Святослав Яров
Недомолвки Приполярья

В Карелию

Поняв, что заснуть всё равно не удастся, Бирюков сел на кровати и уставился в окно, за которым не было ничегошеньки, кроме непроглядной тьмы, чуть разбавленной светом одинокого фонаря. Часы равнодушно показывали полтретьего. Рядом заворочалась мирно посапывающая во сне жена. Он с неудовольствием покосился на неё. Вечером снова поцапались: слово за слово и пошло-поехало, даже, толком не понял из-за чего… Понятно, что ей меня накрутить – раз плюнуть, подумал Максим Анатольевич. Устроила сцену, на ночь глядя. Я, дурак, завёлся. Теперь вот маюсь бессонницей, а она преспокойно дрыхнет… Старая корова.

Обыкновенно первопричиной большинства семейных склок является Его Величество быт, особенно, когда он неустроен. Так, с этой стороны, вроде бы, не подкопаешься – налажен давным-давно, дай бог каждому. Лет пять, как обзавелись домом в двадцати километрах от Москвы. Само собой, не замок, но всё-таки коттедж о трёх этажах. На случай, если достанет загородная жизнь, в качестве запасного аэродрома, имеется четырёхкомнатная квартира на Ленинском. Да и в остальном тоже, как будто, порядок. Сыновей вырастили, приличное образование обоим дали. Со временем выяснилось, что и сами ребята оказались не промах – оба уже довольно крепко встали на ноги, в смысле, живут отдельно, неплохо зарабатывают и к папе за ежемесячным пособием не бегают.

Младший ещё два года назад, когда ему только-только двадцать исполнилось, умудрился родителей внуком осчастливить. Казалось бы, живи да радуйся, так нет же! Покой нам только снится, да и то нечасто, хотя, уж и серебряная свадьба не за горами. Само собой, почти двадцать пять лет в браке – это срок: и взаимных претензий поднакопилось, и грешков – это уж, как водится. И всё бы ничего, но… Если, как шутят немцы, каждая машина когда-нибудь становится «Опелем», то каждая жена с течением времени медленно, но верно, превращается в тёщу. Речь не о статусе, просто, дражайшая супруга с возрастом стала приобретать всё больше черт, присущих её маменьке.

Этот неумолимый процесс раздражал Бирюкова чрезвычайно. Дело в том, что Ольгина мама своего зятя, деликатно выражаясь, недолюбливала, а если уж говорить начистоту, то терпеть не могла. Справедливости ради надо признать, он отвечал ей тем же. Причин для возникновения устойчивой неприязни было предостаточно уже на старте семейного марафона, а за прошедшие годы список взаимных претензий только пополнился. Максиму Анатольевичу мучительно больно было наблюдать, как Оленька, когда-то милая, славная, добрая, становится всё больше и больше похожей на Варвару Семёновну – этот неуправляемый реактивный снаряд условно женского пола.

Но об этом лучше не думать, иначе рискуешь испортить настроение в лучшем случае на весь день, в худшем… Короче, не стоит даже и вспоминать о дорогой тёще, об этом чудище безголовом… Нет, голова у неё, конечно же, имеется, только вот используется ею данная часть тела, похоже, исключительно для приёма пищи… Ну, хватит уже! – приказал он себе чётким командным, правда, глубоко внутренним голосом. Вообще-то, в обыденной жизни Максим Анатольевич Бирюков – для близких и друзей просто Макс – был человеком, не то чтобы, тихим, но предпочитающим по возможности избегать внутрисемейных конфликтов, резонно полагающим, что есть ещё множество мест и помимо дома, где можно потрепать себе нервы.

Он встал, сунул ноги в шлёпанцы и вышел из спальни. Потом, спустившись на первый этаж, включил свет над барной стойкой. Неспешно разыскал сигареты и, поскольку на улице было ещё холодновато, направился – как был, в одних трусах – к двери, ведущей из прихожей прямиком в гараж, где в любую погоду было тепло почти как в доме. Вообще-то он предпочитал курить на крыльце, но апрель, не самый жаркий месяц, чтобы ночью, вот так голышом, на свежем воздухе наслаждаться потреблением никотина. А посему, предаваться вредной привычке пришлось в более комфортных условиях. После первых затяжек настроение стало понемногу улучшаться.

Поразмыслив о превратностях семейной жизни, Максим Анатольевич пришёл к компромиссному умозаключению, что, пожалуй, чересчур строг в оценках супруги, которая как-никак столько лет его, отнюдь не сахарного, терпит. И ничего она не корова. Не тростиночка, конечно, – лишних пудика полтора нагуляла… Ты, знаешь лит, тоже уде не Аполлон! – резонно напомнил он себе. Пузо торчит, волос на голове почти не осталось, да и то, что осталось, раз в неделю сбриваешь «под ноль», потому как бытует устойчивое мнение, будто бритый наголо и лысый – отнюдь, не одно и то же. Ладно, чего уж теперь размусоливать по поводу внешних данных, когда полтинник на горизонте маячит! А вот нудное тремоло «дом-работа-дом-работа…» несомненно заколебало до предела, и с этим срочно нужно что-то делать. Желательно бы мне хоть ненадолго отключиться от житейского однообразия. Да какое там к чертям собачьим, желательно? Необходимо!

В самом конце рабочего дня из Петрозаводска позвонил Герман и, обсудив текущие дела, поставил вопрос, что называется, ребром:

– Максим Анатолич, скажи честно, тебе не стыдно?

– Не понял… – изумленно отозвался Бирюков.

– Ты же – заядлый охотник! Долго еще я буду тебя зазывать на глухаря?

– Вот ты о чём, – облегчённо вздохнул Макс и немедленно попытался уклониться от охотничьей темы. – Так вроде, ещё не сезон.

А Герман продолжал наседать:

– Знаю. Но хотелось бы заранее условиться. Вот и интересуюсь загодя.

– В принципе, я за, – опять увильнул от прямого ответа Бирюков.

Такое странное его поведение было вполне объяснимо. Он, действительно, обожал охоту, но одно дело – сорваться на выходные куда-нибудь под Тверь, и совсем другое – выбраться за тысячу вёрст в Карелию. Одним днём не отделаешься – ехать, так на неделю минимум. А открытие охотничьего сезона каждый раз удивительным образом совпадает с началом сезона в торговле? Сейчас самый ответственный момент – чуть упустил и пиши пропало. Давно известно, бизнес не жалует тех, кто в такое горячее время позволяет себе отвлекаться на удовольствия…

Трубка скептически хмыкнула:

– Твоё «в принципе» я четвертый год слышу. Хотелось бы большей определённости.

Макс задумался, прикидывая: «Что там у меня в планах? Сегодня четырнадцатое. Завтра лечу на четыре дня в Гуаньджоу. С двадцать второго по тридцатое выставка… А пуркуа бы, собственно, и не па? Особенно в свете сегодняшних предрассветных рассуждений о необходимости смены обстановки…

– Когда открытие сезона? – деловито осведомился он.

– Второго мая. Но учти, всего на две недели. Потом, снова пауза.

И сразу же где-то внутри заворочался червь сомнения: вот уеду, а тут какая-нибудь гадость выскочит – у нас очень даже запросто такое возможно. Хотя, с другой стороны, шесть человек персонала – если что, разберутся. Чай, не дети малые. Да пошло оно всё! Жизнь коротка – поеду.

– На глухаря, говоришь? – раздумчиво переспросил Макс. – А глухарь-то будет?

– Я гарантирую, – оптимистично заверил голос из карельского далёка. Ясное дело, ничего гарантировать он не мог, но, в надежде выманить Бирюкова из столицы, всеми правдами и неправдами подогревал охотничий азарт московского партнёра и готов был посулить всё, что угодно. Кто-кто, а Герман знал, добиться от такого отчаянного трудоголика, как Макс, конкретики во всем, что касается отдыха, а не работы – задача не из лёгких. Но если уж Бирюков кивнёт, значит, так тому и быть – слово держать он умел.

Отметая последние сомнения, Макс решительно хлопнул ладонью по столу:

– Уболтал, чёрт красноречивый. Первого буду. Встречай!

Последний настоящий карел

Фирменный поезд «Карелия» двигался всё медленнее и медленнее. Мимо неспешно проплыло желтое здание вокзала, увенчанное шпилем, характерным для помпезного сталинского ампира. Слева от центрального входа красовалась надпись крупными синими буквами «Петрозаводск», а справа уже по-фински – «Petroskoi». Очевидно, вторая предназначалась специально для гостей из Суоми,

довольно часто наведывающихся сюда.

Под днищем что-то заскрежетало, лязгнуло, и, нервно дёрнувшись напоследок, состав застыл на месте. В вагоне тут же возник нездоровый ажиотаж. Как по команде пассажиры, успевая попутно переругиваться друг с другом, разом ломанулись из своих купе, перегородив сумками и чемоданами проход и напрочь парализовав всякое продвижение к выходу. Бирюков с неодобрением поглядывал на это столпотворение. Вечно одно и то же: торопятся так, будто последний ишак на Бухару вот-вот уйдёт, а следующего ждать до второго пришествия. А, ведь, выберутся на перрон и долго ещё будут лясы точить с встречающими или просто курить. И чего они такие суматошные? Брали бы пример с финнов, соседи как-никак. У тех, всё чинно, благородно, неспешно…

Подождав, когда коридор опустеет, он взвалил на плечо тяжеленный рюкзак, взял зачехлённое ружьё и двинулся на выход. Как и следовало ожидать, народ, вырвавшись из тесноты вагона на волю, сразу успокоился и перестал спешить куда бы то ни было: обнимались, целовались, делились новостями, разговаривали по мобильным телефонам… Не обращая больше внимания на бывших попутчиков, Максим Анатольевич обошёл справа здание вокзала, спустился по лестнице и направился прямиком на площадь, где его уже ждал приметный чёрный «Паджеро», возвышавшийся над толпой легковушек.

Счастливый обладатель сего славного детища японского автопрома стоял возле открытой настежь задней двери багажного отсека и приветливо махал рукой. Герман Голдевский – крупный, рослый, сероглазый – был, по его собственным словам, чистейшим карьялайзетом*. А иногда, в состоянии лёгкого подпития, он скромно величал себя, ни много ни мало, «последним настоящим карелом». Что ж, вполне вероятно, хотя и сомнительно, чтобы человек с таким инородным именем, да ещё в сочетании с типично шляхетской фамилией мог быть коренным карелом. Да и внешне… Правда, вряд ли кто-нибудь сейчас сможет чётко и однозначно сказать, как должен выглядеть исконный житель Карелии. Бесспорным оставалось лишь одно – и дед, и отец Германа родились и всю жизнь прожили в этих местах…

– Привет, Макс. Как доехал?

– Нормально.

Они пожали друг другу руки. Бирюков, аккуратно разместив рюкзак и ружьё в багажнике внедорожника, посмотрел по сторонам. Привокзальную площадь, названную в честь Гагарина, окружала плотная стена

*Карьялайзет – одно из самоназваний карелов.

домов, построенных в стиле всё того же сталинского ампира в первые послевоенные годы. Их фасады, выкрашенные в какие-то то ли розовато-серо-жёлтые, то ли серовато-жёлто-розоватые цвета, по-видимому, должны были способствовать формированию и поддержанию у петрозаводчан оптимистического взгляда на жизнь. Городская администрация не без оснований полагала, что подобные тона придутся как нельзя более кстати в Приполярье, где половина дней в году – пасмурные…

Однако сегодня погода радовала: было солнечно, прохладно и сухо. Город, или, по крайней мере, его центральную часть, коммунальщики уже привели в относительный порядок, убрав с глаз долой поднакопившийся за зиму мусор. Как напоминание о недавних холодах, кое-где лежали грустные подтаявшие сугробы, местами поблёскивали на очищенном от снега асфальте подернутые льдом лужицы, да порой неприятно задувал колючий, пробирающий до костей, ветер.

– В Москве весна в разгаре. Женщины уже помаленьку раздеваться начали, – проворчал Макс, поёживаясь. – А у вас тут нежарко.

– Так, ведь, север. Начало мая. Днём плюс два-четыре, ночью минус семь-двенадцать… Обычное дело. – Пожал плечами Герман, который всегда был ходячим воплощением невозмутимости, спокойствия и рассудительности.

Бирюков не мог припомнить ни одного случая, чтобы кому-то удалось вывести его из себя. Впрочем, сегодня, обычно сдержанный в эмоциональных проявлениях Герман широко улыбнулся и жизнерадостно заверил столичного гостя:

– Вот подожди, выберемся из города, там и вовсе зима. Это в Петрозаводске снега почти не осталось, а в Заонежье или на Ладоге ещё сугробы по пояс…

Они уселись в машину и поехали в трехкомнатные хоромы Германа, чтобы передохнуть перед дальней дорожкой и как следует подготовиться к встрече с нетронутой цивилизацией девственной природой. По пути болтали о том, о сем, а, в общем-то, ни о чем…

Бирюков вспомнил историю знакомства с этим горячим карельским – читай, финским, – парнем. Произошло эпохальное событие шесть лет назад, когда параллельно со своим основным, то есть обувным, бизнесом, Максим Анатольевич стал по просьбе партнера из славного града Хельсинки ежемесячно принимать в Москве партию сухих кормов для рыб, растаможивать ее, проводить многочисленные экспертизы и затем отправлять в Петрозаводск. Он согласился на эти дополнительные хлопоты – не велика сложность – а финским товарищам будет приятно. Тем более, что к общению с таможней Макс был привычен, тонкости этого дела давно освоил в совершенстве, да и кое-какими полезными знакомствами, существенно упрощавшими процесс, обзавелся.

Ещё в начале девяностых многие российские предприниматели сообразили, что разведение ценных пород рыб – дело прибыльное, а уж в Карелии, где условия для такого рода занятий самой природой были созданы самые благоприятные, нашлось немало желающих переквалифицироваться в фишбридеров*. Но, сидящим в своих затерянных среди лесов и озер форелеводческих хозяйствах, предпринимателям было не до поездок в Петрозаводск. А потому, для упрощения процедуры расчетов и доставки кормов было учреждено «Общество форелеводов Карелии». Тогда-то на Голдевского, как на заместителя председателя, и взвалили организационно-транспортно-сертификационные заботы, в том числе, и личное общение с московским отправителем, в роли которого оказался Максим Анатольевич.

Вся эта суета молодому и активному Герману – а ему тогда еще и тридцати не исполнилось – пришлась по душе, и он с ходу активно включился в работу: оговорил с Бирюковым условия, согласовал график поставок и перечисления денег… В общем, механизм заработал ровно, без сбоев, так что, никаких лишних трудо- и времязатрат в их сотрудничестве практически не было. Первые три года они, поддерживали знакомство исключительно по телефону: ни разу не виделись и обращались друг к другу только на «вы». Оно и понятно, Макс был на двенадцать лет старше, а Герман – отдельное спасибо родителям – получил хорошее воспитание и со столичным партнёром общался в исключительно уважительной манере. Но, несмотря на разницу в возрасте, постепенно их отношения становились все более и более дружескими. Когда же карельский гость, вырвавшись наконец-то в столицу, посетил своего московского визави, и они познакомились поближе, возникла полнейшая обоюдная симпатия, подкрепленная к тому же ужином в хорошем ресторане. Завершающую точку в очном знакомстве поставила, распитая под занавес трапезы, бутылка приличного французского коньяка. На брудершафт, правда, не пили, но в тот же вечер перешли на «ты».

В последующие годы, изредка вырываясь из повседневной суеты, они уже, что называется, дружили домами. То подмосковный коттедж Максима Анатольевича встречал семейство Германа, то фамилия Бирюковых заполняла собой петрозаводскую квартиру Голдевских. Однажды, помнится, даже сообща выезжали на пару недель позагорать в Турцию. И, само собой разумеется, имея партнером такого патриота родного края, как Герман, просто невозможно было остаться в стороне от осмотра карельских красот. Во время кратких визитов Бирюкова в Петрозаводск, все местные-окрестные достопримечательности – Кижи, Кивач, сейды Воттоваары и прочее – были досконально обследованы, а выбраться на охоту друзья до сих пор так и не сподобились, притом, что оба были заядлыми поклонниками такого способа проведения досуга. И вот теперь готова была воплотиться в жизнь давняя мечта Макса – забраться с ружьишком куда подальше в карельскую глухомань, побродить по живописнейшим местам края лесов и озёр, сходить на глухаря, наконец. Тем более, что в компании Германа, знатока Карелии, осуществить это намерение было проще простого: и красивейшие места покажет, и охоту организует. По большому счёту, Максу даже не столько

*Фишбридер – (от англ. fish breeder) рыбовод.

интересно было добыть какую-никакую живность – бог с ними, с трофеями, небось, с не голоду помираем, – сколько хотелось на недельку позабыть о делах и заботах…

Петрозаводск много чего повидал за свою относительно недолгую трёхсотлетнюю историю. Помнил он и Петра Великого, который сперва снарядил в эти места специальную экспедицию «для прииску руд», чем, собственно, и положил начало городу, решив заложить здесь казённый оружейный завод. Сюда отправляли для организации производства тульских и уральских мастеровых, а на подмогу им сгоняли крестьян со всех концов России. В те поры шла Северная война, и скоро завод был превращён в крепость, которая могла постоять за себя в случае нападения. После победы над шведом потребность в пушках и снарядах уменьшилась, основное производство было закрыто, многие пришлые трудники вернулись в родные края, и следующие сорок лет не слишком многочисленные оставшиеся людишки занимались производством жести, гвоздей, фонтанных труб, якорей и проволоки для строящегося Санкт-Петербурга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.