Сергей Раншаков
По границам памяти. Рассказы о войне и службе

© Сергей Раншаков, наследники, 2023

© Лев Степаненко, иллюстрации, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Предисловие

С семьей Сергея Раншакова мы познакомились благодаря простому случаю. Они взяли у нас щенка вест-хайленд-уайт-терьера, и так мы породнились. Мы долго придумывали красивые имена для наших щенков и раншаковского мальчика назвали Вивальди Мио. Конечно, в семье он быстро стал Вивальдюшей, потом Дюшей, а потом и Дюхой. Через несколько лет мы были шокированы, прочитав рассказ Сергея «Дюха» – о другой собаке, фронтовом друге наших бойцов в Афганистане. Потом не раз восхищались его талантом, читая и другие рассказы. Сергей печатался в сборниках «Писатель года» за 2012 и 2013 годы, в сборнике «Наследие», издававшемся Российским императорским домом к 400-летию династии Романовых.

Рассказы Сергея Раншакова очень автобиографичны. Вместе с ним читатель служит на Дальнем Востоке, воюет в Афганистане, приходит с войны, наслаждается мирной жизнью. При этом каждая история – при всей ее ироничности – неизменно пропитана любовью к людям и Родине.

Трагическая смерть в автомобильной аварии рано оборвала жизнь нашего друга. Но писатель продолжает жить в своем творчестве. Уверен, что публикация этого сборника (полного собрания его произведений) – дань памяти выдающегося человека и творческий вклад в наше культурное наследие.

Сергей Зубарь

Проба пера

Гена Забелин, курсант Ленинградского высшего артиллерийского командного училища, был натурой романтичной. На лекциях он частенько витал в облаках, и вопрос преподавателя: «Забелин, о чем я сейчас говорил?» – вводил его в легкий ступор. Ему сначала нужно было вернуться на грешную землю, прежде чем понять, чего от него хотят.

Генку спасало то, что учился он, в общем-то, неплохо. Звезд с неба не хватал, но был, так сказать, твердым хорошистом.

Как-то во время самостоятельной подготовки Гена, сидя один за партой, разложил перед собой тетрадь. Грызя шариковую ручку, с отрешенным видом уставившись в окно, он мучительно искал изюминку для своего произведения, даже не заметив, как к нему подошел командир взвода.

– «…Выключив свет, она медленно сняла трусики…» – заглядывая со спины, прочитал тот. – Забелин… Твою дивизию… – взревел взводный. – Вместо того чтобы готовиться к завтрашним занятиям… У меня слов нет…

Забрав Генкину тетрадь и хлопнув дверью, взводный удалился.

На вечернем построении командир батареи вывел Генку из строя.

– Вместо того чтобы учить стрельбу и управление огнем, у нас некоторые… «Выключив свет»… Ги де Мопассан хренов… Заметку в стенгазету написать некому, а вот про трусики… – орал комбат, размахивая тетрадью перед Генкиным носом.

Получив три наряда вне очереди, униженный и оскорбленный Генка встал в строй.

А через три дня было торжественное построение училища на плацу по случаю Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Неожиданно комбату позвонил начальник политотдела училища:

– Курсант Забелин у вас где?

– В наряде, товарищ полковник.

– Снимите его с наряда, необходимо, чтобы он был на построении на плацу.

«С чего бы это, неужели „заложили“ и до него дошло?» – гадал комбат.

Думал об этом и Генка, стоящий в строю.

По окончании торжественного митинга начпо, вызвав его к трибуне и выждав такую затянувшуюся, такую мучительную для Генки паузу, произнес:

– Товарищи курсанты и офицеры, сегодня утром мне позвонил начальник политотдела Ленинградского военного округа и поздравил. Наш курсант Забелин стал победителем конкурса, проводимого газетой «Красная звезда», написав потрясающую статью про наше славное училище. В ближайшем выпуске газеты эта статья будет опубликована, и поэтому всем замполитам необходимо на ближайших политзанятиях довести ее до личного состава. Забелин, вы уже на третьем курсе, а до сих пор скрывали свой талант. Вам нужно его развивать и совершенствовать. Понятно, что учеба отнимает много времени, но такой дар нельзя зарывать в землю, – пожурил он Генку, добавив трое суток к очередному отпуску. – Кроме того, считаю целесообразным разместить эту статью на стендах ваших Ленинских комнат, – добавил он, почему-то глядя на комбата.

– Так точно, – отрапортовал тот. И, глядя под ноги, буркнул себе под нос: – Тем более у меня уже есть кое-что из еще не опубликованного… Отставить смех! – обернувшись, рявкнул он на ржущий строй.

Увольнение

Самое начало 90-х годов.

В отдаленный учебный центр, готовящий сержантов и солдат-специалистов, для дальнейшего прохождения службы прибывает выпускник Тюменского инженерного училища. Неплохо, без троек закончив оное, с его же слов, он так и не стал офицером.

У Сереги светлая голова, и ему бы что-нибудь своими руками мастерить, а вот руководить, командовать… Еще в училище он понял, что ошибся с выбором профессии, но бросить учебу не решился. Родители гордились, что их сын станет офицером, да и любимой девчонке военная форма очень нравилась.

Тут же, попробовав себя в роли командира взвода, Серега окончательно понял, что это не для него. К тому же та самая девушка наотрез отказалась ехать из Тюмени в «тьмутаракань», бросив перспективную работу в пахнущей нефтью компании.

На Серегин рапорт с просьбой об увольнении командир части вместе с начальником политотдела прочитали ему лекцию о том, сколько средств затратило государство на его обучение и что он обязан…

На повторный рапорт довели, что есть два способа уволиться.

Первый – через тюрьму, за тунеядство и уклонение от воинской службы.

Второй – стать инвалидом, но по-настоящему, а не умышленно. А то опять же придется через тюрьму.

Лейтенант приуныл. В тюрьму ему не хотелось, к тому же не в его характере было тунеядствовать и бездельничать. Сам по себе-то он был парнем исполнительным и трудолюбивым, да и со спиртным не дружил.

* * *

В части, трудно сказать, на какой почве, Серега почему-то сошелся не со своими ровесниками, молодыми офицерами, а с пожилым, умудренным жизненным опытом прапорщиком, старшиной роты обеспечения. Тот учил его уму-разуму, в качестве наставника объясняя премудрости воинской службы. Из-за него-то Серега и получил свое первое взыскание.

Как-то сидели они, закрывшись в каптерке роты обеспечения. Попивая пиво, вели разговоры за жизнь. Серега пиво не любил, но, чтобы не обидеть Михалыча, поддерживал компанию.

Постепенно пиво дало о себе знать, и лейтенант «сейчас, на минутку» выскочил по нужде. Но, как назло, табличка, висевшая на двери туалета, крупными буквами сообщала: «Не работает». Ниже кто-то мелом дорисовал череп и кости. Дескать: «Не влезай – убьет».

Пришлось бежать в другую казарму.

Когда вернулся, Михалыч ему пожаловался:

– Вторые сутки мучаемся. Чего только не перепробовали, не пробивается.

– А как канализация проходит? Где первый колодец? – поинтересовался Серега.

– Так вон же люк, перед казармой, на плацу.

– Завтра пробьем, – заверил лейтенант.

А назавтра саперная рота участвовала в учениях с боевой стрельбой и обильным применением всевозможных имитационных средств.

Серега сначала хотел сэкономить пару штук взрывпакетов и затем использовать их не по назначению, но затем свой выбор остановил на ШИРАСе (шашке имитации разрыва артиллерийского снаряда). Ее-то вечером, по возвращении в часть, они вместе с Михалычем и установили в канализационный колодец перед казармой роты обеспечения. Сверху на люк передним колесом наехал ГАЗ-66.

Взрыв.

Автомашину подбросило, но не опрокинуло. Крышка люка с грохотом покатилась по плацу. Запах Серега с Михалычем почувствовали, еще стоя на нем.

У входной двери их чуть не сбил вылетевший навстречу весь в дерьме, издающий зловонный запах боец. Взглянув на них ошалевшими глазами, он прямиком рванул к морю.

Туалет потрясал «боевой раскраской». Все стены и потолок в дерьме. Лишь над одной кабинкой, на потолке, светлое пятно. Именно в этой кабинке сидел боец, получивший потрясающие, не забываемые на всю оставшуюся жизнь впечатления.

Командир долго орал, что это подсудное дело, что это статья за хищение взрывчатых веществ. Но, принимая во внимание молодость лейтенанта, его чистосердечное признание и учитывая конечный результат (туалет после такой встряски долгие годы работал бесперебойно), ограничился строгим выговором.

Полученное взыскание окончательно убедило Серегу, что его место на гражданке. А тут еще любимая девушка намекнула, что не сможет долго жить в разлуке.

С этими мыслями он и пришел к Михалычу, а тот, посочувствовав, дал совет:

– Начинай тупить.

– В смысле?

– Ну, закоси под дурачка. В конце концов командованию надоест, и они тебя уволят.

И Серега стал «косить», внося определенный колорит в быт гарнизона. Прижатый сопками к берегу Уссурийского залива, тот жил своей обычной размеренной жизнью.

* * *

Ближайшая деревня от гарнизона в пяти километрах. Школа, детский садик – всё там. В 8 утра потрепанный ПАЗик доставлял детей и женщин в эту деревушку, а ближе к вечеру возвращал обратно.

Канун Нового года. Давно выпал снег. Мороз где-то под минус двадцать, что для влажного приморского климата очень существенно.

На остановке, ежась от холода, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в шубы, люди ждут автобуса.

Из-за угла, мимо них, тожественно и важно на мотоцикле выезжает Серега. На нем из одежды – хромовые сапоги, трусы и каска. Он уверенно правой рукой управляет мотоциклом, в левой – мороженое.

После утреннего развода на плацу возмущенный начальник политотдела привел Серегу в кабинет командира. Выслушав начпо, командир изрек:

– Да и хрен с ним. Пусть катается, если ему свои причиндалы не жалко. Заболеет – получит взыскание.

* * *

К новогоднему вечеру Серега с помощью солдата-умельца изготовил новогодний костюм. Из толстого листа фанеры они выпилили огромные ступни босых человеческих ног, которые при помощи ремешков прикрепили к валенкам. Лейтенант где-то раздобыл маску Кинг-Конга и вывернул тулуп наизнанку.

В клуб он в таком виде не пошел. А около 4 часов ночи, когда уставшие и подвыпившие офицеры, прапорщики и члены их семей потянулись домой, быстренько сбегал за своим нарядом.

Жилой городок, где проживали семьи военнослужащих, располагался отдельно от остальной территории части. От КПП через небольшой парк к нему вела асфальтовая дорожка. В этом-то парке, облачившись в свой костюм, спрятавшись за деревьями, и сделал Серега засаду.

Дождавшись, когда на аллею вывалила компания веселых, подвыпивших девчонок, он с диким ревом выскочил из-за деревьев.

Хмель у девчонок прошел сразу, а ответный визг был еще более впечатляющим. И они бросились в разные стороны друг от друга: Серега прямиком в лес, а девчата, сбив с ног дневального по КПП, понеслись обратно в часть.

Поднятый по команде «В ружье» караул обнаружил следы, похожие на человеческие, оставленные босыми ногами, но невероятно больших размеров.

Командир части «добро» на преследование «снежного человека» ночью не дал.

Серега же, сделав крюк по лесу, вышел на лед залива, где, уже не оставляя следов, снял с валенок деревянные ступни. Пройдя до места, где дорога, идущая вдоль берега, вплотную примыкала к кромке льда, вывернув тулуп, он ушел домой спать.

С рассветом вооруженная группа прошла по следу. Выйдя на лед, она сделала вывод, что «снежный человек» по нему ушел на ту сторону залива, о чем дежурный по части и доложил оперативному дежурному во Владивостоке.

Вероятно, получив информацию от него, к обеду в часть прибыла съемочная группа и сняла сюжет для местных теленовостей.

Описания размеров и внешности «снежного человека», поведанные очевидцами, разнились, а одна из девчонок рассказала, что как мужчина выглядел он вполне привлекательно, и если бы не его рев…

На третьи сутки местный особист, как-то выйдя на солдата-умельца, вычислил Серегу, и новоиспеченный «йети» вновь предстал перед очами командира и начальника политотдела.

* * *

Хочу напомнить, что происходило это тогда, когда наш «пятнистый» президент решил в России извести «зеленого змия».

Замполиты тут же откликнулись на призыв к здоровому образу жизни.

По стране прокатилась череда разрекламированных безалкогольных свадеб. А в армии командование порекомендовало присвоение очередных воинских званий и вручение наград отмечать, опуская звездочки и эти самые награды в стакан чая или сока.

В политотделе учебного центра в то время исправно служил майор Вулис. Не знаю, по распоряжению начпо либо, преисполненный чувством долга, по своей личной инициативе, он решительно встал на борьбу с этим недугом, выявляя всех злостных и не очень нарушителей.

С раннего утра он болтался по части и под разными предлогами старался пообщаться со всеми сослуживцами. При этом он, как бы невзначай, все ближе и ближе подходил к собеседнику, стараясь уловить запах изо рта. Обо всех замеченных в употреблении спиртного тут же докладывал начальнику политотдела.

И вот как-то вышел Вулис на крылечко штаба, а по центральной аллее ему навстречу по своим делам спешил Серега.

Его можно было бы и не обнюхивать. Не любил Серега спиртное. Но то ли у майора это дело уже вошло в привычку, то ли он решил, что раз уж взялся за него, то нужно делать добросовестно, не допуская поблажек никому.

Задав пару несущественных вопросов, чуть склонив голову набок, Вулис все ближе и ближе подступал к Сереге. И, когда расстояние между их лицами существенно сократилось, тот, недолго думая, обхватил двумя руками майора за голову и, резко притянув к себе, поцеловал в лоб.

Вырвавшись, Вулис запрыгнул на клумбу. Его вопль был сродни сигналу «Тревога».

– Что случилось? – подгоняемый возгласом командира, на крыльцо выскочил ошарашенный дежурный по части.

– Что… что вы себе позволяете? – вопил Вулис.

На этот же вопрос в кабинете командира части Серега ответил:

– Товарищ полковник, я не виноват. Он сам меня спровоцировал. Мне показалось, у него жар.

Пришлось извиняться. После этого случая рвение у Вулиса резко пошло на убыль, но кличка Жаркий майор сохранилась за ним надолго.

* * *

А тут еще для инспектирования части прибыла высокая комиссия из Москвы во главе с генералом.

С десяток пузатых полковников вальяжно болтались по территории, показывая всем видом, что только они там, в далекой и недоступной для простых смертных Москве, знают, как понастоящему должен быть организован учебный процесс.

Прибыв сюда с благородной миссией, они были уверены в том, что, «встряхнув и поставив на уши» часть, сумеют вывести ее на новый жизненный уровень.

С раннего утра, вызвав всех офицеров и прапорщика, ротный, как ужаленный в одно место, носился по казарме, отдавая кучу указаний, тут же часть их отменяя и отдавая новые.

Как назло, подвел замполит. Слег с температурой под сорок. Вчера еще с ротой, с голым торсом, как архар, носился по сопкам, а вечером у него температура. Козел! А с утра политзанятия.

Выбор пал на Серегу.

– Значит так, – заверил ротный, – из достоверных источников известно: нашу роту будут проверять по специальной подготовке на полигоне. На политзанятия никто из проверяющих не придет. Времени осталось мало, так что давай сообрази что-нибудь.

Сереге бы про устройство мин или как построить, а лучше взорвать мост. Тут ему и конспект не нужен. А вот политзанятия как серпом по одному месту. Но делать нечего. Он сбегал в соседнюю роту и у замполита выпросил конспект, благо та рота была в наряде и политзанятия у них прошли накануне.

Не успев даже толком взглянуть в него, Серега разложил конспект на трибуне. Название прочел легко, с выражением, даже как-то вдохновенно. А дальше… Почерк у замполита – словно врач написал историю болезни.

Проверяющий застал лейтенанта, когда тот добросовестно, по слогам проговаривал какие-то тезисы. Сначала он расшифровывал слова по отдельности, а затем уже, облегченно вздохнув, торжественно произносил предложение целиком.

Послушав минут десять, полковник сообщил солдатам, что в связи со служебной необходимостью политзанятия переносятся на вечер, и пригласил Серегу в канцелярию.

Слушать объяснения по поводу замполита не стал. Швырнув на стол чужой конспект, потребовал, чтобы тот представил свои.

Конспекты у Сереги были. Какие-то. Со съездами, пленумами и их историческими решениями.

Почитав, проверяющий поинтересовался:

– А где речь Леонида Ильича на таком-то пленуме?

Серега заверил, что она есть, но в другом конспекте, который где-то там, дома.

– А остальные тоже «где-то там, дома», – ехидно заметил полковник про конспект с работами другого Ильича.

– Так точно, – подтвердил лейтенант.

– И какие же вы его работы знаете? – с той же ехидной улыбкой не унимался инспектор.

Серега знал. Несколько. Мучительно напрягая память, он назвал их, закончив «Детской болезнью левизны в коммунизме».

– И о чем же она? – все никак не мог угомониться полковник.

Детские болезни Серега знал. Несколько. Но какую из них подхватила «левизна в коммунизме», угадать не смог.

Монолог инспектора был очень эмоциональным и содержательным. Самым ласковым и безобидным словом в нем было «безобразие». Завершился он обещанием: «Уволить лейтенанта к такой-то матери».

Такой ответной реакции проверяющий явно не ожидал.

– Наконец-то, хоть вы меня понимаете. Вот уже почти год прошу, – Серега попытался приобнять полковника и положить голову ему на грудь. – На вас вся надежда. Вы для меня как отец родной, – заверил он.

Хлопнув дверью, тот вылетел из канцелярии и прямиком направился в кабинет начальника политотдела. В приватной беседе он сообщил начпо, что о наметившемся уже вот-вот переводе в штаб округа тот может забыть и что остаток службы он проведет здесь, в этой чертовой части.

Когда комиссия убыла, на подведении итогов начпо уже Сереге соответственно пообещал, что тот прослужит с ним вместе еще как минимум лет пять. Естественно, лейтенантом.

Серега приуныл. Ладно – лейтенантом, но «еще как минимум лет пять». Такая перспектива совсем не радовала.

* * *

Последовавший за этим Серегин «прикол» получился жестким. Он потом и сам о нем сожалел. Говорил, что получилось спонтанно. Но как уж вышло.

Начпо уезжал в отпуск. В четыре часа утра УАЗик должен был отвезти его в аэропорт, но разбуженный вовремя водитель что-то замешкался и вовремя к подъезду не прибыл.

В ту ночь Серега был помощником дежурного по части. Дежурный в это время отдыхал. Разгневанный полковник влетел в «дежурку», и, естественно, весь его гнев обрушился на лейтенанта.

Серега не ожидал. Он-то, не теряя времени даром, разложив матчасть, писал конспект, готовясь к занятиям.

«Ласково» объяснив Сереге, что он на букву М, и пообещав, что он с ним по возвращении из отпуска разберется, бросив чемоданы в «дежурке», начпо зачем-то ушел в свой кабинет.

Решение возникло моментально.

Засунув в один из чемоданов болванку учебной гранаты, Серега позвонил дежурному по КГБ во Владивостоке, сообщив приметы «террориста» и рейс, которым тот улетает.

В зоне досмотра багажа подошедшие ребята забрали у начпо вещи и вежливо попросили пройти в отдельный кабинет. Самолет улетел без него. На следующий день отпускник вернулся в часть.

Вычислить информатора не составило труда.

Разгневанный начальник политотдела топал ногами и орал, что теперь-то лейтенанту не отвертеться и его ждет тюрьма. Но командир, в общем-то, относящийся к Сереге с симпатией и где-то его понимая, сказал:

– Все, хватит, мне лишние судимости на часть не нужны. Готовьте документы на увольнение.

С отъездом Сереги жизнь в части перешла в обычное, монотонно-обыденное русло.

Прошло уже много лет. Сейчас уже мало кто вспомнит и командира части, и начальника политотдела, но память о Сереге живет до сих пор. Рассказы о его похождениях передаются из уст в уста, обрастая все новыми подробностями.

Возвращение домой

Февраль 1989 года. Советские войска уходили из Афганистана, но истерзанная, уставшая от войны страна вряд ли могла рассчитывать на передышку. Все понимали, что с уходом шурави война не прекратится, а скорее, наоборот, разгорится с новой силой и будет не менее жестокой и кровопролитной.

«Что будет дальше?» – этот вопрос как бы парил в воздухе, передавался из уст в уста, и никто на него не мог дать точного ответа. Сколько продержится у власти Наджибулла? Неделю, месяц, год?.. Наверно, лишь наше правительство питало на этот счет какие-то иллюзии, и поэтому в аэропорту Кабула продолжали приземляться самолеты с оружием и продовольствием.

Вместе с войсками уходила и спецкомендатура пограничных войск КГБ СССР, охранявшая советское посольство, торгпредство и ДСНК (Дом советской науки и культуры). Но само посольство не эвакуировали. Да и разве могло такое произойти? Тогда бы это уже походило на бегство.

Посольство, сокращенное до минимума, продолжало работать, и кто-то должен был охранять его, а также прилетающие в аэропорт самолеты.

Помимо комендатуры, этим занималась специальная группа из офицеров и прапорщиков пограничных войск, но она была слишком малочисленной, чтобы справиться с поставленной задачей в складывающейся обстановке. Поэтому решено было ее усилить, в том числе и за счет выводимой комендатуры. С этой целью в составе делегации во главе с председателем КГБ Крючковым В. А. из управления кадров ПВ КГБ СССР прибыл полковник.

Собрав всех офицеров и прапорщиков выводимой комендатуры и спецгруппы, он долго рассказывал об обстановке в стране, о тех задачах, которые на них ложатся, а также не скупился на обещания. Оно и понятно. Нужно было, чтобы как можно больше «комендатурских» согласилось остаться, а они почему-то такого желания не проявляли, несмотря на довольно-таки значительное повышение зарплаты.

Федор, думая о своем, почти не слушал полковника. Обстановку в Кабуле он знал не хуже, а остальное его, в общем-то, и не касалось. Ведь он входил в состав той самой группы, и его желания, оставаться или нет, уже никто не спрашивал. В Москве сразу предупредили: «Срок командировки – 2 года без отпуска. Отпуск получите по возвращении».

* * *

Федор сидел и вспоминал свой первый день в Афганистане.

Для него, жителя средней полосы России, окончившего военное училище в Ленинграде и прослужившего по его окончании семь лет на Дальнем Востоке, встреча с другим Востоком была откровением.

Он смотрел в иллюминатор самолета на проплывающие внизу горы и вспоминал, как он, получив назначение после окончания училища, прилетел в Приморье. Глядя на возвышающиеся вокруг сопки, он думал: «Наверно, это и есть горы? Почему их называют сопками?» Такими большими для него, жителя равнины, они казались.

Сейчас же он понимал, что сопки – это совсем другое.

Они радостные, веселые. Просыпающиеся весной фиолетово-розовым цветом багульника, а затем, покрывшись густой зеленью, они словно манят, зовут: «Зайди, окунись в мою прохладу, испей водицы из быстрой таежной речки, подивись многообразию растительного и животного мира».

Сурова и вызывающе холодна красота гор. Они словно давят на тебя своим величием, бросая высокомерный вызов: «Испытай себя, попробуй, покори!»

– Подлетаем, – сказал сосед, возвращавшийся в Кабул из отпуска.

Под крылом самолета Федор ожидал увидеть современный город, что-то наподобие Дамаска или Бейрута, часто мелькавших в то время в новостях по телевизору. Все-таки столица государства. Но Кабул больше напоминал большой средневековый аул, тот, что видел Федор в фильмах про басмачей в гражданскую войну. Лишь отдельными островками цивилизации выглядели сверху советское посольство, микрорайон, гостиница «Кабул» да еще несколько строений.

Федор заметил, как возле снижающегося самолета стали кружить два вертолета, разбрасывая в разные стороны светящиеся ракеты.

– О, нас встречают салютом, – восхитился он.

– Они нас собою закрывают, – пояснил сосед. – А ракеты эти – защита от стингеров. Помогает, но не всегда.

В аэропорту встречал офицер, на смену которого и прибыл Федор.

– Анатолий, – он протянул руку. – Если не против, совместим приятное с полезным. Проедемся по городу, по ходу я тебя в курс дела введу, да и заодно мне кое-какой бакшиш купить нужно.

– Бакшиш – это что? – спросил Федор.

– Бакшиш – это подарки для родственников. Раз ты прилетел, значит скоро домой.

– Я не против, а даже, наоборот, мне интересно.

Федор прильнул к окну. Эмоции переполняли его.

– Женщины в парандже, офигеть, и это в наше время.

– А ты думал, что с победой Великой Октябрьской социалистической революции во всем мире паранджу сняли?

– Ну да, примерно так и думал.

– Ты особенно женщин не разглядывай: не любят здесь это, можешь на неприятности нарваться, – предупредил Толик.

– Так они ж в парандже, что я там увижу?

– Все равно не любят.

– Толь, смотри, дед чешет в калошах, как у моей бабушки. Только бабуля их на валенки надевает, а дед на босу ногу.

– Они и зимой так ходят.

– А что мы им с Союза носки прислать не можем?

– Можем. Потом тебе же в дукане они их и продадут.

– А зачем мужикам такие длинные рубахи? Это же неудобно.

– Очень даже удобно, например, отправлять естественные надобности. Думаешь, зачем вон тот в сторонке присел?

– Чего, прямо в городе?

– А где? У них же нет общественных туалетов.

Перед ними ехала расписанная под хохлому, забитая людьми барабухайка.

– Классная машина, – оценил Федор. – Вот бы на такой по родной деревне.

– Ну да, все бы бабки, побросав семечки, соскочили бы с завалинок, чтобы с тобой покататься, – поддержал Анатолий.

– Толь, а почему он поворот не показал?

– Так ведь нечем. Ты разве не заметил, у него, кроме гирлянды разноцветных лампочек, другого электрооборудования либо нет, либо оно не работает.

– А как ты узнаешь, куда он поворачивает?

– Вот когда повернет – тогда и узнаю.

Вдоль улицы с обеих сторон плотными рядами тянулись маленькие обшарпанные магазинчики.

– Толик, а зачем их столько? Вон у нас один универмаг или универсам на всю улицу – и достаточно.

– Так они здесь живут в основном торговлей. Деньги появились – открываешь свой дуканчик.

Не знал тогда Федор, что пройдет всего несколько лет, и улицы наших городов покроются чередой таких же дуканчиков, гордо именующих себя павильонами и бутиками.

Они остановились около одного из них.

«Надо пару баночек чая купить», – сказал Толик.

В этом дукане продавали только чай, и его аромат был слышен даже на улице. Он продавался и на развес из больших тряпичных мешков, и в разноцветных металлических коробочках и картонных пачках, сплошными рядами лежавших на стеллажах вдоль стен.

Покрутившись в дукане и повертев различные коробочки и баночки, Федор сказал: «Сейчас» – и направился к машине. Толик с интересом наблюдал за ним.

Воспитанный в духе коммунистической морали Федор знал, что все лучшее производится и растет в Союзе. А если это у нас не растет, то завозится из других стран, но только самое лучшее. Получив инструктаж от знающего человека, он вез с собой две бутылки водки, черный хлеб, большую банку селедки, батон докторской колбасы и еще прихватил с собой пачечку чая, того самого, индийского со слонами. Достав последнюю, он протянул ее дуканщику. Тот корявыми пальцами расковырял, понюхал. Кривым желтым ногтем достал несколько чаинок, пожевал их, выплюнул и протянул Федору пачку назад, произнеся при этом тираду на непонятном языке.

– Что он сказал? – спросил Федор.

– Дословно сказать не могу, но если одним словом – «Говно», – ответил Толик.

– Пойдем отсюда, я у этого старого козла никогда ничего покупать не буду, – расстроенный Федор сел в машину.

Толик улыбнулся, но все-таки купил пару баночек «Липтона».

А Федора уже увлекла другая сцена.

На обочине дороги стояла арба, груженная дровами. Не такими, как мы привыкли видеть у нас в поленнице, а просто сваленными в кучу кусками стволов и сучьев.

Уже потом, прослужив здесь около года, Федор обратит внимание на такую же арбу, как бы невзначай остановившуюся недалеко от посольства. Указав на нее капитану царандоя[1], он попросит ее досмотреть. Двое духов, копавшихся возле повозки, поняв, что их заметили, не доделав толком свое дело, попытаются скрыться. Два реактивных снаряда, замаскированных под дровами, с незакрепленной арбы уйдут вверх, гораздо выше зданий посольства, а два, не сработав, так и останутся лежать на повозке.

Но не она сейчас интересовала Федора. Он с недоумением рассматривал весы возле нее. Они напоминали аптекарские, но гораздо больших размеров. Чашечками служили два сколоченных из досок щита. На одном из них лежал груз, на второй складывали дрова.

– Что они делают?

– Дрова взвешивают, они здесь дефицит.

– Охренеть, их бы с этими весами к нам в Уссурийскую тайгу.

Они подъехали к рынку, и здесь Федор изумился в очередной раз:

– Откуда в этой средневековой стране, в этих неказистых дуканчиках, такое изобилие? Двухкассетный магнитофон Panasonic, джинсовый костюм-варенка Montana… – От разнообразных цветастых упаковок рябило в глазах.

– В основном подделки из Китая и Гонконга, – пояснил Толик. Но все равно впечатляло.

– Ты чего делаешь? – спросил он, глядя на Федора, усиленно тыкающего кнопки на часах с калькулятором.

– Да вот, пытаюсь афгани в рубли перевести.

– А ты вон бачонка[2] попроси. Писать не умеет, читать не умеет, а сосчитает быстрее, чем ты с калькулятором.

– А тебе это зачем? – Федор удивленно смотрел на Толика, вертевшего в руках прозрачную коробочку с женскими трусиками.

– Жене в подарок. Трусики «Неделька», на каждый день недели свои трусики. Очень удобно. Утром проснулся, посмотрел на трусики жены: «Ба, так сегодня же воскресенье», и опять спать.

– Не, если я посмотрю, то уже не усну.

– Ладно, поехали, а то мы и так задержались.

– Толь, а девчонки здесь несимпатичные, ну, может, кроме тех, что в парандже. То ли дело у нас.

– Погоди, еще не вечер, – многозначительно ответил Толик.

В посольстве, представившись своему руководителю и получив оружие, Федор по совету Толика сходил на лекцию-инструктаж, проводимую доктором с вновь прибывшими.

Доктор увлеченно и даже как-то вдохновенно рассказывал про местный климат, про питьевой режим, как и сколько нужно кипятить воду, про местную ядовитую живность и про страшные болезни: тиф, малярию, холеру… Давно уже побежденные в Союзе. По ходу рассказа доктор «успокоил» присутствующих, пообещав, что, по крайней мере, гепатит кто-то из них все равно подцепит, и закончил инструктаж словами:

– Для профилактики всех этих болезней необходимо хотя бы раз в неделю выпивать стакан водки или спирта.

– Доктор, а что делать тем, кто вообще не пьет? – робко спросил кто-то.

– Кто вообще не пьет, тому здесь делать нечего, – подвел итог доктор.

После лекции Федор с Толиком направились на виллу, где ему с напарником предстояло жить.

Двухэтажное строение, обнесенное высоким, глухим глиняным забором, показалось Федору довольно комфортабельным. Во дворе рос виноград и ползали огромные, величиной со столовую тарелку, черепахи. На входе их встретил афганец в длинной рубахе и тапочках. Он постоянно кланялся и что-то радостно, возбужденно лепетал.

– Хозяин, что ли? – спросил Федор.

– Не, хозяина я ни разу не видел. А этот за домом присматривает, по-русски ничего не понимает, а может быть, прикидывается: их хрен поймешь.

Показывая дом, Толик инструктировал:

– Находиться и спать лучше на этой половине, с той стороны бывает, что постреливают, хотя и с этой стороны недавно рванули машину, начиненную взрывчаткой, так, что стекла не только у нас, но и во всем посольстве повылетали. Воронка была такая, что эта машина могла в ней свободно поместиться. Нашим повезло – никто не пострадал. Они обычно во время обеденного перерыва толпою в дуканчики ходили. На это и рассчитывали духи, но именно в этот день из-за жары обед сместили на час, а у них, видать, взрывное устройство с часовым механизмом было. Погибло несколько царандоевцев и местных жителей.

Чувство опасности щекотало нервы.

«Мужику нужно его испытать для самоутверждения, что ли», – подумал Федор.

* * *

Лишь раз за все выступление полковника оживился Федор, когда тот сказал: «Мы понимаем, как тяжело вам здесь придется, и поэтому, когда вы вернетесь, поедете служить туда, куда захотите. Вот ткнете в карту пальцем, и, если там находятся хоть какие-то части погранвойск, считайте, что вы уже там».

Федор точно знал, куда он ткнет, и даже, мысленно представив этот момент, поднес к глазам указательный палец и внимательно посмотрел на него. Но до этого было еще так далеко, больше трех месяцев.

Работы перед выводом войск прибавилось. Помимо основной, часто привлекали на сопровождение дипломатов, корреспондентов, артистов…

Иногда эти поездки были интересными, познавательными, а порой раздражали.

С корреспондентом и его оператором они приехали на один из блокпостов, что на выезде из Кабула.

Палатка, БМП, торчащее из окопа, и горстка солдат во главе с лейтенантом. Видно было, что там их ждали. Солдаты тут же вынесли и разложили в поле ровными рядами мины. Оператор, развернув камеру, провел ею по окрестности, задержался на БМП, прошелся по разложенным минам и остановился на корреспонденте.

Афганский соловей, так за глаза называли корреспондента, начал повествование, по которому выходило, что находится он где-то в отдаленной провинции, где полным ходом идет подготовка к выводу наших войск, и сейчас перед командованием выводимых частей стоит основная задача – снять все установленные ими мины. И тут бы показать какого-нибудь сапера и дать ему слово, но саперов в пределах видимости не оказалось. Да и они, в общем-то, корреспонденту были не нужны.

Создавалось впечатление, что он сам только что отложил щуп в сторону и вот они «свежеиспеченные» лежат рядком возле его ног. По большей части это были мины явно несоветского производства, снятые саперами на пыльных афганских дорогах при проводке колонн. Но разве такая мелочь могла хоть как-то повлиять на героический репортаж?

Солдаты в сторонке хихикали, отвернувшись, лейтенант украдкой, незаметно показывал им кулак.

Федор хотел подойти поговорить с лейтенантом, но ему отчего-то стало неудобно, и он отошел в сторону.

По дорогам Афгана с ручкой и блокнотом, рискуя собой, колесило немало пишущей братии, но по телевизору показывали репортажи в основном почему-то только этого Соловья.

А вот дипломаты, казавшиеся вначале такими чопорными и высокомерными, оказались нормальными мужиками. Образно говоря, теми же солдатами, рядовыми исполнителями чьей-то «высшей политической воли». Когда объявили политику национального примирения, далеко не все полевые командиры захотели разговаривать с военными и немалая часть работы по установлению этого диалога легла на дипломатические плечи.

Двое бородатых с автоматами внимательно осмотрели дипломата и Федора со Славкой, подъехавших к одной из вилл на окраине Кабула. Но обыскивать не стали. Пропустили во внутренний дворик. Здесь ждали еще четверо, вооруженные до зубов, с хмурыми лицами. Дипломата провели в дом, Федору со Славкой указали на навес в углу двора. Принесли чай и орешки. Отказываться от угощений нельзя: обида для хозяина, да и не будет никто с тобой разговаривать, пока ты не попьешь чая.

Они сидели со Славкой, жевали орешки, прикидывали, что могут сделать, если переговоры пойдут не совсем гладко, и понимали, что ничего. Даже пистолеты, спрятанные в кобурах под мышкой, достать не успеют. Оставалось только ждать. Наконец дипломат вышел, и они под пристальными взглядами охраны сели в машину.

– Ну как, удачно? – спросил Федор.

– Да, – ответил дипломат. И за этим лаконичным «да» были десятки, а может быть, сотни солдатских жизней. Это означало, что путем переговоров или банального подкупа удалось прийти к соглашению, и по территории, контролируемой этим полевым командиром, колонны выводимых войск пройдут без обстрелов и нападений. А значит, не будет ранений и смертей, таких ненужных и обидных в самом конце войны уже по дороге домой.

Трудно сказать, насколько глубоко комиссия вникла в обстановку в стране в целом и в Кабуле в частности, но вскоре после ее отбытия из Москвы пришло указание и всех собрали на совещание.

– Значит так, – почесав затылок, сказал руководитель, – поскольку согласно Женевской конвенции после 15 февраля на территории Афганистана не должно быть ни одного советского военного, то не дай бог, что у кого-нибудь из вас я увижу хоть что-то напоминающее об этом. Разрешаю отпустить бороду, усы, отрастить волосы, но в пределах разумного. Все оружие сдать.

– Как сдать? – возмутились присутствующие.

Но приказ есть приказ. Оружие сдали, а оставшиеся в наследство от спецкомендатуры БТРы отогнали в подарок царандою.

Вместо оружия выдали электрошоковые дубинки и гранаты со слезоточивым газом немецкого производства, а вокруг территории посольства по периметру установили дымовые мины с электрическим способом взрывания.

На вопрос Федора о предназначении этих мин: «Плотная дымовая завеса должна отпугнуть нападающих или под ее покровом сотрудники посольства должны незаметно смыться?» – ответ был по-военному лаконичен: «Не твоего ума дело, указание поступило».

Стало совсем тоскливо. Одно дело, когда за спиной 40-я армия с авиацией, танками и артиллерией. И совсем другое, когда понимаешь, что помощи ждать неоткуда и остаешься ты один на один с вооруженным потенциальным противником, а у тебя всего лишь в правой руке электрошоковая дубинка, а в левой граната со слезоточивым газом. Или наоборот.

Дубинки, надо отдать должное, были классными. Удобная рукоятка. От рукоятки по всей длине металлическая спираль, на конце два электрода. В рукоятку вставлялась батарейка, а под большим пальцем находилась кнопка.

Испытать новое «оружие» ребята решили на Мурзике. Кончик дубинки обильно смазали куском колбасы и предложили ничего не подозревающему об участии в эксперименте коту. А когда тот, прищурив глаза и урча от удовольствия, начал слизывать колбасу, нажали на кнопку.

Такой прыти даже Мурзик от себя не ожидал. Подпрыгнув метра на полтора вверх, он попробовал с ходу вскарабкаться на стену. Добежав примерно до середины, сделал кульбит, вскочил на стол, опрокинул телефон и попытался выйти через окно, но оно оказалось пуленепробиваемым. Срикошетив от стекла и свалившись на пол, он наконец-то обнаружил открытый дверной проем и пулей выскочил через него.

Нашли Мурзика на третий день в дальнем углу жилого городка. Напоили молоком из сухой смеси, обласкали как могли и утвердили в звании «Почетный гражданин Советского посольства». Вот только колбасу он почему-то напрочь исключил из своего рациона и в районе того поста больше не появлялся.

На удивление довольно-таки быстро наше руководство пришло к выводу, что без оружия все же не обойтись, и его вернули. Вот только когда поехали за БТРами, царандоевцы сделали удивленные глаза: «Какие БТРы?»

Из их рассказа выходило, что буквально на следующий день они вступили в неравный бой, и поэтому вернуть БТРы нет никакой возможности.

А город жил в напряженном ожидании. Закрылись многие дуканы, потеряв своих потенциальных покупателей. А может быть, хозяева просто решили не рисковать, дождаться лучших времен.

К Федору подошел Гульмахамад, тот самый капитан царандоя, окончивший один из московских вузов и хорошо говорящий по-русски:

– Федь, почему вы уходите? Мы вам поверили. Мы пошли за вами, а вы нас бросили.

Федор стоял и молчал, на языке вертелись дежурные фразы: «Да мы вас не бросили, мы вас поддерживаем. Вон видишь, летят самолеты с оружием, боеприпасами и продовольствием. Да и вы настолько окрепли, что в состоянии сами защитить завоевания апрельской революции…»

Но оба понимали, что это туфта.

Капитан царандоя ДРА хлопнул по плечу капитана погранвойск СССР:

– Извини, Федь, не к тебе вопрос. Ты всего лишь солдат, такой же, как и я. Молодец, что не стал врать. – Повернулся и пошел по своим делам.

Федор смотрел ему вслед, и чувство вины не покидало его. Будто он, Федор, лично наобещал этому капитану, расписал все в радужных тонах, повел, увлек за собою. А когда понял, что из затеи ничего не вышло, потихоньку свалил, даже не извинившись за беспокойство.

Федор молчал. Да и что он мог объяснить? На какие вопросы ответить? Если на многие из них он сам себе не может ответить. До сих пор.

Его воспитали, его учили, что каждый человек несет ответственность за свои ошибки. Если командир подразделения допустил ошибку, в результате которой погибли или пострадали люди, он подлежит суду военного трибунала. Если командир корабля недосмотрел, что-то упустил и это привело к повреждению или гибели судна, суд военного трибунала. И т. д. и т. п.

Но есть, оказывается, категория людей, именующих себя политиками высокого уровня, которые никогда не признают своих ошибок. А если и признают, то не несут за них никакой ответственности. Они с легкостью, словно расставив фигурки на шахматной доске и начав партию, могут бросить сотни тысяч людей в пекло войны и затем, поняв исход партии, с такой же легкостью смахнут оставшиеся, чтобы расставить новые и начать другую.

Устал Федор от Востока, улеглись эмоции, поблекла острота ощущений. Даже участившиеся обстрелы воспринимались как обыденность, как неотъемлемый атрибут повседневной жизни. Чем меньше оставалось времени до окончания командировки, тем чаще напоминала о себе тоска по родным и близким, по дому.

Ему казалось, что здесь, в Афганистане, он понял, познал что-то такое, что позволяло ему совсем по-иному взглянуть на свою жизнь. И та, будущая, там, в Союзе, рисовалась только яркими и радужными красками. Незначительными и ничтожно мелкими казались те житейские проблемы и неурядицы. Главное, что там его ждали любимые жена и дочка, которые за ним хоть куда, хоть на край света. Они и до этого жили дружно, без ссор и обид, а теперь…

Он даже купил себе сантиметр, которым пользуются портные, и, когда до намеченной даты оставалось 150 дней, повесил его над своей кроватью. Теперь каждый вечер, на зависть «молодым», он с торжественным видом отрезал по одному сантиметру, и все знали, сколько дней осталось до его «дембеля». Конечно, эта дата была условной и сменщик никогда не прибывал вовремя, но она была как своеобразный рубеж, после которого приходило чувство исполненного долга.

«Ложиться на сохранение» – так называли этот период. Здесь уже старались не привлекать на выезды, в основном дежурили на центральном посту, уставленном мониторами и телефонами.

Именно в этот период Федора прихватило. Боли в области паха были такими, что он не находил себе места, принимал всевозможные экзотические позы и в своей готовности вскарабкаться на стену чем-то напоминал Мурзика.

– Похоже, камни выходят, – сказал доктор.

Уколы баралгина лишь на три-четыре часа снимали боль, а затем все начиналось сначала. Промучив Федора трое суток, боль отступила. Наверно, сыграло свою роль приятное известие – прибыл сменщик. Нахлынувшие чувства, суета сборов, проводы, организованные ребятами, заглушили, подавили ее. Провожать в аэропорт поехал Славка. Федор, как и два с лишним года назад, всю дорогу смотрел в окно на ставшие привычными картины афганского быта, на уже знакомые до мелочей улицы Кабула и мысленно прощался с ними.

– Прощай, Кабул, – вырвалось у него.

– Не зарекайся, – заметил Славка.

– Не, Слав, все, хватит. Уже насытился Востоком. Быстрее домой, к родным соснам и березкам. Прикинь, грохнуться с разбегу в Селигер и плыть ни о чем не думая.

– Эх, не трави душу.

– А девчонки здесь все-таки красивые, – прильнув поближе к окну, заметил Федор.

– Чего они так долго копаются? – уже в аэропорту возмущался он, наблюдая за тем, как афганцы разгружают приземлившийся Ан.

– Да брось ты, Федь, не суетись. Все как обычно, – заметил Славик, и тут же, словно в подтверждение его слов, невдалеке от взлетной полосы стали рваться реактивные снаряды.

– Накаркал, блин, «как обычно», – подзадорил его Федька. – Лишь бы самолет не зацепили.

Наконец разгрузка закончилась, обстрел стих, и пассажирам разрешили идти на посадку. Обнялись со Славкой на прощание, и у Федора кольнуло в груди. Ему нечего было стыдиться, он никогда не прятался за чужие спины, он честно выполнил свою работу и все же… Они остаются.

Пассажиров было всего семеро. Федор и шестеро афганцев. В аэропорту Ташкента их пересадили в ТУ-134, и, наверное, потому, что рейс Кабул – Москва считался международным, к ним никого не подсадили, так и летели всемером. В то время «Аэрофлот» мог себе такое позволить. Афганцы расположились в головном салоне, а Федор ушел в хвостовой. Пришла стюардесса, принесла вина и сказала, что поскольку, как она выразилась, он является единственным пассажиром, она может позволить себе чуть-чуть выпить с ним за пересечение границы. Пока летели, она без умолку рассказывала ему про жизнь в Союзе, про свою работу, про тряпки. Советовала, где и как лучше потратить чеки… И много прочей ерунды. Федор слушал ее и не слышал. Он все никак не мог осознать, привыкнуть к мысли: «Все, ты уже дома. Афганистан остался позади».

В аэропорту Шереметьево он смотрел на всех радостными, влюбленными глазами, и казалось, что ему отвечают тем же.

Даже таможенники встретили его с почтительным восторгом. Оно и понятно: перед ними стоял гражданин Советского Союза с исполненным интернациональным долгом за плечами.

* * *

В Москве его ждали родители и брат. Жена не приехала, сославшись на проблемы по работе.

За разговорами просидели далеко за полночь. Казалось, что прошла целая вечность со дня расставания. Столько новостей, столько событий произошло за это время. Мать в основном молчала. Устроившись в уголочке на кресле, она слушала и как-то совсем по-другому, по-новому смотрела на Федора. А он, заметив, как она постарела и поседела за эти два с лишним года, все старался ее подбодрить, расшевелить, втянуть в разговор, но она только махнула рукой: «Вы, мужики, беседуйте, а я на вас посмотрю».

На следующий день в Управлении погранвойск Федор получил документы и отпускной билет. Карта в кабинете у кадровиков висела так, что до нее было трудно добраться, и, с сожалением взглянув на свой указательный палец, Федор на словах стал объяснять, что хотел бы получить назначение в Северо-Западный пограничный округ.

– Понимаете, у жены родители пожилые, и со здоровьем у них сейчас большие проблемы. Надо, чтобы жена имела возможность съездить и помочь им. С Дальнего Востока особо не наездишься, – объяснял он.

– Хорошо, – сказали ему. – Отпуск у вас большой, целых четыре месяца. Спокойно отдыхайте, а мы за это время что-нибудь подберем.

Очень хотелось побыстрее увидеть жену с дочкой, но, понимая, что быстрый отъезд огорчит родителей, пообещал им, что скоро приедет с семьей, и спустя трое суток взял билеты на поезд до Мурманска. Совершенно неожиданно в поезде к нему вновь вернулась боль. Терпел, успокаивал себя как мог: «Главное – до дома дотянуть, а там любые болячки вылечим». Но это мало помогало, и он снова не находил себе места. Попросив выйти на минуточку ехавших вместе с ним в купе молодую пару и женщину бальзаковского возраста, достал шприц и ампулы. Молодую пару, вероятно, посчитавшую, что у него началась «ломка», словно ветром сдуло, а вот женщина, взглянув на ампулы, задержалась:

– Извините, я врач и, наверно, смогу вам помочь.

Выслушав, в чем дело, она сделала ему укол и сказала:

– Судя по всему, до дома вы вряд ли дотянете. Да и какой смысл? Нужна госпитализация.

Не доехав совсем немного, Федор угодил в военный госпиталь летчиков, что под Оленегорском. Введя ему в вену какой-то раствор и довольно долго продержав под рентгеном, врачи, собрав консилиум, вынесли вердикт – расщепление почки. Прав оказался афганский доктор, когда говорил: «Что-нибудь вы здесь все равно подцепите».

– Каковы мои перспективы? – поинтересовался Федор у своего лечащего.

– Как обычно, – ответил тот, – два варианта. Плохой и хороший. Хороший – все заживет, зарубцуется, и со временем вы про болезнь забудете. Плохой – она примет хронический характер, и по разным причинам приступы будут периодически повторяться. Тогда о службе придется забыть.

Как ни просил Федор побыстрее выписаться, в госпитале продержали его около месяца. Жена навещала часто, иногда приезжала с дочкой. Он с нетерпением ждал их, радовался каждому приезду, и ему казалось, что эти встречи приносят такую же радость и им. Лишь иногда каким-то внутренним, необъяснимым чувством он понимал – что-то не так. Но он все не решался спросить, откладывая разговор на потом, либо отгонял эти мысли – все нормально, мне показалось. Разговор состоялся уже дома.

– Куда теперь, – спросила жена. – Что осваивать: Чукотку или Колыму?

– Нет, обещали где-то здесь, поближе, в Северо-Западном округе устроить.

– Ну-ну, «обещали». А у нас здесь «дыр» мало? Граница – она и есть граница. Понимаешь, я устала от скитаний по гарнизонам и по чужим квартирам, не имея своего угла. Устала от ожидания, когда ты придешь со службы, вернешься из командировки. Устала от вечных нарядов и подъемов по «тревоге» по выходным и праздникам. Устала от этой неопределенности, куда пошлют тебя в следующий раз, в какой Афган? Устала…

Она рассказывала, в какой замечательный детский садик ходит их дочка и какая чудесная у них рядом с домом школа, сколько в ней разных кружков и секций. Разве можно ее сравнить с той деревенской, где стоял их гарнизон? А какая у нее интересная работа по специальности. А что ее ждет там, в гарнизоне? В лучшем случае делопроизводителем в какой-нибудь службе, а чаще вообще без работы. Федор слушал ее и понимал, что все это правда и ему нечего возразить.

– А как же я? – вырвалось у него.

– А ты сам выбрал свою судьбу, и, похоже, она тебя устраивает, раз увольняться не собираешься.

– Но ведь кому-то нужно быть и там.

– Я даже знаю кому. Извини, но больше так не могу и не хочу. Я встретила другого и подаю на развод.

Собрав чемодан и забрав дочку на время отпуска, Федор уехал к своим родителям, а по его окончании прибыл в Управление пограничных войск для получения назначения на новое место службы.

В кабинете отдела кадров его встретил все тот же, знакомый по Афганистану полковник:

– Извините, но мы не можем выполнить вашу просьбу и направить вас служить в Северо-Западный пограничный округ. Дело в том, что за 10 лет через Афганистан прошло столько офицеров, что в этом округе все соответствующие должности занимают именно они. Назначить вас на нижестоящую должность не имеем права, но и снять кого-то, чтобы назначить вас, тоже не можем.

– Не можете, – согласился Федор. – А где есть вакансии?

– Вот, к примеру, в Московском пограничном отряде.

Федор знал, что отряд только называется Московским. На самом деле он охраняет участок таджико-афганской границы.

– А еще где?

– В Ленинакане.

То, что там совсем недавно произошло землетрясение и город лежал в руинах, Федор тоже знал.

– И все? В других местах вакансий нет?

– Вот видите, какой вы привередливый. И это вас не устраивает, и то.

«Действительно, что это я? – подумал Федор. – Да и не все ли равно мне сейчас».

– А если обратно на Дальний Восток? – поинтересовался он.

– Заметьте, вы сами попросились, и мы вынуждены пойти вам навстречу, – расплылся в улыбке полковник.

В отделе кадров Тихоокеанского пограничного округа предупредили:

– Должность, на которую вы планируетесь, занята. Придется подождать два-три месяца, а пока поработаете на учебном пункте. Займетесь подготовкой молодого пополнения к службе на границе.

Начальник учебного пункта встретил Федора без особого энтузиазма:

– Предупреждаю сразу. Здесь у нас уже поработал афганец. Один боец у него чуть не задохнулся хлорпикрином на учениях, второй чуть не помер на кроссе, еле откачали. Загонял бойцов так, что они готовы вешаться. Мне эти «приколы» ни к чему.

– Как без кроссов-то? Ведь им на границе служить? А может, еще где.

– Майор, ты что, не понял? Война была там. Она закончилась. А здесь можешь объяснять так: подъем переворотом выполняется следующим образом, – он вытянул указательный палец левой руки и покрутил вокруг него согнутым указательным пальцем правой. – Это я, конечно, утрированно. Но не надо искать приключений на свою задницу, а тем более на мою. Все, пока идите, устраивайтесь.

В общежитии, поставив чемодан, Федор присел на кровать. «Где-то это уже было, – подумал майор. – А, ну да, ровно десять лет назад, почти день в день, в соседнем пограничном отряде молодой, холостой, полный энергии и оптимизма лейтенант так же осваивал свое место в общежитии. Все возвращается на круги своя или все-таки развивается по спирали?» – так и не решил он. Чего-то не хватало в этом новом витке. Прослужив несколько месяцев, Федор написал рапорт с просьбой направить его служить обратно в Афганистан.

– Понимаете, там ребята молодые приехали. Трудно им, а я город знаю и обстановку. Да и здесь меня ничто не держит, – горячился он, объясняя недоуменно уставившемуся на рапорт кадровику.

– Да мне-то что? Отправлю по команде, – ответил тот.

Примерно через месяц он позвал Федора.

– Отказали тебе.

– Почему?

– По инструкции не положено. Для прохождения службы за рубеж направляются только женатые.

– Так я же в Афганистан прошусь. Зачем туда женатому, чтобы по возвращении развестись?

– Что я тебе должен объяснять, как маленькому? В инструкции нет примечания, что, дескать, в Афган можно. Сам говоришь, что тебя здесь ничто не держит. А должно держать. Вот когда женишься, приходи, – и не выдержал, спросил у уже собравшегося уходить Федора: – Что тебя туда так тянет? Говорят, там сейчас хорошо платят?

– А ты сходи. Узнаешь.

– А все-таки?

– Даже не знаю, как тебе объяснить, – Федор задержался в дверях. – Живут там не по инструкции. Объясняют не на пальцах. Человека, как лакмусовую бумажку, в него окунут, и все его нутро видно. Дрянь сразу на поверхность всплывает. А если друг, то такой, на которого можно как на себя положиться.

С Серегой, прошедшим Афган в составе ММГ Тахто-Базарского пограничного отряда, они сидели у него на кухне. Выпивали, говорили о служебных делах и, конечно же, вспоминали. Федор заметил, что вспоминались-то в основном не тяготы и лишения, а обычные, порой курьезные и смешные случаи из той жизни. А из разговора как-то само собой выходило, что все самое значимое в их офицерской службе было там. Вспомнили Мурзика и прапорщика Потапенко, который потрясающе мог кого угодно спародировать и изобразить любой звук. Он мог подойти к ослику, наклониться так, чтобы лицо было в полуметре от морды животного, и так крикнуть, что у того глаза на лоб полезли бы от удивления и зависти. А по морде бедного ослика было бы видно, что он судорожно вспоминает, по какой линии они с прапорщиком родственники.

Однажды Потапенко чуть-чуть перебрал, и ему отчего-то стало так грустно.

Федор со Славкой подскочили среди ночи от крика «муллы».

– Что же он так раскричался-то? – удивился Славка.

– К тому же среди ночи и так громко, – поддержал Федор, спросонья не поняв, что «мулла»-то совсем рядом, за стенкой.

На кухню заглянула Серегина жена. Как и положено жене, добродушно поворчала по поводу выпивки и, выслушав историю про Мурзика, посетовала, глядя на мужа:

– Жалко, у меня такой дубинки нет. Я бы завтра утром окунула ее в стакан с водкой и дала тебе полизать. Глядишь, тоже исключил бы из своего рациона.

Когда жена ушла, Серегу осенило:

– Слушай, Федь, у моих хороших знакомых дочка в этом году Уссурийский пединститут заканчивает, по распределению не хочет ехать. Ей свободный диплом нужен. Ваши интересы совпадают.

– Дурак ты, Серега. Еще не хватало мне по расчету жениться.

– Ты со своими жизненными принципами можешь как дурень с транспарантом на первомайской демонстрации носиться. Это твое личное дело. А лучше засунь их в одно место: времена уже не те. Ты хорошей девчонке в этой жизни устроиться помоги.

После регистрации брака на рапорт Федора пришел ответ: «Уже не требуется». А в скором времени советское посольство эвакуировали из Кабула, и для этого была проведена целая операция с привлечением десантников. Но это уже совсем другая история.

* * *

Они уже прожили вместе более двадцати лет. У них выросли сын и дочка. Они побывали в Китае и Тайване, объездили пол-Европы.

– Милый, куда мы поедем в этот отпуск, – спросила жена.

– Придумай что-нибудь. Ты же у меня такая умница, – отмахнулся Федор.

– Но ведь хочется посмотреть какую-то новую страну. Куда бы ты хотел поехать? – она присела к нему на диван.

– В Афганистан, – совершенно искренне ответил он. А про себя подумал: «Наверно, эта страна так и будет до конца жизни сидеть занозой в сердце у меня и у всех, кто там побывал в то время».

Дюха

Они не задавали себе вопроса: «А право ли правительство, волею которого мы оказались здесь?» Они даже не знали, что это называется интернациональным долгом.

Они просто вместе с нами делали тяжелую солдатскую работу.

Они спасали нас, порой ценою своей жизни.

Братьям нашим меньшим посвящается!

Никто не знал, откуда в расположении полка появился этот щенок. Одни говорили, что солдаты с рейда привезли. Другие, что кто-то из офицеров оставил, неожиданно улетев по служебным делам, а может быть, он просто потерялся и забрел в часть. В общем, толком никто ничего определенного сказать не мог, и солдаты в шутку предположили, что это вражеский лазутчик, и дали ему кличку Душман, или просто Дух.

Трудно было сказать, какой он породы, скорее всего, помесь восточно-европейской овчарки с дворняжкой. Впрочем, пес не испытывал никаких комплексов ни по поводу кличек, потому что не понимал их смысла, ни по поводу своей родословной. Он был маленьким чудным рыже-черным комочком, которого все баловали, ласкали и тискали.

Духу все понравилось в части. И то, что его сразу поставили на довольствие, и то внимание со стороны солдат, которым он был окружен. Да и жилищных проблем никаких. Можно зайти в солдатскую палатку и улечься спать под кроватью, можно где-нибудь в автопарке, а лучше всего поближе к столовой: и запахи вкусные, и процесс приготовления пищи под контролем.

Родным домом стал для Душмана полк, он уже не представлял свою жизнь вне его.

Взрослея, он ощутил потребность принимать более активное участие в жизнедеятельности части, проявлять, так сказать, свою активную жизненную позицию. А где ее можно проявить, как не на строевом плацу?

На одном из общегарнизонных построений, когда начальник штаба скомандовал: «Полк, смирно!» – и, повернувшись, четким строевым шагом направился навстречу командиру, Душман пристроился рядом.

– Товарищ полковник, полк по случаю… построен! – доложил НШ.

– Гав! – подтвердил Душман.

Поздоровавшись с личным составом, командир покосился на НШ:

– Мне в полку одного начальника штаба достаточно, вы уж как-нибудь разберитесь между собой.

После проведенной воспитательной работы Душман понял, что до должности начальника штаба он пока еще не дорос и место на импровизированной трибуне ему вряд ли кто уступит, поэтому на одном из следующих построений при прохождении полка торжественным маршем он уверенно возглавил колонну.

Но то ли потому, что при прохождении мимо трибуны он забыл подать команду «Смирно, равнение направо!», то ли оттого, что вся колонна полка шла с ним не в ногу, Душмана опять прогнали с плаца.

Он, конечно, обиделся и какое-то время вообще не появлялся в районе плаца, но тяга к массовым мероприятиям взяла свое. На плац он уже не выходил, просто выбрал себе местечко на левом фланге строя, лежа наблюдая за действиями на плацу. И все бы нормально, он уже привык к своему месту, но тут замполита пробило произнести речь перед личным составом.

Очень понравилась эта речь Душману, задела за живое, вызвав бурю эмоций.

– Находясь на территории Афганистана, вы являетесь представителями армии, которая протянула руку помощи народам этой страны в их борьбе против империализма и внутренней реакции, – вещал замполит.

– Гав!.. Гав!.. Гав!.. – поддержал его Душман.

Строй волевым усилием подавил в себе смех.

– Будьте достойны той исторической миссии, которую возложила на вас наша Родина… – продолжил замполит.

– У… У… У… Гав!.. Гав!.. Гав! – не скрывал свои эмоции пес.

Строй не сдержался…

В очередной раз Душмана увели с плаца.

В сердцах замполит приказал группе сопровождения забрать собаку с собой и выпустить где-нибудь в кишлаке. Но командир оказался мудрее замполита. Понимая, что этот подросший, но все еще бестолковый веселый щенок как отдушина для солдат, тоненькая ниточка, связывающая их с далекой Родиной, с родным домом, отменил приказ замполита.

Вот только теперь собаку старались к плацу не подпускать, предварительно перед построениями привязывая возле столовой. Но выступления на плацу не прошли бесследно, солдаты стали к нему относиться с еще большей любовью, и обидные клички Душман и Дух сами собой трансформировались в Дюк или просто Дюха.

Наверно, так и жил бы Дюк при части. Бродил бы как неприкаянный, заглядывая в самые укромные уголки, если бы в часть для прохождения службы не прибыл Витька, паренек из далекой деревни в Новгородской области.

До боли в сердце напомнил ему Дюха Найду, собаку, с которой он вырос вместе, которая была для него и надежным другом, и охраной одновременно. Витька даже при прохождении комиссии в военкомате попросил, чтобы их вместе направили служить в пограничные войска, но в военкомате сказали, что нужно было учиться в школе служебного собаководства, да и старовата уже Найда для службы.

Дюха же каким-то своим собачьим чутьем понял, что это он его хозяин. Он нашел его. Теперь он следовал за Витькой по пятам и перебрался спать под его кровать.

Лишь выезжая за пределы части, Витька не брал Дюху с собой, и тогда пес целыми днями лежал возле КПП, дожидаясь возвращения колонны, еще задолго до появления ее в пределах видимости он знал, он чувствовал ее приближение и безошибочно определял машину, в которой едет Витька.

* * *

Однажды к Витьке подошел старший прапорщик Переверзев:

– Послушай, Соколов, Ней у нас уже старенький, тяжело ему, да и Федорову скоро на дембель, а когда еще новую минно-розыскную собаку пришлют? Дюха у тебя вроде толковый. Может, попробуем? С ротным я договорюсь.

После этого разговора все свободное время Витька с Дюхой стали учиться нелегкому саперному делу. Довольно быстро Дюха понял, что от него требуется. Все это ему казалось веселой интересной игрой. Всего-то по специфическому запаху нужно найти определенный предмет. И чем глубже прапорщик прятал этот запах, чем больше старался замаскировать его среди других, тем было интереснее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Царандой – Министерство внутренних дел Республики Афганистан, существовавшее в период с 1978 по 1992 год (афганская милиция). – Прим. ред.

Вернуться

2

Бача – афганский мальчишка. – Прим. ред.

Вернуться