одобрительно), писательница осталась вполне довольна собой.

На этом записи в книжечке в малиновом переплете с цветочным орнаментом обрывались. Отложив ее, мисс Офелия Лейтон еще раз сладко зевнула и потянулась. Ее разморило, и «скромные записки» остались дожидаться богатых событиями времен.

Вскоре, как предсказала Офелия, запад увенчала пурпурная роза, и облака утонули в багровом зареве. Последовав примеру камеристки, утомленная девушка откинула голову и прикорнула. Отблеск заката играл на ее дорожном пальто и неуместно кокетливой шляпке, из-под которой выбилась тонкая светлая прядка. Забыв о предстоящей встрече с опекуном, Офелия мирно дремала.

Мелкопоместная дворянка мисс Лейтон не стала бы героиней романа. Простая и миловидная, она не имела проницательности и трезвомыслия Джейн Эйр или Мэриан Голкомб[7]. Она не умела нести свое тело с грацией; большой рот не научился элегантной улыбке, а был ребячески смешлив и собирал в одном уголке неизящные складки. В сущности, как героиня она заслужила себе место лишь в собственном дневнике. Однако ее это сейчас не тревожило: провалившись в сон, она не заметила, как карета подъехала к графским угодьям.

Вопреки надеждам мисс Лейтон, до Рэдклифф-Холла добрались уже затемно. В пути она раз проснулась, но, удостоверившись, что от Пиббоди как от собеседницы проку не будет, провалилась опять, покуда густой бас кучера Джонатана не поднял ее из дремоты:

– Приехали, мисс!

Офелия выглянула из окна и во мраке с трудом различила огромные кованые ворота. Через несколько секунд они отворились, и экипаж покатился по хрустящему гравию. Справа и слева высились деревья, смыкая вершины в стрельчатый свод, и девушка провожала их взглядом, еще не до конца отойдя ото сна.

Наконец экипаж остановился перед помещичьим домом, и плотно сбитый, плечистый слуга помог гостье выбраться. Следом из кареты вытекла Хелен Пиббоди, тучная особа с нарядной брошью, которую она нацепила словно орден. Ногами она шевелила медленно, будто продолжала пребывать в царстве Морфея. Она разлепила глаза и хотела было зевнуть, но застыла с разинутым ртом при виде дома.

– Вот так роскошество! – высказала она свою первую за день мысль и, решив, что на этом довольно, опять замолчала.

Офелия же, хоть и рисовала в воображении, насколько чудесным может быть жилище графа, почувствовала себя совершенно не к месту перед этой мрачной громадой с каменными вазонами на крыше и пышным гербом на фронтоне. Ей вдруг стало совестно и за старый родительский экипаж, и за нелепую брошь камеристки и даже за свою любимую шляпку, но стыд быстро сменился суеверной тревогой. Ночной час и безлюдность придавали усадьбе сходство с угрюмой крепостью, и гостье мерещилось, будто садовые статуи таращатся на нее, как горгульи с соборных стен. Непроизвольно рука метнулась к груди, чтобы нащупать рубиновый крестик – драгоценный мамин подарок и оберег от всякого зла.

Вдруг парадная дверь распахнулась, и Офелия вздрогнула, надеясь увидеть закутанную в плащ фигуру хозяина. Но на крыльце появилась пожилая полноватая дама, которая, заметив обескураженную гостью, заулыбалась:

– Добро пожаловать в Рэдклифф-Холл, дорогая! Идемте скорее в дом: совсем продрогли на улице!

Ночная прохлада действительно давала о себе знать, и девушка с удовольствием последовала за благообразной дамой, бросив на прощанье взгляд Джонатану – бог знает, когда они свидятся снова! Пиббоди, немного проснувшись, поплелась за ними. По дороге провожатая представилась как родственница графа, миссис Элизабет Карлтон.

Проходя в полутьме по колоссальных размеров холлу, мисс Лейтон поразилась мерцанию хрусталя на люстре и мраморной лестницей, волной вздымавшейся к большому окну и там разбегавшейся в два ручейка. В отсутствии вкуса нового опекуна было не упрекнуть! Хелен Пиббоди тоже выразила восторг, гортанно и звучно.

В парадной гостиной – просторной комнате с лиловыми креслами и веселым огнем в очаге – ждала горничная, веснушчатая рыжая девушка. Ее взгляд с интересом скользнул по гостьям, прежде чем она сделала реверанс и поспешила принять пальто и шляпку Офелии. А у той усталость точно рукой сняло, и она желала лишь одного – встречи с хозяином.

– Лорд Рэдклифф не сможет вас принять, дорогая, – вздохнула миссис Карлтон, угадывая мысли Офелии. – Он только сегодня возвратился в имение и сразу лег спать.

– Как жаль…

– Если желаете, можно собрать ужин. Вы, верно, проголодались с дороги.

Не успела Офелия деликатно отказаться, как камеристка ее пробасила:

– Благодарю! Мы бы не прочь! – и глаза Пиббоди заблестели, будто в них капнули масла.

– Постыдились бы людей утруждать на ночь, Пиббоди! – шепотом отчитала Офелия и, повернувшись к миссис Карлтон, добавила: – Я, с вашего позволения, лучше бы тоже легла.

– Разумеется, бедняжка, вы ведь так утомились! – кивнула сердобольная женщина. – Эмилия, проводи-ка мисс Лейтон. Доброй ночи, голубка! Еще раз примите извинения племянника! А вы, дорогая, ступайте со мной в кухню, – улыбнулась она изголодавшейся Пиббоди.

Горничная вежливо поманила девушку за собой, и Офелия, лучшее ее рассмотрев, не могла не признать, как та пригожа. Тонкая и белолицая, точно статуя: совсем не такая, как Пиббоди, походившая круглыми глазами и сплюснутым носом на рыхлого добродушного мопса. При мысли, что рыжеволосая девочка, возможно, красивее ее самой, Офелия почувствовала укол зависти.

– Тебя зовут Эмилией?

– Да, мисс, – отозвалась та, оглядываясь через плечо.

– И сколько тебе лет?

– Семнадцать будет, мисс.

На втором этаже Эмилия толкнула одну из дверей, и мисс Лейтон ахнула в изумлении. Отведенная ей спальня была достойна герцогини: пурпурно-золотые тона – богатые, но не вычурные – лепнина на потолке, картины, изысканные ткани для обивки. Ее восхитил и туалетный столик из красного дерева с широким трюмо, и изящный секретер, и плюшевые кресла, и большая кровать, по столбам которой ползли, как живые, резные стебли плюща. Балдахин из пунцовой парчи – слишком роскошный по сравнению с легким светлым пологом, к которому Офелия привыкла дома. Ее вещи уже ждали в углу, а от растопленного камина исходило тепло. На столике, как знак внимания от хозяина, стоял букет алых и белых роз. Мисс Лейтон поклялась, что с утра во всех подробностях опишет это в дневнике. Ее комната! Неужели, такую жизнь подарил ей покойный лорд Рэдклифф в своем завещании?

Взгляд Офелии остановился наконец на Эмилии, скромно дожидавшейся приказаний, и она, чужая, подобострастная, с холодными зелеными глазами, стала девушке вдруг неприятна.

– Это все, ты свободна.

Когда же в комнату вкатилась наконец Пиббоди, с ней ворвался дух чего-то домашнего, и Офелия заулыбалась. От рук Хелен пахло элем, ветчиной и хлебом, и девушка жадно вдыхала знакомый с отрочества запах, пока камеристка толстыми, как сосиски, пальцами расстегивала крючки и развязывала узелки. Никогда еще не было так приятно Офелии освободиться от тисков корсета и тугого турнюра и ощутить на теле мягкость сорочки. Перед трюмо она сидела уже в забытьи, в то время как Пиббоди выбирала для нее атласную ленту.

– Так мы с вами и заживем. Лорд Рэдклифф хороший человек, и дом у него хороший, – позевывая, приговаривала женщина.

Офелию тоже сморило, и показалось вдруг, что в особняке она пробудет недолго и вернется вскоре в родную провинцию.

Когда Пиббоди откланялась, Офелия еще раз огляделась вокруг. В одиночестве прошел и первый восторг, и тоска по Эссексу, навеянная присутствием камеристки – осталось состояние полусна, смешавшееся с чем-то вязким, дурманящим, отчего делалось не по себе. В жарко натопленной комнате аромат цветов казался опьяняющим и тяжелым, и Офелии чудилось, что она не одна в спальне. Здесь словно бы всегда жила женщина… Какой хозяин расстарался так для своей подопечной?

Офелия мотнула головой, и взгляд ее упал на томик стихов, будто нарочно оставленный для нее у кровати. Любимые ею сонеты Шекспира… Как граф угадал? Забравшись с книгой под одеяло, девушка погрузилась в чтение при свете масляной лампы. Ее мысли путались, и веки наливались свинцом. Не прошло и десяти минут, как книга стукнулась о ковер, а державшая ее рука замерла, свесившись с края постели. Когда лампа потухла, Офелия уже спала, как младенец.

Глава 2

– Хорошо вам спалось, голубка? Племянник в город уехал чуть свет, не велев вас будить, – сказала миссис Карлтон Офелии, когда та, отдохнувшая и полная сил, спустилась на завтрак.

Посреди столовой стоял длинный стол, за которым без труда уместилось бы тридцать персон, и Офелия чувствовала себя за ним неуютно. Однако стеснение мигом забылось, когда на тарелках веджвудского[8] фарфора внесли разнообразные кушанья. И чай в Эссексе не был таким ароматным и вкусным, как здесь.

– Чай лорд Рэдклифф поставляет из Индии и Цейлона, – похвасталась миссис Карлтон, сделав глоток. – Его вся страна пьет, только подумайте!

Из ее милой болтовни девушка узнала кое-что о своем новом доме. Помимо мальчишки, ходившего за лошадьми, да нескольких безликих судомоек, в услужении его милости находились еще четверо. Рыжеволосая Эмилия, экономка – высокая и сухопарая Сара Бейли, почему-то называвшая графа «молодым хозяином» (надо думать, по старой памяти – ведь женщина наверняка знала его ребенком). За все трапезы в доме отвечала кухарка Мэри Гейл, а знакомый Офелии с вечера Томас, муж Мэри, был и кучером, и садовником, и помогал везде, где нужна мужская рука. Четверо слуг на громадное поместье! Но хозяин, конечно, распустил основной штат на время, пока жил за границей.

После завтрака миссис Карлтон вызвалась провести экскурсию по особняку, и Офелия с радостью согласилась, отпустив камеристку на кухню, поближе к еде.

На первом этаже располагалось несколько гостиных, бильярдная, салон для приема гостей, карточная, рабочий кабинет «молодого хозяина». Кухня поместья – гигантская, дымная и раскаленная, как жерло вулкана – была единоличным владением Мэри. Во флигелях, примыкавших к главному зданию, находились библиотека, бальная зала и оранжерея, а вдоль второго этажа тянулись ряды гостевых спален; имелось несколько ванных и гардеробных.

Одну из комнат лорд Рэдклифф отвел для столика со странным аппаратом в коробке, какого Офелия раньше не видела.

– Это, голубка, телефон – изобретение одного американского господина[9], – пояснила старушка. – Немногие могут себе позволить, но только не племянник!

Переходя из комнаты в комнату, Офелия не переставала дивиться. Были здесь и комнаты в восточном стиле: трофейная с головами животных и тигриной шкурой на полу – как с гордостью сообщила миссис Карлтон, младший Рэдклифф слыл отличным стрелком. Поражал воображение увешанный тканями индийский будуар, где стояли курильницы с благовониями, а посреди возвышалась гора пухлых подушек, на которых, как представилось Офелии, хозяин по колониальной привычке любил расположиться с кальяном. Здесь переплетались эпохи и стили, Запад не спорил с Востоком. Скульптуры и статуэтки, узорные ткани и антикварная мебель, заграничные безделушки и самобытные предметы искусства, золото и фарфор, хрусталь и парча – у девушки даже голова закружилась.

– Хотите выйти на крышу? Там у нас вид – загляденье!

Они миновали третий этаж, через люк вышли на крышу, и у Офелии радостно сжалось сердце. Оставив трусоватую тетушку позади, она подбежала к краю. Как на ладони, перед ней лежали зеленые лоскуты усадебных земель, вдалеке виднелась церквушка, а на горизонте темным пятном раскинулся лес. Простор дал глазам желанное отдохновение после искусственного великолепия дома.

Весь день ждала девушка возвращения загадочного опекуна, прислушивалась к скрипу ворот, но к вечеру отпросилась на прогулку близ имения наедине с мыслями. Бродя в зарослях папоротника, она рисовала в воображении портреты нового покровителя. Быть может, он похож на отца: лысеющий, с носом-картошкой и брюшком, натянувшим жилетную ткань. А может, напротив, поджарый и строгий, как проповедник, посмуглевший под жарким индийским солнцем…

Наверное, у него есть и супруга, и дети. Миссис Карлтон не упоминала, что Дориан Рэдклифф женат, но не мог же лорд Уильям поручить опеку над девицей холостяку! Конечно, уважаемый в обществе граф давно обзавелся семьей, которую перевез с собой в Индию, и теперь хлопоты с их возвращением мешали ему уделить время воспитаннице – такие дела простительны и объяснимы… Когда Офелия спохватилась, что стало смеркаться, она уже домысливала их имена.

Перед сном в комнату к девушке постучали. Офелия ждала Пиббоди, чтобы раздеться, но вошла Эмилия.

– Что такое?

Присев в реверансе, служанка пролепетала:

– Мисс Лейтон, вас хозяин зовет.

Встрепенувшись, Офелия едва не потеряла дар речи.

– Что? Вернулся? Но я не видела, чтобы во двор въезжала карета.

– Он еще днем возвратился, да вам не велел говорить.

Офелия остолбенела – право, лорд Рэдклифф! Что за дела могли отыскаться, что он ни минуты не уделил подопечной, ждавшей его целый день? Но главное, что теперь он желает с ней познакомиться!

– Куда Пиббоди подевалась? Ты ее видела нынче?

– Нет, мисс, – промямлила горничная и отчего-то покраснела.

Должно быть, опять крутится у еды! В такие минуты даже Офелия сетовала, что выбор матери пал на Хелен в качестве компаньонки.

– Ладно, ты лучше сама помоги мне, пожалуйста.

За время сборов из головы у мисс Лейтон вылетело все, что следовало говорить, дабы произвести на опекуна приятное впечатление; как себя держать, как одеться. Граф человек деловой и ее платья может счесть чересчур легкомысленными. Перерыв ворох нарядов, она выудила из кофра черное платье, которое надевала на похороны старого графа: строгое, – с глухим воротом, узкими рукавами и лифом, на котором ни бантов, ни кружев, – оно как нельзя лучше подходило для случая. Волосы девушка убрала в черную сетку и в довершение туалета приколола к груди брошь с камеей – просто и элегантно, да и хозяйка оценит. Бросив последний взгляд в зеркало, она поспешила спуститься в большую гостиную, где ее ожидали.

У приоткрытых дверей мисс Лейтон замешкалась. Комната, солнечная и уютная днем, в поздний час изменилась: в углах залегла темнота, а от яркого огня в очаге на стенах плясали крупные, нестройные тени. Ни графини, ни маленьких Рэдклиффов, ни даже миссис Карлтон в гостиной не оказалось – слуги, и те, как нарочно, провалились сквозь землю. В кресле перед камином сидел мужчина, которого за высокой спинкой было не разглядеть, и в горле у Офелии вдруг пересохло от робости.

– Подходите смелее, мисс Лейтон, я не кусаюсь! – послышался голос, и девушке от неожиданности подумалось, что таким голосом нужно читать стихи.

Поборов нерешительность, она поравнялась с креслом и вместо степенного господина увидела в нем очень молодого мужчину.

Высокий лоб, изящно очерченный рот, незагорелое, чисто выбритое лицо и оттенявшие его черные волосы – все портреты, которые мисс Лейтон изобразила во время прогулки, казались карикатурами в сравнении с оригиналом. Граф сидел по-хозяйски вальяжно, закинув ногу на ногу, а когда воспитанница приблизилась, он, прищурившись, бегло оглядел ее, вежливо улыбнулся и, встав, поднес к губам ее руку. Офелия вздрогнула, все еще не веря глазам.

– Прошу прощения, что так долго откладывал встречу. Добро пожаловать в Рэдклифф-Холл, дорогая мисс Лейтон! – дружественно произнес он.

– Благодарю, я вам бесконечно обязана…

Вышло глупо и неуклюже. Спохватившись, что она таращится на графа во все глаза, воспитанница присела в почтительном реверансе.

– Вы, стало быть, зоветесь Офелией? – заметил Рэдклифф, цокая языком. – Остерегайтесь солнца, Офелия. Как там у Шекспира? «Не позволяйте ей гулять на солнце: зачатие благословенно, но только если это не касается вашей дочери»[10]. Да и к воде не подходите – из вас скверная пловчиха.

Девушка не нашла, что на это ответить: возразить, отшутиться, или же промолчать. Лицо у нее выглядело настолько озадаченным и бестолковым, что патрон даже смутился.

– Право, неужели вас обидела невинная шутка? Не сомневайтесь, знакомству я рад. Не подозревал, что у отца в деревне есть подопечная – мы в последнее время с ним мало общались. Располагайтесь и будьте как дома.

Он жестом указал на соседнее кресло.

Беседа не задалась с первых слов. Граф держался любезно, в меру раскованно, но Офелия никак не могла стряхнуть с себя неуверенность. Первым делом почтили память покойного: девушка выразила соболезнования – Рэдклифф ответил формальным «спасибо». Нельзя сказать, что он пребывал в глубокой печали – меньше всего походил он на сына, на днях утратившего родителя. Дорогой костюм кофейного цвета был нарядным и никак не траурным; во взгляде сквозило лукавство.

– Вы были отцовской любимицей, а я о вас ничего не знаю, – сказал Дориан, снова положив ногу на ногу. – Расскажите что-нибудь о себе.

Офелия замялась, начала говорить, но, еще не оправившись от удивления, не думала над словами. Он задавал вопросы, какие обычно звучат при знакомстве – она отвечала нескладно, невпопад, без живости и интереса, которые она мечтала показать опекуну. Сцена напоминала допрос, и девушка, чувствуя пристальный взгляд собеседника, боялась сменить неудобную позу.

– Отчего вы робеете? Видимо, я не оправдал ваших ожиданий, – с разочарованием вставил Рэдклифф посреди разговора.

– Нет, что вы!.. Я просто не ожидала, что вы… Позвольте узнать, сколько вам лет? – пролепетала Офелия и сразу же осеклась от собственной бестактности.

– Так вот что вас терзает! Я так и думал. Двадцать четыре – и, предвосхищая ваш следующий вопрос, подругой жизни я не обзавелся, так что не надейтесь встретить здесь сверстницу и подругу. Придется терпеть исключительно мое скучное общество.

Двадцать четыре! – ахнула про себя девушка. – Да еще холостой! Не опека, а водевиль! Прочь, прочь из этого дома!

– А вам сколько лет, позвольте полюбопытствовать?

– Мне… недавно исполнилось девятнадцать, – пробормотала Офелия, понимая, что заливается краской.

Воспитанницей молодого графа должна быть юная девочка, беспомощная сирота, а не великовозрастная девица, да еще при живой матери в имении и множестве родственников по всей Англии. Что станут о ней говорить? О чем думал лорд Уильям? И мама, как могла она не узнать?

– Кстати, – заметил лорд Рэдклифф, уютно потягиваясь, – камеристке вашей я дал расчет. Уж простите мне эту вольность.

Офелия знала, что леди не сидят с разинутым ртом, но снова не сумела с собой совладать.

– П-пиббоди? Как? Когда?

– Во время вашей прогулки. Эта особа совершенно не подходит моей протеже в качестве личной прислуги. Она ленива, вульгарна, и чувство вкуса у нее более чем сомнительное… – граф поджал губы и смерил Офелию взглядом, будто на волосы она нацепила сетку для ветчины. – Камеристка – это столп добродетели и пример сдержанной элегантности, а о вашей мисс Пиббоди такого не скажешь. Верите ли, застал ее на кухне за игрой с Мэри! В карты! Но не бойтесь, дорогая воспитанница, – он мило улыбнулся, видя, что у Офелии от возмущения выступили на щеках красные пятна, – я дал ей прекрасную рекомендацию и маменьке вашей обо всем сообщил – мы с ней состоим в переписке. Взамен безвозмездно дарю вам Эмилию: вам по возрасту ближе. У девочки, правда, другие дела есть в поместье, но ей не составит труда на часок раньше вставать и на часок позже ложиться.

Даже если бы язык у Офелии не прилип к гортани от изумления, она не нашлась бы, что ответить Рэдклиффу. Распоряжаться чужими слугами и не поставить в известность! Хелен Пиббоди сделалась вдруг девушке еще ближе: большая и теплая, как пуховая перина, она казалась последним другом, которого отобрал у нее этот дом. Откровенно бесполезная в хозяйстве, но искренняя и исполнительная, вечно сонная и попустительствующая проказам барышни, Пиббоди была ее давней наперсницей. Увы, отличалась она и туповатой покорностью и потому наверняка не выразила ни малейшего сопротивления, когда новоявленный опекун услал ее в Эссекс: надо так надо. Офелия чувствовала себя словно ребенок, у которого отняли и выкинули старую тряпичную куклу, а взамен дали новую, холодную, с фарфоровым румянцем и шелковыми кудрями. Рыжая Эмилия и без того не пользовалась ее сердечным расположением: чересчур предупредительная, неразговорчивая, смотрит на нее во все глазищи – пусть ровесница, пусть проворнее Пиббоди зашнуровывает корсет. Но он… Так ведь не поступают!

С молчанием Офелии инцидент, казалось, был исчерпан, но пытка ее на этом не закончилась. Подавив между делом зевок, Рэдклифф думал, о чем бы еще спросить воспитанницу.

– Вы же, мисс Лейтон, обучены музыке?

– Я играю на пианино, – уклончиво ответила та, все еще досадуя на патрона.

– В таком случае, прошу вас. Хочется на сон грядущий усладить слух вашей игрой. Если, конечно, не возражаете.

Дориан указал на инструмент в углу комнаты, и Офелия чуть не поморщилась – мало опозорилась она при разговоре? Однако, не смея перечить, направилась к пианино, уселась и вопросительно посмотрела на его милость. Тот только руками развел.

– Что угодно. Выбирайте на свое усмотрение.

Припомнив что-то из Бетховена, Офелия нерешительно нажала на клавиши. Обычно она играла свободнее, но сейчас пальцы, как нарочно, одеревенели, и она все время боялась сбиться.

На последней ноте девушка обернулась на слушателя в ожидании приговора.

– Очень хорошо, – не без иронии похвалил тот и снисходительно улыбнулся. – Мне даже самому захотелось пальцы размять.

Они поменялись местами, и Дориан ударил по клавишам. Офелия узнала седьмой вальс в до-диез миноре Шопена, ее любимого композитора. Как он играл, боже, как играл! Пальцы летали над клавишами, как у истинного пианиста. Выразительно и изящно, притом он не красовался, а играл в свое удовольствие, будто и вовсе забыл об Офелии. Ее собственная игра теперь казалась абсолютно бездарной.

– Вот так, – сказал Дориан, встав из-за инструмента, и в лице его было нечто победоносное. – Впрочем, я совсем утомил вас. Закончим наше знакомство. Меня ждет поздний ужин и работа, а вы будьте паинькой и ступайте в постель.

Офелию его тон уязвил, но она послушно сделала реверанс и с пожеланием доброй ночи направилась к двери. Но не успела и порог переступить, как Дориан остановил ее окликом:

– Да, мисс Лейтон, забыл кое-что.

Улыбка его стала шире и насмешливей.

– Вашим гардеробом я займусь лично. Траур вам не к лицу: молодая девушка, а одеваетесь хуже монашки!

Офелия поднималась по лестнице, а щеки у нее полыхали, и внутри все дрожало от неясного чувства. Она не то злилась, не то подавляла слезы обиды, хотела презирать Дориана и была странно заворожена им. Все не так, как она ожидала! Уж не лучше ли вернуться к матери в Эссекс?

Пока молодую госпожу раздевала Эмилия, приставленная к ней «безвозмездно», Офелия несколько успокоилась. Она рассудила, что лорд Уильям не оставил бы столь странного завещания, не будь он уверен, что поступает правильно. Да и стоят ли молодость и самонадеянная улыбка его сына того, чтобы, не оглядевшись и не обождав, нарушать волю покойного? Только время покажет.

Глава 3

Покамест опекун не занялся гардеробом Офелии, для воскресной службы она выбрала самые нарядные платье и шляпку – может, он хоть сейчас не станет язвить! Впрочем, сидя в гостиной, еще в халате, феске и мулях, с газетой и чашкой кофе, Рэдклифф вид имел неприступный, и девушка не сразу отважилась к нему обратиться.

– Лорд Рэдклифф, я… Я хотела спросить, где церковь в этом приходе? – нетвердо спросила она, еще не привыкнув, как он хорош и как важен в утреннем облачении. – Вы обычно ходите в ту, что видна с крыши?

– Вы правы, это ближайшая, – безучастно ответил хозяин. – Томас вас отвезет.

– А вы разве не едете?

Карие глаза метнули в ее сторону мрачный взгляд, отчего девушке стало не по себе.

– Нет, не сегодня, – отрезал Рэдклифф и кивком дал воспитаннице понять, что она может идти.

Карета уже ждала у крыльца.

– В церковь, пожалуйста, – попросила Офелия, когда слуга, захлопнув за ней дверцу, взгромоздился на козлы.

В пути смятение, вызванное резкостью графа, развеялось, и, отвлекшись на пейзаж за окном, мисс Лейтон не заметила, как остановилась у фасада церквушки, которую давеча видела с крыши. Из красного кирпича, в модном новоготическом стиле, как отличалась она от древних соборов! И незамысловатый портал, и четырехугольная башенка колокольни, будто боявшаяся вырасти слишком высоко – во всем чувствовались протестантская приземленность и простота. У дверей уже собрались прихожане – люди большей частью из деревни и ближайших предместий, – и Офелия не могла не заметить, как они на нее посмотрели, пока она вылезала из экипажа. Карета с графскими вензелями показалась ей не к месту роскошной и сделалось по-детски обидно, что здесь ее считают чужой.

– Поезжайте, Томас! – наказала она кучеру, ждавшему ее приказаний. – Я обратно пешком дойду – у вас и без того дел хватает, а мне погулять только в радость.

Прихожане зашли и расселись, а Офелия замешкалась в проходе. Внутри церквушка была столь же простой, лишь деревянное распятие над алтарем и яркие витражи придавали ей красок. За фисгармонией копошился в нотных листах старичок, а при виде священника, который взошел за кафедру, едва Офелия успела сесть на скамью, молитвенное настроение улетучилось совершенно. Поджарый, длинный и прямой, как кочерга, мужчина казался угрюмым, худощавое лицо его было строго; в крупных чертах читалась усталость, даже будто бы раздражение. С грустью вспомнила Офелия смеющиеся глаза пухлощекого эссекского викария, а этот напоминает, скорее, непримиримого миссионера.

Но стоило ему заговорить, как паства замолчала и замерла. Голос у него сильный, поставленный, без лишней торжественности. Нажал на клавиши органист, и Офелия удивилась, как чисто умеет петь простой инструмент. Она приметила, как преобразились лица крестьян, для которых молитвы, с которых начал священник, были осмысленны и понятны. В проповеди он вспоминал отца Реформации Томаса Кранмера, сожженного католичкой Марией, Тюдор; говорил о предстоящей Пасхе и призывал к смирению и покаянию, и из уст его звучала надежда и светлая радость. А когда отец Гриффитс позволил себе пошутить и легко улыбнуться, опасения Офелии рассеялись окончательно. Старичок-органист не казался ей больше потешным, а витражи – грубыми: они вспыхнули в лучах солнца, и каждая пылинка засияла ярко, как самоцвет. Церковь дышала, качалась на волнах музыки, и сердце Офелии ликовало, когда она поднимала голос в общей молитве.

Когда отец Гриффитс отпустил последнего причастившегося, Офелия решилась подойти к нему с просьбой принять ее в приход. Он охотно заговорил с ней, но стоило ей сказать, что она состоит под опекой младшего Рэдклиффа, брови пастора сдвинулись.

– Лорд Рэдклифф? Да, знаю о нем. Он вернулся из-за границы?

Выслушав ответ девушки, пастор, как ей показалось, слишком быстро переменил тему. Он расспросил ее об Эссексе и рассказал о приходе, но что-то как будто не давало ему покоя. И только когда, кончив беседу, Офелия с легким сердцем устремилась к дверям, отец Гриффитс окликнул ее:

– Мисс Лейтон!

Она обернулась, несколько удивленно.

– Я лишь хотел вам сказать пару слов на прощанье. Вы наивны и неопытны в жизни, а мир, увы, не так добр, каким замыслил его Господь. Ибо сказано: «Нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к тетиве, чтобы во тьме стрелять в правых сердцем»[11]. Послушайтесь меня, дитя, и не будьте излишне доверчивы.

В Рэдклифф-Холл Офелия возвращалась пешком. Любительница долгих походов, она еще в Эссексе часто отрывалась от гувернантки, чтобы всласть побродить по окрестностям. Утро было чудесное, и настроение после службы, несмотря на туманные предостережения пастора, осталось приподнятым. Забыв о приличиях, девушка всю дорогу насвистывала мотивы, которым ее обучил кузен Генри.

Когда дома она застала Дориана в гостиной в той же позе, уже с новой газетой, лицо выразило удивление. С ее ухода он будто не двигался с места, только халат сменил на модный костюм да надел зачем-то перчатки.

– Как жаль, что вы пропустили службу! – с неподдельным сочувствием воскликнула Офелия вместо приветствия. – Отец Гриффитс о вас справлялся. Он замечательный, добрый, и церковь мне очень понравилась. Вы ведь в будущее воскресенье поедете? Будет Пасха!

Дориан раздраженно поглядел на девушку, словно она не могла взять в толк очевидного.

– Давайте расставим точки над и, мисс Лейтон, – сказал он с нажимом. – Знайте, что я атеист, бога не признаю и посещение церкви считаю занятием крайне бесполезным. Сила разума и теория мистера Дарвина – вот моя вера. Я убежден, что религию придумали невежды и слабаки, а сильному человеку достаточно опираться в жизни на себя самого!

Но увидев, какими большими сделались глаза у Офелии, Рэдклифф умерил пыл:

– Но не принимайте моих слов близко к сердцу. Поверьте, дорогая мисс Лейтон, оскорбить ваши чувства я никак не хотел.

– Что вы! – Офелия сделала попытку улыбнуться. – Каждый волен в своих убеждениях.

– Вот и славно. Ездите, если вам хочется, однако впредь помните о своей репутации и не возвращайтесь одна. Меня удивило, что вы отослали карету.

Дориан бросил газету на столик и встал, оправив перчатки.

– Не обессудьте, я вас покину: и так позволил себе бездельничать целое утро. Развлекайтесь с тетушкой Карлтон: она теперь ваша компаньонка.

Провожая опекуна взглядом, девушка закусила губу. Теперь ей все стало понятно. Она не любила ханжей и всячески убеждала себя, что слова Рэдклиффа ее не задели – и все-таки ей, воспитанной в религиозной семье, его манифест казался несколько диким. Он говорил так неопровержимо, точно пытался что-то ей доказать, перечеркнув верования предков. Но, если подумать, к нему роль атеиста идет так же, как его поэтический голос или красивый костюм.

Все воскресенье граф пропадал то в кабинете, то в бильярдной и совсем не видел воспитанницу, а она, соскучившись в стенах особняка, вышла в сад.

Огромный и многоликий, как дом, сад лорда Рэдклиффа мог похвастаться чем угодно – от чопорных английских пионов и хризантем до экзотических растений, имен которых Офелия даже не знала. Впервые гуляя здесь еще накануне, девушка предчувствовала, что всей душой полюбит дорожки, клумбы, живые изгороди и фруктовые деревья; она станет любоваться развалинами и, стащив из библиотеки книгу, а с кухни – кусок бисквита, коротать часы в античной беседке. И могла ли она угадать, что за поворотом – о чудо! – ей откроется зеленый лабиринт, совсем как у кузины из Саффолка, только больше, а глубже в зарослях – прудик. Здесь, на просторе, поселилось теперь ее сердце, здесь была жизнь и расцветут прекрасные розы… Пока на кустах лишь тугие бутоны, но будут всполохи алые и пунцовые, но краше всех – белоснежные, гладкие, как его умащенные лосьонами щеки…

– Любуетесь цветами, мисс Лейтон? – услышала она за спиной голос Рэдклиффа, который подкрался к ней незаметно.

Офелия обернулась к нему и разглядела, какие у графа глаза: выразительные, рыжевато-карие, как сердолик. Раньше она не замечала, а теперь невольно залюбовалась ими.

– Как странно: кругом тюльпаны, крокусы и азалии, а вы стоите у нераспустившихся роз. Впрочем, я сам больше всего люблю именно их и жду каждый раз мая.

– Да… Они восхитительны.

Офелия поспешно отвела взгляд.

– Розы – один из немногих моих капризов, – признался лорд Рэдклифф. – Особенно белые. В нашу промышленную эпоху бредить ими не модно – знаете, всем подавай что-нибудь из ряда вон выходящее. Цветы красят в синий и носят в петлице. На худой конец, можно засушить с травами, как на Востоке. Но розы, я считаю, бессмертны – глядишь и понимаешь, почему их всегда воспевали трубадуры.

Офелия слушала и, чтобы занять руки, гладила стебель самого большого цветка. Она сто раз оставалась наедине с кузеном Генри, тесно жалась к нему во время их шалостей, но с ним не ведала, что от мужчины может исходить такая потаенная сила. Виноват его одеколон – или, быть может, само его тело впитало запах пряностей Индии? Ей бы найти благовидный предлог и, извинившись, поспешить в дом, но он словно держит ее взглядом у проклятых цветов.

– Ай!

Она надавила на шип, и на пальце проступила красная капля. С досадой Офелия прижала ранку ко рту.

– Я вас заболтал! А вы не будьте доверчивой и не забывайте, что даже у роз есть шипы, – ехидно усмехнулся Дориан и, хотя Офелия инстинктивно почувствовала, что он хочет податься вперед и взять ее за руку, он заложил ладони за спину и зашагал к дому. Даже носового платка не подал, как поступил бы на его месте любой джентльмен.

Офелия ощутила на языке соленый вкус крови.

«Не будьте доверчивы, не будьте доверчивы!» – вспомнилось ей.

Глава 4

Есть ива над потоком, что склоняет

Седые листья к зеркалу волны[12]…

У. Шекспир «Гамлет»

Кругом вода – ледяной плен, из которого больше не выбраться. И как не пытайся ослабить путы, смерть уже смыкает скользкие, как у водяного, пальцы на горле. Еще немного, и…

На часах высветилось 07:00, и будильник визгливо закричал на всю комнату. Подскочив на кровати, Эмма Ричардс схватила ртом воздух, будто только что вынырнула из глубины моря. Сердце бешено колотилось, лоб покрылся испариной.

– Да отключи уже этот чертов будильник! – проворчал Себастьян, поднимаясь на локте, и, несколько раз моргнув, посмотрел на жену. Сон как рукой сняло. – Эм, ты чего? Эй…

Отдышавшись, молодая женщина наконец нажала кнопку, и трезвон прекратился.

– Ничего, родной, – она слабо улыбнулась супругу. – Просто приснился кошмар.

* * *

В начале апреля погода чудо как хороша! Весь день Офелия была вольна делать, что хочет: по утрам она отправлялась на долгие променады по окрестностям, оставляя позади нерасторопную компаньонку, ходила в церковь и трудилась в саду, где Рэдклифф выделил для нее полоску земли; после обеда рукодельничала или сочиняла письма домой. В те вечера, когда опекун наведывался в имение, он, как повелось, приглашал девушку в Сиреневую гостиную. Там, устроившись у очага, они проводили час за беседой, пока тетушка Карлтон клевала носом над извечным вязанием. На столике между ними стояли две чашки с причудливым восточным узором, и от чая в них (который Рэдклифф, разумеется, поставлял сам) исходил пленительный аромат.

С первой встречи многое между графом и его подопечной переменилось, и, хотя неловкость не исчезла бесследно, беседы их перестали походить на пристрастный допрос. Особенно девушке нравились рассказы Рэдклиффа о путешествиях или искусстве, теперь она находила его не по возрасту знающим и не считала юнцом, который играет отцовскую роль. Временами он казался ей куда старше, чем был, будто его годы и наружность служили маской для Сфинкса, застывшего в песках времени. Однажды Офелия поймала себя на мысли, что не представляет, каким он был в детстве и каким может быть в старости.

Дориан же стал с ней безупречно любезен и больше не пытался смутить. Она почти простила ему прощание с Пиббоди и, поддаваясь его ученым речам, не замечала вызова в привычной полуулыбке и твердости в пальцах, обнимающих чашку. Не она – это он ее изучал.

Однажды разговорились о пении.

– Мы с мамой часто играли и пели, и для вашего батюшки я выступала, когда он приезжал, – поделилась Офелия. – Он меня даже хвалил и говорил, что хорошо бы нанять мне наставницу.

– Вкус батюшки неоспорим, но я хочу лично удостовериться, что вы достойны подарка, – сказал Дориан, и направился к комоду за нотами. – Я буду рад вас послушать. Помните, как меня впечатлила ваша игра?

Девушка предпочла бы об этом забыть, но послушно подошла к инструменту. Репертуар, как и ожидалось, отличался вкусом и разнообразием; одни партитуры были новыми, другие служили не одному поколению Рэдклиффов. Когда Дориан выбрал популярный романс, Офелия облегченно вздохнула: она знала его назубок, и уж если строгая тетушка Трентон удостоила его аплодисментами, можно надеяться, что она не ударит в грязь лицом перед графом.

Рэдклифф сел аккомпанировать, и девушка, повернувшись к нему боком, чтобы не отвлекаться, старательно начала. Она завела песню робко, но вскоре увлеклась, расхрабрилась. Исчезла и гостиная, и опекун – девушка перенеслась домой, где они с матерью проводили часы за любимым занятием. Голос ложился на музыку плавно, Офелия растворялась в нем. Только на финальном аккорде, забывшись, посмотрела на Рэдклиффа, встретила его взгляд и чуть не сфальшивила.

– Вы меня поразили, мисс Лейтон, – произнес Дориан, сняв пальцы с клавиш и выждав, затем опять замолчал. Стало так тихо, что послышалось дыхание задремавшей миссис Карлтон. На Офелию нашло беспокойство, будто что-то должно было случиться.

Не сводя с нее глаз, Дориан снова заговорил:

– Ваш голос – шестое чувство. Он сладок, но далек от невинности: его чары опасны. Вы поете романс, а сами влечете, как сирена, как… Лорелея. Вот оно! Лорелея – волшебный дух Рейна. В Германии есть скала с именем этой колдуньи: ее песня, исполненная печали, сулит морякам погибель. Раз услышав ее, они теряют курс и их корабли разбиваются. Она топит их, пусть ненароком… Вам знакомо стихотворение Гейне[13]?

Офелия могла только покачать головой.

Дориан заиграл протяжную мелодию и начал читать по-немецки вполголоса. Она не ошиблась, что он прекрасно читает стихи. Она смотрела и слушала, как зачарованная, его напористые «к», эти «з», тягучие «о» и глубокие «а» – для нее все было чуждо. Зачем не учила она немецкий? Офелия не вдыхала в сумерках прохладного рейнского воздуха, не видела горных вершин, но ее вела музыка, и когда добавлялись переливы в верхнем регистре, мелодия была точно море, что накатывает на германские берега. Когда же внезапно музыка замирала, Офелии чудилось, что она видит саму колдунью.

Резкий удар по клавишам – словно корабль натолкнулся на скалы – наводнил комнату диссонансом, и Рэдклифф произнес последние строки зловеще, аккомпанируя себе в нижнем регистре, затухая, уходя в тишину.

– Страсти какие играете! – охнула миссис Карлтон, которую разбудили резкие звуки. – Схожу-ка за пряжей. Моя-то совсем закончилась.

– Понравилось вам стихотворение, лукавая колдунья мисс Лейтон? – с улыбкой спросил Дориан, когда старушка ушла.

– Вы прочли с большим выражением, однако я по-немецки ни слова не знаю…

– Я этого и добивался, ведь в тумане все кажется необыкновенным. Невежество подобно сочному, изысканному плоду: стоит дотронутся, и пропадает вся красота[14], но ваше любопытство я удовлетворю. Гейне видел Лорелею на заходе солнца, в золотых драгоценных уборах, златокудрую, и косы она чесала золотым гребнем.

Офелия инстинктивно коснулась светлого завитка у виска.

Дориан достал из кармана платок и прошелся им по клавиатуре, торжественно продолжая:

– О преступная дочь Рейна, скольких вы уже погубили своими напевами? Вы пока сами не знаете, насколько сильны, и оттого ваша ловушка для впечатлительных сердец коварна вдвойне. К счастью, моей душе, почерневшей от опыта, она не страшна. А остальным следует держаться от вас подальше, иначе вы, кроткая голубица, жестоко растопчете их.

Офелии нечего было сказать. Дориан тем временем уже встал и снял ноты с пюпитра. Он повеселел и не замечал смятения своей подопечной.

– До чего же люблю это стихотворение! А отец в вас не ошибся. Торжественно обещаю исправить его промах и найти вам наставницу, достойную имени Рэдклиффа. А теперь идите и погуляйте в саду, пока не выступила роса. Благодарю вас за вечер!

Поклонившись, он направился к дверям, где столкнулся с миссис Карлтон, и до Офелии донеслось, как он напевает уже по-английски: «Пловец и лодочка, знаю, погибнут среди зыбей; И всякий так погибает от песен Лорелей…»

Разве можно теперь думать о беззаботной прогулке? Поспешно отвернувшись от компаньонки, чтобы та не увидела пунцовых пятен у нее на щеках, девушка нажала клавишу пианино:

И всякий так погибает
От песен Лорелей…

Глава 5

Вечерних бесед уже давно не было, однако, сдержав обещание, Рэдклифф пригласил для Офелии когда-то блиставшую, а ныне стареющую певицу. Карлотта Бертолини обладала пышной подкрашенной в черный цвет шевелюрой и сильным акцентом, а также весьма капризным характером. Когда она дважды в неделю приезжала в Рэдклифф-холл со своим тщедушным аккомпаниатором, домочадцы старались обходить музыкальный кабинет за версту.

– Ньет-ньет, это нье си! Баста, баста, баста! – кричала она на Офелию и захлопывала крышку так резко, что пианист не раз рисковал остаться без пальцев. – Вот это – а-а-а! – си! А ваше – нье си!

За это Рэдклифф платил ей щедрые гонорары, а Офелия, собрав разбросанные наставницей партитуры, подавляя слезы, спешила в библиотеку – свое убежище и любимый уголок во всем Рэдклифф-холле.

Созданная по образу готического собора, фамильная библиотека не имела с религией ничего общего. Вместо святых в стенных нишах стояли бюсты философов; вместо Библии – «Богатство наций» Адама Смита, вместо распятия – гигантский глобус, вместо алтаря – витрина с коллекцией морских раковин и минералов. Офелия не только находила здесь успокоение после уроков Карлотты – оставаясь одна, она скрывалась от собственных навязчивых мыслей. Здесь она разглядывала копии старинных шпалер, дивилась статуэткам средневековых зверей и листала книги, каких раньше и в руках не держала. Здесь, в красно-зеленых бликах от витражей, она не боялась, что придется вновь испытывать страх и смущение. Она была вольна и уверена, что скрыта от сердоликовых глаз.

Солнце спускалось, и лучи мягко падали на новое платье Офелии. Муаровое, розовато-лиловое – лорд Рэдклифф действительно озаботился ее гардеробом, правда, на тот же манер, каким разделался с Пиббоди. Офелия хорошо помнила роковую минуту, когда горничная распахнула дверцы платяного шкафа и, побледнев, ахнула:

– Мисс, а платьев-то нету!

– Дабы не отнимать у вас время, я позволил себе избавиться от старья. Довольно вашего провинциального шика! – ослепительно улыбался Дориан на вопросы воспитанницы. – Сегодня же в Лондон к портнихе! О прежних нарядах не беспокойтесь, я нашел им вполне христианское применение. Ваш мистер Гриффитс одобрили бы.

В этом Офелия не преминула убедиться сама, когда в помощь пастору пошла в деревню разносить провизию. Сперва признала свое перелицованное выходное платье на девице, что с подвыпившим кавалером шествовала на сельские посиделки. Потом увидела, что сиреневая накидка, обкромсанная по лопатки, стала пелериной для маленькой Бэсси или Салли, топавшей в церковь за маменькой. Но последней каплей стала любимая шляпка с чучелом колибри, которую нахлобучили на огородное пугало.

Задачу Рэдклифф выполнил миссионерскую, бесспорно, только назвать его добрым христианином у Офелии язык не поворачивался. Ух, какими словами честила она его потом в «скромных записках» и язвительный шарж набросала, на котором опекун предстал в виде того самого пугала с грядки. Только он, подлец, даже в рваном картузе и с соломой за пазухой вышел слишком хорош.

Обновленный гардероб искупил его вину сторицей. Взявшись за дело, Рэдклифф баловал воспитанницу, утверждая, что ее внешний вид должен соответствовать его положению в свете. Оторвав взгляд от страницы, Офелия любовно разгладила пышные юбки, но тут же снова нахмурилась.

В тот день они ездили в Лондон, и солнце в витринах галантерейных и шляпных лавок отражалось не менее ослепительно, чем сейчас в стрельчатых окнах. Рэдклифф шествовал по Бонд-стрит, мисс Лейтон плелась за ним, как привязанная, не смея ни отойти, ни задержаться у понравившейся витрины, как вдруг у обочины заметила подбитого белого голубя. Он беспомощно барахтался в пыли, силясь взлететь и волоча за собой крыло, как гребут веслом по земле. Попал, должно быть, под колесо фаэтона и чудом остался жив.

– Бедняжка! – с жалостью промолвила девушка.

Дориан остановился, и сердце ее настороженно всколыхнулось. Не боясь замарать перчаток, граф без промедлений поднял благодарного голубя с земли и ловким, как бы натренированным движением свернул ему шею.

– Чтобы не мучился, – объяснил он обомлевшей Офелии, и тушка птицы упала на мостовую, подняв облако пыли. Граф брезгливо стянул испачканные перчатки и бросил лакею, нанятому, чтобы нести покупки за господами: – Выбросишь! И еще кое-что…

Шепнув ему что-то на ухо, Рэдклифф проследовал в магазин, где полчаса выбирал новые перчатки взамен испорченным. Офелия вытерпела экзекуцию молча, а когда они вышли снова на улицу, их дожидался лакей с огромной клеткой в стиле Людовика XV. Внутри была канарейка, важная и раскормленная, будто она, как Робин Бобин Барабек в детской побасенке, скушала «и корову, и быка, и кривого мясника»[15].

– Это поможет забыть сегодняшнюю мелкую неприятность, – примирительно улыбнулся лорд Рэдклифф.

«Прекрати о нем думать! Опять ты, опять! Только не в библиотеке!» – отругала себя Офелия, нарочно уткнувшись в книгу. Но не успела вернуться к чтению, как над ее головой прозвучало:

– Вот вы где, мисс Лейтон! Я и не чаял найти вас в другом месте.

Офелия настолько привыкла считать библиотеку своим неприкосновенным убежищем, что приход хозяина казался вторжением. Вот он, в смокинге с галстуком и золотой цепочкой часов – должно быть, вернулся с визитов или, напротив, только собирался в столицу. В черном костюме, особенно ладно сидевшим на статной фигуре, Дориан походил на пантеру – гладкую, гибкую, с лоснящейся шерстью и хищным блеском в глазах.

– Что сегодня читаете?

Офелия послушно показала ему обложку «Джейн Эйр».

– О, чудачка Джейн, которая обыкновенную лошадь принимала за гитраша[16], а свет в окне – за блуждающий огонек на болоте! Где вы остановились?

– После смерти миссис Рид Джейн возвращается в Торнфильд-Холл, – сказала Офелия и раздосадовалась, что ответ получился школярским.

– Ах да, помню, конечно, – Дориан повернулся к пылающему закатным огнем окну. – Она подходит к дому и видит на пороге мистера Рочестера. Он тогда назвал ее эльфом, существом из иного мира… Знаете, мисс Лейтон, я давеча говорил, что вы die Hexe Lorelei[17], а теперь тоже назвал бы вас эльфом. Вы странная, не от мира сего. Мне удивительна ваша любовь к одиночеству – в наш-то век, когда мнение света решает все! Должно быть, выходите в мое отсутствие, как Томас Рифмач[18], на третью дорогу и кличете волшебный народ? Вы колдунья, мисс Лейтон, не такая, как смертные. Да и религия – простое прикрытие. Вы, язычница, у которой кровь закипает от страсти: я видел, как вы здесь ворожите с моими горгульями. Боюсь, отец надо мной посмеялся, оставив мне вас на поруки.

Ладонь Офелии невольно метнулась к рубиновому крестику на шее.

– Знаете, тихоня Джейн Эйр кажется мне хитрой и властной – как ловко окрутила она Рочестера! А в вас кроется куда больше. Думаю, вы могли бы даже убить, если б пришлось. Но теперь у вас только одно потайное желание – A mon seul désir, видите?

По библиотеке были развешаны копии знаменитых французских гобеленов из цикла «Дама с единорогом». Каждая олицетворяла одно из пяти чувств – зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. А над входом красовалась шестая, самая загадочная, названная «По моему единственному желанию». На нее и указал Дориан.

– Дама складывает в шкатулку свои драгоценности и отрекается от материального мира, дабы вступить в обитель чистого духа. Это Душа, и ей предстоит выбрать между львом и единорогом. Вы, девица, хотите прельстить единорога, но в действительности уже выбрали льва – и он готов к решительному прыжку[19]… Впрочем, забудьте: виновато шампанское на приеме у Уиндермира. Простите, что оторвал вас от чтения.

Улыбнувшись, Рэдклифф вышел за тяжелые дубовые двери.

…Словно птичка на шелковой нитке – то ослабить, то притянуть ближе…

Офелия все глядела на льва, выжидавшего, чтобы вонзить клыки в шею единорога. А если он прав, и, оставшись здесь, она уже сделала выбор? В чем оно, ее единственное желание?

Солнце скрылось за горизонтом, и витражи сделались блеклыми, почернели деревянные резные колонны, соборный неф казался теперь тяжелее и ниже. Офелия озябла от вечерних теней, и, отложив книгу, поспешила согреть руки дыханием. Обводя взглядом стены, она понимала, что убежище ее превратилось в ничто. Нет, здесь не храм, а пещера черного мага: кругом алхимические письмена да большеглазые чудища, а против них – лишь рубиновый крестик, чтобы уберечь от ошибок.

Глава 6

Лестница на третий этаж уже не мраморная, а деревянная, и Офелия вздрагивает при каждом скрипе ступеней. Из светлого коридора она попадает в непроглядную тьму – и свеча здесь как нельзя кстати. При робком огне можно увидеть, что устройство здесь, как на втором этаже, только царит ощущение необитаемости и запустения. Двери комнат чернеют, как дыры окон после пожара; сами же окна завешены парчовыми шторами, что стекают на пол фигурными складками. По ковровым дорожкам давно не ступали без суеверий, не впускали в окна веселое солнце, давно съехал отсюда последний жилец. Лорд Рэдклифф, державший все в безупречном порядке и наготове, словно бы отродясь не звал в дом гостей…

Большую часть времени Офелия проводила теперь в стенах своей спальни. Напольные часы пробили десять, и ей было невыносимо тоскливо: чтение здесь не так увлекало, в «скромных записках» писать было нечего, в саду вечерами темно и промозгло. Как опостылел ей дом, богатый столькими развлечениями! Сезон в столице начался еще в феврале, но опекун не спешил вывозить ее в свет. Она совершенно одна, брошена в компании слуг, с которыми и не поговоришь за работой. Да толстая канарейка молчаливо нахохлилась в клетке.

– А ты чего смотришь? С тобой что ли беседовать?!

Дориан не появлялся уже несколько дней и весь особняк был, по сути, к услугам Офелии, но какой в том прок? На всем лежала печать графской собственности, и девушка по-прежнему чувствовала, что за пределами спальни ей не принадлежит ничего. Напротив, столько у нее уже отнято: он отравил для нее музыку, осквернил книги. Как хочется в отместку украсть что-то и у него! Пойти без спросу возлечь в восточном будуаре, перепутать охотничьи трофеи или вторгнуться в его кабинет? А есть ведь и третий этаж, нежилой, всегда темный, который не показала ей даже миссис Карлтон при первом осмотре. Наверняка Сфинкс что-то там прячет! Не фамильная усыпальница и не замок в горах, как в романе миссис Радклифф, но со скуки сгодится…

В приятном возбуждении Офелия устремилась вглубь коридора, вспомнив, как в детстве лазала с кузеном Генри по чердакам и подвалам, пугая его страшными сказками. Да он позеленеет от зависти, когда прочтет в письме о ее похождениях! Одни двери здесь приоткрыты на щелочку, за другими белеет мебель в чехлах. Стоит вообразить, что это призраки бывших хозяев, и кожа сладостно похолодеет. Сюда бы еще паутины и пыли!

Вот галерея с портретами членов семейства. Медля у каждого, Офелия подносит свечу как можно ближе к холсту и приглядывается к чертам тех, чья кровь течет в жилах Дориана. Кто же из них передал ему свое совершенство? Здесь и господин в елизаветинском кафтане[20], и другой в напудренном парике – безусловно, род Рэдклиффов знатный и древний, но даже лучшие из него не потягаются с тем, кого нет в галерее. Дориану не нужен портрет – он сам будто картина, в которой творец собрал всю рукотворную красоту.

Утрачен и портрет лорда Уильяма – остался лишь след на стене, впрочем, Офелия помнит, как мало сходства у сына с отцом. Последние надежды на мать: она замыкает род Рэдклиффов, молодая, в синем платье по моде шестидесятых годов. Мраморные плечи обнажены, а темные, почти черные букли обрамляют осунувшееся и бледное личико. Запечатленная, должно быть, в первые годы замужества, женщина эта нежна, как белый ирис в ее хрупких пальцах – но как же отлична ее прелесть от чувственности Дориана! В его сердоликах пляшет огонь, а от ее серых глаз, больших и полных печали, повеяло холодом, словно ей было трудно позировать, словно сама она – memento mori, преходящая и ускользающая красота.

Простившись с женщиной в синем, Офелия продолжила путь. Ее по наитию влекло туда, где виднелась последняя закрытая дверь. Офелия потянула за ручку, но отдернула пальцы, заметив упавшую сзади чужую тень.

Увлеченная, она не знала о преследователе, но теперь ощутила его дыхание у себя на затылке. Вместо крика у Офелии вырвался вздох, погасивший свечу, но Рэдклифф крутанул ручку рожка, и на стене зажегся ряд газовых ламп.

– Вы что здесь забыли, мисс Лейтон!?

Слова его прозвучали непривычно резко и громко. Его дыхание клокотало, не то от подъема по лестницам, не то от явного раздражения. Почему он злился? И отчего у Офелии опять разгорелись в его присутствии щеки?

– Я… Я всего лишь…

– Вы любительница опасностей и приключений, – по-отечески строго сказал Дориан, но в голосе проскочила нотка нервозности. – В вашем духе пойти одной черт знает куда на ночь глядя. Читайте меньше мрачных романов, а то возомните на мою голову, что Рэдклифф-холл – это замок Удольфо[21].

Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Офелии, не больно, но по отношению к женщине дерзко.

– Идемте. Здесь ничего интересного.

В свете ламп третий этаж утратил свою тайну, только их тени скользили и множились, точно фантомы. Офелию Рэдклифф вел, как ребенка, словно боялся, что она убежит.

– Простите, мисс Лейтон, если был резок. Здесь обычно черно, как в могиле, и я взволновался, увидев в окнах ваш свет, – уже спокойнее сказал Дориан. – Рэдклифф-холл – лакомый кусок для грабителей, мало ли кто тут бродит? Слуги здесь почти не бывают, а я еще не привык, что у старого холостяка живет проворный зверек, что охотится ночью.

Дойдя до лестницы, они на миг задержались.

– Мисс Лейтон, я знаю, вам скучно. Я бросил вас дома, я виновен и каюсь. Но потерпите немного, я покончу с делами и буду вывозить вас в столицу, – искренне заверил он. – А сейчас – спать! Я вызову Эмилию вас проводить. Не блуждайте тут втихомолку…

Он отпустил руку Офелии, но еще удерживал девушку взглядом, не позволяя спуститься.

– Праздное любопытство даже вас не доведет до добра, Лорелея, – добавил граф уже добродушно.

Глава 7

– Это что, бумажная книга?! Себастьян Алджернон! – воскликнула Эмма, заглянув в спальню. – Ого!

Сэб каждый раз морщился, когда жена называла его среднее имя. Но еще больше его старики отыгрались на сестрах: Эрнестине и Саскии.

– У тебя что ли планшет разрядился? – не унималась Эмма. – А еще меня за книги высмеивает!

Пристроившись на кровати, она потянула книгу к себе, но имя Торстейна Веблена не сулило ей радостей беллетристики.

– Опять какая-то скучища про экономику? А я-то надеялась…

Оскорбленный супруг вырвал у нее предмет поругания.

– Тебе все скучища! Тут позабористее твоих любовных романов. Вот ты, Эм, задумывалась, что праздность можно расценивать как естественное состояние индустриального общества? Откуда пошло престижное потребление, показуха, миллиардеры, элита, пускание пыли? Послушай.

Сэб начал усердно листать.

– «В привычном мышлении людей в условиях хищнической культуры труд начинает ассоциироваться со слабостью и подчинением хозяину. Труд… становится недостойным высокого звания человека»[22]. Зато «…средствами демонстрации денежной силы, а тем самым и средствами приобретения или сохранения доброго имени являются праздность и демонстративное материальное потребление»[23].

Стоило юристу увлечься, как в нем просыпался профессиональный оратор, готовый козырять уликами, чтобы отстоять дело. Того гляди вскочит с постели и крикнет: «Господа присяжные! Мой подзащитный, мистер Веблен…»

– Праздность – культура высшего класса потребителей, пока остальные гнут спины. Их «занятия носят характер хищнического, а не производительного промысла»[24]. Ничего не создают и не производят, зато лишнюю яхту купить, всегда пожалуйста. С такими только судись. Но эти денежные мешки первые судиться бегут, чтобы прикрыть толстую задницу!

Эмма редко соглашалась с мужем, но сейчас была с ним солидарна. Она, реставратор, вспомнила некоторых частных заказчиков в костюмах стоимостью, как ее трехмесячная зарплата.

– Мои тоже важные индюки, – подхватила она, – тащат к себе на виллы картины, чтобы сосед обзавидовался, а сами даже не разбираются. Хоть голландский пейзаж, хоть абстракция – неважно, если к дорогому дивану подходит. А мы, магистры и доктора, для них вроде плебеев.

– Между прочим, Веблен еще в девятнадцатом веке писал. По твоей части, Эм. Тебе лишь бы повосхищаться, какие все были духовные, а дармоедов не меньше. Здесь про буржуазию, но аристократию-то можно назвать праздным классом в первую очередь. Пьянки-гулянки, балы каждый день. Про кого писал твой Оскар Уайльд? Когда жизнь – беспробудный досуг, как не плести интриг, не изобретать афоризмы? И цветок в петлицу хоть весь день выбирай. Я праздный класс объявляю виновным!

– Ладно-ладно, не расходись, а то бейсбол пропустишь.

Присяжные в лице Эммы, немного надувшись, чмокнули мужа и пошли снимать ужин с плиты. Она в его в кодексы с едкими замечаниями не суется, а ему лишь бы ее уколоть девятнадцатым веком. А ведь она искренне любит его интерьеры, платья с турнюрами и балы на тысячи человек. Они тоже – продукт «демонстративного материального потребления» праздного класса?

* * *

Местечковые дворяне Лейтоны были далеки равным образом от промышленной буржуазии и от бомонда. В роду числились помещики и священники, кто-то обучался на врачей и юристов. Женщины могли похвастаться музыкальностью (у матери были итальянские корни). Отец, Эдвард Лейтон, эсквайр, открыл маленькое пуговичное производство, отошедшее после его смерти к дяде Офелии. Мистер Лейтон любил сам следить за делами, а в последние годы увлекся торговлей – так и познакомился с Уильямом Рэдклиффом, который перебрался к тому времени в их тихую местность.

Через девятнадцать лет Офелия могла бы прочесть у Веблена, что «богатство или власть нужно сделать очевидными, ибо уважение оказывается только на предоставлении доказательств»[25]. Тогда бы она поняла, что именно этому правилу неотступно следует ее опекун, и подтвердила бы, что весь Рэкдлифф-холл – отражение философии праздного класса во всем его вопиющем великолепии.

Однако знакомство мисс Лейтон с праздным классом начиналось уже сегодня. В город они с Рэдклиффом выезжали уже несколько раз: то к галантерейщику, то к модистке, то с визитом вежливости к графским знакомым. Но сегодня ее боевое крещение – она отправляется в оперу! В Королевском оперном театре на премьеру соберется весь цвет столичного общества и, по слухам, будет даже сама королева!

Утром прислали наряд, над которым лучшая столичная мастерица трудилась неделями. С трепетом девочки, впервые вступившей во взрослую жизнь, Офелия облачилась в платье из шелка цвета розового шампанского, отделанное сборчатым воланом и аппликациями из кружев. Еще ни один из кокетливых нарядов не скрывал так ее недостатков и не подчеркивал достоинств. Корсет на китовом усе впивался в тело так, что трудно было дышать, зато талия сделалась осиной, а очень глубокий вырез и короткие рукава, дозволенные вечерней модой, обнажили шею и высокую грудь. Замерев на пуфе, следила Офелия в зеркале, как служанка подкрепляет ее волосы пышным шиньоном и украшает их искусственными цветами. С благоговением облачилась в атласные оперные перчатки и достала из коробки белый кружевной веер, с которым всю неделю репетировала перед трюмо.

Когда на парадной лестнице Офелия Лейтон бросила последний взгляд в зеркало, ее самомнение воспарило до небывалых высот. Она только сейчас осознала, что вчера была неуклюжим подростком, а сегодня стала уже дочерью Евы, на которую не грех посмотреть с восхищением. Все балы в Эссексе являлись пробой – теперь же пробил ее час. На ухо ей словно бы прошептал голос Рэдклиффа: «Лорелея, вы опасны, безжалостны».

В парадную, где ожидал покровитель, она хотела сойти чинно, высоко подняв подбородок, но поняв, что опаздывает, сбежала поспешно, радостная и румяная от волнения.

Лорд Рэдклифф уже поглядывал на часы. Он, как всегда, одетый с иголочки, превзошел сам себя, и Офелию обдало волной удовольствия. Она затаила дыхание, предвкушая его изумление, ожидая, как он с куртуазностью скажет…

– Вы задержались, мисс Лейтон!

– Простите… Как вам нравится платье? – поникшим голосом поинтересовалась она.

– Лучше ваших монашеских ряс и шляпок с колибри, – сдержанно улыбнулся его милость. – Видите, я сделал из вас человека.

Офелия закусила губу, но пообещала себе не лишаться торжественного настроя. Заливаясь румянцем и благоговейно кланяясь графу, Эмилия накинула на плечи госпожи пелерину и подала приготовленный для театра букет, и они с Рэдклиффом и тетушкой Карлтон взгромоздились в карету. Офелия отвернулась к окну и за всю поездку не сказала ни слова, а Дориан наконец позволил себе по-настоящему улыбнуться, предвкушая веселье.

Едва ли найдется в мире нечто пленительнее огней ночного Лондона. Стоит миновать предместья – и вот уже город, живущий удивительной жизнью. Рэдклифф с равнодушием изучал ногти – его ничем было не удивить, но его спутница жадно пила окружавшую красоту. Теперь она здесь на законных правах и весь Лондон принадлежит ей! Особенно поразил ее воображение Ковент-Гарден – район развлечений, где расположился Королевский театр, грандиозный, с величественным фронтоном – древний храм искусств на современный лад.

Публика здесь словно сошла с обложек модных журналов: каждый жил напоказ и хотел перещеголять ближнего. Денди сыпали остротами, почтенные дамы ходили, как павлины, а не менее почтенные господа спорили о Дизраэли и Гладстоне[26]. Другие с тем же знанием дела разглагольствовали о музыке, моде или поэзии, и шум стоял, будто в птичнике! Завсегдатаи раутов гордились своим скучающим видом – успев утомиться еще с начала Сезона, они «отбывали повинность».

Вот он, обольстительный праздный класс, и Офелия вдруг увидела, что она не наряднее и не лучше любой из находившихся здесь молодых барышень. Вероятно, были, как она, дебютантки, но мисс Лейтон мерещилось, что и они держатся достойнее и увереннее. Лиф больно стягивал ребра, и непривычно холодели открытые плечи. Офелия старалась не шевелиться, чтобы не наступить на подол. Но Рэдклифф, без усилий влившийся в общество, повлек ее в самую гущу.

– Глядите, это граф Рэдклифф! Сам молодой Рэдклифф! – катилась волна шепота, пока его милость проходил вглубь фойе. Его здесь заждались и приняли в высшей мере радушно, а Офелия превратилась в предмет всеобщего любопытства. Она поначалу терялась, но собрала все свое честолюбие, чтобы бороться. Недаром она столько готовилась, заучивала титулы и имена, штудировала правила этикета и старалась держать спину как можно прямее.

Дориан, к удивлению, помогал ей, горячо рекомендуя знакомым и обращая завещание папеньки в элегантную шутку. Ему, как Юпитеру, было позволено все, и блюстители строгой морали закрывали глаза на сомнительное положение дел, считая опеку лишь добродетельным жестом и данью последней воле отца. Понятное дело, что хлопочет граф не из милосердия, но Офелия украдкой бросила его отражению в зеркале благодарный взгляд.

В силу авторитета патрона и собственной устремленности мисс Лейтон выдержала первый экзамен и была, хотя бы формально, принята в круги праздного класса – ошеломляющего и чужеродного, но затягивающего, как зыбучий песок.

Не успела она после первого представления привести мысли в порядок, как Рэдклифф потащил ее к очередному знакомому.

– Рекомендую, совершенно замечательный господин! Тоби, постой же!

На оклик обернулся подтянутый и высокий мужчина с песочными волосами и бородой. На вид лет тридцати с лишним, вполне недурен, но рядом с графом, конечно, померк.

– Мистер Макдауэлл мой друг и первый товарищ в делах. Знакомься, это моя знаменитая подопечная.

Офелии он очень понравился: простой, доброжелательный, искренний – полная противоположность Дориана. Однако Рэдклифф не дал им и двух слов сказать: заметив в толпе приятельницу-баронессу, он повел свою protegeé к ней.

– Леди Маркби обожает изящную французскую литературу, об этом с ней и побеседуйте. Ах, дорогая Эстер, мисс Лейтон о вас столько слышала! Уверен, что вы привьете ей восхитительный вкус!

* * *

Когда польщенная баронесса с Офелией отошли, Рэдклифф, довольный работой, вернулся к Макдауэллу.

– Ну, Тоби, что скажешь? – шепнул он, взяв друга за локоть. – Свежа, невинна, все, как положено – ничего особенного, что даже скучно. И все-таки посмотри, как бы она ни старалась, она совершенно не вписывается сюда.

Макдауэлл поднял на графа водянистые голубые глаза.

– Только не говори, Рэдклифф, что она тоже…

– Бедный Тоби, тебе не хватает азарта. Ладно, иди. Веселись, как умеешь.

Похлопав шотландца по спине, Рэдклифф направился к группе декольтированных дам, которые тотчас растаяли от его обаяния.

* * *

Слухи себя оправдали – вызвав ажиотаж, в театр прибыла королева в сопровождении государственных лиц. Офелия впервые видела ее вживую и не успела вполне оробеть. По фойе шествовала шестидесятилетняя женщина в роскошном траурном платье[27], строгим и спокойным взглядом приветствуя публику, и все застывали в поклонах и реверансах. Но каково было удивление девушки, когда ее опекун отделился от массы и, с почтением поклонившись, свободно вступил с государыней в диалог! Виктория отвечала ему с легкой улыбкой. Через минуту он подозвал и Офелию. Видимо, даже королева наслышана, какое наследство свалилось на ее любимца.

– Если позволите, мэм, это молодая особа, состоящая у меня под опекой.

– Мэм, великая честь для меня… – смешавшись и чуть дыша от волнения, прошептала Офелия и присела в реверансе до самого пола.

Виктория посмотрела на нее мягко и покровительственно:

– Так это вы? Я, признаться, не ожидала увидеть вас такой… взрослой.

– Мисс Лейтон осталось два года до совершеннолетия[28], – вставил Дориан. – За это время я найду ей достойную партию для замужества. Такова последняя воля отца, мэм.

– Да, мы всегда должны чтить волю усопших, – воздев глаза к небу, ответила королева. – Что ж, мисс Лейтон, буду рада вас видеть на балу дебютанток. А вы, лорд Рэдклифф, сегодня, разумеется, в моей ложе. Нужно кое-что обсудить.

Виктория удалилась в зал, и все на ее пути снова застыли в поклоне, а Дориан победоносно посмотрел на воспитанницу.

– Можете нами гордиться, мисс Лейтон. Ее величество к вам благоволит.

– Вы в таком тесном знакомстве… с ее величеством… и королевская ложа… – Офелия на мгновение лишилась способности связно выражать мысли. Дориан Рэдклифф был очень непростым дворянином, раз свободно беседовал с седьмой королевой Великобритании и Ирландии и первой императрицей Индии.

– Учитесь! – рассмеялся он ее замешательству. – Пользуйтесь сполна плодами опеки: супруг такой чести вам не окажет. Развлекайтесь с мисс Карлтон, а я должен найти еще некоторых знакомцев. Мисс Адамс, какое удовольствие видеть вас здесь!

Последний возглас был адресован молодой черноволосой красавице, которая так и впилась в Рэдклиффа сверкающим взглядом.

– Граф! Мы с maman как раз о вас говорили!

Maman, сурового вида женщина в жемчугах, точно тюремный надзиратель, ни на шаг не отпускала от себя дочь. Однако при виде его милости она расплылась в медоточивой улыбке.

– Где же вы пропадали? – продолжала стрелять глазами мисс Адамс. – Будете сегодня нашим спутником! Возьмите мой веер!

– Я буду беречь его, как сокровище! Вы уже пробовали здешнее шампанское? Мой долг – вас угостить!

Про Офелию и думать забыли. Она взглядом проводила патрона, поражаясь, как легко он бросил ее ради другой, как держится с женщинами, с какой великосветской небрежностью смеется и шутит с ними. Первый любимец у всех, без изъятья, он наслаждался успехом, как человек, прекрасно знающий свое ремесло. Они уверены, что охотятся за исключительно выгодной партией, но он сам без труда подстрелит всех этих пташек. От такой мысли у Офелии по рукам снова пробежали мурашки, и она повыше подтянула перчатки.

Дабы отвлечься и улизнуть от дуэньи, девушка хотела вновь отыскать застенчивого, симпатичного ей Макдауэлла, но ее заметили какие-то дамы и джентльмены, немедленно окружили, предложили шампанское. Увидев, как ее подвели к королеве, с ней говорили охотнее; ей улыбались даже те, кто еще не был с нею знаком, ведь звание подопечной Рэдклиффа располагает к себе лучше всякой визитной карточки. Мисс Лейтон все больше погружалась в эту пучину и радовалась, что, имея средства и связи, вступить в праздный класс так нетрудно.

Постепенно публика перетекла в зрительный зал, все расселись, не прекращая смеяться и разговаривать. Дориан вовремя отделался от мисс Адамс и проводил воспитанницу в центральную ложу. Он занял место возле королевы, а Офелия с компаньонкой уселась от него по левую руку, чуть сзади. Занавес подняли.

Давали «Женитьбу Фигаро». Офелия любила эту оперу и с интересом принялась слушать. Однако со временем любопытство восторжествовало, и со сцены, где Фигаро и Сюзанна рядили, как лучше поставить брачное ложе, она перевела взгляд на зрителей.

Сразу после увертюры Рэдклифф начал доверительно перешептываться с королевой. Парламентеры и гости Виктории сидели с кислыми минами, и когда Офелия осмелилась на них обернуться, ее встретили таким взглядом, будто она совершила государственную измену. Что ж, невежливо глазеть на людей. С виноватым кивком девушка поспешила обратить взор в партер: она могла всласть наблюдать, как наслаждается высоким искусством высшее общество.

Офелия наивно полагала, что в театр ходят смотреть представление, но за происходящим на сцене следили немногие. Иные служители Эвтерпы[29], как решила она, прикрыли глаза, чтобы внимательней слушать, но они только дремали, вздрагивая на особо пронзительных нотах. Подслеповатые дамы усердно глядели в лорнеты на затылки впереди сидящих соседей; кто-то шепотом обсуждал светские сплетни, а большинство просто скучало. Благородный сплин разлился по лицам господ, пресыщенных развлечениями по самое горло: их уже распирало, но они требовали еще, не умея жить по-другому.

Когда объявили антракт, столичное общество высыпало из залы, как стадо на водопой. Опять общение, смех, шампанское; завзятые театралы критиковали игру, завзятые модники – платье соседки. Второй акт вызвал чуть больше энтузиазма и несколько чувствительных дам даже всхлипывали в платочек над судьбой покинутой и обманутой мужем графини. На сцене тучная Розина, раскрасневшись не то от сердечных волнений, не то от натуги, заливалась печальной Porgi, amor. Пели изрядно, но староватые, неповоротливые актеры так не походили на своих молодых и проворных героев, что драма превращалась в комедию.

Кончив говорить с королевой, которая теперь занималась гостями, Рэдклифф немного наклонился к Офелии и вместе с ней слушал арию, опершись рукой на барьер ложи.

Спустя минуту он склонился к ее уху и заговорил вкрадчивым голосом.

– Dites-moi, mademoiselle[30], – прошептал он Офелии, будто не хотел, чтобы их слушала миссис Карлтон, – неужели их душевные излияния не кажутся фарсом?

– У них прекрасные голоса, – смутившись этой интимности, ответила девушка. – Разве это не главное в опере? Чтобы все артисты были молоды и красивы, как их герои – огромная редкость.

– Тогда нам нужно новое поколение молодых и красивых артистов. Чтобы ласкали взор и могли изобразить страсть – настоящую, а не вымученную, – Рэдклифф прищурился. – Вы бы, мисс Лейтон, недурно смотрелись на сцене. Вы еще не отцвели и вам не чужды чувства, которые будоражат кровь и воображение.

От этих слов Офелия почувствовала себя так, словно ее раздели и выставили посреди людной площади.

– Да, вас бы на главную роль! Только не Розина, ни в коем случае! Сердца замужней дамы, к которой утратили интерес, вам не понять – куда вам с тщеславием Лорелеи. Вам подошло бы… амплуа Керубино. Куда лучше, чем этой корове.

На сцену грузно выбежал паж, немного уступавший в габаритах графине, и начал форсировать арию о том, как мечтает научиться любви.

– Керубино – неопытное создание, которое стремится любить. В вашей трактовке он был бы особенно интересен, ведь вы, я знаю, пели бы о любви совсем иного прядка, не возвышенной, не чистой и непорочной. О льве, а не единороге… Кстати, знаете, в чем ошибка графини? Альмавиву она слишком любила, а мужчин это так утомляет!

Рэдклифф улыбнулся так ядовито, точно между губ у него скользнуло змеиное жало.

– Завоевать ту, которая от вас и так без ума, не составляет труда. Попробуйте подчинить женщину, которая пылает к вам ненавистью. Быть может, еще страхом, омерзением, презрением. Но с ненавистью любопытней всего.

И все начиналось сначала… Гордая, богато одетая и всего час назад столь уверенная, Офелия хотела бы провалиться сквозь землю. Ей казалось, что и королева, и все зрители в зале прислушиваются к их разговору больше, чем к опере. Она чувствовала на себе взгляды их осуждения и опустила глаза, точно школьница, пролившая на чистый передник чернила. А что Дориан? Улыбнулся и взял бинокль, чтобы вернуться к спектаклю. Ему, как всегда, все сойдет с рук, а она даже разозлиться и достойно ответить ему не умеет, поскольку в такие минуты он обладает над ней какой-то таинственной властью.

После представления Рэдклифф взял подопечную за кулисы, чтобы подарить цветы примадонне, представил ее еще паре знакомых, а затем усадил в экипаж вместе с миссис Карлтон – сам же кликнул кэбмэна и уехал ночевать на городскую квартиру. Тишина и холод кареты после музыки, шума и блеска ошеломили Офелию, и она всю дорогу молчала, вполуха слушая болтовню компаньонки. Затих и Рэдклифф-Холл, где молодую хозяйку встретила немногословная миссис Бейли. Переступив порог спальни, Офелия краем глаза увидела себя в зеркале – с немного помятой прической, в платье, которое еще недавно надевала с такой радостью, – и на душе сделалось мутно. С чего бы, ведь ей так понравилось в обществе!

– Эмилия, раздень меня поскорее, – попросила она.

Улегшись в постель, Офелия не могла сразу заснуть. В голову полезли противоречивые мысли о поведении Рэдклиффа: да, он исполняет свой долг, тратится на ее туалеты, продвигает в высших кругах – но разве не из чистого самолюбия? Не похожа его игра на ухаживание. Мысль о том, что граф, вероятно, влюблен, была ей смешна и противна. Такой как он не променяет свободу на домашний очаг и не свяжет себя узами даже из прагматической цели.

– Дорогая, женятся лишь дураки, – ответил он сегодня даме, упрекнувшей его в холостяцком образе жизни. – Это такой же неписаный и непреложный закон, как английская Конституция.

Пусть Офелия не слишком опытна, зато знает, что влюбленные так себя не ведут. Даже коварные соблазнители из «Памелы» с «Клариссой»[31] льстят, исполняют капризы и делают комплименты – а Рэдклифф норовит нарушить ее спокойствие и уязвить странным сравнением. И при этом никаких вольностей – только взгляды и речи, которые мисс Лейтон, возможно, толкует по-своему.

С досадой ткнув кулаком подушку, Офелия перевернулась на другой бок, дабы не видеть над зеркалом ангелков-путти, чьи бесстыдные позолоченные тела поблескивали в свете луны. А если он прав, и все дело в ней, выбравшей льва? Нет, не любит она его! Да и способна вообще любить хоть кого-то – искренне, чисто? Недаром так жарко делалось ей от его шепота в ложе и так приятно млеет уставшее тело теперь от мысли об этом… Вдруг есть в его словах доля истины? Нет, она обязана разгадать, что у Рэдклиффа в сердце и на уме, чтобы не дать ему над собою власти.

Офелия встала и нащупала в полутьме умывальный кувшин, чтобы ополоснуть лицо студеной водой.

Глава 8

Дождями Альбион славится издревле, и над Рэдклифф-Холлом с утра сгрудились тучи. Бросаясь с высоты, капли звонко разбивались о крышу.

Офелия тенью бродила по дому, который после вечера в опере представлялся ей пустым и безрадостным. Ей бы ликовать, что Дориан живет в городе уже больше недели, только без него еще мучительнее и мысли не оставляют в покое.

Изголодавшись по обществу, Офелия не сторонилась теперь и компании слуг. К примеру, на днях она заглянула в кладовую, где проводила ревизию экономка. С Сарой Бейли за все время житья в Рэдклифф-Холле Офелия говорила даже реже, чем с Томасом: такой собранной и деловитой казалась старушка. Хозяину на глаза лишний раз не покажется, праздно судачить не станет – одним словом, безупречная прислуга безупречного господина. Офелия долго не решалась к ней подступиться, да и теперь тянула время не интересными ей хозяйственными вопросами.

– Вы давно здесь служите? – наконец, решилась она.

– Порядком, мисс, застала еще старого графа.

– А нынешний лорд Рэдклифф… Что он за человек, как вы считаете?

– Молодой-то хозяин? – от удивления миссис Бейли оставила считать склянки. – Господь с вами, мисс Лейтон, мне ли судить?

Но Офелия осмелела настолько и для верности встала к комоду вплотную.

– Прошу вас, скажите! Я никому не передам, обещаю.

Старушка поколебалась, хуже ли будет говорить о хозяине в его отсутствие или отказаться удовлетворить любопытство его подопечной. В конце концов, миссис Бейли смягчилась, и ее увядшие руки снова запорхали у банок с вареньем.

– Если хотите мое мнение, мисс, наш молодой господин – человек многих достоинств. Учен, деловит. Всем пошли Господь такого хозяина! Уж сколько на свете живу, ни разу не жаловалась. Да что я, мисс Лейтон, вам и самим все известно.

– И вы не видите в нем ни единого недостатка или, допустим, какой-нибудь странности в его поведении? – не желала униматься Офелия. Конечно, прислуга души не чает в хозяине, но неспроста ведь сама она чувствует… ох, неспроста!

– Бог с вами, какие у него недостатки? – сдержано улыбнулась домоправительница, скрипнув створками шкафчика. Правда, помолчав немного, добавила: – Разве только, неверующий, если это можно недостатком считать. Не было случая, чтоб просящему не подал, но сам в церковь – ни ногой. Лорд Рэдклифф предан науке: ему что вера, что пустоверие. Нынче молодые мир видят по-своему. У него склад ума не такой, как у нас с вами… да это уж совсем не мое дело.

Казалось, из миссис Бейли больше слова не вытянешь, но, она, вдруг припомнив еще, подхватила:

– Бывает… вхожу в комнату получить приказания, а он все сидит, на огонь в очаге смотрит и размышляет. О чем, одному Богу известно. Постоянно в разъездах: то в обществе, то за границу. Пока вы не приехали, здесь и не бывал вовсе… Только не подумайте, мисс Лейтон, что я наговариваю, Боже упаси! Просто ваши вопросы… Я и правда мало знаю о нем, он ведь со мной не беседует, кроме как по хозяйству – да и не должен. Право, нашли, кого спрашивать!

Свое расследование мисс Лейтон решилась продолжить в Сиреневой гостиной, которая была полна жизни даже в унылую пору. Споря с барабанной дробью дождевых капель, в камине трещал веселый огонь, звоном вторили им спицы в руках миссис Карлтон. Она придвинула кресло поближе к окну, чтобы лучше слышать песню дождя и радоваться, что на улице льет, а здесь тепло и уютно.

– Ужасный дождь, правда, миссис Карлтон?

Опустившись в свободное кресло и подхватив клубок шерсти, Офелия размотала нитку, чтобы старушке было сподручней вязать.

– Не говорите, голубушка, как из ведра!

– Я посижу с вами немного?

Взглянув в окно, по которому сбегали тонкие струйки, Офелия нарочно озадачила миссис Карлтон молчанием.

– А расскажите мне о вашем племяннике! Все, что знаете о его жизни, семье. И почему лорд Уильям переехал вдруг в Эссекс?

Элизабет Карлтон удивилась расспросам, но Офелия цепко держала клубок и не отпускала ей нитку. К счастью, тетушка была от природы болтлива.

– Что ж, дорогая, – причмокнула она губами, готовясь к рассказу. – По правде сказать, я лорду Дориану только на словах тетка, а так – седьмая вода на киселе. В поместье жить он меня по доброте пригласил аккурат перед вашим приездом. Но в молодости я действительно знавала его отца, упокой Господь его душу! А когда вышла за милого Сайласа, спаси Господь и его, грешного, уехала на другой конец Англии. Сайласа уже двадцать лет как не стало, а он ко мне приходит во сне и говорит растерянно и ласково, как при жизни: «Лиззи, где же мои выходные кальсоны? Ты мне, душечка, не успела сказать…»

Офелия улыбнулась этим словам, но упрямо не выпускала клубок.

– А лорд Уильям?

Со слов знакомых миссис Карлтон выходило, что в юности Уильям был славный, но больно беспечный и ветреный. Почти сразу промотал в карты отцовское состояние («Да будет и ему земля пухом!» – вставила тетушка, говоря о Дориановом деде). Дошло до того, что и Рэдклифф-Холл, фамильная гордость, едва не ушел с молотка. И лорд Уильям, скрепя сердце, открыл с одним ловким товарищем дело: поставил все на торговлю с колониями и в итоге не прогадал.

– Где видано, чтоб аристократы работали! – посетовала рассказчица, продолжая вязать. – Это племянник с рвением берется за труд, а батюшка его, как мне рассказывали, иной был. Но не каждому чужой ломоть сладок: смирился, денег скопил. После сорока надумал жениться. Была одна мисс, Кэтрин Гамильтон, ей минул шестнадцатый год. Увидел и влюбился без памяти!

А дальше, дорисовала Офелия, все было как в книгах: родители Кэтрин не стали противиться, возложив на жениха большие надежды, а сама она, хоть и чуждалась сперва мужа, который ей годился в отцы, разглядела в нем доброе сердце и ответила горячей взаимностью.

– Я видела новую леди только раз, когда навещала лорда Уильяма в поздние годы. Мила, добра, жизнерадостна – сущий ангел! Даже слуги между собой звали ее ласково госпожой Кэти. Красавица, только недужлива с детства, как хрупкий тепличный цветок…

Офелии живо вспомнился портрет дамы в синем из галереи. Так вот какая она, славная госпожа Кэти!

– Что за парой они с графом были! Не все браки, голубка, строятся на любви, но им судьба щедро сыпала милости. В первый же год народился наследник – наш Дориан. В няньках у него ходила моя родственница, Джейн Моррис. Она мне и рассказывала, что у них да как. У лорда Уильяма дела сразу в гору пошли. Племянник говорил, что тот был членом какой-то Компании в Индиях, да я ничего в этом не смыслю. Но главное, выкупили поместье! Переделали так, что любо взглянуть: пристроили флигели, где оранжерея с библиотекой, все со вкусом, по моде…

Как ни хотелось Офелии поторопить тетушку, ее рассказ лился тягуче и плавно под бряцание спиц. Вот подрастает, окруженный вниманием и заботой, маленький Рэдклифф. («Дамы всё детей на нянек и мамок бросают, – ворчала рассказчица, – а леди его с колен не спускала»). Джейн Моррис не видала ребенка светлее и ласковее, чем Дориан. Он не пошел ни в мать, ни в отца, но какими большими и чистыми у него были глаза, как радостно они сияли! И каким звонким смехом он заливался!

– Не верится даже, что это племянник… Я его в детстве не видела, но Джейн Моррис лгать не умела: говорила о нем всякий раз с блаженной улыбкой, так уж к нему привязалась. Да и он ее за родную считал…

Увлекшись, старушка не заметила, как застыла в изумлении ее слушательница. И это ее опекун? Ни разу не слышала она чистосердечия в его смехе, не встречала привета в полуулыбке. Всегда собран, себе на уме… Сфинкс без возраста, о нем ли сейчас идет речь?

Голос у миссис Карлтон успел помрачнеть. Лорд Уильям, как она выразилась, сполна отплатил за грехи юности. Все чаяли, что леди Кэтрин с годами окрепнет, но проклятая чахотка точила ее изнутри. Роды она перенесла тяжело, и врачи запретили ей иметь еще детей, как ни хотел того Уильям. Хотя она жила еще несколько лет, окруженная заботой, угасала, как свечка. Бедный граф не находил себе места, и Джейн Моррис не могла смотреть без слез, как она мается… а весной, когда природа потянулась к первому солнцу, милой госпожи Кэти не стало.

– Уйти такой юной! Одно утешенье, голубушка, что душа ее теперь в лучшем мире.

В старческих глазах набухли от жалости слезы, и даже у Офелии подступил к горлу комок.

– Смерть леди стала, безусловно, ударом для всех. Убитый горем хозяин превратился в угрюмца, сделался резким и нелюдимым. В работе погряз, точно на ней весь свет сошелся… И племянника было теперь не узнать. Ему пять лет только от роду, а повзрослел в одночасье, замкнулся. Нянька забыла его радостный смех, а там различила и первое равнодушие, и гордыню. Не юный лорд, а подменыш[32]! Лорд Уильям поощрял в сыне ученье, только не баловал, в ежовых рукавицах держал: строгость, занятия по часам. Сара Бейли, когда пришла служить к Рэдклиффам, говорила, дом был полон прислуги: учителя, гувернеры, лакеи. Не то что теперь.

«Теперь-то он и дворецкого себе не возьмет, будто боится пустить в Рэдклифф-холл лишних людей, – подумала Офелия. – Не верится даже».

– За что племянник ни брался, все у него спорилось: науки, языки, музыка – душа радуется! А еще стрельба, фехтование, всего и не перечислишь. Отцовским делом овладел рано. И пусть бы, дорогая мисс Лейтон, да только однажды… Об этом мне поведала Моррис, которая еще жила с господами, хотя племянник был уже молодой человек. Они поехали с отцом посмотреть, как ведутся в Рэдклифф-Холле работы, и между ними вспыхнула ссора – страшная! Отчего, одному Богу известно. Больше они и не разговаривали. Думается, племянник какую-то обиду на отца затаил. Он вскоре стал здесь полноправным хозяином, а лорд Уильям оставил общество и уехал в деревню…

Разрозненные кусочки собрались воедино. Теперь Офелии ясно, отчего Дориан почти не говорит об отце, и то больше в шутку или с издевкой. Вот почему он не хранит ни одной его фотографии, да портрет с третьего этажа, верно, не просто исчез. Рэдклифф даже не ездил на похороны… Может, лорд Уильям и саму ее взял под крыло, чтобы смягчить боль утраты сначала жены, потом сына. Хотя это, должно быть, уже ее домыслы.

– Мне бывает жалко племянника, – вздохнула рассказчица. – Живет без семьи, без друзей, хотя и в обществе, и богатство несметное. Слухи и до меня доходят. Я им не верю, мисс Лейтон, и вам не советую, но давеча в опере толки были, будто он душу нечистому продал, чтобы так возвыситься. Прости меня, Господи, за такие слова!

Старушка набожно перекрестилась, а у Офелии внутри вдруг все поднялось, и она, сама себе удивляясь, с жаром воскликнула:

– Чепуха! Он талантлив, я знаю, он все заслужил трудолюбием, а завистники и мизинца его не стоят!

Сказала и прикусила язык: с чего бы ей защищать Рэдклиффа? Да, он властный, надменный, жестокий. Порой кажется темным, но он не связан с силами зла.

– Отрадно, дорогая, что вы его почитаете, – кивнула миссис Карлтон. – Мало ли злых языков! Мой Сайлас всегда говорил: не суди, да не судим будешь.

Стихал шум дождя за окном. Потрескивали дрова, мелькали в руках тетушки умелые спицы. Офелия перекатывала между ладоней клубок, обдумывая все услышанное. Что бы то ни было, по возвращении графа, она, возможно, посмотрит на него чуточку по-другому.

Клубок скатился с колен. Глянув в окно, Офелия увидела, что тучи отползи к горизонту и небо светлеет.

– Миссис Карлтон, дождь давно кончился! – весело возгласила она, точно при виде солнца с души у нее упала тяжкая ноша. – Я пойду в сад!

И, соскочив с кресла, она пробежала мимо компаньонки.

– Не промочите ноги, голубка! – взволнованно крикнула вдогонку старушка, но молодежь в который раз манкировала ее наставлениями.

Мягко, совсем незаметно, подкрался на цыпочках вечер, и на фронтоны особняка опустилась бархатная темнота, а в окнах зажегся свет.

Граф прислал весточку, что опять останется в городе на ночь, и домочадцы стали отходить ко сну без него.

– Какой племянник заботливый! – расплылась в улыбке миссис Карлтон, показывая его записку Офелии. – И про вас не забыл!

Пробегая глазами красивый почерк Рэдклиффа, девушка только презрительно фыркнула: «Убедитесь также, что мисс Лейтон весь день была паинькой и выпила перед сном теплого молока». Перед глазами у нее возникла ухмылка Дориана, а елейный голос добавил: «…или вы предпочтете что-то более горячительное?» С чего она вообще возомнила, что после откровения тетушки между ними что-нибудь переменится? Тайком от миссис Карлтон записка порхнула в камин.

Закутавшись в пеньюар, Офелия сидела на пуфе у зеркала, а горничная бережно вынимала у нее из волос шпильки и распускала мягкие волны, отливавшие в свете ламп тусклым золотом. Сумрак спальни располагал к гаданиям и историям о призраках у камина, и даже два светлых девичьих лица в отражении казались потусторонними. Невольно засмотревшись на них, Офелия о чем-то задумалась. Она больше не чувствовала к рыжей горничной неприязни. Пиббоди, ее бывшая наперсница, еще не забылась, но была уже отголоском прошлого, которого не вернуть, а Эмилия оказалась милой и чуткой. Ее отчужденность оказалась робостью, а холодная исполнительность объяснялась желанием угодить. Немудрено, ведь все годы служения в Рэдклифф-Холле девочка лишь выслушивала хозяйские приказания.

– Эмили, – ласково проговорила мисс Лейтон, глядя на нее через зеркало, – скажи мне, только честно: что ты думаешь о лорде Рэдклиффе?

– О хо… о хозяине? – горничная едва не выронила гребень из рук и часто заморгала, не понимая, в чем подвох. – Право, мисс, что мне сказать? Он прекрасный хозяин, добрый и снисходительный…

– Нет, я не о том! Что у него за характер? Ты ведь здесь достаточно долго, чтобы иметь о нем мнение.

– Ей-богу, мисс Лейтон, я девушка бедная, простая, как я посмею? Он мною недоволен, с-скажите? – запиналась служанка. От волнения ее йоркширский выговор стал сильнее, а румянец потемнел до того, что не стало видно веснушек.

– Да нет же, он ни при чем! Просто мне любопытно. И не дрожи так, дорогая! Обещаю, разговор останется между нами.

– Я… Его милость… – икнула Эмилия, все еще опасаясь, что госпожа поймает ее на грехе. – Лорд Рэдклифф чудеснейший из мужчин! Ей-богу, мисс Лейтон! Не подумайте, чтоб я знала много мужчин… Ох, Боже мой, до чего я глупая! Вы не обессудьте. Он такой, что лучше не выдумаешь… Лучше, чем на портрете.

Офелия не помнила, чтобы в галерее она видела портрет Дориана, и хотела спросить, но побоялась спугнуть служанку.

– Нас, слуг, лорд облагодетельствовал, а ко мне он добрее, чем следует. Я ведь из простых… Кроме как угодить ему прилежанием, я больше не чаю…

Эмилия говорила с чувством, спотыкаясь и путаясь, и гребень в руке немного подрагивал, а глаза горели особенно ярко.

Офелия все поняла. Ей вспомнилось, как девочка заливалась краской всякий раз, как подносит хозяину чай или принимает пальто у дверей, как неловко опускает ресницы, чтобы – не дай Бог! – не встретиться с взглядом сердоликовых глаз. Возле него она не знает, куда себя деть, а от насмешливой полуулыбки, собранная и аккуратная, становится отчаянно неуклюжей. В прошлый четверг, например, разбила ценную чашу, которой хотела украсить обеденный стол, а потом полумертвая ходила по дому, пока не решилась хватить о край комода два блюдца из своей скудной утвари (по йоркширской примете, за одной потерей должно последовать еще две). А однажды, когда хозяин посмотрел на Эмилию чересчур откровенно, она едва не опрокинула на него чайный сервиз. К счастью, положение спас сам Рэдклифф, поймав летящую на пол посуду.

Странно, как Офелии не приходило на ум, что юная служанка бесповоротно влюблена в своего господина. Это открытие ее ничуть не обрадовало – вместо сопереживания ее кольнуло нечто, похожее на досаду. Не ревность ли? Нет-нет, ведь ей Рэдклифф даже не симпатичен: просто она слишком заботится об Эмилии, чтобы потакать ее неразумному увлечению.

– Что-то не так, мисс? Я так и знала, что мои глупости вас рассердят!

– Нет, я не сержусь, – Офелия сдержанно улыбнулась. Она размышляла, как лучше начать. – Скажи, есть у тебя в приходе возлюбленный? У такой славной девушки есть непременно!

– Нету, ей-богу, мисс, нету! – пугливо возразила Эмилия. – То есть, Вильям Морриган, клерк из компаний хозяина, ходил свататься, покуда хозяин в Индиях был. Да как я уйду… Лорд меня на такое место взял, такое добро сделал…

Офелия закусила губу.

– Давно он тебя принял на место?

– Ровно как в Индии уехать изволил. Я из деревни, мисс, у меня и ума только служить. Бывшие хозяева дали рекомендацию, и лорд меня вместо прежней горничной взял.

– А с ней что же стало?

– Хозяин дал ей расчет. Говорил, она нечестивая и нечестная: ей нельзя было здесь оставаться… Ох, простите, мисс Лейтон, простите!

Офелия отвела взгляд. Не маленькая она, понимает, зачем ту девушку выгнали – по крайней мере, думает, что понимает. Да и не видела она разве, как Рэдклифф ведет себя с женщинами? В Лондон постоянно катается… Глупо полагать, что там он занят работой. Интересно, сколько их было и любил он хотя бы одну?

– Скажи, а граф оказывал тебе знаки внимания? – как бы между делом поинтересовалась она у Эмилии.

– Мисс Лейтон, как можно!

– Что ты трясешься, глупышка? Я ведь для твоего блага…

Горничная мялась и виновато жевала губу.

– Лорд всегда вежлив был. Со мною-то! А как из Индий вернулся… не знаю, как сказать, мисс, но вести себя стал чудно́… Молчит, глядит жутко и улыбается, аж душа в пятки! А иногда что-нибудь скажет… Я спешу в комнатах убираться, а он мне навстречу по коридору – за окном вечер, темно. А он вплотную, что ни попятишься, ни увернешься… Поправил мне волосы и сказал, что я подросла и стала хорошенькой…

Коснувшись завитка рыжих волос, Эмилия побагровела и замолчала.

Офелия уставилась на крышку туалетного столика. Взгляды, улыбка, полночи без сна… Только Офелию он красивой не называл. А со служанкой чего церемониться? От экономки и тетушки не услышишь таких откровений!

Эмилия, давно кончившая заплетать косы хозяйке, кротко сложила на переднике руки и чуть не рыдала. Она видела, что не доставила ей удовольствия, и боялась потерять дорогую ей дружбу Офелии, а вместе с ней, вероятно, и место. Но госпожа, встав, улыбнулась, хотя взгляд ее был полон серьезности.

– У тебя нет причины тревожиться: ты не сказала и не сделала ничего дурного. Знай, что я желаю только добра и, хотя в этом доме я гостья, в обиду тебя не дам. Милая Эмили! Я, как подруга, обязана напомнить тебе, что девушкам в нашем возрасте вдали от семьи надлежит быть особенно осторожными. Ты чудесная девочка, и я не хочу, чтобы досадная ошибка искалечила тебе жизнь. Не бойся сказать, если кто-нибудь недостойно будет с тобой обращаться. В тебе я уверена – просто не забывай моих слов.

Офелия погладила ее по щеке и сентиментально заключила в объятья. Оторопев, служанка прижалась к ней, плача от благодарности и лопоча: «Ей-богу, мисс Лейтон, вы так добры, так добры!»

Преисполнившись сестринской заботы, Офелия почувствовала себя мудрее и старше. Но обошлось ли здесь без лукавства? Быть может, эта проповедь была надиктована ей из более эгоистических целей?

– Ей-богу, мисс Лейтон! – в десятый раз воскликнула Эмили, когда девушки отпустили друг друга. – Вы чудеснейший человек – во всем белом свете! Я все-все сделаю, чтобы оправдать ваши чаяния!

– Я, милая, в этом не сомневаюсь. Теперь ступай, у тебя завтра много работы. И помни о нашем маленьком уговоре.

Когда после многочисленных книксенов Эмилия оставила свою госпожу в одиночестве, та снова опустилась на пуф и бросила отрешенный взгляд в зеркало, где едва ли узнала себя. Призрак ребенка, о котором говорила миссис Карлтон, растаял, как воск от огня. Офелия больше ни на секунду не помышляла о возвращении в Эссекс: она уже слишком втянулась в игру, чтобы отступить хоть на шаг.

Посмотрев в зеркало взглядом, способным топить корабли, Офелия потушила в комнате свет.

Глава 9

На следующий день Рэдклифф, веселый и обаятельный, вернулся домой и первым делом осведомился у миссис Карлтон:

– Как поживает моя протеже? Не успела она без меня отбиться от рук?

А потом добавил, обращаясь к Офелии:

– Надеюсь, вы, по моему наказу, выпили перед сном теплого молока?

– Я его с детства терпеть не могу, – парировала она. – Вас, видимо, маменька не заставляла, а то бы знали, что это за гадость.

Эмилия, прижимавшая к себе плащ хозяина, в ужасе разинула рот, а миссис Карлтон с глуповатой улыбкой хлопнула несколько раз глазами. Офелия и сама спохватилась, поняв, что, упомянув маменьку, хватила лишнего: будь она девочкой, ее за такую дерзость отхлестали бы по рукам розгой. Только она уже взрослая, и распоряжаться ею некому! До чего хотелось ей посмотреть, как изменится в лице Рэдклифф! Пусть даже рассвирепеет – ведь это значило бы, что святая память о леди Кэтрин еще жива в его сердце… Но этого не произошло. Граф лишь слегка удивился, что ручная птичка посмела его клюнуть.

– Пойдем в сад, Эмилия, соберем роз для столовой, – сказала Офелия горничной, уводя ту подальше от Рэдклиффа. Теперь-то она не даст ему оставаться с ней наедине.

Последующие дни мисс Лейтон была начеку. Она изо всех сил пыталась доказать патрону, что тоже умеет язвить и насмешливо улыбаться, находила предлоги не идти к нему, когда он ее звал, и всегда таскала с собой Эмилию, отвлекая ту от работы. Рэдклифф, однако, оставался глух к ее провокациям, безнаказанность пьянила Офелию, и она сама не заметила, как стала утрачивать бдительность.

* * *

– Ба, вы сегодня быстрее меня собрались! – заметил однажды Дориан, входя в гостиную, где уже стояла Офелия, чтобы ехать на прием к Эшенбертам.

– Подозреваю, что из вашей коллекции мудрено выбрать галстук, лорд Рэдклифф. Вам бы нанять камердинера, а то можно на прием опоздать, – сдерзила мисс Лейтон, а про себя еще добавила: «Или ты, как огня, боишься в доме лишних мужчин?»

На этот раз Рэдклифф впервые нахмурился.

– Мисс Лейтон, я вижу, что вы своим поведением в последнее время хотите меня уязвить. Неужели я вас чем-то обидел?

И он сделал к Офелии шаг, в котором она прочитала угрозу и инстинктивно заслонила грудь книгой, которую держала в руке.

– Что это? Вы заинтересовались Овидием[33]?

На томике, который, как щит, держала Офелия, красовалась золоченая надпись «AMORES». Эту книгу (немного выдававшуюся вперед) она сняла с полки, чтобы скрасить скуку от ожидания.

– Вы свободно читаете на латыни? – поинтересовалась Офелия, увидев, что Рэдклифф перевел внимание на AMORES.

– Латынь я изучал еще в Итоне[34], без нее никуда, – улыбнулся граф, окончательно забывая о раздражении. – Вам, наверное, представляются профессора, из которых едва не сыплется песок, и уроки грамматики, где клонит в сон от зубрежки. Но у меня особая привязанность к этому языку. Поверьте, мисс Лейтон, раз услышав латинскую речь, в нее можно влюбиться.

Как бы невзначай опершись ладонью на шкап, Дориан еще больше сократил расстояние между собой и Офелией, и пряный аромат одеколона жаром опахнул ее щеки, как тогда, в саду… Ей бы извернуться, попятиться, но Рэдклифф как бы невзначай стоял в проходе, и даже миссис Карлтон, всегда бессменным часовым сидевшая в гостиной с рукоделием, ушла собираться к приему. Девушка поняла, что они здесь одни.

– Однако… Куда мне до вас с моим убогим французским… Сколько же вы знаете языков?

– Французский – как дворянин, хиндустани – как предприниматель. Из итальянского – только азы, совсем нет времени упражняться. Немецкий начинал, но бросил, а балладу о Лорелее заучил наизусть – как знал, что выдастся случай продекламировать. Древнегреческий еще со школы из головы выветрился. Латынь… от латыни я до сих пор получаю огромное удовольствие. Античные люди обладали гармонией во всем, и я таким образом стремлюсь к ним приблизиться, хотя, как видите, мисс Лейтон, до совершенства мне далеко.

– Нет, Дориан, вы и есть совершенство!

Офелия сказала и насилу сдержалась, чтобы не отхлестать себя по щекам: как у нее язык повернулся сказать это вслух?! Еще и по имени[35]! Теперь все погибло!

Рэдклифф великодушно сделал вид, что не заметил чудовищной оговорки.

– Хотите подольститься, мисс Лейтон? Неужели во мне действительно нет недостатков?

– Быть может, только ваш мрачный секрет. Хотя, это, скорее, достоинство.

Рэдклифф сощурил глаза.

– А я предостерегал вас от страшных романов. Значит, вы верите в мой мрачный секрет?

– В книгах такие, как вы, всегда что-то скрывают.

– Вы, разумеется, столько читаете, чтобы меня разгадать?

– Вы сами говорили, что я опасное существо.

Офелия не знала, что умеет так говорить с Дорианом. По случайности посмотрев в глаза василиску, она не окаменела, а стала только смелее – и василиск отступил. Убрав руку, опекун отстранился, позволяя девушке свободно вздохнуть. Его улыбка уже не была столь насмешливой.

– Досадно, что вы не знаете латыни, мисс Лейтон, – заключил он, возвращаясь к Овидию, – на ней человечество выражало свои лучшие мысли. Отчего вы не католичка… Правда, в молитвах латынь выхолощенная и безвкусная: то ли дело – римская лирика, как у того же Овидия. Уверен, вам бы пришлось по душе. Но мы заболтались! Томас давно запряг! Вы что, в этом собрались к Эшенбертам?

Рэдклифф осмотрел воспитанницу с макушки до кончиков туфель, будто только что увидел ее.

– Нет, никуда не годится! Наденьте зеленое шелковое, что я заказал на прошлой неделе.

Офелия покраснела от гнева, но спорить не стала.

– Поспешите! – махнул рукой Рэдклифф, возвращаясь к опекунскому тону. – Вы правы, так и опоздать можно, а опоздавших лорд Эшенберт сажает возле себя и заставляет весь ленч слушать историю его юности. Мало приятного: уж поверьте, я проходил. Жду вас в карете. Кстати… – бросил он, исчезая за бархатной дверной портьерой, – не забывайте, что будет много богатых холостяков. Может, хоть это вас поторопит.

Прислонившись спиной к шкапу, Офелия сделала глубокий вдох, чтобы не закричать на всю комнату. Заметила, что по-прежнему прижимает томик «AMORES», и с раздражением затолкала обратно на полку. Видит Бог, Рэдклифф еще заставит ее поплатиться за смелость.

В гости молодые люди действительно явились последними, но его милость изящно спасся, упорхнув к дамам, а вот Офелию шамкающий лорд Эшенберт усадил от себя по правую руку и потчевал мемуарами вплоть до десерта. Как мучительно ждала она освобождения, чтобы выместить накопившуюся злобу на Рэдклиффе! – но он, не дав подопечной отправиться к дамам в гостиную, отослал ее вместе с теткой домой, а сам укатил куда-то веселиться с компанией с ленча. Хорошо хоть, что таким образом его месть состоялась, и Офелия сможет уснуть, не опасаясь за утренний разговор.

До чего вы наивны, мисс Лейтон!

Отпустив горничную, Офелия уже нежилась в мягкой постели, но стоило ей протянуть руку, чтобы потушить лампу и задернуть полог, как раздался тактичный стук в дверь.

– Кто там? Ты, Эмили?

– Увы, всего лишь ваш опекун. Разрешите войти?

Офелия так и подскочила в постели и натянула одеяло до самого подбородка. Сон как рукой сняло.

– Что-то случилось, лорд Рэдклифф?

Воображение уже неслось с прытью необъезженной кобылицы, в красках рисуя поместье, охваченное посреди ночи пламенем, и графа, который, рискуя жизнью, с влажным платком у рта бегает по этажам, чтобы вызволить домочадцев. Увлекшись, Офелия не подумала, что на волоске от смерти таким тоном не говорят.

– Быть может, вы потрудитесь открыть? Неудобно кричать через дверь, – послышалось недовольство хозяина, который вынужден обивать пороги в собственном доме.

– Минуту!

Не ведая, что творит, Офелия босиком прошлепала к двери и повернула ключ, торчащий из скважины, потом, на бегу накидывая капот, опрометью кинулась обратно и, не сообразив устроиться в кресле, присела на постель.

– Входите…

Ее голос предательски дрогнул, и Офелия тотчас отругала себя за покорность, но Рэдклифф уже принял приглашение.

С его приходом в комнате стало светлее, только свет исходил, казалось, не от принесенного им бронзового трехсвечника, а от него самого. Одет он был так же, как на приеме: черный пиджак, изумрудная булавка в шейном платке; даже перчаток не снял. Его и в часы домашнего отдыха редко застанешь в халате и комнатных туфлях, но безупречность костюма заставила Офелию явственнее ощутить свою наготу. Ведь не стал бы он приходить к ней при всем параде, если б надеялся… Да и в складке губ ни тени непристойной улыбки. Рэдклифф имел скорее вид добропорядочного папаши, который пришел пожелать сладких снов маленькой дочке.

– Похвально, что вы, как предусмотрительная девица, запираете на ночь дверь, – одобрительно кивнул он. – Отчего вы напугались, будто я собираюсь вас съесть? Всего-то хотел пожелать вам доброй ночи, раз вы так поспешно покинули меня на приеме.

Приглядевшись, Офелия заметила горевшее золотом слово «AMORES».

– Хорошо, что вы не успели потушить свет. Я все вспоминал наш утренний разговор и сокрушался, что вам незнакома прелесть латыни. Всего одна элегия – их лучше всего читать на ночь. Считайте, что это знак нашего примирения. Если вы не возражаете против этой невинной затеи, разумеется.

Рука Офелии уже потянулась к звонку, чтобы вызвать Эмилию, а та пусть поднимет шум, разбудит миссис Карлтон, слуг! Пусть полюбуются на молодого хозяина! Решил, что раз ему все позволяется в свете, то и к ней в спальню можно свободно ходить?! Интересно, он ко всем таким же манером наведывается? И не хочет она вовсе мириться: вот как выставит наглеца за порог!

Сверкая от гнева глазами, она с непоколебимой решимостью произнесла:

– Прошу вас, лорд Рэдклифф, мне было бы очень интересно послушать!

Офелия Лейтон уже второй раз на дню мысленно нахлестала себя по щекам. Безумная, что натворила! Если она уже не отдает себе отчета в словах и поступках, что-то будет потом?

Рэдклифф, слегка растянув губы в улыбке, поставил канделябр и уселся в кресло у изножья кровати. Их разделяла только длина ее огромной постели: слишком много для любовников, но бесконечно мало для опекуна и воспитанницы. Пытаясь сохранить пристойный вид, Офелия неловко закуталась в капот и собрала вокруг себя одеяло. В спальне ей было жарко, как в пекле, хотя угли в камине истлели.

– Публий Овидий Назон написал любовные элегии в двадцатилетнем возрасте, – начал Дориан, раскрывая томик у себя на коленях. – Названию его произведения в нашем языке нет точного перевода. Amores – это «любовь» во множественном числе. Сегодня я прочту вам одну из любимых элегий, в которых Овидий блестяще уподобил любовь военной службе.

«Ох, неспроста он говорит о войне», – промелькнуло в голове у Офелии.

– Не задумывайтесь над содержанием: просто вслушайтесь в речь. Я хочу, чтобы вы почувствовали ее природную красоту, как в «Лорелее».

Militat omnis amans, et habet sua castra Cupido;
    Attice, crede mihi, militat omnis amans[36]…

Рэдклифф не слукавил, сказав, что в латинскую речь можно влюбиться. Он начал протяжно, и непонятные, но мелодичные звуки цеплялись один за другой и сливались, как ручейки, в полноводное море, которое обступило Офелию и с запада, и с востока. Ее постель была островом, и девушка отдалась течению волн, рискуя утонуть.

Он немного ускорился, роняя мертвые слова отдельными каплями – как виноградины, таящие страсть вина в римских амфорах. Слова то пульсировали под языком, то снова стекали по губам томно и вязко, как отравленный мед. Офелия ослабила хватку, и пальцы уже не так цепко держались за одеяло. Запах одеколона, похожий на кардамон или ладан, ударил вдруг в голову, и она в истоме прикрыла глаза. Грудь ее вздымалась и опускалась в такт дистиху, монотонность циклических строф усыпляла. Форма без содержимого явилась полым сосудом, в который Офелия вливала все образы, которые рождало ее подсознание. Воистину, голос Рэдклиффа создан для поэзии, и сейчас, в смуглом сумраке спальни, с латынью, звучал во всю мощь.

Qui nolet fieri desidiosus, amet!

Элегия закончилась, и Офелия выдохнула со смешанным чувством облегчения и досады, однако у Дориана даже мускул не дрогнул.

– Понимаете теперь, сколько жизни в языке, который пренебрежительно считают мертвым? Впрочем, ваше впечатление будет неполным без перевода.

Рэдклифф вновь склонил голову над страницей, и Офелия смутно припомнила, что в этом издании были, кажется, только латинские стихи: читай он по памяти или переводи сходу, она уже ничему не удивится.

Каждый любовник – солдат, и есть у Амура свой лагерь;
Мне, о Аттик, поверь: каждый любовник – солдат[37].

Теперь элегия затрагивала не только чувства, но и разум. Овидий подсмеивался над военным делом, к которому приравнивал хитрости любовных похождений, щедро сдабривая стихи примерами из мифологии. Так легко, так игриво – для атмосферы будуара и выбрать лучше нельзя. Офелия убаюкивалась, но пробуждалась как Ева и Женщина – не любовью, не касанием, а велением слова. Она падала и все отчетливее ненавидела Дориана за то, что он вытягивает из нее приземленные страсти, когда ей уготовано быть чьей-то женой – домашним ангелом, который следует зову добродетели, а не фривольной элегии. Дориан же, напротив, в потемках комнаты, в сокровенном свете свечей чувствовал себя в родной стихии.

Я и сам был вял и для отдыха нежного создан:
    Ложе и тихая жизнь сердце смягчили мое;
Но кручина по деве прогнала безумную леность
    И приказала служить в лагере строгом ее,
Вот и подвижным я стал и войны ночные ведущим:
    Кто от лени бежит, пусть тот полюбит скорей[38].

Дочитав эти строки, Дориан закрыл книгу.

– Признайте, мисс Лейтон, такие стихи и правда приятнее всего читать на ночь. Надеюсь, вы получили от них такое же удовольствие, что и я.

Рэдклифф встал и приблизился к девушке. Ее сердце забилось сильнее, но, когда, он наклонился над ней, ее охватил истинный страх, и она, скинув оцепенение от латыни, дернулась назад.

– Вы что себе позволяете?!

– Я только хотел поднять одеяло: глядите, оно совсем сползло на пол! Уж не думал, что после всего, что я для вас сделал, вы будете обо мне такого нелестного мнения!

С видом оскорбленной добродетели Рэдклифф подхватил измятое одеяло и положил рядом с Офелией, ни разу, даже случайно, не прикоснувшись к ней. Затем потушил ее лампу и забрал свой канделябр, забыв на столике томик стихов.

– Я же говорил вам, что не кусаюсь. Добрых снов, мисс Лейтон, – уже дружественно произнес Дориан и ушел, лишая комнату света и своего великолепия. В коридоре его шаги понемногу стихли.

Офелия пинком сбросила на пол одеяло и навзничь раскинулась на постели. В голове было мутно, а тело зудело, как от уколов тысячи тонких иголок – только кто в этом повинен? Лорд Рэдклифф, как и обещался, прочитал стихи и ушел, не попытавшись воспользоваться ее положением, не притронулся к ней, не оскорбил ни словом, ни жестом, оставался холоден и сосредоточен, как древний военачальник.

Только если все действительно не более, чем экстравагантная выходка, зачем так сгорает Офелия от стыда и осознания своей слабости?

– Господи, что же он со мной делает?! – прошептала она, глядя в черный полог над головой.

Глава 10

Проснувшись, Офелия ожидала, что граф заговорит об их маленьком ночном приключении, и эта мысль приводила ее в дрожь. Одеваясь и причесываясь, она поглядывала на Эмилию и терзалась сомнениями: а вдруг слуги что-то слышали ночью? Но горничная улыбалась и, закончив туалет госпожи, поспешила по другим делам. Как совестно стало Офелии перед невинной девочкой!

Дойдя до столовой, она вконец извелась, а перед самыми дверьми решила, что скажется больной и весь день проведет в постели – тем более, она и думать не могла о еде. Но Рэдклифф уже почувствовал ее приближение и крикнул:

– Входите, мисс Лейтон, смелее!

Веселый и свежий ото сна, он с аппетитом лакомился тостами, холодной телятиной и салатом с омарами. Офелии он дружественно кивнул на пустой стул напротив.

– С добрым утром, любезная подопечная! Садитесь скорее. Мэри сегодня превзошла саму себя – телятина восхитительна!

За весь завтрак Дориан не проронил ни одной колкости или двусмысленности, держался открыто и просто, говорил о новостях и грядущих светских событиях. Они с мисс Лейтон снова были добродетельным опекуном и целомудренной подопечной, и даже к миссис Карлтон, блюстительнице морали, не закралось и тени сомнения. Офелия испытала такое облегчение, что у нее в самом деле разыгрался аппетит и она сполна насладилась стряпней кудесницы Мэри.

Весь этот день, как и последующие, Рэдклифф был выше любого упрека. Решив отдохнуть от дел и городской суеты, он не покидал больше надолго поместья, и Офелия поначалу страшилась, что он возьмет за привычку наведываться к ней по ночам. Но честь ее находилась в безопасности – его милость утратил интерес к полночному чтению. Вот только сама она не забыла Овидия… Дневной свет служил ей защитой, но стоило лечь в постель, как пробуждались воспоминания, которыми дышали во тьме стены ее спальни. Часы отщелкивали стрелками элегический дистих, и засыпать, не услышав знакомого голоса, становилось все труднее. Как знамение грехопадения, «AMORES» еще покоились на столике у кровати. Не раз переворачивала Офелия их страницы, неуклюже шепча латинские слова, но без его голоса они оставались мертвы и бессмысленны. Шли ночи, и мысль, которая представлялась ей совершенно безумной, обретала конкретные очертания.

Наконец, лишившись надежды на отдых, Офелия вылезла из-под одеяла и зажгла лампу. Без помощи служанки она оделась, как могла, укуталась в шаль, а косу прилизала как можно скромнее. Убедившись в пристойности своего туалета, она с лампой в одной руке и томиком элегий – в другой выскользнула за дверь.

Офелия шла крадучись, осторожно ступая на пятки, то и дело помышляя вернуться, но каждый раз продолжала путь. Разве отправила бы ее сюда милая матушка, зная, чем все обернется? Покойный отец схватился бы за сердце от поведения дочки. Девушка боялась и вместе с тем уповала, что миссис Карлтон, почуяв неладное, выйдет из своей комнаты и расстроит тем самым преступное предприятие. Но на этаже было спокойно и тихо, и Офелия беспрепятственно добралась до спальни опекуна. Под дверью трепетала полоса света – девушка знала, что Дориан отходит ко сну по обыкновению поздно. Почему он не лег сегодня раньше? Набрав воздуха в легкие, Офелия тихо стукнула в дверь. Не успела обрадоваться, что он ничего не услышал, как вдруг из спальни спросили, кто там.

– Доброй ночи, лорд Рэдклифф! Я пришла… потому что хотела… просить вас об одолжении… Глупо вас беспокоить всякими пустяками!

Голос мягко, но настойчиво велел ей войти. Не понимая, бледна она или кровь прилила к щекам, Офелия несмело толкнула дверь. Разумеется, Рэдклифф – не предусмотрительная девица, чтобы запираться на ночь: дверь приветственно отворилась, и мисс Лейтон впервые ступала в спальню мужчины.

В сравнении с барочным чертогом воспитанницы, комната патрона казалась монашеской кельей: стены без картин, потолок без лепнины, неброские обои и холодные серо-голубые тона. Единственной роскошью оказалось маленькое пианино да газовый, по-девически легкий полог над кроватью. Сам же хозяин, набросив на ноги покрывало и откинувшись на подушки, погрузился в бумаги и письма. Он не успел еще раздеться ко сну, но сидел без сюртука и жилета, в одной белой сорочке, и кисти рук без перчаток были беззащитно наги. В ипостаси, лишенной привычного светского лоска, Офелии довелось его видеть впервые.

Лорд Рэдклифф не сразу взглянул на вошедшую. Медленно сняв очки для чтения (кто мог подумать, что безупречный граф близорук!), он перевел взгляд на девушку. Офелия покраснела и обрадовалась, что у нее заняты руки, иначе не знала бы, куда их девать; пальцы, прижимающие к груди книгу, все равно нервно тянулись к бахроме шали. Как бы хотелось Офелии, чтобы Рэдклифф праведно возмутился и отправил ее восвояси! Но Дориан молчал, а вместо негодования его лицо выражало любопытство.

Понимая, что отступать некуда, Офелия собралась и проговорила:

– Лорд Рэдклифф, я знаю, что мой визит неуместен, но меня совсем одолела бессонница… Стихи на латыни так мне понравились, что я осмелилась прийти с просьбой… если вас не затруднит… почитать мне еще… Но я вижу, вы заняты, и мне лучше уйти.

Обрадовавшись, что появилась возможность для бегства, Офелия уже попятилась к двери, но Рэдклифф остановил ее жестом, точно невидимый поводок натянул.

– Что вы, мисс Лейтон, разве могу я отказать вам в похвальном стремлении к искусству?

Отложив бумаги на столик, он протянул руку за книгой.

«Не веди себя, как дуреха: это всего лишь стихи! Раз уж заварила кашу, послушаешь десять минут и уйдешь к себе – все лучше, чем мучиться от бессонницы», – рассудила Офелия, отдавая «AMORES» и готовясь сесть у камина.

– Не сюда! – вскричал Дориан, будто на кресле лежал экспонат из Британского музея, и Офелия застыла в испуге. – Вы оттуда ничего не услышите. Садитесь поближе.

Он указал на противоположный конец постели.

Девушка, как заколдованная, повиновалась. Не зная, куда деть глаза, она уставилась на свои руки, а Дориан хрустнул корешком и в раздумьях полистал страницы.

– Что же сегодня вам почитать? Да хотя бы пятую.

Aestus erat, mediamque dies exegerat horam…

Мертвый язык снова ожил, зажурчал ласково и спокойно, и воображение Офелии стало рисовать картины античного Рима, о котором она знала так мало. Голос Рэдклиффа влек ее вглубь веков, и перед ее мысленным взором вырастали сады, где лимоны горят драгоценными сгустками света; возникали очертания улиц, шумных от людской суеты, звенящей поступи легионеров и громыхания колесниц. Наконец, виднелись и форумы, и храмы, и школы, где прогуливаются философы в белых тогах и пурпурных плащах…

Дориан Рэдклифф, сын Альбиона, и сам был теперь римлянин, древний царь, что превращает в золотую отраву все, чего касается голосом или взглядом. Когда он перешел к переводу, Офелия поняла, что слушала вовсе не о рощах и форумах.

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!
Как были груди полны – только б их страстно сжимать!
Как был гладок живот под ее совершенною грудью!
Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!
Стоит ли перечислять?.. Всё было восторга достойно.
Тело нагое ее я к своему прижимал…
Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…
О, проходили бы так чаще полудни мои[39]!

Заметив, что девушка, пунцовая от смущения, не знает, куда спрятать глаза, Рэдклифф добродушно рассмеялся.

– А вы чего ожидали, мисс Лейтон? Овидий все же теоретик любви. Впрочем, даже либеральные римляне сочли ее чересчур откровенной. Знаете эту печальную историю? За другое произведение Ars amatoria – «Наука любви» – его изгнали из Рима и сослали на берега Чёрного моря, в край сарматов и гетов, которые ни слова не понимали на его языке. Там он в отчаянии пишет цикл «Скорбных элегий» – прекрасных, но жизнь и без того полна горестей, чтобы предаваться меланхолии из-за стихов.

Закрыв книгу, Рэдклифф одобрительно похлопал по переплету.

– Куда интереснее читать о радостях любви – в них талант Овидия раскрывается особенно ярко, как видите.

С того вечера к уединению с римским поэтом Офелия пристрастилась, как курильщики – к опиуму, и чтение стало их с Рэдклиффом еженощным обрядом. Отпустив Эмилию и дождавшись, когда миссис Карлтон затихнет, мисс Лейтон с видом стыдливой куртизанки принимала опекуна у себя в спальне. Он настоял, чтобы она, дабы не отвлекаться, слушала элегии, уже полулежа в постели, и Офелия повиновалась ему, хотя продолжала исправно кутаться в шаль и поднимать одеяло до подбородка. Граф неизменно садился в изножье постели, читал одну элегию с переводом и каждый раз, когда Офелия уже готова была ему сдаться, покидал ее, даже не тронув. Напротив, он словно бы готовил ее для другого, подчеркнуто демонстрируя, что она не интересна ему ни как жена, ни как любовница.

– Приглядывайтесь к богатым холостякам, мисс Лейтон, не зевайте, – приговаривал он при любом случае. – Не век же мне вас кормить. Чем скорее исполните волю папаши и составите кому-нибудь счастье, тем лучше.

Если раньше такие слова Офелия могла счесть за кокетство – будто Рэдклифф о себе говорит как о партии для нее, – то теперь мысль о браке с ним вызывала у нее удушающий страх. В обществе она видела, как обходителен и игрив он с другими, а на нее если и смотрит одобрительно, то как на вещь вроде бриллиантовой булавки или подходящего к глазам галстука. Представить только, что, если он завладеет ей на законных правах! Тогда некуда будет деться от непонятного, порою недоброго взгляда. И нельзя будет предсказать, что взбредет ему в голову – в словах ли, в делах проявится его потайная жестокость и неприкрытое желание власти?

Да, брак с ним в том положении, до которого Офелия довела себя вольностью, смог бы спасти ее репутацию, ведь праздный класс любопытен, у него зоркий глаз и множество времени для интриг. Как умело ни хранили бы они с Рэдклиффом тайну о пристрастии к Amores, сплетаемые столичным светом слухи и домыслы уже расползались по модным салонам, как паутина. Некоторые уже двусмысленно поглядывали на графскую подопечную, хотя в лицо ей по-прежнему улыбались. Офелия не могла не понимать, что графу, конечно, все сойдет с рук, а вот ее жизнь будет разрушена.

Но даже при этом остановиться не хватало сил, и она с каждой элегией неудержимо влюблялась – не в Дориана, а в его голос, в Овидия, в зачарованный полумрак и мерцание света. Ей захотелось познать, в чем заключается искусство любви, и она попросила патрона обучить ее основам латыни. А он… всегда поощрял тягу к знаниям.

Ни один язык, живой или мертвый, не кружил голову так, как тот, что преподавал Дориан, и простые слова служили для Офелии воплощение чувственности: tenere – «держать», tangere – «прикасаться», cedere – «подчиняться», jungere – «соединять, связывать». Рэдклифф расширял вокабуляр ученицы, и она жарким, полузабывчивым шепотом твердила ночами: basare – «целовать», cupere – «желать», osculum – «поцелуй», voluptas – «сладострастие». Офелия не заметила, как перестала отрицать преступное наслаждение этих слов. Нескладная девочка, приехавшая в Рэдклифф-холл с единственным стремлением понравиться опекуну, отринула единорога и выбрала льва. У нее были желания, тщеславные, дерзкие, темные, и горячая кровь, унаследованная от деда-итальянца.

Те скудные средства, что выделял ей Дориан в личное пользование, Офелия копила на новую ночную сорочку. Как трепетала она, заключая с галантерейшицей тайную сделку – не покупать же такое самой! Как дрожали в волнении пальцы, порвавшие сверток и доставшие легкое чудо без рукавов, с валансьенским кружевом и атласными лентами! Конечно, Рэдклифф по-прежнему видел ее только в простых и глухих, с высоким воротом домашних платьях и шалях, но как сладостно доставать эту вещицу со дна сундука, где ее не отыщет Эмилия, и облачаться у зеркала! А потом спускать с плеч широкие лямки и стоять обнаженной, разглядывая, как высока и полна грудь, как обозначена талия и круты бедра, и грезить, что Дориан в неназначенный час войдет в спальню, хотя дверь, конечно, закрыта на ключ. Неужели его действительно волнуют только стихи и ему неведомо, как ночами пробует Офелия на язык его имя и гладит свою разгоряченную кожу? После, задыхаясь от невнятного чувства, поднимает оконную раму и хватает губами воздух перезревшей весны?

Какое уж теплое молоко перед сном! Впору до опьянения напиться кларета!

Но были и минуты прозрения, которые девушка могла доверить лишь дневнику, который из заметок писательницы превратился в подобие исповедальни. Да, стыдно и мерзко из-за недостойных страстей. Эдварду и Сесилии Лейтон чужды были крайности ханжества, и воспитание Офелии считалось вполне либеральным. Она не пребывала в неведении до брачного ложа, однако естественно ли испытывать от таких помыслов удовольствие – и с нелюбимым, к тому же? Ведь родители опасались незнания из-за его губительности, а она пренебрегла их предостережениями. Не она ли блудница, павшая если не телом, то духом, которой рубиновый крестик должен железом жечь кожу? Не раз порывалась она сорвать его с шеи и забросить в дальний ящик комода, лишь бы спрятаться от всевидящего ока Господня.

Да и если б любовь… Офелия отбросила бы все колебания, знай только, что губит себя не зазря. Девушек, которые ночами торгуют собой в переулках, можно понять – ведь дома их ждут больные родители и голодные братья с сестренками. Даже им есть, за что себя уважать! А Офелии не за что. Только, раз так, почему она зашла уже так далеко? И куда зайдет дальше?

Глава 11

Ночные чтения продолжались, и когда латыни стало мало, лорд Рэдклифф начал открывать своей слушательнице волшебство всех языков, которые знал. Кончив цикл «AMORES», он принес из библиотеки про́клятого поэта Бодлера[40], чтобы опаивать Офелию его запрещенными «Цветами зла»[41], которые она понимала без перевода. Раз или два он протяжно читал полные эротизма песни на хиндустани, которые узнал, живя в колонии; пробовал вновь обратиться к немецкому, но тот звучал слишком грубо в сокровенном сумраке спальни. Офелия ловила каждое слово и ждала теперь всегда с нетерпением, какую восхитительную отраву он приготовит для нее на сей раз.

Дориан вошел к ней в будуар с толстым старинным томом подмышкой. Лицо его, как всегда, выражало бесстрастие, но в облике чувствовалось нечто странное и невыразимое. Это смутное ощущение, точно дуновение на раскаленные угли, разом остудило пыл изнемогающей девушки, и она неловко выпрямилась в постели.

– Сегодня я познакомлю вас с итальянским, первенцем латыни, – проговорил граф, усаживаясь у изножья. – Вы не читали «Божественную комедию» Данте?

– Нет, только слышала о ней.

Почему именно эта поэма? И голос у него такой тихий, торжественный… Сердце екнуло от тревоги.

В стенах спальни Офелии впервые звучали стихи, лишенные чувственных образов, а преобразившийся голос Рэдклиффа разливал в жарком воздухе отголоски задумчивости и даже печали. Слова средневекового итальянского, как похожи и не похожи они на латынь! Все слабее сжимая в руках одеяло, Офелия потупила взгляд. Ей совестно было слушать вечные строки, текучие тихо и неторопливо, как воды, затоплявшие в ней огонь желания и питавшие новую почву. В ней прорастало что-то спокойное, вдумчивое.

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины[42]…

Дориан читал перевод отрывков по памяти, пространно глядя куда-то вдаль, мимо Офелии, и в этих строках звучала неизбывная и щемящая тоска потерянного существа. Офелии казалось, что Дориан вкладывает в них что-то личное. Как необычно слышать поэму о поиске Рая сквозь тернии девяти кругов греха и порока из уст атеиста.

Дориан прочитал вступление, второй круг «Ада» – о сластолюбии! – и перешел к тридцатой песни «Чистилища» – той, где описывалась встреча Данте с его небесной возлюбленной.

…Так в легкой туче ангельских цветов,
Взлетевших и свергавшихся обвалом
На дивный воз и вне его краев,

В венке олив, под белым покрывалом,
Предстала женщина, облачена
В зеленый плащ и в платье огне-алом.

И дух мой, – хоть умчались времена,
Когда его ввергала в содроганье
Одним своим присутствием она,

А здесь неполным было созерцанье, —
Пред тайной силой, шедшей от нее,
Былой любви изведал обаянье[43].

Дориан кончил строфу, и его рассеянный взгляд застыл на Офелии.

– Светлую жену, блаженную Беатриче Данте воспел в «Новой жизни» так, как до него не воспевали ни одну смертную женщину[44]. Она сменит Вергилия на пути к Раю, чтобы вывести автора к свету – ведь язычник не способен научить его божественной любви, правда, мисс Лейтон? – сказал он без обычной улыбки. – Вы считаете, бывает в жизни любовь, способная вывести из глубин ада?

Обычно Офелия терялась таких вопросов своего собеседника, но сейчас ей захотелось ответить ему честно и искренне.

– Мне думается, бывает, – прошептала она. – Это чувство непростое и от обоих требует отваги, самоотверженности, преодоления…

– А вы… Вы смогли бы, как Беатриче, вывести к свету заблудшую душу?

– Нет, не смогла бы, – тихо, без лукавства сказала Офелия. – Беатриче была наполовину святой, я совсем не такая… Мне не хватило бы мужества. На подвиг Беатриче способны лишь смелые. Я думаю, она смелее даже Вергилия, который провел Данте через ад, ведь она приняла человека измученного, видавшего все страдания мира, и утешила, вместо того чтобы отвергнуть… Отважиться можно только ради одной души – бесконечно любимой.

Голос Офелии дрогнул, как струна, когда она осознала, что и кому говорит. Как только отважилась она на такую искренность с мужчиной, которого в глубине боится и которому не доверяет?

– Отчего вы спросили?

– Да так, фантазия, к слову пришлось. Но довольно пустых разговоров. Давайте я прочту вам еще одну песнь перед сном.

Данте они читали всего один вечер, а после вернулись к привычному репертуару.

* * *

Господь вознаграждает терпеливых, пускай Рэдклифф в Него и не верит. Он с удовлетворением видел, как неуклонно падает к нему в руки Офелия, каким трудом дается ей последняя неприступность. Он всегда украдкой наблюдал за ней, отмечая, как свободна она и сильна в одиночестве, пока он не придет разрушить ее покой. Работая в кабинете, Рэдклифф откладывал ручку и становился у большого окна, выходившего в сад, где она гуляла среди цветов и деревьев. Или в библиотеке, где теперь она почти не бывала, поражался порой ее трепетному отношению к тому, что для него был лишь блажью, а для нее – сокровищем. А еще поражался, что́ влечет ее на крышу особняка. Миссис Карлтон говорила, что Офелия иногда даже в холод сидит там до самого вечера, уж больно там дышится вольно. Ведь с окончания работ в Рэдклифф-холле он уже позабыл, что такого притягательного может быть наверху. Он решился впервые подняться по шаткой железной лестнице и выбраться через люк.

Ветер наотмашь ударил в лицо, заставив качнуться, а дневной свет ослепил, как сияние Рая после девяти кругов преисподней. Дыхание захватило от свежего майского холода, а глаза, привыкнув к свету, различили зеленое море угодий и маячивший вдалеке Лондон, подобный фата-моргане. На другом конце крыши сидела Офелия. На этот раз Дориан ее не преследовал и был обескуражен, увидев ее силуэт на фоне свинцового неба. Сидевшая спиной девушка даже не шелохнулась. Ветер поднимался и трепал ее васильковые юбки и выбившиеся из прически прядки волос, а она сидела на узком парапете, не боясь бросить вызов стихии. Дориан вспомнил, как дразнил ее фантастическим существом: теперь же она – обыкновенная, как все предыдущие – в самом деле походила на фейри[45]. Или его воображение лишь хочет перевоплотить ее в нечто более привлекательное?

Вдали прозвучали первые громовые раскаты. Набухшее чрево грозы, казалось, вот-вот разорвется, и влага хлынет на землю потоком. Офелия встречала бурю с радостью, подставив ветру лицо – живая, родная Создателю и всему миру. Дориан и не знал, что в ней, хрупкой девушке, сколько внутренней силы, и в душе его что-то глухо отозвалось – тихо-тихо, как эхо булыжника, упавшего в каменоломне.

Почувствовав чужое присутствие, Офелия обернулась, но впервые не испугалась. Напротив, это Дориан поразился ее лицу в облаке светлых волос и огню серых глаз.

Над головой совсем близко ударил гром.

– Я беспокоился, куда вы запропастились! – крикнул Рэдклифф, силясь перекричать шум ветра. – Не сидите в такую погоду, мисс Лейтон. Того гляди хлынет!

В подтверждение его словам на крышу упали две капли. В воздухе сразу запахло прохладой. Крупные капли падали все чаще, и в небе опять зазвучали басы, но Офелия не спешила прятаться в дом.

– Я дождя не боюсь! – весело крикнула она, закрыв глаза и в странном экстазе подняв подбородок, чтобы ощутить на лбу влагу. – В грозе – слава Божья, она спасает нас от палящего солнца. Влага поит землю и делает ее плодородной, из бурого вырастает зеленое. Дождь смывает наши грехи…

Отскакивая от крыши, капли забарабанили сильнее, потекли по волосам Рэдклиффа, и он смахнул их резким движением.

– Ступайте в дом! Я буду виновен, если вы заболеете, – бесстрастно сказал он и накинул свой сюртук на промокшие плечи Офелии. От этого жеста девушка дрогнула и мельком взглянула на Дориана. В его глазах отразилась вспышка молнии, сверкнувшей над ними, и Офелия, перестав улыбаться, послушно встала и пошла к люку. На полпути она обернулась на графа, который почему-то не двигался с места.

– Ступайте, я догоню, – коротко ответил он, и воспитанница стала спускаться, не решившись перечить.

Дориан все стоял под дождем, опершись на парапет, где она недавно сидела. Жилет и рубашка промокли и прилипли к спине, с волос капала влага, но он не обращал внимани. Дориан подставил под дождь ладонь в белой перчатке, и ткань потемнела, пропитавшись водой. Над головой еще раз громыхнуло. С непонятным отчаянием молодой мужчина поднял голову к небу, и дождь смыл черные пряди со лба. Живая вода была забытым, нежеланным крещением. Если для земли эта гроза – искупление, то для него – кара Господня. Только к чему эти мысли? Он ведь в Бога не верит. Как просто все, девочка, в твоем мире, где дождь смывает грехи! Но чтобы смыть один грех – чужой и оттого еще более тяжкий – всех вод мира не хватит.

В ушах у Дориана гудело, и он простоял еще пару мгновений в тупом одиночестве. Провел рукой по волосам, чтобы с дождинками стряхнуть эти мысли, одернул жилет и направился к люку. Вместе с сухим бельем он наденет улыбку и больше не повторит такой глупости. Нельзя и помыслить, чтобы лорда Рэдклиффа застали в неподобающем виде!

Глава 12

– Тебе шах и мат, Сэбби, опять разделала под орех!

Эмма захлопала в ладоши и щелчком сбила с доски черного короля.

– А еще в шахматный кружок ходил, эх ты!

– Да, чего-то я подрастерял навыки! – Сэб озадаченно почесал затылок. – Парни из кружка на смех бы подняли: девчонке из художки продул, дважды!

– Зато, в отличие от них, ты уже не прыщавый ботан, у тебя даже девушка есть, – кокетливо прищурилась Эмма. – И потом, не за мозги я тебя полюбила. Так что не унывай!

Миссис Ричардс чмокнула мужа в нос, он потянулся, чтобы ответить, и на пол упал похищенный между семнадцатым и восемнадцатым ходами черный конь, на котором Сэб терпеливо сидел до конца партии. К счастью, Сэбу удалось закатить его ногой под стул прежде, чем Эмма заметила.

* * *

– Не желаете сыграть партию в шахматы? – предложил Рэдклифф, когда закончили завтрак. – Мне нужно убить пару часов до поездки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Названия частей заимствованы из латинских католических молитв и частей мессы.

De profundis – «из глубины». Восходит к 129 псалму: De profundis clamavi ad te Domine («Из глубины воззвах к тебе, Господи»)

Вернуться

2

Фонтан (‘The Fountain’) – фильм Даррена Аронофски 2006 г.

Вернуться

3

Kyrie eleison (греч.) – Господи, помилуй.

Вернуться

4

Анна Радклифф (1764–1823) – английская писательница, одна из основательниц готического романа.

Вернуться

5

Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница эпохи Регентства, автор так называемых романов нравов.

Вернуться

6

Сёстры Бро́нте: Шарлотта, Эмили и Энн – английские писательницы 40-х и 50-х годов XIX века.

Вернуться

7

Героиня романа Уилки Коллинза «Женщина в белом» (1859)

Вернуться

8

Веджвуд – элитная английская фирма по изготовлению посуды.

Вернуться

9

Миссис Карлтон имеет в виду Александра Грэма Белла – американского учёного, изобретателя телефона (1876 г.)

Вернуться

10

У. Шекспир, «Гамлет», акт II, сцена 2, пер. М. М. Морозова.

Вернуться

11

Псалтирь 10:2

Вернуться

12

Пер. М.Л. Лозинского.

Вернуться

13

Христиан Иоганн Генрих Гейне (1797–1856) – немецкий поэт.

Вернуться

14

О. Уайльд, афоризмы из пьесы «Как важно быть серьезным» и романа «Портрет Дориана Грея»

Вернуться

15

Пер. К. И. Чуковского.

Вернуться

16

Гитраш – потусторонний дух из британского фольклора, который, приняв обличье лошади, мула или собаки, бродит ночью по пустынным дорогам. В романе Джейн Эйр принимает за Гитраша лошадь мистера Рочестера, который поздно вечером возвращается в поместье.

Вернуться

17

Колдунья Лорелея (нем.). Йозеф фон Эйхендорф, «Лесной разговор».

Вернуться

18

Томас-Рифмач – баллада о шотландском барде, плененном Королевой Фей. «Бежит, петляя меж болот/Дорожка третья, как змея,/Она в Эльфландию ведет,/Где скоро будем ты да я» (Вальтер Скотт, пер. С.Я. Маршака)

Вернуться

19

Единорог и лев, изображенные на каждой из шпалер, олицетворяют, соответственно, духовную и материальную силу.

Вернуться

20

Королева Елизавета I, правила с 1558 по 1603 г.

Вернуться

21

«Тайны Удольфского замка» – известный готический роман писательницы Анны Радклифф, полный тайн и ужасов.

Вернуться

22

Торстейн Веблен. Теория праздного класса (1899): Пер. с англ/Изд. 3-е – М.: Книжный дом «Либроком», 2011

Вернуться

23

Там же.

Вернуться

24

Там же.

Вернуться

25

Там же.

Вернуться

26

Там же.

Парламентские выборы в Великобритании проходили с 31 марта по 27 апреля 1880. В результате либералы одержали убедительнейшую победу, получив право сформировать правительство во главе с Уильямом Гладстоном.

Вернуться

27

Принц Альберт умер 14 декабря 1861 г.

Вернуться

28

Т.е., 21 год.

Вернуться

29

Эвтерпа – в древнегреческой мифологии одна из муз, покровительница музыки и лирической поэзии.

Вернуться

30

Скажите-ка, мадмуазель (фр.)

Вернуться

31

Известные романы английского писателя Сэмьюэла Ричардсона (1689–1761)

Вернуться

32

По древнему поверью, лесные духи могли похитить человеческого младенца, а в колыбель вместо него положить эльфа – подменыша.

Вернуться

33

Публий Овидий Назон – древнеримский поэт, автор любовных элегий и поэм «Метаморфозами» и «Искусство любви». Из-за провокационных мыслей в отношении семьи и брака был сослан и провел последние годы жизни вдали от Рима.

Вернуться

34

Итонский колледж – известная и престижная частная британская школа-пансион для мальчиков.

Вернуться

35

В викторианской Англии назвать по имени постороннего, пусть даже хорошо знакомого, человека свидетельствовало об очень тесных отношениях. Со стороны воспитанницы это неслыханная дерзость, равноценная признанию в любви.

Вернуться

36

Овидий, «Amores», книга 1, элегия 9.

Вернуться

37

Перевод С.В. Шервинского.

Вернуться

38

Перевод С.В. Шервинского.

Вернуться

39

Перевод С. В. Шервинского.

Вернуться

40

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) – поэт и критик, классик французской и мировой литературы.

Вернуться

41

«Цветы зла»– самый известный поэтический сборник Бодлера, шокировавший публику.

Вернуться

42

Ад, песнь первая. Перевод М. Л. Лозинского.

Вернуться

43

Чистилище, песнь тридцатая. Перевод М.Л. Лозинского.

Вернуться

44

«Новая жизнь» – сборник произведений, написанных Данте Алигьери в XIII в., повествующих о его любви к Беатриче.

Вернуться

45

Фейри (англ. fairy) – в британской мифологии волшебный народ, общее название сверхъестественных существ.

Вернуться