Мила Сович
Три поворота коридора

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд.

Но нет Востока и Запада нет – что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Р. Киплинг «Баллада о Востоке и Западе»

Потрескивает фитилек в масле, коптит чадно, колеблется – то присядет огонь, то снова взовьется, освещая полупустые углы, отражается в мелких стеклах. Старая Маржанат с кряхтением ходит по комнате, сворачивая ковры и прибирая посуду.

– Может, ты все-таки что-нибудь съешь?

В ответ ей – ни звука. Черной тенью сидит на ковре молодая кумычка, поджав ноги в башмаках поверх чувяков и зашпилив платок у лица. Дикий блеск отражается в огромных миндалевидных глазах, когда горящая плошка выплевывает очередной пучок искр. Так она уже просидела полдня – с того мига, как втолкнули ее в комнату казаки и с хохотом и угрозами велели сидеть тихо. Дорогая шуба, как подбитые крылья, расстилается по полу. Смуглые руки в браслетах неподвижно удерживают скомканную ажурную шаль поверх чепчика-чутху. Длинные пальцы унизаны кольцами.

Маржанат пленницу жаль, но спиной к ней она старается не стоять – кто знает, что на уме у этой горянки?

За окном поют – русские молятся у палатки походной церкви. Перебивают пение отзывы часовых – не иначе, корпусный командир сам, лично, обходит посты. В богатом каменном доме одновременно и зябко, и душно – в горах зима, а здесь, в Шамхал-Янги-Юрте, все еще глубокая осень.

Маржанат смотрит искоса, но черная тень неподвижна. Только ярче блестит огонь в широко раскрытых глазах, будто женщина собирается плакать. А ведь лучше бы плакала…

– Как тебя хоть зовут? – вздыхает старуха.

Тишина. Но Маржанат ответ знает.

– Послушай, Тотай…

Дикие глаза просыхают мгновенно, становятся строже и равнодушнее. Спина под шубой выпрямляется гордо, и смуглые пальцы плотнее сжимают узорную ткань, даже скрипнули кольца – так крепко она стиснула руки. Быстрый взгляд – как у пойманной хищной птицы, движение головы – и снова она неподвижна.

На женской половине тишина. С тех пор, как русские встали на зимовку в Шамхал-Янги-юрте, в этом доме здесь никого, одна только старая Маржанат да теперь – вот эта Тотай. Ковры свернуты, убрана и вся посуда. Маржанат свободна и может заняться Тотай – у нее есть прямой приказ.

Но Тотай не ест и не пьет и за полдня ни на волос не изменила положения. Старуха видела, как ее привезли во двор уздени таркинского шамхала, перебросив через шею коня, точно подстреленную козу. Как снимали ее казаки и тащили под руки и как она силилась отворотить под сбитым платком лицо и рвалась из безжалостных крепких рук, но все молча, ни разу не издав ни звука.

На дворе потом долго ругался сын шамхала Альбору, поминая, как визжала пленница в голос, пугая коней горным эхом, как царапалась и кусалась, как хотела схватиться за ружье, и только чудом удалось завернуть ей на голову шубу, чтобы совладать и все-таки увезти.

Протащив по коридору на женскую половину, казаки запихнули ее сюда, толкнули на ковер и велели быть тихо. И Тотай сидит тихо, но тишина в комнате аж звенит от ее молчания.

– Послушай, Тотай…

Далеко за углами коридора протяжный скрип двери и тяжелая уверенная поступь хозяина. Маржанат, немного поколебавшись, отходит к окну – она маленькая и старая женщина, в Шамхал-Янги-юрте от русских не видали ничего, кроме добра, и теперь она служит у них… Но глаза у Тотай расширяются на пол-лица, и пальцы судорожно комкают шаль, а вторая рука опускается к поясу. Неужели у нее осталось оружие? Ничем оно ей сейчас не поможет…

Хозяин дома, русский генерал, командир Отдельного Грузинского корпуса, пригибается со свечой в дверях, будто кланяясь. На повседневном мундире тихо звякают орденские кресты, шашку местной работы он свободной рукой прижимает к бедру, перешагивая порог блестящими военными сапогами. Сложением и ростом он мог бы поспорить с любым из здешних медведей, и такие же маленькие, как у медведя, только серые, его глазки обводят комнату цепким взглядом.

– Не уходи, Маржанат, – он недурно говорит по-кумыкски, обучился за несколько лет. – Я хочу, чтобы ты все слышала.

Старуха только вздыхает – она не хочет этого слышать. И видеть не хочет. Но затравленный взгляд диких глаз на миг отрывается от лица генерала – Тотай не просит помощи, но больше здесь нет никого.

– Я слушаю, Ермул-паша, – Маржанат остается.

Ермолов молча шагает вперед, оберегая ладонью пламя свечи, и смотрит прямо в глаза Тотай, раскосые и горящие.

Шипение разъяренной змеи доносится из-под шали, в смуглой руке взлетает небольшой кинжал.

– Не подходи, Ермул-паша! Не подходи, я убью! – голос Тотай срывается в визг. Охраны здесь полный дом, и убить она может разве только себя, и то – вряд ли успеет…

Ермолов отдает свечу Маржанат и стоит, склонив голову и скрестив на груди могучие руки. Должно быть, русский счел бы его позу угрозой – взметнувшись против него на ковре, Тотай мала, как распушившийся храбрый воробушек. Но у кумыков князь не должен сидеть в присутствии женщины, и она умолкает – враг оказывает ей уважение. Опускается блестящая сталь, тихо стукнув, кинжал падает на ковер.

Плошка с маслом почти догорела, углы комнаты тонут во мраке.

Заговаривает Ермолов по-русски, спокойно и медленно, только голосом его можно резать шелк, как подлинной гурдой, клинками которых славятся кумыкские оружейники.

– В Кака-Шуре, Тотай, я был гостем вашего князя и твоего отца и считал их друзьями русских. Ты обижена мной, но послушай и рассуди, мог ли я поступить иначе?

Закрывая лицо, она отворачивается. Гордо. И отвечает – на родном языке, но показывая, что понимает вопрос.

– Не друг отцу моему вор и предатель.

Ермолов смеется.

– Так ли ты говорила, когда я гостил у вас? И сговаривал тебя у твоего отца?.. Мне казалось, я тебе не противен. И ваш шамхал говорил мне тогда то же самое.

– Я замужем! – вскрикивает Тотай. – Ты украл меня из дома мужа! Чужие уздени украли, но все знают, что это ты!

– Все так, – соглашается он и серьезно и строго кивает. – Только разве у вашего народа в чести брать сказанные слова обратно? Что я должен был сделать, узнав, что обещанная мне девушка выдана замуж? Твой отец обещал, Тотай, обещал при свидетелях!

Долгая тишина виснет в комнате.

– Ты гяур, – наконец не слишком уверенно отвечает Тотай. – Отец спрашивал, ему сказали, что меня нельзя отдавать за уруса, если он не согласен обратиться в истинную веру.

Медвежьи глазки сверкают суровой насмешкой.

– Ты хочешь сказать, твой отец не знал, когда обещал мне? Тотай, весь Кавказ знает, что у меня уже была жена из кумыков! Как у вас называется – мута?.. В Тифлисе остался мой сын, сын здешней женщины. Чего не знал твой отец, когда мне обещал?

Отвернувшись гордо, прикрывая лицо рукавом, Тотай больше не отвечает. Но огромные и раскосые черные глаза ее снова блестят слезами.

– Молчишь, – уничтожающе бросает Ермолов. – Ты так же молчала, когда твой отец обещал мне тебя!

– Ермул-паша, это было согласие. По обычаю, девушка не должна говорить, – примирительно замечает Маржанат. И тотчас же жалеет, что вмешалась: Ермолов качает полуседой львиной гривой, кривит губы в усмешке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.