Олег Хлебодаров
Предчувствие беды

Автор выражает благодарность Ольге Алексеевне Б. и Максиму Сергеевичу Л. за то, что терпели, читали и консультировали.

Сергей Георгиевич, честно! Название города я придумал независимо от Вас!

Всякое сходство с реальными людьми и событиями случайно.

Глава 1.

Итак, в Северосибирске проживает, а точнее, как написано в книге, проживало в 1986 году 211687 жителей. Для Заполярья это был бы один из наивысших показателей, но находился этот город по эту, нашу сторону полярного круга. Впрочем, ввиду особых климатических условий он был причислен к районам крайнего севера, а потому на зарплатах жителей это никак не сказывалось – в том смысле, что благодаря северным надбавкам и коэффициентам они были высокими. По меркам сельской местности центральной части РСФСР так запредельно высокими.

Узнал я также, что коренное население Элурмийской АССР, а именно элурмийцы – это один из самых крупных по численности народов в Арктике – причём, не только в Советском Союзе, но и в мире. Их язык раньше относили к алеутско-эскимосской языковой семье, но в 1950-х годах благодаря открытиям советских лингвистов причислили к алтайской языковой семье. Делятся элурмийцы, как писали составители справочника, на таёжных – те живут на юге республики, и тундряных – эти проживают на обширных просторах от 62–63 градусов северной долготы до самого Северного Ледовитого океана. Впрочем, языки их практически ничем не отличаются. Запомнил я также, что живут они в чумах, а не ярангах, и ходят в пимах, а не унтах. Традиционными занятиями элурмийцев являются охота, рыболовство, а также разведение оленей и ездовых собак. Они издавна славились как прекрасные охотники как на таёжных зверей, так на моржей и тюленей. Впрочем, как отмечалось авторами справочника, в советские годы большая часть элурмийцев уже занята в животноводстве и промышленности, которая успешно развивается в ЭАССР благодаря, как всем и так ясно, героическим усилиям всех жителей республики, трудящихся под руководством мудрых партии и правительства.

Ещё в книжице приводились портреты и краткие биографии выдающихся элурмийцев – снайперов времён Великой Отечественной, знатных оленеводов и даже каких-то нефтяников и золотодобытчиков. Читать их биографии я не стал, фотографии людей в национальной и не очень одежде пролистал по диагонали и, если честно, не запомнил ни одной фамилии (да и имён тоже) этих самых героев и передовиков производства. Запомнил я лишь про Юрая Эйхуу – выдающегося советского писателя-элурмийца, лауреата премии имени Ленинского комсомола, который когда-то приехал в Москву поступать в Литературный институт и поразил всех не то, как Михайло Ломоносов, не то, как Расул Гамзатов. В любом случае, как писали авторы, книги этого самого Эйхуу изданы миллионными тиражами и переведены на десятки языков народов СССР и мира.

Ещё я с удивлением вычитал, что в Северосибирске есть не только театр, но и филармония, причём считающаяся едва ли не лучшей за Уралом. Информацию, что в городе есть педагогический институт, а также культурно-просветительское, педагогическое, медицинское и музыкальное училища, а также нефтяной техникум, я тоже запомнил сразу.

Удивил меня также и год основания Северосибирска – 1691. Причём авторы писали, что острог – а изначально центр Элурмийской АССР был именно острогом – какое-то время он даже стал главным форпостом России в Арктике, сменив в этом качестве легендарную Мангазею. Про последнюю я, к стыду своему, не знал ровным счётом ничего, но дал себе слово прочитать про неё. Впрочем, учитывая тот факт, сколько раз я давал себе зарок бросить курить, вполне возможно, что про тайну Мангазеи я так и не узнаю до конца своих дней. Ну, или до того, как впаду в маразм. Написано было также, что острог в 1691 году был построен приблизительно в 20 километрах от прежнего острога. Что это был за «прежний острог», и что же с ним случилось, авторами умалчивалось.

Ещё книжица гласила, что в Северосбирске есть достопримечательности, причём не только памятник Ленину работы какого-то известного (видимо, в очень узких кругах) красноярского скульптора, но также памятник Дружбы народов (он был посвящён Николаю Игнатову и Архию Шапхаю, которые были руководителями большевистского подполья в 1917 году), бывший дом градоначальников – памятник архитектуры XIX века, здание музыкального училища (до революции там была синагога – не фига ж себе, подумал я, и туда на крайний север забирались евреи!) и ещё несколько бывших купеческих особняков, расположенных по преимуществу на улицах Ленина (кто бы сомневался, что она ещё и центральная в городе!), Панина, Папанина, Пролетарской, Чкалова и Маркса. Кроме того, расхваливался краеведческий музей, экспозиции которого наглядно рассказывают о прошлом и настоящем Северосибирска и Элурмийской АССР.

В общем и целом, ещё вчера утром, спроси меня, что есть Северосибирск, я бы ответил, что, наверное, что-то вроде Нарьян-Мара или Нефтеюганска, а основан он, скорее всего, в результате комсомольской строки. Ну и живёт там, сказал бы, тысяч 20–30, не больше. А в окрестной тундре живут элурмийцы, ничем неотличимые от ненцев, тунгусов и или героев многочисленных анекдотов чукчей. Эдакие простодушные и добрые оленеводы, обитающие в чумах или ярангах (теперь-то точно знаю, что в чумах!), не отягощённые высоким интеллектом и доверчивые по самое «не могу».

Впрочем, наверное, правильно будет сказать, что это самое «вчера» для меня, Валерия Самарина – 29-летнего москвича в третьем поколении, журналиста одного из самых популярных общественно-политических журналов и просто неглупого человека – закончилось в 11 с копейками утра. Я заскочил в комнату в нашей редакции, где вроде как находился отдел спорта. На самом деле, из троих числящихся в этом подразделении корреспондентов в комнате находился лишь Вадик Беспалов – редкостный раздолбай, хотя и неплохой в сущности парень, пристроенный по «блату». Мохнатая лапа, сунувшая к нам Вадика, находилась в ЦК, причём не ВЛКСМ, а КПСС, а посему Вадику прощалось как неумение писать (ударение на 2-м слоге), так и отсутствие сколь-либо внятной политической позиции. Два других сотрудника были вроде как на задании: Арсен пытался прорваться к председателю Госкомспорта Русаку¹, а Толик вроде как искал возможность взять интервью не то у Бескова², не то у Иванова – имеется в виду тот, что Валентин Кузьмич³. Сколь срочно им нужно было проинтервьюировать этих людей, равно как и то, а не сорвались ли они под этими благовидными предлогами на дачу, меня совершенно не волновало. Факт тот, что у Вадика можно было стрельнуть «Мальборо», да и просто потрещать с зашедшими на «Огонёк» мужиками. Последних в тот момент было двое – Игорь, человек без возраста, трудившийся в экономическом отделе (вроде как он когда-то даже закончил «плешку») и Вася, которого мы всей редакцией звали Василий Алибабаевич – он был из отдела культуры. Мне правда казалось, что Василий Алибабаевич искренне верит, что в консерватории делают консервы, но на его журналистской карьере это никак не сказывалось. Правда это самое «никак» не позволяло Василию Алибабаевичу стать главой отдела и продвинуться ещё как-то хоть куда-то, в результате чего к своему сороковнику он так и оставался рядовым корреспондентом.

В общем и целом, покуривая халявное «Мальборо» и попивая чаёк, мы неспешно вели беседу о 4-х основных темах, а именно футболе, хоккее – особенно про только что завершившийся чемпионат мира, женщинах и дефиците. Мы бы дошли и до 5-й излюбленной темы, а именно политики, но вот тут-то для меня и закончилось «вчера» и началось это самое «сегодня».

«Фи, мальчики, как у вас тут накурено», – вместо приветствия сказала вошедшая в кабинет секретарша главного редактора Карина. Она, естественно, помахала ручкой – не в качестве приветствия или ещё чего-то такого, естественно, но чтобы развеять стоявший нашими общими усилиями дым коромыслом. Ну и заодно, наверное, продемонстрировать нам новый огненно-красный маникюр. «Мужчина, взявший интервью у Ландсбергиса⁴, Вас ждёт у себя шеф!», – произнося это, она повернулась ко мне и даже легонько и как бы случайно погладила меня по плечу.

«Не фига ж себе», – подумал я. Оно конечно, обычно глядя на полуармянку-полуеврейку Карину – очаровательную кандидатку в мастера спорта по художественной гимнастике с распущенными чёрными волосами до попы, одетую по последней моде и благоухающую чем-то импортным (это в наше-то дефицитное время!) – я думаю совсем о другом, но упоминание о том, что меня, простого смертного, пусть и исхитрившегося взять в прошлом году интервью у Витаутаса Ландсебргиса (как раз, когда о нём начали говорить), вызывает главный редактор, он же шеф, заставило меня думать о другом. Точнее, конечно, и о другом тоже, поскольку не думать любому мужчине, если он не гомик или законченный импотент, о Карине, находясь рядом с ней, довольно сложно.

Начнём с того, что в последние пару лет – как раз когда наш журнал просто из одного центрального общественно-политического журнала превратился в журнал самый читаемый – наш главред стал человеком не просто известным, а очень известным. Его публично критиковал Лигачёв⁵ и столь же публично хвалил Яковлев⁶. Периодически как бы случайно «сверху» давали понять, что в его последней статье понравилось Раисе Максимовне⁷, а что ей ну не очень приглянулось. Он же – то бишь, наш шеф – нередко бывал в гостях у опального Ельцина и пил с ним, причём вроде как не только чай. И при этом же он удостаивался приглашения в гости к министру обороны, который в лёгком подпитии обычно читал стихи поэтов «серебряного века»⁸. Окромя того, у нашего шефа периодически брали интервью корреспонденты Би-Би-Си и «Ассошиейтед Пресс», что, якобы, вызывало приступы бессильной злости у председателя КГБ Крючкова⁹.

То есть, главред наш по сути был эдаким вращавшимся в очень высоких сферах небожителем, спускающимся раз в неделю, а именно на общередакторскую планёрку, со своего Олимпа и затем не терпя возражений и не требуя при этом же объяснений, возвращался к себе. Разумеется, не обязательно в кабинет, перед которым висела соответствующая латунная табличка (она всегда должна была быть надраенной до блеска!) и путь в который преграждала своим восхитительным телом Карина – частенько он садился после планёрки в «Волгу» и уезжал. Куда – мы не знали, да нам и не полагалось, а Карина в любом случае хранила гордое молчание. Возможно, на встречу с Ельциным, ну или каким-нибудь другим депутатом или министром – разумеется, не лёгкой промышленности. Не исключено, что в «Арагви», в ресторан при ЦДЛ¹⁰ или какое-нибудь новое кооперативное кафе. Как знать, может быть, того самого, чьим хозяином является каринин любовник – во всяком случае, в редакции упорно ходят слухи, что её любовник не просто «кооперативщик», но именно хозяин какого-то кафе. В любом случае, до общения с простыми смертными – то есть, с рядовыми подчинёнными – главред в последнее время опускался крайне редко, перевалив это бремя на трёх свои замов.

Я мысленно перебирал все свои последние репортажи и не находил в них ничего особенного и выдающегося. Выдающегося – прежде всего за рамки нашей редакционной политики. То есть, очевидной причины для гнева, тем более в это междупраздничное время (забыл сказать, что календаре стояло 3 мая 1990 года), не имелось. Впрочем, и особых причин для похвалы тоже. Нет, разумеется, я бы не отказался стать одним из замов главреда или, на худой конец, возглавить родной для меня общественно-политический отдел, но что-то мне подсказывало, что пока мне ни то, ни другое не угрожает. В общем, пока мы шли по петляющим коридорам редакции от спортивного отдела до кабинета САМОГО, вопрос «а за каким, собственно, фигом я нужен шефу?» будоражил меня ничуть не меньше, нежели присутствие рядом Карины.

«Ну что, мужчина, взявший интервью у Ландсбергиса», – с этими словами Карина повернулась ко мне лицом и сильно затянула узел на моём галстуке, – «ну пуха тебе, ни пера!». Произнося это, она как бы случайно задела своей правой коленкой мою левую. Тут по голливудским стандартам я должен был крепко обнять её и поцеловать. Ну или она впиться своими замечательными губками в мои губы. Но мы, к сожалению, не в Голливуде, а в Москве, а посему я лишь сказал: «К чёрту!» и постучал в дверь кабинета главреда.

Глава 2.

«Да, в свете нынешних реалий это вполне возможно. Вполне…», – главред говорил по телефону и одновременно с этим кивком и указательным пальцем правой руки показал мне на стул, стоявший напротив его вращающегося вокруг своей оси кресла. Точнее не совсем напротив, а напротив через дубовый стол, всем своим видом подчёркивавший высокий статус хозяина кабинета. «Да, думаю это вполне», – шеф продолжал беседу с невидимым собеседником, а я тем временем сначала посмотрел на портрет Горбачёва, висевший аккурат над креслом главреда (пятно заретушировано – мысленно отметил я!), а затем на стоявший между нами письменный стол. Чернильный прибор был явно прямиком из сталинской эпохи – я так мысленно и увидел его на столе у кого-то из сталинских наркомов (как знать, может даже и Берии), а вот свёрнутую газету я так и не смог идентифицировать. Впрочем, судя по всему, она была явно московской, а то и центральной. Ещё лежали какие-то стопки писем, листы бумаги с каким-то текстом, явно напечатанным на машинке и ручка. Скорее всего это и был тот самый «Паркер» про который в редакции ходили легенды и который шефу якобы вручил не то лично Яковлев – в таком формате этой легенды «Паркер» был некогда вывезен дарителем из Канады, где «архитектор перестройки», как известно, провёл несколько лет, не то Майкл Дуглас¹¹ – такой вариант был возможен, когда наш шеф был с делегацией в Штатах в 87-м году и якобы встретился на каком-то мероприятии со звёздами Голливуда.

Минуты через 2 после того, как я переступил порог начальственного кабинета, главред наконец-то пожелал здоровья своему собеседнику и положил трубку телефонного аппарата. «Валерий Сергеевич?», – скорее спросил, нежели произнёс он утвердительно, считая, видимо, что кивка головой при моём входе в кабинет вполне достаточно для приветствия. Услышав от меня, что Валерий, но не Сергеевич, а Александрович, он зачем-то нахмурил лоб и сказал, что «это хорошо». Он явно хотел продолжить свою мысль, но его прервал новый телефонный звонок. Он минут 5 как минимум что-то говорил какому-то Алексею Мефодьевичу, причём на исходе 3-й минуты, как мне показалось, разговор стал откровенно раздражать его. В итоге он сухо попрощался и наконец-то сконцентрировался на мне.

– Валерий Александрович, а что Вы знаете про Элурмийскую АССР?, – неожиданно спросил он и даже как-то пристально посмотрел мне в глаза. До этого момента, кстати, почти всё время моего пребывания в его кабинете он смотрел мимо них, а то и вовсе как бы помимо меня.

Я честно признался в ответ, что в школе по географии у меня, конечно, была четвёрка, но исключительно по той причине, что у нашей учительницы была собственная система оценивания знаний учеников, причём основываясь на градации таковых, и я, будучи мальчишкой неглупым, не особо хулиганистым, но и не претендующим на право быть отличником, заслуживал «4». Собственно, знания предмета как таковые, равно как и качество выученных параграфов, красота или полное отсутствие таковой на нарисованных мною контурных картах, умение ориентироваться с указкой на карте не контурной, но настоящей географической, а также и по глобусу, на оценку не влияли никак. Как следствие, изучением этой самой географии (она же еоргафия, наука недворянская!) я совершенно не озадачивался, а потому об Элурмийской АССР познания мои сугубо смутные и вряд ли могущие претендовать даже на звание поверхностных. Об этом я честно, кратко и ёмко поведал главреду, оставаясь по-прежнему в неведении относительно того, за каким же фигом я ему понадобился.

– Что ж, тоже неплохо, я примерно этого и ожидал, – небожитель скорее пробормотал это, глядя куда-то помимо меня и думая, кажется, совершенно о другом. – На самом деле из редакции в Северосибирске раньше бывал только Авдеич, но его посылать нельзя.

Авдеич был живой легендой нашей редакции. Пришёл работать к нам он, кажется, ещё при Сталине и доработался до нынешних перестроечных времён. Он уходил лишь раз, в период глубокого брежневского застоя, причём ушёл не просто так и абы куда, но главным редактором в какой-то провинциальный литературный журнал, получив к тому же в этой самой провинции неплохую жилплощадь. Вернулся в наш журнал он скорее победителем, заняв вожделенный им пост завотдела, причём именно того отдела, которого и хотел, а не неважно какого. Почему послать его в Северосибирск было нельзя, я не особо понимал, да и не собирался вникать.

– Так вот, – главред продолжил говорить – теперь уже погромче, но всё равно скорее глядя мимо меня, – в этом самом Северосибирске могут начаться какие-то важные события. Город, якобы, бурлит. Там атамана казачьего убили, причём на Пасху. Ну и не только это….

– Я же не криминальный репортёр, Виталий Васильевич, – я попытался отказаться от задания, значение которого я решительно не понимал, а потому совершенно не хотел выполнять.

– Валерий, хм, Александрович, – главред взглянул опыт-таки мимо меня, но теперь я точно понял, что на дверь, – так вот, если Вы думаете, что какое-то рядовое убийство может быть нам интересно, то Вы некоторым образом заблуждаетесь. Голубчик!, – тут он наконец-то опять соизволил посмотреть на меня, – голубчик, на самом деле, в последние полгода в редакцию пришло немало писем именно из этой республики и в основном именно из Северосибирска. И многие письма шлют лично мне!

Кто бы сомневался, что шефу: а). это льстило и б). он не мог промолчать об этом. Естественно, льстит, когда именно тебе как редактору самого читаемого в стране журнала пишут со всех уголков страны и рассчитывают на тебя чуть ли не как на последнюю инстанцию. Ну или на предпоследнюю перед Крючковым, Ельциным, Горбачёвым и самой Аллой Пугачёвой.

– Так вот, наиболее интересные письма я отложил и отдаю тебе, – главред взял пачку писем, лежавших у него на столе, и протянул мне. Впрочем, протянул столь удачно, что потянуться в итоге за ними пришлось мне – вот оно преимущество больших начальственных столов, позволяющих в любой почти что момент показать, кто в доме, сиречь в кабинете хозяин. – И не вздумай их потерять!

Я, разумеется, заверил главреда, что терять ничего не собираюсь и что вообще статус «Маша-растеряша» никогда не был мне присущ. Ещё я попытался тактично намекнуть, что неплохо бы командировать меня в Горький, где, как я понял, кажется, появился новый интересный молодой политик, который уже сумел добиться остановки строительства атомной станции теплоснабжения. О том, что попутно я хотел погостить у своих дяди и тёти, вкусив прекрасного заливного из волжского судака, я тактично умолчал.

– Немцов, да я слышал про него… Он недурственен… Но пока рано, – тут шеф опять обратил свой взгляд на меня, причём даже остановил его, не став обозревать дверь, равно как и другие части своего кабинета. – Так вот, Валерий, в Северосибирске, ещё раз повторяю, не только криминал. Там и экологии выше крыши, и взяточничество, и кумовство. И даже, – тут он зачем-то понизил голос, – ухудшение межнациональных отношений.

– Странно, вроде там нет армян и азербайджанцев, – зачем-то решил пошутить я.

– Ну армяне есть везде. Можешь у Карины спросить!

Я не стал говорить, что будь у меня возможность, то с Кариной я бы беседовал отнюдь не о прошлом, настоящем и будущем армянского народа, но о совсем иных материях, равно как и не стал сообщать, чем бы я постарался сей диалог завершить.

– И евреи тоже, – бодро ответил я вместо этого.

– Евреи, хм,.., – видимо шеф не очень понял моего перехода и предпочёл отойти от скользкой темы межнациональных отношений ближе к тому, ради чего вызвал. А, может, быть, он заподозрил даже какую-то крамолу в моей реплике, благо радикальные оппоненты нередко обвиняли его в еврейском происхождении. Правда, договориться на счёт его истинной фамилии так и не сумели, колеблясь между Гинзбургом и Левинским.

– В общем, сейчас ищи Диму Батанова – ну ты знаешь, нашего фотокорра и как найдёшь, дуйте оба оформлять командировку. Деньги я уже выписал. Да ещё: в бухгалтерии уже лежит 2 билета на сегодня на 21.10. Вылетаете из Внуково в Северосибирск. Дальше смотри, гостиница для вас обоих-охламонов забронирована. Не «Атлантик», правда, как в «Брильянтовой руке», а «Север», но тоже ничего. Вам обоим за глаза хватит. Потом, запоминай, завтра в 9.30 по местному времени – у них на 5 часов раньше Москвы – вас обоих ждёт в кабинете первый секретарь обкома партии Герасим Герасимович Долманов. Повтори теперь всё!

Я повторил всё, тактично забыв про собственное и димино-фотокорреспондентское охламонство. В ответ я услышал продолжения ЦРУ (ценного руководящего указания) от шефа, требующего, чтобы я ознакомился с письмами, которые он мне передал, а также взял в библиотеке какую-нибудь книгу про Северосибириск и/или Элурмийскую АССР. «Стыдно же ехать ничего не зная», – особо подчеркнул главред-небожитель. Далее шеф особо подчеркнул важность присутствия на открывающемся в воскресенье в Северосибирске Конгрессе элурмийского народа. На мой вопрос, с чего бы это вдруг они решили начать в законный выходной, он не дал никакого ответа, а на мою ухмылку по поводу «конгресса», а не чего-нибудь другого, ёмко произнёс, что «вот, мол, и узнаешь, почему не съезд, не курултай, а именно Конгресс и почему опять же он, например, не Всемирный».

В общем же и целом, я и Дима Батанов должны были провести в этом самом Северосибирске – а при необходимости и в других населённых пунктах Элурмийской АССР – 4 дня и по итогам представить что-то если уж не выдающееся, то, как минимум, интересное миллионам читателей. Пойти в печать всё написанное мною и заснятое Димой должно будет после Дня победы. Шеф особо подчеркнул, что мы должны нарыть много интересного, однако при этом же не сделать врагами журнала ни целый народ – речь шла прежде всего об элурмийцах, ни целую республику.

– Да, кстати, Валерий, – тут шеф и небожитель нахмурил лоб, видимо, опять попытавшись вспомнить моё отчество, и не преуспел в этом, – не исключено, что вы будете жить в номере, где когда-то останавливался…

После этого шеф произнёс фамилию одного довольно известного в прошлом певца, который скончался пару лет назад. Моя мама, помнится, практически фанатела от него. Пластинки с его песнями, кажется, она не прочь послушать и сейчас.

– Номер чем-то знаменит?, – не то, чтобы я решил схохмить перед уходом, скорее мне даже стало по-настоящему интересно.

– Ещё как знаменит!, – глаза у шефа загорелись, из чего я сделал вывод, что история та не просто была интересной, но даже и как-то затронула шефа лично.

– В общем, в те благословенные годы певцы всячески стремились получить «заслуженного». Понятное дело, что это было хорошо и для статуса, и – что ещё важнее – для кошелька. Но в РСФСР, как ты, Валерий, понимаешь, стать заслуженным артистом было весьма непросто. Иным это удавалось ближе к 50-летию. А хорошо есть и сладко пить им хотелось и в более молодые годы. Да и администраторы в филармониях тоже были заинтересованы в этих самых заслуженных – чтоб не просто певцы ртом у них выступали, а заслуженные артисты. А вот взять их было непросто. И нашёл один мудрый человек – явно еврей – выход. И стали молодые, да перспективные, а то и немолодые и уже перезревшие, становиться заслуженными в автономных республиках. Кто в Чечено-Ингушетии, кто в Южной Осетии, кто ещё где. А наш «герой» сумел каким-то макаром достучаться до общественности в Элурмийской АССР. И таки стал! Понятное дело, гастроли сложные были – и перед нефтяниками попел, и перед золотодобытчиками, и перед оленеводами-коневодами, и даже перед лесорубами. Но потом сильно оскандалился…, – тут шеф даже замолчал. Чему можно было это приписать, я не понял.

– Что ж он там наделал-то, в Элурмийской АССР?, – попытался я вернуть шефа к повествованию, которое, конечно, вряд ли поспособствовало бы успеху моей командировки, но было, надо признать, небезынтересным. Как минимум, будет, что потом рассказать маман.

– Ещё как наделал, – шеф буквально давился от распиравшего его смеха. – Короче, по итогам его гастролей номер в «Севере», где он изволил останавливаться, 2 уборщицы отмывали не то 5, не то 6 часов. Тумбочка вроде бы восстановлению после визита маэстро не поддавалась. Ещё по морде он там кому-то приложился… Ну и нашлись доброхоты – точнее, явно завистники, которые всё это кому надо рассказали, да под нужным соусом преподнесли. В общем, в двух центральных газетах вышли статьи, в которых были в красках описаны подвиги молодого – ему ещё 29 вроде тогда было – советского эстрадного дарования. Но и это хрен бы с ним, – шеф на этих словах уже проржался и стал говорить спокойным тоном. – В общем, попытались с него звание заслуженного снять, да ещё и практику эту прикрыть. Типа заслуженным в автономии быть можешь, но только если сам там живёшь. А тогда, Валерий, как раз 3 человека на низком старте, что называется, были. В Йошкар-Олу, Казань и Нукус соответственно, чтоб там заслуженными стать. И тут такой им облом. Муж одной из певиц – той, что к марийцам ехать собралась, даже морду ему бить хотел.

– И набил?, – этот вопрос отнюдь не был дежурным: такого рода подробности про жизнь людей если уж не знаменитых, то, как минимум, известных, вполне интересны.

– Не, Валерий, не набил. Певец ведь разрядник по боксу был, так что муж певицы как узнал об этом, так и решил не лезть.

– Вот уж не подумал бы, что он боксёром был, – мне и впрямь тот певец казался скорее тщедушным, нежели богатырём.

– Был. Согласен, не тяжеловесом покойный был, но удар у него имелся. А слетел он потом из-за истории перед концертом в честь дня милиции. Знаменитая, я тебе скажу, Валера, в узких кругах история была…, – шеф почему-то глубоко вздохнул. – Ладно, если с хорошим репортажем приедешь из Северосибирска, то расскажу. А про номер в гостинице – пусть для тебя с Димой это будет добрым знаком: заслуженного-то не с него в итоге так и не сняли.

Глава 3.

Выполнение распоряжений шефа шло довольно успешно. Письма я начал читать ещё в метро, на котором я ехал из редакции к себе домой. Районная библиотека также, по счастью, была расположена рядом с моим домом, а читательский билет в неё, как выяснилось, не был мною утрачен в ходе редакционных и не только пьянок, равно как и различных поездок – включая на «картошку». Мало того, в библиотеке нашлась вполне неплохая и даже современная (издана в 1987 году) книжка про Элурмийскую АССР, снабжённая к тому же картами, фотографиями и картинками.

Сборы были недолгими – не то, чтобы «нищему собраться, только подпоясаться», но всё же. Поцеловав на прощанье жену и дочку, и пообещав им «быть умником-разумником» и даже вроде как мало курить, я сел в вызванное заблаговременно такси и продолжил начатое ещё в метро чтение писем в редакцию нашего если уж не самого передового, то уж точно самого читаемого в СССР журнала.

Первое письмо было пространным, написанным каллиграфическим почерком и весьма хорошим стилем. Даже обилие количественных данных, касающихся объёмов выбросов в атмосферу, почву и воды загрязняющих веществ, количества становящихся непригодными для оленеводства пастбищ и т.п., письмо не портили и не делали нечитаемыми. Подписано отнюдь не краткое послание было Зейамом Яндииевым и Коляем Гудяевым, соответственно поэтом и журналистом газеты «Северосибирская молодёжь». Кроме того, оба они акцентировали внимание нашей редакции, что являются сопредседателями Элурмийского народного фронта. «Надо же, даже до туда дошла мода на народные фронты», – подумал я.

Следующее письмо было, во-первых, куда как короче первого, во-вторых, содержало в себе скорее эмоции, нежели факты, и, в-третьих, у авторов явно не всё в порядке с грамотностью. В первых двух абзацах я ещё искал только синтаксические ошибки, далее перешёл уже исключительно на грамматические, а ближе к концу письма плюнул на это занятие, просто поняв, что русский язык для авторов вряд ли является родным, а ни поэтом, ни журналистом писавшие стать не смогли. В принципе ничего сверхнового по сравнению с предыдущим письмом авторы не сообщили, но, видимо, главреду надо было показать мне, что есть с мест не только отклик интеллигенции, но и глас простого народа.

Третьей письмо было подписано некоей Савельевой Ниной Ивановной, рабочей, членом КПСС с 1964 года. Про экологии там не было ни слова, зато о том, что власть мало слышит простой народ – более чем. Впрочем, ещё больше эту самую Нину Ивановну занимал дефицит продуктов питания в Северосибирске, равно как и возмущало введение карточной системы на 8-м десятилетии советской власти. Смысла этих возмущений я не особо понял, поскольку у нас в Москве тоже было не особо хорошо с продуктами, да и к тому же вряд ли бы наш главред, расчувствовавшись, отправил бы Нине Ивановне посылку с деликатесами. Впрочем, наверное, это письмо было передано мне, поскольку: а). адресовано лично шефу, а не в редакцию (он – одна из последних инстанций во всём СССР!) и б). должно было подчеркнуть объективность нашего журнала.

Следующее письмо, каюсь, я начал читать с некоторой ленцой, ожидая своего рода «перепева» предыдущих посланий. Первый абзац, заключавший в себе восхваление нашего журнала, я прочитал, не особо вникая в смысл написанного. Потому второй абзац я тоже начал читать «в полглаза», в связи с чем в итоге мне пришлось перечитывать его, причём на всякий случай не один раз. Итак, «доводим до вашего сведения, что в последний год в школу № 18 Южного района Северосибирска перевелось много школьников коренной национальности. Почти все они из семей, переселённых в наш микрорайон Юбилейный из Бадабинского района Элурмийской АССР. Практически все переведённые в школу № 18 школьники титульной национальности сразу же занялись систематическими избиениями, поборами и издевательствами в отношении своих соучеников. Все попытки учителей школы, а также директора пресечь их деятельность успеха не имели. За 89/90 учебный год из школы № 18 перевелось в другие школы города более 10 учащихся разных классов. Родители школьников-элурмийцев не ходят на родительские собрания, а при всех попытках обратиться к ним со стороны директора, школьных учителей и родителей учеников-неэлурмийцев, просто говорят, что не понимают русского языка и отказываются общаться. Чашу моего терпения переполнил тот факт, что моему сыну-ученику 9 «Б» класса трое учащихся-элурмийцев помочились в рот».

Я сначала даже не понял, правильно ли я перечитал последнюю фразу, но после трёхкратного прочтения понял, что прочитал я всё верно. Я отложил письмо и прикрыл глаза. После вала публикаций про «казанский феномен» и не только я уже мало удивился бы практически любой гадости, совершённой нашими «детишками». Впрочем, при этом же я прекрасно знал, как много в последнее время писали в нашу редакцию (да и лично шефу тоже!) разного рода неадекватный личности – от странноватых товарищей, ещё только вступавших на путь превращения в городских сумасшедших, до законченных психов. Они присылали конспекты своих планов вывода страны из кризиса за два месяца; заверяли о прилёте лично к ним НЛО; об установлении устойчивых контактов с инопланетянами с помощью портативного радиоприёмника; о возможности промышленного производства вечных двигателей на базе агрегатов, собранных ими лично в сарае или гараже из косы, ручной дрели и наручных часов «Полёт». Кроме того, они просили, чтобы редакция добилась для них возможности выступить перед Академией наук, Верховным Советом СССР, Генеральной ассамблеей ООН и горисполкомом в каком-то городе в Туркменской ССР. Один так даже просил добиться возможности провести поединок с Теофило Стивенсоном¹², Феликсом Савоном¹³, Майклом Тайсоном¹⁴ и, кажется, Александром Ягубкиным¹⁵ (со всеми сразу или всё-таки – из остатков уважения к этим вроде как тоже боксёрам – с каждым в отдельности, из текста письма было уяснить сложно). Мы очень надеялись, что автора сего послания врачи исправно кормят галоперидолом, а то вдруг не добравшись до Ягубкина со товарищи, он приедет в нашу редакцию. Наиболее весёлые «выборочные места из переписки с друзьями», они же «перловка», регулярно зачитывались нами на редакционных пьянках. Так что на всякий случай и такой вариант я не стал сбрасывать со счетов.

Отложив это письмо, я взялся за следующее послание. Пробежав по диагонали благодарность за замечательные материалы, публикуемые в нашем наизамечательнейшем журнале, я дошёл до просьбы немедленно вмешаться поскольку «больше обратиться на уже не к кому». Авторы написали, что «в ночь с 25 на 26 февраля этого года неустановленными молодчиками были осквернены и разрушены могилы на еврейской части северосибирского городского кладбища. В частности, больше всего пострадали могилы супругов Михаила Иосифовича и Анны Залмановны Братшпис, Исаака Израилевича Казинника, Юдифи Вольфовны Магазинер, отца и сына Марка Марковича и Моисея Марковича Пейсаховеров, сестёр Фриды и Эсфири Тартаковер, Юрия Моисеевича Хаймовича, Абрама Аароновича Янкельсона. Отмечаем, что среди осквернённых и разрушенных могил есть надгробия ветеранов Великой Отечественной войны, ветеранов труда, заслуженных работников культуры и заслуженных артистов ЭАССР». Кроме того, авторы письма упомянули, что «нам стало известно о рапорте участкового инспектора милиции лейтенанта Селивёрстова, в котором отражены показания некоего Котельникова, из которых следует, что этот акт ужасающего вандализма совершили молодые люди элурмийской национальности, предположительно проживающие в Северосибирске в районе улицы Дежнёва. Однако расследующий дело капитан Тахоев не предпринимает никаких действий в установлении личностей этих преступников. Нам известно, что вместо этого он допрашивает лишь лиц, ранее проходивших лечение в ЛТП, причём исключительно русских». В письме было написано и что-то ещё про антисемитизм, что я, признаться, скорее прочитал совсем уж по диагонали, нежели иначе. Общее же число подписантов было 50.

С одной стороны, я, во-первых, прекрасно знал, что антисемитизм в Советском Союзе есть, причём отнюдь не в микроскопических масштабах. Пара репортажей о «Памяти», причём в Москве, была написана коллегами буквально на моих глазах. Во-вторых, как правило, все прекрасно знают, как именно надлежит расследовать преступления – мы же читали Шерлока Холмса и Агату Кристи, а также смотрим «Человек и закон». А потому мы, само собой, нашли бы преступников буквально на следующий день. И уж само собой, всем хочется, чтобы изобличённого преступника тут же и расстреляли. Ну или, на худой конец, отправили бы на рудники лед эдак на надцать…. То, что расследование уголовных дел в реальности очень мало похоже на деятельность Шерлока Холмса – да и даже «знатоков» в телесериале тоже – известно уже далеко не всем, а принимается как факт ещё меньшим числом людей.

С другой же стороны, явно нерусская фамилия Тахоев вкупе с упоминанием о потенциальных преступниках-элурмийцах немного резанула не слух, но глаз. Да и шеф что-то успел упомянуть о кумовстве в республике. В общем, это письмо я тоже взял на заметку – в отличие от следующего послания. Зачем автор сделал это, мне было совершенно неясно, ибо он зачем-то в одном тексте перечислил немало недостатков жизни в СССР – присущих, как мне представляется если уж не всем, то абсолютному большинству населённых пунктов страны, а также высказал ряд предложений по улучшению всех этих недостатков. Предложений, скорее смахивающих на благоглупости, а потому заведомо нереализуемых. Впрочем, возможно, главред сунул ему мне для изучения по ошибке или забывчивости.

Последующее же послание оставить меня равнодушным не могло никак. Из него следовало, что «во время учёбы в школе № 11 г. Северосибирска мой сын Максим Деменко постоянно враждовал со своим одноклассником Карлапановым Сайтаром. Вражда прекратилась лишь после того, как мой сын поступил учиться в СПТУ № 1. В 1983 году его призвали на срочную службу в армию. Вскоре он был отправлен для выполнения интернационального долга в Республику Афганистан. 19 сентября 1984 года он погиб, причём посмертно он был представлен к званию Герой Советского Союза. На проходящие торжественно его похороны неожиданно пришёл Карлапанов Сайтар со своими друзьями, фамилии которых Юмджигинов и Яхадов. Карлапанов громко заявил, что очень рад, что собака Демченко нашёл свою собачью смерть в Афганистане и что он очень уважает моджахедов, убивающих таких уродов, как мой покойный сын. От расправы Карлапанова и друзей спасло только присутствие сотрудников милиции.

В милиции, куда были доставлены Карлапанов, Юмджигинов и Яхадов выяснилось, что они входят в состав антисоветской группы, лидером которой являлся именно Карлапанов. В итоге он был приговорён к 7 годам лишения свободы за антисоветскую деятельность, а другие участники группы – всего их, кажется, было, 6 человек – получили меньшие сроки.

Вскоре после оглашения приговора Карлапанову нам позвонил домой неизвестный мне человек и сказал с элурмийским акцентом, что Карлапанов – внук шамана, который проклял ближайших родственников Деменко, из-за которого он и был осуждён. Человек этот не стал слушать мои доводы, что осудили его за антисоветскую деятельность, а мой покойный сын тут не при чём. Этот же человек сказал, что я и мой муж не останемся в живых, если Карлапанов не вернётся живым из колонии. Мы с мужем тогда не придали значения этому звонку и в милицию не обратились. В 1986 году мой муж скончался от рака.

15 марта этого года мне позвонил домой человек и с элурмийским акцентом заявил, что в колонии погиб Карлапанов. Мне он приказал в ультимативной форме как можно быстрее уехать из республики, объяснив, что иначе со мной может случиться всё, что угодно. Я обратилась в милицию, однако у меня отказались принимать заявление о преступлении, заявив, что «это просто дети балуются». Мои доводы, что голос звонившего был не детским, а взрослым, а также рассказ о звонке, который был сразу после осуждения Карлапанова, ни к чему не привели.

Я обратилась в районную прокуратуру, и после вмешательства помощника прокурора Иветты Давидовны Геворкян уголовное дело было возбуждено. Однако никакой реальной работы по тому, чтобы найти человека, мне угрожавшего, как я поняла, не велось и не ведётся. Оперуполномоченный Заводского района милиции лейтенант Сайгалы опросил меня лишь один раз, да и то за 20 минут он 5 раз спрашивал, не был ли голос звонившего детским.

После этого мне стали звонить каждый день, причём, как я поняла, звонит несколько человек, но все они – взрослые мужчины-элурмийцы. Они требуют, чтобы я как можно быстрее покинула республику, поскольку только тогда у меня есть шанс остаться живой и здоровой. Я звонила лейтенанту Сайгалы и говорила ему об этих звонках, а он на все мои звонки коротко говорил, что разберётся. Однако звонки продолжились, и сейчас, бывает, мне звонят с угрозами по 3 раза в день. Тогда я пришла в районный отдел милиции и дождалась лейтенанта Сайгалы там. Он сразу мне сказал, что у него очень много дел, что он расследует серию квартирных краж, а охранять меня круглосуточно он не будет.

Вчера, 3 апреля, я увидела рядом с моим подъездом группу из трёх молодых элурмийцев. Они показывали на окна в моей квартире и что-то обсуждали. Под окнами моей квартиры они пробыли долго, хотя на улице было минус 8 градусов. Сегодня они опять находятся на том же самом месте. Я вызвала милицию. Приехал экипаж, причём все три человека в нём, включая водителя, были элурмийцы. Младший лейтенант Вайдулов побеседовал с ними минут 10. Мне он потом сказал, что все трои школьники и комсомольцы, на учёте в инспекции по делам несовершеннолетних не состоят. Он же обвинил меня в том, что я зря беспокою милицию.

Кроме того, в почтовом ящике я нашла записку, написанную печатными буквами, в которой мне ещё раз приказали уехать из республики как можно скорее. Я отвезла эту записку в милицию. Лейтенанта Сайгалы на месте не было, но его коллега пообещал передать ему её. Однако я не верю, что он будет искать авторов угроз, а за свою жизнь я очень боюсь. Прошу уважаемую редакцию принять какие-нибудь меры, чтобы меня оставили в покое, и чтобы я могла продолжить жить в Северосибирске, в котором я родилась и прожила всю жизнь».

Только положив это письмо в портфель, я сумел заснуть, да и то, к сожалению, всего на полтора часа. А проснувшись, прочёл письмо, из которого следовало, что в Элурмийской АССР до сих пор есть рабство. Попадают туда, как правило, пьяницы, причём часто сразу после освобождения из тюрьмы. Сын авторши письма вроде как провёл в рабстве почти 3 года, освободившись из колонии в городе с очень сложно произносимым названием Лабытнанги. Он ухаживал за оленями, а также выполнял вместе с ещё несколькими бедолагами самую грязную работу. За это им всем не платили обещанных денег, а лишь кормили (да и то скудно) и периодически поили водкой или спиртом. Он чудом сумел не только бежать, но и пройти по тундре почти 300 километров до родного Северосибирска. Женщина просила принять меры, чтобы было проведено расследование этих вопиющих фактов, поскольку в самом Северосибирске следователями это дело саботируется. Заснуть после этого письма в итоге мне так и не удалось.

Глава 4.

Никакого тёплого приёмы я с Димой Батановым в Северосибисрке не получили – хотя, признаться, и не надеялись. Так что можно признать, что началась наша командировка вполне себе по плану. Вид северосибирского аэропорта не предвещал на выходе из самолёта ничего необычного – собственно, так оно и оказалось. Не будь на здании надписи «СЕВЕРОСИБИРСК», я бы вполне мог спутать его с горьковским, тюменским или каким-нибудь ещё. Другое дело гигантский факел – его я увидел ещё с самолёта, по выходу же из него он был по-прежнему виден, поскольку он как бы доминировал над городом. Видимо это был тот самый факел, про который упоминали в письме поэт с журналистом из местного народного фронта.

Погода в Северосибирске особым теплом не отличалась. Я, конечно, догадывался, что крайний север, да и в книге вычитал, что на майские праздники тут нередко идёт снег, но всё равно после московских плюс 15 было не особо приятно. Болоньевая куртка, которую я в Москве мог носить большую часть года без особой угрозы простуды, как я понял по прилёту, была не самой лучшей формой одежды для северосибирской погоды. Впрочем, снега не было, а температура всё-таки была уже плюсовой.

Выходя с Димой последним из самолёта, я ещё раз взглянул на тех, с кем мы вместе летели 5 часов в самолёте из Москвы. Большинство – их было вроде бы 15 человек – были явно нефтяниками. Судя по разговорам, обрывки которых я слышал как при посадке, так и при посадке и выходе, они уже не первый раз летели в Элурмийскую АССР на вахту. В этот раз, видимо, до конца лета. Семья, состоявшая из русского папы, мамы-элурмийки и ребёнка лет 10, запомнилась скорее местным колоритом, а точнее, прежде всего тем, как славянские и северные черты лица соединились у мальчика. Получилось, по-моему, неплохо. Кроме того, к чести пары признаю, что вели все они себя на редкость тихо, а ребёнок ни разу за всё время полёта не капризничал. Впрочем, несмотря на некий русско-элурмийский колорит, пару эту я не запомнил совершенно и, встреть я их через пару дней – причём неважно даже где, не узнал бы.

Не запомнить же другую семейную пару было сложно. Она была эдакой 60-летней Бриджит Бордо, одетой в шикарную, но без явного купеческого размаха, норковую шубку и сапоги-ботфорты. Её супруг был в дорогущем пальто из верблюжей шерсти и почему-то бело-сине-красной вязаной шапочке. Смахивал он скорее на японца. Определить его возраст было сложно – ему могло быть как 60, так и 80. Говорили между собой, насколько я сумел понять, исключительно на французском языке. Что в Северосибирске могло понадобиться этой франко-японской семейной паре и, самое главное, кто их пустил в такую советскую глушь, я не понимал совершеннейшим образом.

И завершал нашу довольно пёструю компанию генерал. Мне он запомнился в первую очередь не своей формой и даже не усами с претензией на подражание Лермонтову, а усталостью. Она буквально была написана крупными буквами на его лице. Ну и видавшая виды спортивная сумка, явно не претендующая на импортное происхождение, также дисгармонировала с его генеральной формой. Примерно такие же сумки были у вахтовиков-нефтяников, а вот ему бы явно подошло бы что-то посолиднее. Впрочем, ему было видимо абсолютно всё равно по этому поводу.

То, что генерала в аэропорту встречали, меня ничуть не удивило. Правда, количество встречающих несмотря на ранний час – по местному времени было начало восьмого утра – равно как и внешний облик не удивить не могло. В самом деле, 20 человек, почти все из которых отличались вполне себе богатырским телосложением, одетые в распахнутые настежь дублёнки и широкие джинсы, заправленные в северные сапоги (пимы, догадался я, вспомнив то, что успел прочесть в книге про быт местного населения). Впрочем, двое встречающих были вполне себе одеты по-современному – в пальто, под которыми были обычные костюмы. И оба были даже в галстуках, причём вполне себе нормальной расцветки. Примерно такой же обычно ношу и я. Вся эта «великолепная двадцатка» была ярко выраженной монголоидной внешности, причём я, не находясь в Северосибирске, вполне мог бы принять их за бурятов. Ну или каких-нибудь отъевшихся китайцев. Один из европейски одетых встречающих громко приветствовал военного на местном языке, а единственным понятным мне словом было «генерал».

Впрочем, посмотреть до конца торжественную встречу этого уставшего генерала местной общественностью, мне не удалось. Вместо этого представления (почти что с элементами чего-то глубоко фольклорного, как мне показалось) мы с Димой прошли через здание аэропорта и вышли к ожидавшим клиентов таксистам. Ни худощавый брюнет лет 30 в дутой куртке, ни толстый – почти что шарообразный – явно местный товарищ лет 50 – нам не приглянулись. Выбрали мы буквально не сговариваясь высокого, похожего на того самого актёры из «Бриллиантовой руки», который приглашал на Колыму, таксиста в штормовке, из под которой выглядывал воротник толстого свитера.

Губа у этого товарища, была явно не дура, однако в итоге вместо вожделённого четвертака за маршрут от аэропорта до «Севера» он довольствовался 20 рублями. «Тоже неплохо для начала», – подумал я, оглядывая через окно видавшей виды «Волги» окрестности. В принципе, если не брать во внимание почти полное отсутствие зелёных насаждений на улицах, равно как и поразившие меня своим видом хрущёвки на сваях (про них я тоже успел прочесть в книге), то я бы сказал, что Северосибирск – обычный советский город. То ли Оренбург, то ли какой-нибудь Гурьев, просто расположенный почти у полярного круга в зоне вечной мерзлоты. А так всё то же самое – идущие на работу или стоящие на остановках люди, лиазовские автобусы и маршрутки ПАЗики оранжевого цвета. Машин по московским меркам немного – в основном «жигули» и «нивы». Из местного колорита только несколько вывесок, дублированных на элурмийский язык (надписи выглядели буквально как набор букв и показались мне весьма комичными), и некоторое количество мужчин и молодых людей, внешним обликом и манерой одеваться – особенно меня поразили широкие джинсы, заправленные в пимы, в сочетании с дублёнкой или шубой – очень похожие на тех, что встречали в аэропорту генерала. Ввиду тёплой весенней погоды местные джентльмены носили верхнюю одежду нараспашку. Женщин явно элурмийской наружности мы за двадцать минут езды практически не увидели.

Гостиница «Север» также ничем не удивила – обычная вроде как лучшая гостиница во вполне себе далёкой рсфср-овской провинции. Правда администраторша с вполне традиционной для женщин на такой работе «халой» на голове – дама явно местных кровей, хотя и говорившая практически без акцента – выдала нам ключи очень быстро и даже объяснила, как именно нам быстрее пройти в номер. Во всяком случае, внешних проявлений того, что «нас много, а она одна» и вообще, она Королева в этом гранд-отеле, а мы все должны приседать и кланяться, я не увидел. Что ж, и на том спасибо Северосибирску и гостинице «Север». Равно как и за отсутствие – во всяком случае, при первом приближении – клопов, мышей, тараканов и прочей живности в нашем номере.

Глава 5.

Пятиминутное опоздание на аудиенцию по меркам нашего перестроечного времени можно было вполне признать чуть ли не верхом пунктуальности. И я, и Дима частенько сталкивались в Москве с ситуацией, когда начальственное – причём не обязательно уровня ЦК – в 10.00 могло с лёгкостью превратиться и в 11.00 и даже в 12.35 (о графике работы поездов и электричек я просто умолчу!). Так что начатая в 9.35 по местному времени аудиенция у республиканского босса Герасима Герасимовича Долманова вполне приближалась к королевской – в плане пунктуальности, понятно дело, поскольку внешне на монарха глава республики походил не особо. Передо мной за огромным столом буквой «П» – специально для совещаний – сидел вполне себе среднестатистический партаппаратчик лет 50, правда, с ярко выраженной северной внешностью. Костюм на нём, как я отметил, был неплохим – во всяком случае, для главы автономии в далёкой Арктике. За спиной владельца кабинета на стене висел, естественно, портрет Горбачёва, причём, как и у нашего шефа с заретушированным пятном. Окна в начальственном кабинете мне понравились – они были отнюдь не маленькими и через них открывался неплохой вид на город. Я увидел и наш «гранд-отель», и бывший дом градоначальников, и даже вдали сбоку факел.

Встретил нас хозяин кабинета очень любезно, предложив не только присаживаться поудобнее, но и чая с местными травами. Мы с Димой на всякий случай отказались (а то вдруг попьём и станем козлятами, как в сказке!), после чего он по селектору произнёс какую-то фразу на элурмийском языке. Вскоре весьма привлекательная секретарша-элурмийка, которую мы уже видели в приёмной, принесла жёстовский поднос с тремя стаканами чая (нам с Димой принесли обычный, наверное, «со слоном). Подстаканники были украшены гербом автономии, то есть, явно сделанными на заказ.

И уже пригубив чай, первый секретарь обкома поинтересовался, зачем же корреспонденты из такого замечательного журнала – который он с супругой прочитывает от корки до корки, и хотя они и не соглашаются порой с авторами, но всё равно безумно ценят наш журнал – прибыли в возглавляемую им республику. Попутно он успел сказать, сколь глубоко уважает и ценит нашего главного редактора, с которым познакомился ещё в 60 каком-то году на съезде ВЛКСМ.

Я не стал брать «с места в карьер», а на всякий случай тоже произнёс для начала здравицу в адрес замечательной автономии и лично её руководителя, о которым слышал, разумеется, только хорошее и лишь потом, почти что между делом, сказал, что в нашу редакцию пишут, причём немало, из Элурмийской АССР и, к сожалению, далеко не всегда хорошее. И вот, вроде как, мы и хотим разобраться по существу, написать в итоге правду о делах в республике и тем самым содействовать улучшению жизни людей. Что, как я особо подчеркнул, очень важно в современных условиях. Ну и ещё я ввернул, что в Москве очень интересуются предстоящим Конгрессом элурмийского народа.

Герасим Герасимович выслушал меня на редкость спокойно и продолжил источать елей. Говорил он в основном примерно так, как говорят начальники на совещаниях, добавляя немного, как сейчас стало модно, личной эмоциональной окрашенности. Он поведал и том, что в республике, несмотря на сложности, идёт углубление перестроечного процесса. Что уже несколько десятилетий в республике развивается молочное животноводство и коневодство. Что ширится кооперативное движение, что имеет место демократизация общественной жизни. Но при этом же есть трудности с северным завозом, а потому ситуация со снабжением населения продуктами питания сложная. И особенно сложная та ситуация в отдалённых районах республики. А ещё сложная ситуация с экологией – тут он меня опередил, видимо, поняв, что избежать разговора об этом всё равно не получится – но тут, как он отметил, республика стала заложницей ведомственных интересов. Увы, но повлиять на нефтяников, он зачастую не в состоянии. При этих словах хозяин республики даже картинно развёл руками.

А вот мой вопрос об убийстве казачьего лидера – как было написано в переданной мне перед уходом из редакции от шефа инструкции, Виктора Александровича Колябина – явно моему собеседнику не понравился. Внешне, правда, он продолжил источать елей, однако глаза у него забегали. Начал он, как видимо, вообще принято у начальников на крайнем севере, издалека. Он сказал, что вполне положительно сначала отнёсся к созданию полгода назад Элурмийского республиканского казачьего общества, добавив, что первый его глава Валерий Максимович Петраков произвёл на него ну очень хорошее впечатление. Но что вскоре Петракова сместили с поста главы, а атаманом стал Георгий Васильевич Галкин. Вроде бы из отставных военных. «Лично я с ним не знаком!», – глава республики подчеркнул этот факт, словно снимая с себя всякую ответственность как за развитие казачества во вверенной ему республике, так и за всё, что может случиться с казаками. Покойный Колябин был заместителем Галкина и работал инспектором в гортехпожарнадзоре. Название организации мой собеседник тоже выделил, как бы подчёркивая, что покойный был вообще мелкой сошкой, а посему не особо достойным, чтобы его обсуждали такие важные люди, как он и я. Кроме того, первый секретарь («персек», как часто называют таких людей в нашей редакции, правда, не разу наши журналисты не употребили это слово в какой-либо журнальной статье) не без гордости отметил, что это дело было раскрыто по горячим следам и что в настоящее время ведётся следствие. Попутно он упомянул, какой замечательный республиканский министр внутренних дел («Он почти Шерлок Холмс! Ну ладно, шучу, просто гибрид Знаменского и Томина»¹⁶ – после этой фразы республиканский босс подмигнул, слово радуясь своей шутке про гибрид и неупомянутую напрямую Кибрит), и что виновный будет наказан по всей строгости закона («Мы ведь хотим построить социалистической правовое государство!»). Мне показалось, что после упоминания о правовом государстве персеку желательно было бы стукнуть кулаком по столу, но он, к сожалению, этого не сделал.

«А вообще у нас ведь как часто бывает», – с этими словами персек попытался сделать как бы очень простоватый вид, показав, что мы, мол, северные люди простые и маленькие, а потому – что с нас возьмёшь, «приедет один с вахты на буровой, а другой с прииска. Выпьют по чуть-чуть, потом ещё понемногу, потом ещё, да уже не понемногу. Ну и начнут они спорить, кто кого больше уважает. А в итоге один – труп, а другой на скамье подсудимых. Водка, она ведь такая… А ещё хуже, если «северное сиянье»¹⁷ выпьют или «шило»¹⁸», – персек чуть виновато посмотрел на меня и перевёл взгляд повыше – как я понял потом, уже выходя из кабинета, он смотрел на висевшие над входом часы. Далее он продолжил, пожалев, что золотодобыча в республике уже не так развита, как лет 15 назад, но что пить в республике всё равно продолжают, а потому вроде как преступность искоренить невозможно.

При этом же персек заявил, что элурмийцы массово бросили пить ещё в 60-е годы. «А до этого бывало, младенцы алкоголиками становились. Не можем мы элурмийцы, пить – фермента нужного нет, спиваемся почти сразу. Сколько ж людей от алкоголизма умерло – жуть. Если б в 60-е годы не бросили пить, не знаю, чтоб сейчас с народом было. Я вот сам только рюмку сухого выпиваю, да и то, когда в Москве в командировке надо с нужным человеком выпить. А так ни-ни», – улыбка персека должна была убедить меня в его добродушии, однако, что-то не особо добродушное и уж тем более елейное в ней было. Может быть, даже чувство превосходства над представителем народа, где много пьют.

На мой вопрос, а как же обстоят дела с межнациональными отношениями в республике, персек начал опять источать елей и уверять с жаром, что всё очень даже хорошо. И даже, наверное, ещё немного лучше. Сначала, правда, он зачем-то поведал, о том, что несколько месяцев назад открылся собор Архангела Михаила на улице Маркса – «он там до революции ещё был, но в 36-м закрыли, а потом там склад был». Он, разумеется, упомянул, что это хорошо, что государство поворачивается лицом к церкви, хотя лично он, Герасим Герасимович Долманов, остаётся коммунистом. Правда при этом же он прибавил, что в детстве его крестили, и что вообще большая часть таёжных элурмийцев, из которых он и происходит, православные. Ну и похвалили он настоятеля храма отца Афанасия, который не побоялся перебраться из Красноярска служить в их город. Его сам скончавшийся вчера патриарх Пимен¹⁹ на это благославил.

После этого он поведал о том, что у евреев синагоги в Северосибирске пока нет, зато есть замечательный ансамбль «Семь сорок», концерт которого он очень рекомендовал нам посетить. «Супруга моя на них пойдёт в воскресенье обязательно, а я вот не смогу – на нашем, элурмийском конгрессе занят буду…».

После этого он ещё рассказал, что в прошлом году в республику переехало несколько семей беженцев из Степанакерта. «Тут нам бывший директор треста ресторанов и столовых помог. Гурген Эрвандович – вообще настоящий кавказский человек: горячий, но справедливый! А в республике нашей давно своим стал. Так что к нам за несколько тысяч километров отсюда люди жить переезжают!»

– А про меннонитов²⁰ Вы знаете?, – явно предчувствуя мой ответ, спросил опять же в своей елейной манере персек.

Услышав, что собственно он и ожидал, а именно то, что ни про каких меннонитов я не слышал и не читал, он рассказал мне, что уже 100 лет с хвостиком в Северосибирске живут сектанты. Переехали они откуда-то из-под Харькова и Мелитополя, спасаясь от призыва на военную службу. Многие из них до сих пор верующие люди. Храма у них своего нет, но они собираются на квартирах у наиболее авторитетных членов общины. Фамилии у некоторых до сих пор немецкие, часть же носит фамилии либо русские, либо украинские. Место в Северосибирске, где они жили, до сих пор горожане называют Берлин.

– Там ещё вроде памятник архитектуры, дом купца Граубе вроде, – решил я блеснуть эрудицией, вспомнив, что успел прочесть в книге.

– Совершенно верно, – мой собеседник как бы случайно взглянул на запястье левой руки, где у него красовались японские часы «Сейко», – а сейчас его потомок возглавляет кооператив «Швейник». Они – я имею в виду меннониты – у нас на швейной фабрике работали в основном. Нынешний Граубе там раньше замдиректора был, а когда кооперативы разрешили, ушёл. В последние лет 15, как тепличное хозяйство рядом открыли, так там ещё меннониты стали работать. Не забыли, как их предки исправными земледельцами были!».

Персек ещё поизливал елей, рассказывая о том, как русские, элурмийцы, украинцы, евреи, армяне, немцы и прочие любят свою малую родину и как ударно трудятся на её благо. При этом же бросание им взгляда то на запястье левой руки, то поверх меня на стену над дверью в кабинет, стало всё более частым.

Глава 6.

– А ведь знаете, Герасим Герасимович, даже про пережитки рабства в республике пишут, – я ожидал, что мой собеседник впадёт в ступор или же наоборот начнёт лить елей и уверять меня, что во вверенной ему республике всё ну очень-очень хорошо, однако просчитался. Мало того – у него изменился взгляд. Глаза перестали бегать, в них появилась какая-то сила и уверенность. В чём именно, я мог ошибиться, но, скорее всего, в осознании собственного превосходства. Превосходства и надо мной – каким-то столичном бумагомарателем, и над Димой, и не исключено даже, что надо всеми русскими.

– Рабство, говорите, – с металлом в голосе сказал Долманов, – так ведь можете считать, что перед Вами тоже пусть и бывший, но рабовладелец сидит!

Я признаться даже поперхнулся и попросил расшифровать, как это признание понимать. В ответ же услышал рассказ, из которого следовало, что во времена детства персека в Элурмийской АССР было несколько лагерей. В основном они располагались чуть южнее Северосибирска рядом с тайгой. Нередко бывало, что кто-то из заключённых опасался, что после освобождения вскоре за воротами лагеря его будут ждать ранее освободившиеся сидельцы или их же друзья. И ждать отнюдь не с хлебом-солью, но с ножами или заточками ввиду сложности отношений, которые были между ними в зоне. Оно конечно – сразу у ворот всё-таки встречать будут вряд ли, а вот где-то поблизости на пути к тому месту, где можно выбраться на «большую землю» или хотя бы в Северосибирск – запросто. И был у человека в этом случае лишь один выход, а именно уходить в тайгу, а дальше как повезёт. Можно было тайгой попытаться к «большой земле» выйти, а можно было даже в тундру уйти. Многие погибали – кто замерзал, кто от голода, а кого волки или медведи загрызали. Но можно было у нас в стойбище спасение найти. И следовало из рассказа персека, что гостеприимство у элурмийцев развито ничуть не меньше, чем на Кавказе, и как олениной принято гостя угощать, и как палец в оленью кровь принято окунать с вместе с гостем. Разумеется, не забыл Долманов рассказать и про то, как у них в семье такие беглые жили, и как троим из них его отец с шаманом документы сделали и помогли в итоге на «большую землю» переправиться. «Один нам потом ещё лет 10 писал. Всё звал нас к себе в Горький в Канавино. Жалею, что так с ним в итоге и не встретился – он в 71-м от рака умер: мне его сын об этом написал». Вот такое вроде как и было в республике «рабство»..

При этом же коммунистический босс с явным удовольствием употреблял слова «бытовики», «суки», «урки» и даже ещё парочку каких-то явно из фени, суть и значение которых я, признаться, совсем не понял. Мало того, в ходе этого рассказа, как мне показалось, на место льющего елей провинциального партаппартачика-нацмена в одночасье явился человек со вполне себе криминальными (или хотя бы полукриминальными) наклонностями. И человек, как мне показалось, довольно жестокий.

– А сейчас ведь в основном по-другому всё, – Долманов продолжал, как мне показалось, уже более спокойно и без чего-то волчьего во взгляде. – Лагерей в республике уже нет. Последний больше 10 лет как ликвидировали. Так что теперь к нам в это самое, как Вы говорите «рабство», иначе попадают. Вы ведь о Санько, наверное, спросить хотели?

Осведомлённость персека меня уже не особо удивила. Фамилия женщины, написавшей письмо про своего сына, попавшего в рабство, была именно Санько. Сына её, как я вспомнил, звали Алексей.

«Достали они многих оба – Санько этот и мать его!», – Долманов, кажется, готов был даже вскочить со своего места, дабы продемонстрировать, насколько же мать и сын Санько достали многих республиканских начальников.

«А вообще знаю я вас, журналистов, будете пытаться тёмные пятна найти… Зря вы это – у нас ведь совсем не всё так плохо. Да и к тому же: у вас в Москве что, не убивают? Талоны отменили, дефицит закончился?», – увидев моё отрицательное покачивание головой, персек продолжил: «я, чтоб вам проще было, списочек набросал. Не простой список – это люди и характеры. Сибирская земля, знаете ли такие характеры куёт! Там и Николай Харитонов – он первое кооперативное кафе в городе открыл. «Мечта называется». Тут рядом, кстати, на Ленина, 27. И Владимир Израилевич Коган там – он у нас главный дирижёр и художественный руководитель оркестра. И в «Семь – сорок» он тоже есть, само собой. Талантище! В Ленинград в своё время звали – не поехал. И Наташу Маргулис я не забыл – представляете, у нас в Северосибирске клуб «моржей» основала. Этот клуб до сих пор в шутку «3 моржихи» называют. И Александр Александрович Граубе там – я уже говорил чуть-чуть про него. Про Романа Андреевича Романова не забудьте, пожалуйста – как-никак Берлин человек в 45-м брал. Ему 75, а он до сих бодр, свеж и ясен. Завхозом в пединституте трудится. А уж как республика Салмаем Салмаевым гордится – не представляете! Первый элурмиец-призёр чемпионата СССР по самбо как-никак». После этого хозяин республики заверил нас, что этот самый списочек (причём с контактами этих замечательных людей-гордости республики) мы можем взять у его секретарши Джаргины которую мы уже сегодня видели. «И всем им от меня самые-пресамые наилучшие пожелания передавайте!», – добавил он. Елея, правда, в глазах уже не было. Наоборот, читалось что-то вроде «как же вы мне все надоели!».

– Что-то после общения с этим Долмановым моя вера в простодушие северных народов начинает улетучиваться, – сказал я, когда мы шли длинным коридором от кабинета персека на выход из здания республиканского совмина.

– Ты знаешь, у меня тоже, – ответил мне Дима, думая о чём-то своём.

Глава 7.

Ознакомление с выдающимися людьми Северосибирска по версии республиканского босса мы начали с кафе «Мечта», благо находилось оно в 10 минутах ходьбы от здания совмина. Судя по всему, какая-то точка общепита находилась тут и до развёртывания кооперативного движения – скорее всего какая-нибудь не особо презентабельная столовая. Сейчас же кафе было с претензией на «современность» – включая какую-то медленную американскую мелодию, звучавшую из магнитофона вместо более привычного всем «Ласкового мая», барную стойку и парочку крайне неудобных высоких столиков рядом с ней. Из посетителей в кафе было лишь два элурмийца лет 30. Они даже сидели без верхней одежды, повесив свои дублёнки на спинки стульев. Пили они, как я понял кофе, причём делали это вызывающе не спеша.

Цены в меню «кусались» весьма некисло, а потому мы не стали с Димой заказывать ни шашлык из оленины по-северосибирски, ни запечённую оленину a-la rus (что бы это могло быть такое!?), ни фаршированной рыбы по-элурмийски. Нам даже показалось, что за те же деньги нам проще было бы погулять в «Арагви» или узнать, наконец, что же такое за заведение у карининого ухажёра и поужинать там. В итоге мы решили ограничиться «яичницей классической» и кофе, решив, что уж если деньги останутся, то тогда можно будет напоследок отведать и местных деликатесов, а то иначе нам может грозить завершение командировки в условиях не особо лечебного голодания, причём совсем не по Брэггу²¹.

Официант – молодой худощавый блондин лет 25 – судя по всему, не особо одобрил наш выбор, но внешне его улыбка пересилила полупрезрительный взгляд на «нищебродов-командировочных». Впрочем, заказ он принёс нам быстро, а услышав, что мы очень хотим побеседовать с хозяином кафе, стал заметно приветливее и даже услужливее.

А вот владелец оказался куда как менее приветливым. Не помогли ни журналистские удостоверения, ни даже передача самых наилучших пожеланий от Герасима Герасимовича Долманова. Он, правда, попросил, чтобы и мы передали ему точно такие же наилучшие пожелания, но от общения отказался наотрез. «Заказов сегодня будет много! Дел по горло, так что пообщаться, мужики, ну вообще никак», – он пытался быть убедительным, по подобно Станиславскому мне очень хотелось сказать ему «Не верю!». А ещё меня немного смущало, что он слишком часто бросал взгляд на тот угловой столик, где сидели со своим кофе – судя по всему, уже с бог знает какими по счёту чашками – клиенты-элурмийцы.

Внезапно хозяин кафе протянул мне клочок тетрадного листа в клеточку, на которым было написано: «ул. Портовая, 10а в 13.30». Я хотел было задать вопрос, но встретился с его взглядом, в котором были одновременно и решительность, и конспиративность, и что-то ещё. «Именно так», – подмигнув, сказал он.

Пребывание наше в Северосибирске становилось более увлекательным. После недолгих дискуссий мы решили сначала найти телефон-автомат и попытаться договориться о встрече с авторами части писем в редакцию, а потом уже пойти в филармонию, благо, как мы уже поняли, она тоже была совсем рядом.

Глава 8.

Филармония и впрямь находилась буквально в двух шагах от «Мечты» на углу улиц Ленина и Пролетарской. Время было ещё ранее, а потому ничего специфично музыкально-филармонического мы сначала не увидели и не услышали. Вахтёрша лет шестидесяти в пуховом платке лениво поглядела на моё редакционное удостоверение и для проформы поинтересовалась, не к Владимиру Израилевичу ли мы. Узнав, что именно к нему, чуть оживилась, сообщив, что его раньше 14 часов и не бывает, но что первая скрипка уже пришла. В смысле пришёл, ибо звать его Александр Абрамович Фишман. И, что самое важное, что находится он сейчас в курилке, которая «прямо по коридору, а в конце налево».

Информация, как выяснилось через несколько минут, полностью соответствовала действительности: в курилке в гордом одиночестве находился мужчина лет тридцати с небольшим вполне себе семитской внешности. Он весьма удивился, увидев нас, а ещё больше удивился, узнав, какое именно печатное издание мы представляем. «Как я понимаю, что раз Вы не из «Советской музыки», то расспрашивать про достижения нашего оркестра и мои лично явно не будете? Знаю Ваш журнал как серьёзную контору, хочу рассказать многое. Благо вещи у меня уже собраны, а через 10 дней 14-го числа я вылетаю на Родину предков в солнечный Израиль! А рассказать, поверьте, мне есть что. Вдруг людям поможете», – с этими словами, словно как бы снимая камень с души, наш собеседник с силой затушил «родопину» в банке из-под шпротов, превращённой в пепельницу.

Я понял, что будет интересно и не ошибся. А собеседник, хоть сперва и отвлёкся от той темы, которую хотел нам раскрыть, но быстро к ней вернулся и больше уже особо от неё не отвлекался. «Мой двоюродный брат Лёня Грузман, который из своих сорока лет отсидел восемнадцать, два года назад сказал таки мне: «Саня! Чую я – будет тут всё хреново. Так что поеду-ка я на землю предков. Если что, тюрьмы там тоже есть, а климат там явно получше». И уехал, благо никакие КГБ и ОВИР ему не препятствовали. Сейчас он уже третий месяц сидит в тюрьме в Хайфе, но я слышал от его сестры Фимочки, что он таки рад, что сидит там, а не находится на воле тут в Северосибирске. И это, заметьте, не мальчик со скрипочкой вроде меня, а целый друг Саши Тюменского!».

Узнав прямо таки в качестве политинформации, что: а). Саша Тюменский – это северосибирский вор в законе и б). что Лёня сидел таки не за спекуляцию или какую-нибудь там валюту, а по тяжёлым статьям и вообще, не будь на свете Саши Тюменского, был бы Лёня самым уважаемым в местном криминальном мире человеком. И вот в 1988-м году этот самый приарктический Беня Крик бросил всё и уехал в Израиль, при том, что сионистского в нём не было буквально ничего. Ну или что-то было, но настолько глубоко спрятанное, что лучше даже и не искать.

И вот теперь выясняется, что бывший двоечник и настоящий уголовник оказался поумнее многих своих соплеменников с одним, а то и парой высших образований. Жить в Северосибирске, по словам Фишмана, стало очень страшно. Выйти вечером на улицу – особенно зимой, да ещё и в полярную ночь (таких тут тоже немного бывает) – это прямо подвиг. Если же видишь идущих вместе молодых элурмийцев, особенно когда их четверо или побольше, то нужно сразу переходить на другую сторону улицы, причём даже днём. Впрочем, это тоже может не спасти. Однако, если у них хорошее настроение, то всё может закончиться мирно. Ну подаришь им червонец, а лучше рублей 15, но зато без мордобития и унижений. «Нет, я хоть и скрипач, но раньше таки мог дать в морду», – как бы извиняясь произнёс Фишман, – «но тут…». Я почему-то понял, что он не врёт, причём ни про «раньше», ни про «сейчас». Кстати, один из моих коллег – он виолончелист – в том году вызвал милицию после того, как отдал юной местной поросли четвертной. Их даже задержали, однако в итоге в отделение милиции прибыло пару десятков родственников задержанных. И выяснилось, что коллега просто обознался, поскольку «мальчиков» в момент отбирания 25 рублей якобы вёз ещё по другому району на «Жигулях» дядя одного из задержанных. Вроде как что поделать – плохо русские различают элурмийцев, на одно лицо все они. На следующий день по телефону коллегу очень настоятельно просили об этом происшествии забыть. Фразы звонивший строил грамотно, но акцент в голосе присутствовал – какой именно, можно даже не говорить. Впрочем, звонили явно зря – коллега и сам уже всё понял и что называется «утёрся», так что время на этот звонок можно было и не тратить.

Власть в республике, по словам Фишмана, в принципе неплохая. «Долманову объяснили, что культура – это хорошо. Они с женой даже научились не аплодировать на концерте между частями. И про то, что Баха звали Иоганн Себастьян, а Шостаковича – Дмитрий Дмитриевич, он тоже знает. И оркестру он тоже помогает, и когда «Семь сорок» организовали, то тоже помог. Тут вопросов нет.

«Только прошу понять меня правильно», – Фишман размял своими музыкальными пальцами новую «родопину» и продолжил свой рассказ. «Я почти шесть лет первая скрипка. Никаких конкурентов из числа элурмийцев у меня нет и не было. Да и в ближайшей перспективе, думаю, он не появится. Другое дело, что я сам уезжаю», – Фишман чуть виновато улыбнулся, – «Так вот, наш оркестр еврейско-русско-армянский. Нас с русскими всегда было побольше, армян поменьше, но тоже не один-два человека. Есть ещё татарка-виолончелистка Динара, но давайте будем считать её русской. Из, так сказать, «местных», только молодая девочка-скрипачка Кейла и ударник Юмджигин. Кейла в сущности неплохая девушка и ученица Берты Матвеевны, а Берточка может научить играть на скрипке даже зайца. Юмджигин тоже неплохой. Тихий и молчаливый. Женат к тому же на русской. Когда я учился, в музучилище элурмийцев почти не было. До сих пор не забуду, как заведующий вокальным отделением Севакян буквально взял за руку одного местного, пытавшегося выучиться на певца, и лично отвёл его в «кулёк»²². Там это «дарование» в итоге и выучилось. Сейчас он солист местного фольклорного ансамбля. Как раз, когда Долманов стал первым секретарём, по нашему телевидению их всегда показывают вечером. Это, пожалуй, единственное, чему я с удовольствием предпочту репортаж о визите четы Горбачёвых куда-то там. Поверьте: завывания этого ансамбля, почему-то именуемые песнями, слушать можно только в абсолютно невменяемом состоянии!»

Я заверил Фишмана, что слушать что-либо в исполнении местного с позволения сказать музыкального ансамбля я не буду ни при каких условиях. Он же продолжал свой рассказ о сложности еврейско-элурмийских отношений, причём не только в музыкальной плоскости. По его словам получалось, что и в конце 50-х, и в 60-х годах элурмийцы в Северосибирске были почти что экзотикой. Было немного обрусевших элурмийцев, а скорее даже пытавшихся обрусеть. Как правило, такие вот обрусевающие мужчины в тёплое время года даже в булочную ходили в галстуке, чтобы подчеркнуть свою культурность. Как смотрелись галстуки на фланелевых рубашках, можно не обсуждать. Про таких элурмийцев ещё в шутку говорили, что они льют на себя стаканами «Шипр», чтобы заглушить запах рыбы. Впрочем, говорить о том, что элурмийцы воняют рыбой, считалось дурным тоном – во всяком случае, в культурных еврейских и русских семьях. Люди попроще же говорить этого не стеснялись. Впрочем, элурмиец в меховой одежде и пимах был явлением редким, а потому на них откровенно пялились, особенно школьники. Много их было только на Центральном рынке – разумеется, когда тот работал в более-менее тёплые месяцы года. Там они торговали привезёнными олениной, рыбой и грибами. Ещё у них можно было купить ножи – правда из-под полы, но зато с красивыми рукоятками и очень острые. То есть, республика была вроде как элурмийской, но самих элурмийцев в столице республики особо вроде как и не было. И был Северосибирск вполне себе заурядным, хотя и крупным приполярным городом.

«Всё начало меняться в 69-м году», – Фишман как-то особенно глубоко затянулся и стал смотреть куда-то в окно, причём явно вдаль. «Я тогда ещё учился в школе и возвращался вечером от Абрама Марковича – я тогда дополнительно занимался у него на дому. И, пользуясь случаем, а может быть ещё и тем, что мог сказать шпанке, что водилась и в центре города, что я – брат Лёни, забрёл на площадь Ленина. Ну, Вы знаете, где она – как раз там, где комитет партии и совмин», – тут он уже перевёл взгляд на меня, явно выйдя из прострации. Я кивнул головой, а он продолжил: «Так вот, это был полнейший шок. Вся площадь была занята элурмицами. Они разбили там чумы, жгли костры и вокруг одного из костров под бубен отплясывал какой-то элурмиец лет 50. Он был явно в трансе и что-то громко-громко кричал. Словно заворожённый я подошёл ближе. «Слушай, еврейчик, шёл бы ты лучше домой. А то тут такое начаться может», – это сказал мне молоденький мент, которого я не заметил, глядя на шаманские пляски, и в которого я буквально упёрся. Сказал, причём, очень даже доброжелательно. И тут я случайно увидел взгляд одного из элурмийцев. Не знаю почему, но я сразу понял, что он был буквально налит кровью от ненависти. Я не был трусом, хотя и к храбрецам меня никогда не причисляли, но тогда я буквально рванул с места домой. Как я бежал, как не потерял скрипку, так никогда и не могу вспомнить – и даже сам маршрут. Помню только, что очнулся я уже дома, причём точно, что на кухне. И до сих пор помню, как мама успокаивала меня и говорила, что всё будет хорошо».

– А что они требовали, ну в смысле, элурмийцы, на той демонстрации, не помните?, – я, конечно, видел за последние пару лет немало митингов, да и статус человека, взявшего интервью у Ландсбергиса, говорил о многом, однако представить себе что-то подобное описываемого Фишманом в Москве, я не мог. И уж тем более не представлял себе чего-то подобного в брежневском «застое».

– Я и сейчас в политике не особо силён, а уж тогда и подавно. Вот скрипичные концерты Моцарта – это я завсегда, а политика – увольте. Слухи тогда ходили, что элурмийцы были недовольны нефтяниками или кем-то там ещё. Ну и про то, что при разгоне их митинга они нескольких человек убили. Правда и то, что их там чуть ли не 100 человек от охлаждения умерло, тоже шептались. В общем, слухов было много, а что уж там правдой было, а что – ложью, и тогда толком никто не знал, а сейчас и подавно, – сказав это, Фишман прокашлялся и продолжил свой рассказ.

Получалось, что, наказав часть митинговавших, власть же пошла и на попятный. Для северосибирцев самым важным стало переселение части элурмийцев в их город. Не сказать, чтобы переселили какое-то запредельное количество народа, но экзотикой представители титульной нации точно быть перестали. Собственно, перестали и перестали – как будто в этом было дело. Куда как хуже было не то, что новые горожане не стали носить галстук с фланелевой рубашкой, отправляясь в булочную, и даже не то, что «Шипром» они пользовались реже и в меньших объёмах. Хуже было от того, что соблюдать многие нормы и правила приличия вновь прибывшие не собирались, а к тому же при первой же возможности лезли в драку. Особенно охотно они это делали, когда обладали численным преимуществом. Ввиду того, что Карла фон Клаузевица они не читали, то оптимальным соотношением нападавших и оборонявших считали не три к одному, а четыре к одному. Впрочем, времена в 70-е годы были вполне себе сложными, групповые драки – например, между «Камчаткой» (улицы Челюскинцев, Дежнёва и ещё несколько мелких, к ним прилегающих) и «Пятёркой» (5-й микрорайон в Заводском районе) – были явлением вполне себе распространённым и порой кровавым, а посему элурмийская конфликтность властями не сильно пресекалась и иногда даже оправдывалась. Кроме всего прочего, получали квартиры и телефонизировали их элурмийцы куда как быстрее русских и даже евреев с армянами. Нет, конечно, случаи были разными, но, что называется, «среднее по палате» было в этом плане однозначно в пользу элурмийцев.

– Впрочем, было ещё два выдающихся случая, после которых многие стали задумываться о том, чтобы уехать в Израиль, – тут Фишман как-то с большим воодушевлением посмотрел на меня.

Глава 9.

– И что же это были за случаи, – мне и впрямь было интересно, благо за эти неполные минут 20 я существенно расширил свои представления о жизни в стране советов.

– Первый был в 73-м году и касался он Зинаиды Генриховны Кацен. Она была настоящей иудейской красавицей. Как Майя Михайловна Плисецкая, только, пожалуй, ещё красивее. Раза в полтора минимум… Ну Вы понимаете?, – Фишман подмигнул мне.

Я попытался вспомнить, как же выглядит прославленная балерина, вспомнил, что у неё есть внешне немало общего с Кариной и подмигнув Фишману в ответ, заверил, что, конечно же помню и очень даже разделяю его вкусы на прекрасный во всех смыслах этого слова пол.

– Работала она завучем в первой музыкальной школе – она тут на соседней улице метрах в пятистах отсюда. Директрисой там тогда была Ирина Ивановна Беликова – фиговенькая виолончелистка и говёненькая как педагог. Естественно Зинаиду Генриховну постоянно спрашивали, почему же она не станет директором. А она игриво отвечала, что кто же назначит её – пусть и прекрасную пианистку и педагогу от Б-га – директором, если у неё, о ужас, целых два любовника! И ведь врала покойница!

Я, естественно, поинтересовался, в чём же заключалась это самое враньё от мадам Кацен и узнал, что количество декларируемых любовников было явно занижено. Учитывая же красоту покойницы, равно как и её запросы – в том числе, понятное дело, и сугубо культурные – получалось, что любовники её были отнюдь не малоуспешные коллеги-мужчины и не водопроводчики из ЖЭКа. Про одного из её любовников ходили буквально легенды. Согласно ним, этот выдающийся золотопромышленник – бригадир артели старателей – за 3 дня до своего появления в Северосибирске присылал её на работу чайные розы. Присылал, понятное дело, не лично, и не 3 цветка, и не 5. Счёт их шёл на килограммы. При этом время года и температура воздуха значения не имели.

И вот шла себе мадам Кацен в роскошной шубе в апреле 73-го года вечером, причём не особо поздним, по улице Ленина и дошла до «сапогов». «Сапогами», как выяснилось, северосибирцы называли памятник «Дружба народов», поскольку по отдельности ни Николай Игнатов, ни Архий Шапхай к числу умных людей, по мнению жителей города, не относились. Как следствие, сначала памятник звали не иначе как «два дурака», которые затем как бы корректно трансформировались сначала в «два сапога», а потом просто в «сапоги». Попутно вроде как не интересующийся политикой Фишман ввернул, что Игнатов и Шапхай, который не понятно вообще как оказался в городе в 17-м году («рыбу на продажу привёз что ли!?»), очень вовремя погибли ещё в Гражданскую, а потому не примкнули ни к троцкистам, ни к бухаринцам, и не стали в 37-м ни жертвами, ни палачами. «А то бы пришлось местным историкам придумывать других первых северосибирских большевиков!», – усмехнулся Фишман. В общем же и целом, место рядом с «сапогами» считалось очень спокойным, и даже шпана из центра, встретив у «сапогов» парней из «Пятёрки», «Камчатки» или «с озера», не стали бы там выяснять отношения, предпочтя использовать для этого какое-то менее оживлённое место. Но Зинаиде Генриховне эта спокойность ничуть не помогла. Молодой элурмиец неожиданно подошёл к ней и нанёс ей 16 ударов ножом. Его в итоге признали невменяемым и как бы окольными путями распустили слухи, что крыша у него поехала после того, как у него умер прадед. Ну и вроде как ничего про жидов он ничего не кричал, убивая бедную Кацен.

Впрочем, про Кацен сначала пошумели, потом пошептались, и всё смолкло. Несколько семей подали документы в ОВИР на выезд в Израиль, впрочем, возможно, они о чём-то таком подумывали и раньше. Их помариновали – кого год, а кого и побольше – а потом всё-таки выпустили. Некоторые из выпущенных в Вене резко передумали и вместо Израиля рванули в Штаты. Впрочем, это уже к северосибирским делам отношения не имело. Зато имели отношения укоренявшиеся представления, что евреям (окромя разумеется, Лёни Грузмана и ему подобных) лучше в тёмное время суток не гулять не только по «пятёрке», но и рядом с теми домами, где компактно жили элурмийцы. Правда, конечно, официально всё списывалось на бытовое хулиганство, а иногда и вовсе «сверху» настоятельно рекомендовалось закрывать на такие «мелочи» глаза.

Второй же случай потряс практически всех – причём не только евреев. «Вы не обратили внимание на костюм Долманова?, – почему-то поинтересовался Фишман, прежде чем перейти к сути того самого второго вопиющего случая. Я ответил, что пристально не рассматривал, но, что костюм показался мне вполне себе модным и вообще весьма неплохим.

– Вот именно – неплохой! А ведь Долманов мог бы носить костюмы просто великолепные!, – тут мой собеседник прямо-таки пришёл в экстаз. Возможно, он представил себе эти самые великолепные костюмы, которые носил бы, как знать, не только персек, но и он сам тоже.

Как выяснилось из его рассказа нынешний закройщик в ателье – Вова Беляев – именно что НЕПЛОХОЙ закройщик, а вот до него закройщиком был САМ Иосиф Флаксман. И взялся он в Северосибирске не откуда-нибудь, а прямиком из Варшавы, где он ещё в тридцатых годах не только имел славу одного из лучших портных, но и весьма хорошую квартиру на улице Твёрдой близ синагоги. Впрочем, мало ли кто что имел в Варшаве 30-х, но, как выяснилось, что у Флаксмана к золотым рукам был ещё в придачу и вагон удачи. А чем ещё можно было объяснить не только успешное бегство его с семьёй из Варшавы, причём ладно бы только в СССР (немало тех, кто в 39-м сбежал в Советский Союз, а буквально через два с небольшим года встретился со своими бывшими соседями в Треблинке или Освенциме), но в такой удалённый от границы город, как Северосибирск. Как именно они вчетвером – Флаксман, жена и две маленькие дочки – преодолели это расстояние, так доподлинно и не известно. Факт же остался фактом: Флаксман стал по праву одним из лучших закройщиком в Сибири. К нему ездили за обновками из Красноярска, Норильска и Абакана, а иногда даже и из ещё более отдалённых мест.

Понятное дело, что обшивал он лично людей отнюдь не бедствующих и в основном находящихся при власти. Среди его клиентов были не только партийно-советская верхушка республики, но также директора заводов (включая, само собой, нефтеперегонного), а также главные местные милиционеры и чекисты. И, конечно же, жёны и любовницы всей этой наипочтеннейшей публики. Само собой, что Флаксман не только был, мягко говоря, небедным человеком, но ещё и желанным гостем во всех лучших домах республики.

А вот сына Б-г ему не дал. Зато был племянник – сын чудом спасшейся в Великую отечественную младшей сестры Сары. Она по слухам немного тронулась умом – правда, может быть, это произошло уже после войны тут, в Северосибирске. Факт тот, что сын её, которого по паспорту звали Михаилом, а по факту – Мойша, и должен был стать продолжателем дела Иосифа Флаксмана.

– Он таки был мешугенером²³!, – Фишман выпустил к потолку колечки дыма, – мешугенером, но не шлемазлом²⁴! Вы ведь понимаете, за шо я толкую?

Я воскресил в своей памяти походы на день рождения к своему однокласснику Вове Зайденбергу, и заверил Фишмана, что вполне его понимаю. На самом деле, я всё-таки соврал, поскольку мои знания идиша были несмотря на эти походы более чем скромными, однако я решил, что прерывать собеседника как минимум рано, а если что важное я не пойму, то попрошу расшифровки непонятных мест в его речи позже.

Из дальнейшего рассказа Фишмана выяснилось, что Мойша был внешне безобидным еврейским дурачком, но при этом же сказочно талантливым закройщиком и портным. Мало того, Мойше даже повезло – его почему-то жалели даже школьные и дворовые хулиганы, а потому его не только не били, но над ним даже и не особо издевались. И вот этот безобидный и совершенно беззлобный Мойша был устроен стараниями Иосифа сразу после школы в ателье. Формально Мойшу даже поступили в институт в Иваново – исключительно, чтобы была бумажка для дальнейшей карьеры. Всё остальное – что ему было действительно нужно – Иосиф учил его лично, причём в том, что ученик как минимум будет равен своему учителю, никто особо не сомневался.

И вот, в мае 78-го, вернувшись из Иваново, где ему надо было что-то досдать (на самом деле, Флаксман этот вопрос решил через кого-то из «нужных людей», а Мойше по сути надо было лишь зайти в Ивановском текстильном институте с зачёткой в нужный кабинет), Мойша прогуливался по улицу Чкалова – это, конечно, не Ленина, но тоже очень даже центр города. Понятное дело, что одетый по случаю тёплой погоды в лёгкое пальто на распашку Мойша никого не трогал и даже не обзывал. Скорее всего, как водится, он думал о чём-то своём. Исходившей от своего убийцы опасности он не почувствовал. Впрочем, он вообще ничего не почувствовал, умерев мгновенно от первого же удара. Всего ударов было 19, пальто от них было изрезано прямо в клочья.

– Убийцу. Я так понимаю, не нашли, – я был уверен, что угадаю и не ошибся.

– Не ошибаетесь. Искали и правда по-настоящему, – Фишману явно было неприятно вспоминать о тех событиях, и он смотрел куда-то помимо меня. – Иосиф сумел задействовать все свои связи. Чего там только не делали – опросили буквально всех, кто жил на Чкалова и не даже на соседних улицах. Проверили на причастность несколько сот элурмицев – свидетели видели, что убивал его именно элурмиец, причём, видимо, молодой. Один даже раскололся, что в 71-м году с отцом убил в тундре геолога. Ещё вроде по мелочи что-то раскрыли, но убийцу Мойши не нашли. Даже к океану на вертолёте, говорят, оперативники летали к шаману. Вроде как он знал что-то, угрожали ему, благо было чем. Но в итоге всё в пустую.

В итоге, как выяснилось, из рассказа Фишмана, дело закрыли. После этого убийства количество желающих уехать из Северосибирска в Израиль было пусть и не огромным, но и не совсем, чтобы маленьким. Людям стало страшно: ведь можно жить тихо, никого не трогать и даже дружить с сильными мира сего, но и это не только не защитит, но и не поможет найти убийцу.

– Это даже не раньше, когда худо-бедно, но можно было чего-то добиться. Ну как поговаривают, в своё время добились решения о строительстве синагоги. Написали вроде как тогда наши купцы в Петербург, что нижайше, дескать, просим права поставить памятник государю императору самодержцу и прочая, прочая, прочая Александру III памятник напротив синагоги. Средства, мол, уже собраны северосибирскими иудеями, неустанно молящимися о здоровье государя. Там бы на верху напрячься и подумать, в чём тут подвох, но куда там – решили, что даже иудейское племя государя возлюбило. Глядишь, креститься скоро массово начнут. Ну и подмахнули бумажку – нехай, дескать, ставят памятник. А подвох был, да ещё какой, – Фишман весело подмигнул мне, – синагоги-то в Северосибирске тогда не было. Миньян²⁵ был, но ведь про него в бумаженции той, с подписями, вензелями и печатью, про него речь не шла, а вот синагога там упоминалась. Градоначальник местный тогда сильно против синагоги был, но против той бумажки устоять не мог. Так и пришлось сперва синагогу отгрохать, а потом начали вроде как проект памятника отбирать – негоже ведь государю императору плохой памятник, да ещё напротив синагоги, ставить. Пока отбирали, пока деньги собирали, пока заказывали – там сперва русско-японская война началась, потом первая революция – в общем, всем не до того стало. А в 1917-м и совсем уже стало не до памятников государю императору. Ну а вскоре и не до синагог тоже. Ну хоть хорошо – такие, как я в хорошем здании в музучилище потом учились… А сейчас почти тоже самое у нас, да не так весело, а пострашнее. В общем, теперь понимаете, как мы тут порой живём?, – Фишман пристально заглянул мне в глаза.

Получив от меня утвердительный ответ, он сказал, что мне с Димой не надо ходить ни к Когану, ни к главному еврейскому богачу в республике Гойхману, ни к живой легенде местной культурной общественности Циле Марковне Фридман. «Они вам будут говорить, что всё не так уж и плохо и даже цитировать царя Соломона, что «и это пройдёт»». И даже будут рассказывать, что скоро нам вернут синагогу. Вам я как человек уже почти отсюда уехавший, скажу, что ничего тут не пройдёт и хорошо, соответственно, не будет!».

Дождавшись, когда Фишман докурит уже третью за время нашей беседы сигарету, я спросил его – как человека смелого и весьма эрудированного в северосибирских делах – можно ли доверять информации о жуткой ситуации в местных школах. Естественно, с участием школьников-элурмийцев в отношении школьников-неэлурмийцев.

– А школа какая: 18-я или 19-я?, – Фишман пристально взглянул мне в глаза. Я ответил, что точно не помню, но вроде бы как 18-я.

– Тогда всё предельно ясно. Это микрорайон Юбилейный, который сразу за тепличным хозяйством. Кооперативные дома, построенные в основном к 50-летию революции. В общем и целом публика там изначально жила очень и очень приличная. Школы там 18-я и 19-я. Не самые хорошие в городе в плане успеваемости, но почти самые спокойные, почти как 1-я, 2-я и 22-я, где учатся сплошь и рядом дети начальства. Мои сын с дочкой учатся как раз в 22-й, так что я в курсе. А у родных есть дети из 18-й. Не завидую им, мягко говоря…. Так вот, до недавнего времени обычный класс был больше чем на половину русским. Ну и есть в каждом классе парочка – тройка «наших» и примерно столько же армян. Иногда бывает в классе кто-то из немцев-меннонитов. Слышали про таких?

Я удивил Фишмана своим положительным ответом, а он невозмутимо продолжил:

– Так вот, иногда они отправляли в 18-ю школу своих детей с «Берлина». Элурмийцы встречались в этой школе крайне редко. Те, которые встречались, из элурмийцев обрусевших, так что и тут проблем не было. В общем же и целом, не школа, а благодать: хулиганы – это не правило, а исключение. Если кто из ребят и конфликтует, то в основном потолкаются на перемене и всё. Последствий никаких, всё хорошо. Нос кому разбили, так прямо событие. Армяне иногда особняком держатся, но тоже в основном всё в пределах разумного.

И тут рядом, совсем недавно возвели несколько пятиэтажек, и переселили туда элурмийцев. В основном многодетные семьи, причём не таёжных, которые вроде как поцивилизованные, а самых что ни на есть тундряных. Естественно, что баланс в школе нарушился буквально сразу же. Классы переформировали, а в каждом получившемся новом классе появилось примерно с десяток элурмийцев. Учитывая, что элурмийцы часто считают, что девочке больше 3–5 классов заканчивать совершенно не обязательно, то в классах постарше почти треть стали составлять именно элурмийские пацаны. Ввиду большой любви тундряных элурмийцев к гиревому спорту, проявляющейся с детства, силовой перевес был за ними. А бить своих одноклассников они начали буквально сразу, причём коллективно. Естественно, когда их оттаскивали от жертв – бывало даже с участием милиции – они наперебой утверждали, что побитый вроде как оскорбил их, сказав, что они «рыбой воняют». В итоге же буквально через месяц, а то и быстрее все ребята-неэлурмийцы были обложены данью. Есть и исключения, но это был не результат их личного сопротивления, а итог вмешательства кого-то из родных, которые как-то решили проблему с элурмийцами, причём не школьниками, а их более старшей роднёй.

– А как так получилось, что элурмийцы вдруг так испортились? Квартирный вопрос или, – я попытался чуть-чуть сострить, хотя скорее всего это было и зря.

– Честно не знаю, да и не хочу знать. Наверное, это интересно, почему потомки трудолюбивых оленеводов, храбрых рыболов и отважных охотников вдруг превратились массово в сволочей, но мне это уже всё равно.

После этой фразы Фишман чуть виновато улыбнулся.

– Кстати, – убрав с лица улыбку, произнёс Фишман, – если Вы всё-таки встретитесь с Коганом и зададите ему вопрос о том, почему он так и не переехал в Ленинград, то знайте, что он всё равно скажет Вам не правду!

– С чего бы это вдруг?, – Дима, что называется, снял вопрос у меня с языка.

– Так элементарно, – опять улыбнулся, причём совсем уже не виновато Фишман, – его же звали его не в театр имени Кирова, а в какой-то ведомственный оркестр, причём не особо обещав решить ему квартирный вопрос. А он сейчас живёт в квартире своего покойного отца-отставного полковника госбезопасности. Говорят, что если б отец народов и товарищ Берия задержались бы ещё на пару-тройку лет на этом свете, то стал бы Коган-старший комиссаром госбезопасности. Впрочем, здесь он и так был и за царя, и за Бога. Стереть в лагерную пыль мог кого угодно, – Фишман глубоко вздохнул, говоря о безграничных возможностях покойного отца своего руководителя. – Понятное дело, что жили и живут по сей день Коганы в 4-хкомнатной квартире в доме бывшего градоначальника – его ещё «барским» называют. С мадам Долмановой регулярно вроде у помойки встречается, когда оба они мусор выкидывают. Так что жить чёрт-те где на рабочей окраине, пусть и в Ленинграде, он точно не будет.

Глава 10.

Улица Портовая к числу респектабельных явно не относилась. Дувший с Реки ветер, равно как и вид неработающего по причине неначатой навигации порта, лишь усиливали неприглядное впечатление от этой части Северосибирска. Добрались мы с Димой до конспиративной явки без особых приключений. Оно конечно, минут 15 нам пришлось прождать на остановке, пока не подошёл 16-й маршрут, на котором нам советовали ехать до порта. Автобус был вполне себе переполнен, да и качество управления им оставляло желать лучшего. Впрочем, хорошей жизни никто никому не обещал, так что можно было считать, что всё вполне в порядке. От остановки нам пришлось попетлять минут 10 по микрорайону, который, что вполне естественно, звался Портовым. Хотя он и относился ещё к центральному, Октябрьскому району, но впечатления центральности он явно не производил. Правда, банд элурмийцев – особенно молодых, жаждущих если уж не крови, то хотя бы халявных денег от напуганных обывателей, нами тоже встречено не было. Это, откровенно говоря, меня радовало. Как я понял, Диму тоже, причём приблизительно в том же самом объёме. Ну или мере.

Дом 10а был типичным для микрорайона – двухэтажный и двухподъездный. Когда-то он, видимо, был даже милым, однако с годами жёлтая краска сильно пообветшала, а осыпающаяся местами штукатурка здание отнюдь не красила. Дверь в один из подъездов была исписана нецензурными словами, а также содержала на себе информацию, что Юра + Рита = любовь, а Коля Кротов – козёл. Впрочем, когда мы оказались метрах в 10 от этого дома, открылась не эта информативная дверь, но дверь в соседний подъезд. В небольшую щель на нас выглянул хозяин «Мечты». Он негромко сказал: «Сюда» и тут же закрыл дверь, видимо, опасаясь, что щель может быть увидена кем-то ещё кроме нас.

Подъезд оказался под стать внешнему виду дома – такой же неремонтированный. Запах кошачьей мочи, равно как и прилипшие к потолку сгоревшие спички, гармонично дополняли это впечатление. Впрочем, любоваться видами подъезда нам не пришлось. «Нам сюда», – таинственно прошептал Харитонов и вывел через другую дверь во дворик. Буквально вплотную к дому рядом с подъездом стоял зелёный «Москвич-комби». Насколько я помнил, такие делались в Ижевске, который я по привычке называл Устиновым²⁶.

– Почитываю ваш журнал, сразу понял, что рост удоев, надоев и прочая хренотень в нашей республике вас не интересует. Ведь так!?, – патриарх северосибирского кооперативного движения начал говорить о деле сразу после того как мы уселись в его «респектабельное» авто. Я подтвердил его подозрения, не став уходить в подробности и решив, что сейчас лучше всего дать ему выговориться – благо, как я понял, он этого очень хотел.

– В общем, если вы от Долманова ну или там и по его поручению, так сказать, тоже, то запишите: в республике ширится кооперативное движение, развиваются новые формы хозяйствования, а я лично как пионер кооперативного движения всецело поддерживаю перестройку и лично Герасима Герасимовича Долманова как мудрого руководителя!

Я заверил собеседника, что будь я от имени по поручению Долманова, то вписал бы даже про бурные продолжительные аплодисменты. Да и про удои-надои тоже. Но ввиду того, что мы не совсем чтобы от республиканского босса, а, скорее всего, вообще не от него, то и интересует нас реальное положение дел. Тем паче, что текст о поддержке ширящимся день ото дня кооперативным движением республиканского босса и перестройки в целом можно было в «Мечте», а не тут.

– Уж не знаю, только по заданию редакцию вы приехали или нет, но у меня есть много того, что не может не заинтересовать, – Харитонов взял небольшую паузу и открыл лежавшую у него над рулём папку из кожезаменителя. – Вот тут копии счетов из «Мечты», – с этими словами он вынул пачку бумажек. – Дата у каждого из этих счетов имеется. Опять же, – Харитонов поднял указательный палец вверх, – прошу заметить: частота посещения кафе позволяет утверждать, что списать всё на то, что «всю жизнь копил юбилей» или там «на свадьбу любимой дочки», не получится – нельзя на их зарплату (пусть и с северными надбавками) столько тратить. А гуляло немало интересных людей: из комитета партии, совмина, а также начальство завода, комбината, а ещё те, кто с северным завозом связан. Ну и завмаги центрального универмага, магазина «Богатырь» на Маркса, ювелирного и рыбных.

Я понял, что Харитонов хотел упомянуть кого-то ещё, но я прервал его: «А Долманов с родственниками как по Вашей линии?».

– Долманов – человек хитрый. Бывает у нас частенько. Но он позволяет другим себя угощать. Иногда ещё и супругу его – когда они вместе, разумеется. Имеет вроде как полное право. А дети его все уже не в Северосибирске. Старший уже МГИМО закончил, вроде как в посольстве нашем работает в Африке. В Танзании, кажется…А трое других в Москве ещё учатся. Так что если и гуляют, то там – на фига им сюда, в дыру нашу ехать. Так что Долманова Вы тут не прихватите. Вроде как чист он.

После этой реплики владелец «Мечты» минут 10 в красках излагал, кто когда и как погулял в его заведении. Что-то похожее, видимо, излагал Адам Козлевич. Разница была лишь в том, что владелец «Антилопы-Гну» делал это в суде, а хозяин «Мечты» – в видавшем виды «москвичонке». Картина складывалась неприглядная: получалось, что если уж не во всей республике, то, как минимум, в Северосибирске жить честно среди начальства было явно немодным.

– А с рэкетом как у Вас дела обстоят?, – не то, чтоб я решил сильно сменить тему разговора, просто про рэкет в Москве тогда говорили много, но в основном бестолково – действительно компетентные люди в основном хранили молчание, а те, кто знал мало или итого меньше наоборот – говорили слишком много, причём «слишком» – даже для знающих.

– Конечно есть. Куда ж без него…,– Харитонов вздохнул. – Только вот этого писать не надо, – тут он уже прямо с мольбой взглянул мне в глаза. – Вы ведь уедете, а мне тут жить ещё. Так что рассказать – расскажу, но не под запись. Диктофона ведь у Вас нет?

Получив уверения, что диктофона ни у меня, ни у Димы с собой нет, и что про рэкет подробно ничего я писать не буду, Харитонов согласился на рассказ.

– Так вот, через неделю, после того, как кафе открылось, пришли ко мне трое. Главным из них, как выяснилось, Боря Боксёр был. Он с той поры главный рэкетир у нас в городе. В общем, завили мне, что я – барыга, и что они с меня получать будут. А если я откажусь, то кафе сожгут. Я перепугался, понятное дело. Потом в отдел милиции пошёл, в Октябрьский. И там ещё подавая заявление, понял, что не посадят они рэкетиров. А если даже и посадят, то защищать меня от их друзей точно не будут. А раз так и так кафе пожгут, то плюнул я на подачу заявление, и стал платить, как они сказали. Противно, конечно, было сперва, но человек – скотина такая, ко всему привыкает. Даже почти приятельские отношения вроде как с Борей сложились….

Харитонов словно бы выдохнул, сделал небольшую паузу и продолжил:

– А через несколько месяцев после того, как Боря меня рэкетировать начал, пришли ко мне в кафе аккурат перед закрытием четверо элурмийцев. Лет 20 с небольшим всем, явно после армии. Сходу сказали, что я – кооперативщик сраный, им должен, потому что по их земле хожу и деньги на их земляках делаю. Я попытался объяснить им про Борю Боксёра, а они в ответ ржать. Проржались и сказали, что на Борю им пох. Сказали, что сутки мне, чтобы 10 тысяч собрать. Я к Боре. Он на следующий день с тремя своими пришёл. Глаз там точно был – он его правая рука. Вроде Роберт ещё был и Рыжий. Они все в кладовке спрятались и прихода конкурентов ждали. К 8 вечера пришли. Их уже пятеро было – один новый затесался. Только про деньги заикнулись, тут из кладовки Боря с парнями выбежали. Глаз с обрезом наперерез. Эти даже понять толком ничего не успели, а уже на мушке оказались. «Пох значит вам на меня!?», – Боря не кричал даже, но ясно было, что он реально в бешенстве был. «Сейчас за город поедем, и расскажите мне, как вам на меня пох!». Там как раз к кафе ещё один борькин боец подъехал на «Рафике». Клим вроде бы. Затолкали они всё эту великолепную пятёрки без вратаря и увезли. Что они с этими уродами сделали – понятия не имею. Накинуть 2 тысячи мне за это пришлось, но с той поры ко мне элурмийцы с угрозами не приходили. Так что до недавнего времени всё хорошо было.

– Что-то поменялось?, – я понял, что это самое «до недавнего времени» таит в себе интересное.

– Дело так было. Приехал ко мне Боксёр и говорит: «Николай, так и так, но надо мне с одним важным человеком дела наши скорбные обсудить. Никто разговор наш слышать не должен, так что ни тебя, ни халдеев твоих в кабаке быть не должно. Это во-первых. А во-вторых, стол царский должен быть. Такой, как если бы тебе Долманов лично позвонит и попросил для него накрыть. Понятно!?». Я сказал, что конечно понял. Просил только Христа ради, чтобы там не попортили они ничего. Боря меня по плечу похлопал и заверил, что в этом-то плане точно всё тип-топ будет. Заметил я ещё, что Боря волновался что ли…. Вроде как хорохорился даже, хотя, казалось бы, зачем ему это.

В общем, сделал я всё, как Боря просил. Ушёл около 7 вечера, табличку повесил, что «закрыто на спецобслуживание». Сам домой. Волновался немного – реально думал, мало ли что…Итак, прямо скажем, не на четвертак и не на полтинник поляну накрыл, так ещё и вроде как выгнали меня из моего же заведения. В итоге звонит мне домой около полуночи Глаз и говорит: «Коля, приезжай кафе закрывать». Что приезжать – я машину греть дольше буду, так прибежал, на своих двоих. Машину, если что не эту, а совсем другую…. Захожу – в кафе Глаз и Слон. Они в хламину пьяного Борю выводят. Захожу в зал, смотрю – а стол-то почти и не тронут. Такое впечатление было, что Боря почти без закуси литр осилил. Помню, что оленина вообще нетронутой была, икра тоже. Ни хрена ж себе, думаю, главный рэкетир наш накушался. Радуюсь, что обстановка цела. И на том, как говорится, спасибо.

А с того времени смотрю – стал Боксёр каким-то мрачным и даже дёрганным. Не знаю, конечно, но, видимо, не особо удачно та встреча у него прошла. А в апреле стали постоянно ко мне молодые элурмийцы ходить. Придут по двое, а то и по трое, сядут и почитай целый день кофе пьют. Одну чашку выпьют, тут же новую заказывают. Вроде как и не происходит ничего, но на нервы действует. Я Боре про это рассказал, но помрачнел, но сказал, что вроде как раз пока не подходят, то вроде как и рано говорить. Только понял я глядя на него, что не особо он всему этому рад.

Глава 11.

– Если у Вас план, мистер Фикс?, – прямо как в популярном мультфильме по Жюлю Верну спросил меня Дима. Как мне показалось, интонация у него получилась один в один с мультяшной.

– Поедем брать банду Боксёра. Чур, «А теперь Боксёр!» в конце буду говорить я!

Диму, видимо, не особо устроила роль Шарапова, в связи с чем он перевёл разговор о нашем будущем пребывании на гостеприимной северосибирской земле в более серьёзное русло. У меня, собственно, уже была идея, которую я Диме и озвучил. Раз уж у нас есть два списка тех, с кем можно пообщаться – первый, состоявший из тех, кто писал в наш журнал, и второй, переданный нам Джаргиной в приёмной Долманова, то и надо договариваться с людьми из этих самых списков. А в остальном, как гласит замечательная начальственная мудрость, действовать по ситуации.

Собственно, обзвон только кажется чем-то простым и даже вроде как не затратным по времени. В стенах редакции – особенно когда большая часть коллег на задании – это действительно просто и быстро. Совсем просто и быстро, если везёт – в смысле, когда не только ты хочешь встретиться, но и с тобой тоже хотят этого же самого. Во всех остальных случаях обзвон вовсе не так прост и не совсем чтобы приятен. Единственное, что не могло помешать обзвону, так это отсутствие «двушек»²⁷: ими я запасся заблаговременно.

Первые два увиденных нами таксофона по уже устоявшейся советской традиции оказались без трубок. Мы даже успели обрадоваться, увидев, что в красно-белой («спартаковской», как любит говорить Дима) телефонной будке у телефона эта важнейшая его часть присутствует. Однако радость тут же сменилась разочарованием – выяснилось, что незадолго до нас эту будку уже посетили. Использовали её, правда, не по прямому назначению, а в качестве общественного туалета. В общем же и целом искомое место для относительно комфортного обзвона было найдено лишь через 15 минут.

На другом конце провода тоже было не всё так гладко, как нам хотелось. До нашего коллеги Коляя Гудяева мы дозвонились в редакцию «Северосибирской молодёжи» (хорошо, что его родственница – наверное, жена – поняла нас сразу и без долгих разговоров дала нам номер редакции). Поэт и лидер местного народного фронта Зейам Яндиев оказался дома, очень обрадовался нашему звонку и предложил встретиться буквально сейчас. По обоюдной договорённости встречу перенесли на 6 вечера по местному времени. До Граубе мы дозвонились лишь с третьего раза (дома его не было, в кабинете тоже, а вот на складе в своём кооперативе он таки нашёлся), однако никакого горячего желания встретиться с нами. Упоминание о главе республике тоже действия не возымело. «Герасиму Герасимовичу наилучшие пожелания от меня передавайте. Но дел невпроворот. Бизнес – он бизнес и есть! Так что в лучшем случае в воскресенье, да и то максимум полчаса смогу уделить. Больше никак!». Настоящий Штольц²⁸, пусть и советско-приарктический. Один раз нам детским голосом было сказано, что «мамы нет дома». В остальных же случаях кроме долгих гудков мы так ничего и не услышали. Самый же последний звонок ничего кроме смеси досады и ощущения комичности ситуации не принёс, поскольку мне пришлось кричать чуть ли не на всю улицу (не удивлюсь, что кто-то даже выглядывал из-за этого на меня из окна), однако суда по ответным репликам («Что!? Какой журналист!? Какой – далее следовало перевранное название нашего журнала?) меня там не только не слышали, но и не понимали. Не исключено, что я общался именно с авторшей письма в редакцию, однако наряду со старческой глухотой её посетил и старческий же маразм, так что дальнейшее общение с ней я признал нецелесообразным, о чём я поведал Диме, который со мной полностью согласился. «Не вижу поводов больше звонить этой доблестной членке КПСС!», – усмехнувшись, сказал он. Как знать, может быть в этот момент он предвидел некоторые зигзаги в развитии феминизма, включая распространение пресловутых феминативов. Впрочем, учитывая его сугубо инженерное, а не филологическое образование, скорее всего причина была иной.

Однако вскоре выяснилось, что не только мы хотим пообщаться с представителями местного населения. Меня, как оказалось, тоже хотели увидеть. Об этом я узнал буквально сразу, как только мы переступили порог гостиничного номера, куда зашли с Димой, чтобы немного посидеть отдохнуть. «Здравствуйте, Валерий Александрович! Вы, я так понимаю, сейчас в номере в гостинице?», – подозрительно вежливый голос без малейшего признака акцента задал дежурный вопрос, нежели сказав что-то большее. Удостоверившись, что таки да, я в гостинице (а где я ещё мог быть, учитывая тот факт, что сотовых тогда ещё не было!), я полюбопытствовал, с кем, собственно, имею честь беседовать. «Зовите меня Игорь Васильевич», – мой собеседник явно не хотел говорить много. Вместо этих самых объяснений мой собеседник просто предложил немного прогуляться, тем более что он находится совсем недалеко от «Севера». «Я к Вам подойду сам, так что узнавать меня Вам не потребуется», – заверил меня он и сказал, что я в принципе могу уже выходить на встречу, дабы не терять времени даром.

«Тебя помочь?», – спросил Дима. Как мне показалось, большого желания идти вместе с собой у него не было. «Не надо, Дим… Спасибо, я сам постараюсь. Тем более что убивать меня вроде не обещали», – я одинаково понадеялся и в том, что именно так и будет, и в том, что Дима на самом деле готов помочь мне значительно больше, чем мне показалось мгновение назад.

Узнавать мне и впрямь никого не пришлось, потому что рядом с нашим «грандотелем» стоял всего лишь человек, одетый в дутую куртку. На вид ему было 40 с небольшим. Кепка на голове делала его похожим скорее на Анатолия Лукьянова²⁹ в более молодом возрасте, нежели на пролетария или, тем более, уголовника. Куртка была сверху расстёгнута ровно настолько, чтобы я увидел повязанный на его шее галстук. Лицо его было абсолютно неприметным. Я понял также, что у него, как минимум, залысина в районе лба, а то и, возможно, простирающаяся дальше по направлению к затылку. Карие глаза смотрели на меня скорее пристально, нежели напряжённо.

– Ещё раз здравствуйте, Валерий Александрович, – он протянул мне руку, как только я оказался рядом с ним. Буквально тут же в его левой руке оказалось открытое удостоверение. – Игорь Васильевич Новосильцев, председатель КГБ Элурмийской АССР.

Глава 12.

– Новосильцев через «и», – подчеркнул мой собеседник и улыбнулся. Скорее дежурно, нежели искренне.

– Валерий Александрович Самарин, через «а», журналист, – ответил я, – хотя, думаю, что Вы и так это знаете.

– Не ошибаетесь, знаю!, – улыбки на лице моего собеседника уже не было. Удостоверение также уже исчезло во внутреннем кармане дутой куртки.

– И чем обязан?, – аксакалы из редакции советовали выжидать, поскольку собеседник из «конторы глубокого бурения» сам озвучит то, ради чего ты ему понадобился. Начав с этого или ему подобного вопроса по своей инициативе, человек вроде как сразу же ставил себя в невыгодное положение. То ли я забыл про совет аксакалов, то ли мне просто было по фигу – уже и не знаю. Сказал и сказал, в конце концов.

– Даже не думайте, что буду расспрашивать Вас о том, кто из знакомых читает «Архипелаг ГУЛАГ»!, – Новосильцев улыбнулся, хотя и не особо искренне. Впрочем, вряд ли люди при его должности и звания могут искренне шутить с незнакомыми людьми. – А вот побеседовать с Вами, думаю, есть о чём. Вот и предлагаю немного погулять и попутно расставить кое-какие точки над «и».

Противиться предложению прогуляться я не стал. Попытки узнать, кто собственно сообщил Новосильцеву о моём приезде в Северосибирск, само собой оказались тщетными. Мой собеседник заявил, что и он, и его подчинённые не зря свой хлеб едят. Да и издание наше слишком хорошо известно и популярно, чтобы наш приезд в республике остался бы незамеченным.

Попутно он попытался объяснить мне, что куча стереотипов не соответствует действительности. «Перед нами не ставится плана по выявлению противников советского строя». «В казематы я Вас не поведу – да и нет у нас казематов. Есть, конечно, несколько камер для подследственных. Сколько их там – не скажу. Но уверяю Вас, что ничего интересного там нет и в помине». «Пытки мы не практикуем. Пытки – это вообще признак слабости. Да и неэффективны пытки на самом деле».

Самое интересное в этой части было упоминание о том, что в республике, например, уже давно не борются с менонитами. В начале 30-х годов была пара процессов, наиболее видных посадили, а потом перестали. Скорее, верующим повезло, но факт остаётся фактом: их в Северосибирске больше не трогали. В итоге же получили хороших работников, не рвущихся к тому же делать партийно-советскую карьеру. Единственное, что удивило моего собеседника, так это то, что я про менонитов знаю. «Про них вообще очень мало кто знает, если у нас в республике не жил», – удивился он.

Мне показалось странным, что Новосильцев не особо пытался понять, что меня больше всего интересует в республике. Видимо, подобно патриарху местного кооперативного движения Харитонову он тоже понял, что «рост удоев, надоев и прочая хренотень» мне не интересна.       Наверное, плюнув – пусть и мысленно – на построение диалога, он окончательно взял власть в руки.

– Самая главная проблема в республике – это безработица. Прежде всего среди мужчин-элурмийцев. Чтобы не «грузить» Вас цифрами скажу так: сейчас в Северосибирске несколько тысяч мужчин без работы. Практически все из них женаты и с детьми. С одним – это в лучшем случае, тут вообще семьи большие: по 5–7 детей – норма, а не исключение. По вашим, московским меркам это примерно 100 тысяч человек, у которых есть семья, и нет работы. Представляете себе? Вот именно – проблема сложная и никому не желаю её решать.

Решить её тоже сложно. Во-первых, потому что возможности сельского хозяйства – особенно традиционного – исчерпаны. Так много людей оно не прокормит. Поверьте, я говорю Вам как экономист – довелось когда-то в университете на экономиста-плановика выучиться. А, во-вторых, в городе и посёлках с работой тоже сложно. Она есть, но Вы как считаете, легко ли человеку, который всю жизнь, как и его отец, дед, прадед, пахал землю плугом, стать оператором станка с ЧПУ? Вот именно, а задача именно так и стоит по большому счёту – занять избыточное сельское население в промышленности.

Плюс к тому, люди, переселяющиеся в город, либо совсем не имеют опыта контактов с людьми других национальностей, либо он у них минимальный. Отсюда и национализм, и многое что другое, включая стереотипы о богатстве абсолютно всех, занятых в торговле и общепите. Потому на любую вакансию в этих сферах – включая поваров в школьных столовых и детских садах – сразу несколько претендентов из представителей титульной нации. Бывают даже случаи покупки такого рода должностей. Понятное дело, с этим борются – и прежде всего сотрудники КГБ, но стереотипы столь сильны, что многие элурмийцы скорее поверят в то, что устроившийся на работу заплатил больше других, а не в то, что он больше этому месту соответствует.

Ещё есть дурацкие стереотипы по поводу нефти и нефтепереработки. Как следствие, желающих работать в этих сферах элурмийцев мало. Многие просто боятся того, что если они устроятся, к примеру, на нефтеперегонный завод, то к ним будет хуже относиться родня. Вот и получается, что может висеть объявление с несколькими вакансиями на заводе, но элурмиец вместо этого будет просить денег у родных, чтобы его устроили за взятку грузчиком в магазин. Бред, скажите Вы!? Может и бред, но нам от этого не легче.

И, в-третьих, опять же математика и ничего больше. Сейчас элурмийцы составляют примерно треть населения республики. При высокой, почти среднеазиатской рождаемости, которая у них есть уже почти 3 десятилетия, к 2020 году их будет 70 с хвостиком процентов населения республики. Причём, не учитываются ни еврейская эмиграция, ни возможное снижение рождаемости у армян и немцев. Это, заметьте, учёные из Сибирского отделения академии наук высчитали по заданию нашего совмина, а не кто-то где-то «на коленке».

Попытки узнать что-то про Колябина не то, чтобы натолкнулись на стену, просто чего ещё можно было ожидать от чекиста. «Подробности сообщить не могу. Ведётся следствие. Ввиду общественной значимости дела в состав оперативно-следственной группы включён мой подчинённый. Есть основания полагать, что задержанный за совершение преступления является лицом, это самое преступление совершившим. Но окончательные выводы делать рано».

Я попытался узнать что-то об элурмийских организациях, но и здесь тоже натолкнулся на стену. «Не понятно очень многое. Вот подчинённый мой недавно с одним элурмийским активистом разговаривал – нет, не с сексотом, как Вы подумали, просто со своим знакомым давним. И говорит ему, дескать, ты всё то про элурмийское национальное возрождение, то про духовные традиции вашего народа, то ещё про что-то такое. А в двух словах расшифровать можешь, что возрождать хотите? Ну или там чем вам нынешняя власть мешает в плане духовных ценностей? Не то, чтоб в ответ тишина. Нет, просто вместо одного набора слов в ответ пошёл другой набор. Причём, набор ещё менее понятный. Такое, наш сотрудник сказал, впечатление было, что первый два слова во фразе между собой связаны, а вот с третьим – уже нет. А третье только с четвёртым состыкуется, а вот ни ко второму, ни к пятому в предложении отношения не имеет. Вот так и живём мы тут».

Ну хоть чего-то, как говорится, личного от НовосИльцева я всё же дождался. Он, во-первых, вспомнил о своём казачьем происхождении. Он, правда, не из енисейских казаков, а из донских, но всё же. Во-вторых, он, оказывается, тоже мог бы обозлиться на власть – причём не только за расказачивание 20-х годов. А, например, за то, что в 83-м его не перевели в МВД на усиление, хотя он вроде как и был в числе кандидатов на это («Сейчас был бы замминистра внутренних дел в одной из союзных республик на юге страны»). Или за то, что в 85-м не перевели на преподавательскую работу («Жил бы в Москве, преподавал бы в Высшей школе КГБ. Наверное, и кандидатом наук стал бы). Оба раза ему предпочли других, но он, Новосильцев, на советскую власть не озлобился, и в ней не разочаровался. А другие почему-то сплошь и рядом разочаровываются, хотя и поводов вроде как быть не должно – им страна и то дала, и это, и выучила бесплатно, и т.д, как говорится, и т.п. Между рассказами об этих несостоявшихся карьерных траекториях Новосильцев успел посетовать, что в 50-е годы не построили железную дорогу, соединявшую Мурманск с Дальним Востоком. «Как раз через республику проходила бы ветка. В плане транспорта много лучше. И производства расширить легко можно было бы».

А в завершении нашей неторопливой беседы главный местный чекист очень просил меня написать не просто правдиво, но объективно. «Я ведь не против гласности – очень даже за! Но ведь гласность не сводится к чернухе. Недостатков у нас в республике много, но не из одних же недостатков у нас жизнь состоит. Вот Вы, Валерия Александрович, и должны всё это правильно описать». Отвечать ему в стиле «кому должен – всем прощаю» я не стал. Смотреть, сел ли он после окончания беседы в стоявшую в метрах в 20 от входа в «Север» чёрную «Волгу», я тоже не стал.

Глава 13.

– Алексей Юрьевич, – мы уж обыскались Вас, домой два раза звонили, – в голосе старшего лейтенанта Коровайко можно было уловить не только радость по поводу возращения в Заводской отдел милиции майора Лаптева, но и вполне себе подхалимские нотки. Лаптеву, незадолго до этого назначенному начальником отдела уголовного розыска, правда, было не особо до градуса подхалимажа у его подчинённых – имелись дела и поважнее. Однако видимо, жизнь подкинула ему ещё что-то важное. Оставалось только понять, что именно.

– Старлей, так странно, если б дозвонились – я же не дома был. Там я вообще редко бываю. Надо б у тебя уточнить, как супруга моя поживает, да ты, думается, об этом узнать не додумался?, – Лаптев решил немного разрядить обстановку. – Случилось-то что? Неужто Бакатин³⁰ через полчаса к нам в отдел пожалует?

– Да вроде не собирался… А это самое страшное, что может случиться?, – на самом деле Коровайко хотел узнать о представлениях своего непосредственного начальника об ужасном, или же имело место что-то иное – включая лёгкий стёб – понять было сложно.

– Не, старлей, если Бакатин приедет – это не ужасно. Ужасно будет, если он бумаги, что в наших сейфах лежат, читать начнёт. Я про бумаги по ОРМ³¹, если ты не понял! А случилось-то что, раз меня так ждёте? Бакатин же не приедет, а надежду на премию в размере годового оклада я утратил ещё году эдак в 79-м, так что прямо теряюсь в догадках, – с этими слова Лаптев зашёл в родной отдел и помахал рукой находившимся в небольшом вестибюле при входе дежурного лейтенанту Горохову и участковому Лебедеву.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Николай Иванович Русак (род. 1 марта 1934 года) – советский государственный и спортивный деятель. Председатель Госкомспорта СССР в 1989–1991.

Вернуться

2

Константи́н Ива́нович Бе́сков (1920–2006) – советский футболист и футбольный тренер. Выступал за московское «Динамо», тренировал все ведущие клубы Москвы и сборную СССР. Заслуженный мастер спорта СССР (1948, лишён в 1952, восстановлен в 1953). Заслуженный тренер СССР (1968). На момент описываемых событий на тренерской работе задействован не был.

Вернуться

3

Валенти́н Козьми́ч Ивано́в (1934– 2011) – советский футболист, полузащитник, капитан сборной СССР, советский и российский тренер. Олимпийский чемпион 1956 года и чемпион Европы 1960 года. Заслуженный мастер спорта СССР (1957). Заслуженный тренер СССР (1988). Лучший бомбардир чемпионата мира 1962 года в Чили. На момент описываемых событий тренировал московское «Торпедо».

Вернуться

4

Ви́таутас Ви́таутович Ла́ндсбергис (лит. Vytautas Landsbergis; род. 18 октября 1932, Каунас) – литовский государственный и общественный деятель, политик, музыковед, искусствовед, публицист. Лидер движения за независимость Литвы «Саюдис», а также глава государства после обретения независимости от СССР до 1992 года. С 2004 по 2014 года – член Европейского парламента, председатель Верховного Совета Литвы (1990–1992), Сейма Литовской Республики в 1992 и 1996–2000. В июне 1988 года был избран в инициативную группу «Саюдиса» (первоначально «Литовское движение за перестройку»). На учредительном съезде «Саюдиса» 22–23 октября 1988 избран в Сейм и Совет Сейма Саюдиса. С ноября 1988 по апрель 1990 года – председатель Совета Сейма «Саюдиса», с декабря 1991 года – почётный председатель. В марте 1989 года избран народным депутатом СССР и участвовал в Съезде народных депутатов. Инициировал на съезде народных депутатов СССР депутатский запрос по правовой оценке пакта Молотова – Риббентропа. 11 марта 1990 года при его активном участии Верховный Совет Литовской ССР принял декларацию о восстановлении независимости Литвы. В тот же день он был избран Председателем Верховного Совета Литвы. То есть, на момент описываемых событий В.В. Ландсбергис являлся пусть и ненавистной многими в СССР, но при этом же и весьма узнаваемой политической фигурой.

Вернуться

5

Его́р Кузьми́ч Лигачёв (1920–2021) – советский партийный и государственный, российский политический деятель. Секретарь ЦК КПСС в 1983–1990 годах и член Политбюро в 1985–1990 годах. Член ЦК КПСС с 1976 по 1990 год (кандидат в члены с 1966 года). Депутат Совета Союза Верховного Совета СССР 7–11 созывов (1966–1989) от Томской области. Народный депутат СССР 1989–1992. Депутат Государственной Думы ФС РФ III созыва 1999–2003 от Томского одномандатного округа – старейший депутат этого созыва. Член ЦК КПРФ в 1993–2013. Заместитель председателя – секретарь Совета Союза компартий – КПСС в 1995–2005. Стал первым и пока единственным бывшим членом Политбюро ЦК КПСС, перешагнувшим возрастной рубеж в 100 лет.. На момент описываемых событий считался лидером ортодоксального крыла в советском руководстве.

Вернуться

6

Алекса́ндр Никола́евич Я́ковлев (1923–2005) – советский и российский политический деятель, публицист, учёный-американист, доктор исторических наук (1967), академик РАН, один из главных идеологов, «архитекторов» перестройки. Участник Великой Отечественной войны. Член Коммунистической партии с 1944 по август 1991 года, член и секретарь ЦК КПСС (1986–1990), член Политбюро ЦК КПСС (1987–1990). Председатель Российской партии социальной демократии (1995–2000). На момент описываемых событий считался главным сторонником углубления перестроечного процесса и наиболее влиятельным оппонентом Е.К. Лигачёва.

Вернуться

7

Речь идёт о Раи́се Макси́мовне Горбачёвой (урождённая Титаре́нко;  1932 –1999) – советской и российской общественной деятельнице, супруге Генерального секретаря ЦК КПСС, президента СССР Михаила Сергеевича Горбачёва (1931–2022). Её поведение на публике в годы перестройки многим казалось вызовом устоявшимся в стране политическим традициям.

Вернуться

8

Судя по всему, речь шла о Дми́трие Тимофе́евиче Я́зове (1924–2020) – советском и российском военачальнике. Министр обороны СССР (1987–1991). Маршал Советского Союза (28 апреля 1990). Кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1987–1990). Член ЦК КПСС (1987–1991). Член Президентского совета СССР (1990). Член Совета безопасности СССР (1991). Член ГКЧП (1991). Участник Великой Отечественной войны. Д.Т. Язов был самым молодым из Маршалов Советского Союза по дате рождения, последним по времени присвоения звания и последним остававшимся в живых (после смерти Василия Петрова 1 февраля 2014 года). Про любовь Д.Т. Язова к поэзии говорилось и писалось неоднократно.

Вернуться

9

Владимир Александрович Крючков (1924–2007) – советский юрист, дипломат, глава КГБ, член Политбюро Центрального комитета КПСС. На момент описываемых событий возглавлял Комитет Государственной безопасности СССР.

Вернуться

10

Центральный дом литераторов, расположен в Москве по адресу: ул. Поварская, 50/53. В момент описываемых событий улица носила имя Воровского. В ЦДЛ был ресторан, попасть в который могли, как считалось, в советские годы, лишь избранные. И, разумеется, члены Союза писателей. Про ресторан при ЦДЛ писали многие писатели – например, Юрий Поляков.

Вернуться

11

Майкл Кирк Ду́глас (англ. Michael Kirk Douglas; род. 25 сентября 1944, Нью-Брансуик, Нью-Джерси, США) – американский актёр и продюсер. Обладатель двух премий «Оскар», шести «Золотых глобусов», а также премии «Эмми». Сын известного актёра «золотой эры» Голливуда Кирка Дугласа. На 1987 год он уже успел получить «Оскара» как продюсер за фильм «Пролетая над гнездом кукушки», премию «Эмми», а также 4 «Золотых глобуса» как актёр и продюсер.

Вернуться

12

Теофило Стивенсон Лоуренс (исп. Teófilo Stevenson Lawrence; 1952–2012) – кубинский боксёр-любитель. Трёхкратный Олимпийский чемпион (1972, 1976, 1980; один из трёх трёхкратных олимпийских чемпионов по боксу). Трёхкратный чемпион Мира (1974, 1978, 1986). Двукратный чемпион Панамериканских игр (1975, 1979). Чемпион Дружбы-84 (1984). Обладатель Кубка Вэла Баркера (1972) и Олимпийского ордена (1987). Заслуженный мастер спорта СССР (1972).

Вернуться

13

Фе́ликс Саво́н Фабре́ (исп. Félix Savón Fabré, род. 22 сентября 1967 года, Сан-Висенте, Гуантанамо, Куба) – кубинский боксёр-любитель, трёхкратный олимпийский чемпион (1992, 1996, 2000; один из трёх трёхкратных олимпийских чемпионов по боксу), пятикратный чемпион мира (1986, 1989, 1991, 1993, 1995), трёхкратный чемпион Панамериканских игр (1987, 1991, 1995), трёхкратный обладатель Кубка мира (1987, 1990, 1994), двукратный чемпион Игр Доброй воли (1990, 1994). Кавалер Олимпийского ордена (2001).

Вернуться

14

Майкл Дже́рард Та́йсон (англ. Michael Gerard Tyson; род. 30 июня 1966, Браунсвилл, Бруклин, Нью-Йорк, США) – американский боксёр-профессионал, выступавший в тяжёлой весовой категории; один из самых известных и узнаваемых боксёров в истории. Национальный Олимпийский чемпион США среди юниоров в первом тяжёлом весе (1982). Абсолютный чемпион мира в тяжёлой весовой категории среди профессионалов (1987–1990). Чемпион мира по версиям WBC (1986–1990, 1996), WBA (1987–1990, 1996), IBF (1987–1990), The Ring (1988–1990). Линейный чемпион (1988–1990). Победил 11 бойцов за титул чемпиона мира в тяжёлом весе. Самый высокооплачиваемый боксёр в истории (до Флойда Мейвезера).

Вернуться

15

Александр Геннадьевич Ягубкин (1961–2013) – советский боксёр. Абсолютный чемпион СССР (1980). Четырёхкратный чемпион СССР (1982–1984, 1987). Трёхкратный чемпион Европы (1981, 1983, 1985). Двукратный обладатель Кубка мира (1983, 1985). Чемпион мира (1982). Заслуженный мастер спорта СССР (1982).  Единственный советский чемпион мира по боксу в тяжёлом весе, трижды не допущенный в олимпийскую сборную страны и ставший де-факто невыездным на завершающем этапе спортивной карьеры.

Вернуться

16

Имеются в виду главные герои популярного в советские годы детективного сериала «Следствие ведут знатоки», а именно следователь Знаменский, оперативник Томин и эксперт-криминалист Кибрит.

Вернуться

17

Видимо, речь шла о коктейле, получаемом от смешивания водки с шампанским.

Вернуться

18

Судя по всему, говорится о разбавленном водой спирте.

Вернуться

19

Патриарх Пи́мен (в миру Серге́й Миха́йлович Изве́ков;  1910–1990) – епископ Русской православной церкви. Патриарх Московский и всея Руси (3 июня 1971 – 3 мая 1990).

Вернуться

20

Меннони́тство – одна из протестантских деноминаций, называемая по имени основателя, Менно Симонса (1496–1561), голландца по происхождению. Меннонитство возникло в 1530-е годы в ходе реформационного движения в Нидерландах, в котором принимали участие радикальные и умеренные анабаптисты. В основе вероучения меннонитов лежат идеи неприменения силы и непротивленчества: меннониты по своим религиозным убеждениям отказываются брать в руки оружие. Принципиальный пацифизм меннонитов, вступавший в противоречие с интересами государств, в которых они проживали, породил специфическую форму пассивного протеста: каждый раз, когда государственные власти пытались заставить меннонитов проходить службу в армии, они выбирали для себя массовую эмиграцию. Первое переселение меннонитов в Россию состоялось в 1789 году по приглашению императрицы Екатерины II в числе 228 семейств.

Вернуться

21

Пол Ча́ппуис Брэгг (англ. Paul Chappuis Bragg; 1895–1976) – американский деятель альтернативной медицины и движения за здоровое питание, натуропат, пропагандист здорового образа жизни, бизнесмен и шоумен. Широкую известность в СССР получил после появления русского перевода его книги «Чудо голодания» (англ. The Miracle of Fasting). Книга в 1970-е годы распространялась в СССР в виде самиздата.

Вернуться

22

Так в советские годы часто именовались культурно-просветительские училища.

Вернуться

23

Мешугенер – с идиша можно перевести как сумасшедший. Впрочем, скорее правильно как «мешком тюкнутый».

Вернуться

24

Шлемазл – если кратко, то в переводе с идиш, хронический неудачник.

Вернуться

25

Минья́н в талмудическом иудаизме – необходимый кворум для совершения публичного богослужения, состоящий из не менее, чем 10 взрослых евреев-мужчин старше 13 лет и 1 дня, собирающийся для общинного богослужения и проведения религиозных обрядов. Если в городе нет синагоги, то верующие идуеи-мужчины стремятся создать миняьн, который обычно располагается у кого-то в квартире

Вернуться

26

Именно так именовался Ижевск с 1984 по 1987 годы.

Вернуться

27

Монета 2 копейки. Именно столько стоил тогда звонок в телефоне-автомате.

Вернуться

28

Имеется в виду герой романа «Обломов» И.А. Гончарова.

Вернуться

29

Анато́лий Ива́нович Лукья́нов (1930–2019) – советский и российский партийный и государственный деятель. Секретарь ЦК КПСС (1987–1988), кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС (1988–1990). Последний председатель Верховного Совета СССР (март 1990–сентябрь 1991), сначала сподвижник первого и последнего президента СССР Михаила Горбачёва, затем его оппонент. С августа 1991 по декабрь 1992 года находился под стражей по делу ГКЧП, но в дальнейшем был амнистирован. Депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации с 1993 по 2003 годы от КПРФ. Член Президиума ЦК (ЦИК) КПРФ (1994–2000). Поэт (псевдоним Анатолий Осенев). Доктор юридических наук (1979), профессор МГУ им. Ломоносова (2004). Заслуженный юрист Российской Федерации (2012). На многих публичных мероприятиях появлялся в кепке.

Вернуться

30

Имеется в виду Бакатин Вадим Викторович (1937–2022). В описываемый период он занимал пост министра внутренних дел СССР. Имел звание генерал-лейтенанта.

Вернуться

31

Оперативно-розыскные мероприятия.

Вернуться