Елена Логунова
Стрела гламура

© Логунова Е. И., 2011

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2011

Стрела гламура

1

– Зая, ты бесценный зверь! – восторженно заявил Василий Ложкин и от полноты чувств клюнул теплую кроличью башку вытянутыми в трубочку губами.

– Да не лезь ты к нему с поцелуями, только что сало ел! И руки жирные вымой! – прикрикнула на мужа Алиса.

Ложкин поспешно отпрянул от безразличного к ласкам и ругани Заи, поднял руки, как хирург перед операцией, и убежал в ванную.

Когда он с чисто вымытым лицом и стерильными руками, благоухающий мылом и зубной пастой, вернулся в комнату, Алиса придирчиво рассматривала кроличью шубку.

– Ну, как он? – спросил Ложкин, присаживаясь на диван рядом с супругой.

– Нормально, – сквозь зубы процедила она, продолжая прочесывать бело-розовый мех тонкими пальцами. – Остевой волос немного отрос, но подшерстка не прибавилось. Линяет!

– Краска линяет?! – испугался Ложкин.

– Он сам линяет! – объяснила Алиса. – Скоро весна, зимняя шуба меняется на летнюю, облегченную. Зая станет менее пушистым.

– Подурнеет, стало быть? – Ложкин расстроился и в сердцах хлопнул себя по коленке. – Эх! Детям нравятся круглые пушистые зайчики, а не тощие кролики для жарки!

– Пустяки, – отмахнулась Алиса. – Мы его клетку на балкон выставим, там холодно, на морозе шуба погуще станет. Видно, последние хозяева Заю баловали, все время в тепле держали.

– Ой, да они в него просто влюбились! – переменчивый Ложкин раздумал огорчаться и восторженно всплеснул руками. – Чесали, купали, кормили отборными овощами! Когти Зае маникюрили! Специальный домик для него построили!

– Пятьсот баксов отступного нам отвалили, не торгуясь! – поддакнула Алиса.

– Зая, ты просто сокровище! – искренне повторил Ложкин, почесав кролика между ушами. – И ты, Алисочка, тоже!

– Недурной бизнес мы с тобой организовали, да, Васюля? – супруга улыбнулась и ласково потрепала одной рукой кроличью башку, а второй— мужнюю голову.

Семейный бизнес Ложкиных придумала Алиса, когда ее по жалобе вздорной, но богатой клиентки уволили из дорогого парикмахерского салона. Работать за три копейки в дешевой цирюльне Алисе не хотелось, а за место в приличном салоне надо было драться. Драться тоже не хотелось. Хотелось получать хорошие деньги, не прилагая к тому особых усилий.

Этим простым и понятным желанием Алису заразил супруг. Василий Ложкин к своим двадцати семи годам перепробовал множество занятий, но ни на одном из них не смог остановиться. В свое время он торговал вразнос эксклюзивной литературой, потом немного побыл челноком, а затем опрометчиво подставил свои плечи под финансовую пирамиду, которая рухнула, несмотря на посильную поддержку, оказанную ей Ложкиным и еще миллионом доверчивых граждан. Василий переквалифицировался в страховые агенты и некоторое время донимал знакомых предложениями оформить на выгодных условиях полис-другой. Затем его увлекла идея распространения косметической продукции по каталогу, и он с полгода бережно окапывал и окучивал новое парфюмерное дерево, пока не понял, что оно плодоносит на чужом участке. Ложкин начал разводить на продажу аквариумных рыбок. Рыбки сдохли. Он попробовал торговать подержанными сотовыми телефонами, но был за этим делом задержан милицией и едва отвертелся от обвинений в воровстве. С телефонами пришлось завязать, потому что откровенно криминальный бизнес Василию претил. Другое дело – легкое, изящное мошенничество!

Алиса Ложкина, умевшая мастерски обращаться с инструментами для стрижки и красками для волос, посидев без работы один месяц и потолстев от безделья и скуки на два килограмма, выдала на-гора свежую идею. Для ее реализации нужен был совершенно ничтожный стартовый капитал: меньше ста долларов. На эти деньги были куплены: один белый кролик, одна машинка для стрижки и один тюбик стойкой краски для волос оттенка «розовый жемчуг».

В порыве вдохновения Алиса виртуозно подстригла мех на спине кролика легкими волнами, наподобие стиральной доски, а потом еще покрасила их розовым.

– Гламурненько! – довольно сказала она, оглядев результаты своего труда.

Гламурный кролик был дивно хорош, и предприимчивые супруги не сомневались, что его удастся продать за кругленькую сумму. Алиса уже составляла, сверяясь со своим старым блокнотом, список телефонов богатых клиенток, чтобы выставить Заю на аукцион, когда выяснилось, что у кролика есть одна прелюбопытная особенность. Зая обожал фиалки. За букетик этих скромных лесных цветов кролик готов был продать свою звериную душу.

Впервые увидев, как кроткий, ко всему безразличный Зая тигром прыгает на вазочку с цветами, Ложкины не поверили своим глазам, но затем провели серию экспериментов. Опыты показали, что в погоне за фиалками кролик прыгает в высоту до двух с половиной метров, в длину до четырех, вплавь преодолевает водные преграды и не считает препятствиями закрытые окна и остекленные двери. Ложкины поняли, что в лице, точнее, в морде Заи приобрели настоящее сокровище. Первоначальная схема, предполагавшая банальную продажу одного крашеного кролика и покупку на вырученные деньги двух натуральных, затем окраску и продажу двух кролей, покупку четырех – и так далее, была изменена.

Заю не продавали, а подкидывали, как младенца, на порог богатого дома, где жила семья с детьми. Наличие детей было обязательным условием. На начальном этапе операции дети ломали слабое сопротивление родителей, убеждая их усыновить нового четвероногого друга. Потом они закармливали кролика тепличной зеленью и отборными овощами, перекладывая в Заину миску лакомые вегетарианские кусочки из своих тарелок. И они же, детки, рыдали взахлеб, не желая расставаться с ушастым любимцем, когда за приблудным Заей приходил его законный хозяин – Василий Ложкин. Дети горько плакали и в отчаянной надежде смотрели на родителей большими влажными глазами, мамы жалостливо вздыхали, а благородные папы доставали кошельки и предлагали Василию отступное.

Ложкин был благороден и великодушен – в разумных пределах, конечно. Он проникался детским горем, принимал деньги – якобы на приобретение нового редкого кролика для себя самого – и оставлял новым хозяевам так полюбившегося им Заю. А некоторое время спустя под покровом ночи Василий приходил к тому же дому с платочком, мокрым от пропитавшей его парфюмерной эссенции «Аромат фиалки, идентичный натуральному». Фиалкозависимый кролик неизменно приходил на цветочное благоухание, возвращался в квартиру Ложкиных, и все начиналось сначала.

– Я его немного подкрашу и придам форму шубе, – сказала Алиса. – К субботе Зая будет готов.

– Правильно, к субботе, – кивнул Василий.

По опыту он знал, что выходной день – самое лучшее время для начала очередной операции «Подметный кролик». В субботу Зая познакомится со своими новыми хозяевами, но сначала сам Василий проведет строгий отбор среди потенциальных кроликовладельцев.

Зае нужна хорошая, дружная семья с детьми или одним ребенком, но обязательно любимым. Ребенок должен быть добродушным баловнем с крепким характером, маленьким домашним тираном, умеющим настоять на своем.

Ложкин прекрасно знал, где искать такого малыша.

2

– Хочу вот это! – маленький розовый пальчик уперся в блестящую цветную коробку.

– Это? – Я наклонилась, рассматривая ценник, прилепленный к полке большого стеллажа, плотно, в четыре этажа, заставленного дорогими игрушками.

На ценнике аккуратным школярским почерком с наклоном вправо было выведено: «Крокодил, идущий на свет».

– Не понял! – озадаченно пробормотал Колян и оглянулся в поисках продавца-консультанта.

Девушка в униформе с логотипом магазина игрушек «Мир детства» скучала вблизи циклопического сооружения из коробок с куклами и с виду напоминающего скифский курган. Братско-сестринскую могилу Кенов и Барби аккуратной оградкой опоясывали коробки с кукольной мебелью, посудой, одеждой, оружием и прочими предметами, необходимыми, согласно языческим верованиям, для ведения активной загробной жизни. С противоположной стороны к кургану по-пластунски подобралась незамеченной маленькая девочка в оранжевой шубке. Сосредоточенно пыхтя, она потянула на себя большую плоскую коробку из основания кучи.

– Детка, тебе это не нужно! – пытаясь препятствовать обрушению пирамиды, устало увещевала энергичную девочку ее гораздо менее энергичная мама. – У тебя уже есть такая игрушка!

– Детка, тебе это не нужно! – на лету уловив подсказку, повторила я, обращаясь к собственному сынишке.

– У меня еще нет такой игрушки! – резонно возразил Масяня.

– Девушка, можно вас на минуточку? – Колян призывно помахал ручкой охраннице кукольной гробницы. – Расскажите нам, пожалуйста, что это такое?

Он тоже постучал пальцем по лакированной картонной коробке и замолчал, заинтересованно ожидая ответа.

– Это крокодил, идущий на свет, – предупредительно ответила продавщица.

– На тот или на этот?

– Э-э-э-э…

– Этот? – подсказала я.

– Или, может быть, на свет в конце туннеля? – азартно предположил Колян.

– Или даже на свет истины? – спросила я.

Озадаченная продавщица сняла коробку с полки и повертела ее в руках, разглядывая красивую цветную картинку. На ней был изображен нежно-зеленый, как молодой салатный лист, крокодильчик с доверчивыми голубыми глазами. Крокодильи очи были вытаращены и напряженно скошены к переносице. Вероятно, рептилия тщетно пыталась сфокусировать взгляд на тонком красном луче, упирающемся в ее курносое рыло. Картинка не давала ответа на вопрос, откуда взялся рубиновый луч, но не возникало никаких сомнений, что крокодил данным явлением очень удивлен и заинтересован. Мы с Коляном в полной мере разделяли его чувства.

– Любопытно, где прячется источник света? – пробормотал мой муж, заглядываясь на коробку поверх плеча продавщицы.

– Горе, горе! Крокодил наше солнце проглотил! – выдал свою версию Масяня.

– Нет там никакого солнца! – возразила продавщица. – Это игрушка с фотоэлементами. В комплект, кроме крокодила, входит еще лазерный пистолет.

– Ага! Так, значит, он действительно идет на тот свет! – кровожадно обрадовался Колян.

– Крокодил, идущий на свет и умирающий просветленным! – с чувством пробормотала я.

Аллигатора-мученика уже было жалко.

– В него нужно попасть три раза, – объяснила бессердечная продавщица. – Тогда он споет свою песню и умрет.

– Последняя крокодилья песня! – я едва не пустила слезу.

– Наверное, эта игрушка индийского производства? – деловито спросил Колян.

– Почему – индийского? – опешила продавщица.

– Потому что в Индии есть крокодилы, и только в индийском кино герои перед смертью поют песни, – объяснил мой эрудированный супруг.

– Неправда! – не согласилась я. – В нашем кино героям тоже случается умирать с песней на устах! Вспомни крейсер «Варяг»!

– Врагу не сдае-отся наш гордый «Варяг»! – отчаянно картавя, затянул Масяня.

– А что именно поет умирающий крокодил? – оборвав прочувствованную песню про «гойдый «Ваяг», мой любознательный супруг снова обратился к продавщице.

– Песенку Крокодила Гены из популярного мультфильма, – ответила она. – Со словами: «А я играю на гармошке у прохожих на виду…»

– К сожаленью, день рожденья только раз в году! – с готовностью сменил репертуар Масяня.

– По ситуации этому крокодилу больше подошла бы песенка про день смерти, наступающий для него, к сожалению, неоднократно, – заметила я.

– Так вы будете брать игрушку или как? – потеряв терпение, спросила девушка.

Я посмотрела на сынишку.

– Жил да был крокодил, он по городу ходил! – с энтузиазмом возвестил Масяня. – Крокодил, Крокодил Крокодилович!

С этими словами ребенок бесцеремонно вырвал коробку из рук продавщицы. Стало ясно, что Крокодил Крокодилович прямо сейчас пойдет по городу в нашей дружной компании.

– Берем в семью, – резюмировал Колян.

Мы проследовали к кассе – Масяня нежно прижимал к груди приговоренного к многократному расстрелу Крокодила Крокодиловича – и расплатились.

– Спасибо за покупку, приходите еще! – вежливо сказала нам девушка на кассе.

Ба-бах! Позади нас в торговом зале шумно обрушилась гора кукольных коробок, подточенная маленькой девочкой в оранжевой шубке. Девочка заревела басом, ее мама взвизгнула дискантом, послышались звуки шлепков, продавщицы разноголосо заахали.

– Обязательно придем! – оглянувшись, пообещал Колян. – У вас тут так интересно!

Вообще-то мы на скуку тоже не жалуемся. Семейство у нас небольшое, но дружное, развлечения мы находим на пустом месте, а уж если есть серьезный повод повеселиться – тут только держись! Да не просто держись, а хватайся – то за голову, то за сердце, то за ремень, то за кошелек. Выходные дни, которые ребенок и его родители проводят вместе, это время больших растрат денежных средств и нервной энергии. Иногда, правда, одно можно сэкономить за счет другого, именно поэтому мы с Коляном завели традицию по субботам покупать нашему малышу новые игрушки, книжки и фильмы. Пока ребенок вплотную занимается своим новым приобретением, мама с папой могут хоть немного отдохнуть.

В плотный контакт с Крокодилом Крокодиловичем Масяня вступил уже в доме моей лучшей подруги Ирки, куда мы отправились прямо из «Мира детства».

Человека, который неотступно следовал за нами по пятам от прилавка игрушечного магазина до стоянки такси, мы не заметили. Тем более мы не обратили никакого внимания на машину, увязавшуюся за нашим наемным экипажем.

Было морозное и солнечное февральское утро, обледенелые обочины дороги и заснеженные поля по обе ее стороны искрились, как бескрайний солончак, прорезанный караванной тропой. В синем небе редкой сетью растянулись перистые облака. Воздух был свежим, настроение прекрасным, и ничто не предвещало беды.

А когда ее что-нибудь предвещало?

3

– Неправильное название дали магазину игрушек, – сердито язвила Ирка, прислушиваясь к звукам ожесточенной пальбы, доносящимся из коридора.

Оружие для охоты на крокодила не только испускало из себя лучик, но и исторгало пугающие звуки.

– Надо было не просто «Мир детства» назвать, а шире – «Война и мир детства»! – сказала подруга.

– А-а-а-а! – страшно заорал крокодил, в очередной раз пораженный лазерным лучом.

И он тут же без всякой паузы запел с большим чувством и ярко выраженным китайским акцентом:

– Пустя бегуть неуклюзя писиходы па лузям!

– Слово «писиходы» звучит как-то подозрительно! – покачав головой, заметила я. – Угадывается в нем что-то такое…

– Точно! Хотя зримо представить себе «писиходное» движение я лично затрудняюсь! – поддакнул Колян.

– Ма-а-амочка! – заревел Масяня. – Мамулечка! Посмотри, крокодильчик описался!

– Смотри-ка, не затруднился! – заметила я и выглянула в коридор.

Нежно-зеленый Крокодил Крокодилович затейливо петлял по полу, оставляя на линолеуме влажный след.

– Так вот, значит, каков он – писиход, бегущий по лужам! – пробормотала я.

И посмотрела в дальний конец коридора, где в тупике помещалась ванная комната. На полу у порога поблескивала россыпь микроскопических лужиц.

– Там кто-то что-то разбрызгал, – сообщила я Ирке.

Хозяйка дома тоже выглянула в коридор, поморгала, приглядываясь, и с нескрываемой досадой сказала:

– Опять Катька мокрыми руками на ходу трясла! Что за привычка такая дурацкая, руки помыть и полотенцем не вытереть! Ну никакого воспитания у девицы!

– Колюшка, уйдите с мокрого, поиграйте с крокодильчиком в комнате! – крикнула я Масяне. – Там ковер зеленый, совсем как травка, крокодилу очень понравится!

Мася с приговоренным крокодилом под звуки стрельбы переместились в гостиную, а мы с Иркой вернулись в кухню.

– А кто занимается Катиным воспитанием? – спросила я, продолжая тему, открытую подругой.

– А никто! – сердито буркнула она. – Матери у нее нет, отец все время делами занят, а нянек у девятнадцатилетней детки нету! Если меня не считать, конечно.

– Тебя считать нельзя, ты с ней видишься раз в год, по большим праздникам, – возразила я.

– Потому что они очень замкнутые люди, эти Курихины! – обиженно заявила Ирка. – К нам в гости ходят редко, а к себе и вовсе не зовут. Родственники, называется!

– Ти-хо! – шепнул Колян, прислушиваясь.

Мимо открытой двери кухни по коридору босиком проследовала простоволосая Катерина в сером холщовом балахоне средневекового пилигрима.

– Странная она девица, что ни говори! По-моему, барышня слегка того! – шепнула Ирка, кивнув на дверной проем.

Катя шла, крепко зажмурив глаза и вытянув перед собой руки. Голые пятки звучно шлепали по влажному линолеуму. Катерина здорово походила на сомнамбулу, прогулочным шагом отправившуюся в последний путь к краю крыши и далее транзитом на тот свет. При этом она не выглядела сколько-нибудь просветленной.

Я проводила босоногую странницу внимательным взглядом и согласилась с подругой:

– Да, девушка довольно необычная.

– Да будет вам, девочки! По-вашему, если человек сразу же честно и прямо сказал, что очень любит холодец, так он сразу ненормальный? – по-своему вступился за Катерину Колян.

Мой муж тоже очень любит холодец, о чем не стесняется говорить сразу, честно и прямо. Высказавшись в защиту Катерины, он с большим интересом заглянул через плечо Ирки в полуведерную эмалированную кастрюлю, озадаченно поморгал, вздрогнул и слегка попятился. Не знаю, что он там ожидал увидеть. В кипящей воде весело кувыркались разнообразные неаппетитные фрагменты парнокопытных и пернатых: свиные уши, куриные лапы и говяжьи хвосты. Ирка по просьбе больших любителей холодца готовила свино-курино-говяжий студень по своему фирменному рецепту.

– Да при чем тут холодец? – уже громче огрызнулась подруга, ложкой с дырками размеренно выуживая из кастрюли и сердито стряхивая в раковину клочья необыкновенно густой пены, похожие на обрывки разодранного на куски поролонового матраса. – Вы только посмотрите на нее! Я ничего не говорю о Катькиной манере одеваться в стиле смиренной странницы по святым местам и пренебрегать домашней обувью, это дело вкуса и привычки. Но она же ходит по дому с закрытыми глазами, как Слепой Пью!

– У старого пирата Слепого Пью на глазах была черная повязка! – зачем-то вспомнил Колян. – И деревянная нога! А у Катерины глаза и ноги в порядке.

– В отличие от головы! – снова съязвила Ирка. – Нехорошо так говорить о родне, но Катерина совершенно точно чокнутая! Представьте, вчера вечером она сняла со своего окна уличный термометр и полчаса держала его в руке, пытаясь усилием воли поднять столбик до сорока градусов. Спрашивается, зачем?

– Можно подумать, в этом доме нет больше ничего сорокаградусного! – согласился Колян, прозрачно намекая на содержимое знаменитого вино-водочного погреба Максимовых.

– А сегодня утром она в той же позиции минут десять торчала в окне с зеркальцем: хотела отраженным лучом запалить лучину! – доложила подруга.

– Как Архимед? – заинтересовался Колян.

– Архимед тоже зажигал лучину? – удивилась Ирка.

Я представила себе древнегреческого математика в тоге и с жужжащей прялочкой и хихикнула:

– Нет, лучину он не палил. По легенде, Архимед поджигал отраженным и сфокусированным с помощью зеркала солнечным лучом вражеские корабли. Это была передовая древнегреческая военная техника.

– В наше время она примерно так же актуальна, как лучина! – фыркнула подруга. – Кроме того, я не допускаю мысли, чтобы к нашему дому подбирались вражеские корабли.

– Разве что снегоходы? – подал мысль Колян.

Мысль была дурацкая, потому что снег в поле лежал таким же тонким слоем, как масло на больничном бутерброде, и продолжения тема необычных транспортных средств не получила.

– Какие-то идиотские эксперименты, вам не кажется? – продолжая злобствовать, спросила Ирка. – Наверное, Катерина сама это понимает, потому и ходит по дому с закрытыми глазами, стесняется нормальным людям в глаза смотреть!

– Нет, с закрытыми глазами Катя ходит по другой причине. Она тренирует кожное зрение, – усмехнувшись, объяснила я. – Я видела у нее в комнате пособие по развитию сверхъестественных сил, самоучитель «Практические приемы экстрасенсорики». Похоже, племянница Моржика искренне верит в телепатию, телекинез, ясновидение и воспламенение взглядом.

– Ей придется очень сильно постараться, чтобы хоть кого-нибудь воспламенить! – злобно пробурчала Ирка. – Вот это действительно сверхъестественная задача – пленить мужчину таким постным лицом, блеклой паклей на голове и фигурой, похожей на примороженную яблоньку, обглоданную зайцами! Впрочем, под бесформенной рясой фигуры вообще не видно.

– Ирусик, не рычи! – миролюбиво попросила я.

Это было совсем не похоже на Ирку – так зло высказываться в адрес безобидного, в общем-то, существа. Обычно моя подруга чрезвычайно добросердечна, дружелюбна и гостеприимна, но появление в доме Катерины застало ее врасплох и нарушило планы, а вот этого она не любит. Да и кому понравится не по доброй воле исполнять роль строгого стража при избалованной девятнадцатилетней дурочке, которую строгий папа отправил в ссылку к бедным родственникам в наказание за систематически проявляемое непослушание? Моя подруга в мамки-няньки не нанималась, ей Катерина даже не родня, она двоюродная племянница Моржика, Иркиного мужа. А Моржик как раз уехал в очередную деловую командировку.

Моя подруга своего мужа нежно любит и очень по нему скучает, но дурное настроение Ирки объяснялось не только этим. Густое варево в кастрюле ненормально пенилось, и Ирку сей факт очень сильно нервировал. Приготовить фирменный холодец ее попросила именно Катерина, и, несмотря ни на что, Ирка твердо намеревалась блеснуть перед юной родственницей мужа своими недюжинными кулинарными талантами.

– И вовсе не такая она страшненькая, эта Катя! – снова вступился за девушку добрый Колян.

Я промолчала. Племянницу Моржика я впервые увидела сегодня утром, и ее внешность не произвела на меня сокрушительного впечатления. Как правило, девицы в девятнадцать лет гораздо более милы и хороши, нежели в сорок девять, но Катин случай выглядел исключением. Глядя на нее, трудно было с уверенностью сказать, девятнадцать ей или уже сорок девять. Фигуру барышни под балахоном я не разглядела, а лицо у нее было совершенно обыкновенное, я бы даже сказала – никакое. Если не считать одинокой бархатной родинки на щеке, не лицо, а чистый холст, на котором можно рисовать что угодно. Вроде черты правильные, но мимика невыразительная, и прическа под стать физиономии, без затей – серые волосы распущены старым просяным веником. Наверное, если бы Катерина дала себе труд заняться собственной наружностью, она смотрелась бы не хуже других. Ей бы не мысли читать, а женские журналы с советами по практической косметологии!

Я решила поинтересоваться у Ирки: всегда ли Катерина пренебрегала заботами о своей внешности, уже открыла рот и начала:

– А…

– А-а-а-а! – истошно завопил в гостиной подрасстрельный крокодил.

Под звуки лебедино-крокодильей песни про неуклюжих «писиходов» в коридоре опять влажно зашлепало. Звук был такой, словно по линолеуму размеренно и неспешно скакала большая мокрая жаба. Мы замолчали, подождали, пока Катерина плавной поступью лунатички минует открытый дверной проем, а затем Ирка фыркнула и с недоброй усмешкой сказала:

– Действительно, необыкновенная красавица! Прямо-таки Царевна-лягушка!

– Просто она своеобразная, – примирительно сказала я.

Нападки рассерженной подруги на кроткую Катьку мне уже изрядно надоели.

– Тра-та-та! – снова бодро затрещал лазерный пистолет.

В кухню, спасаясь от погони, вкатился игрушечный крокодил, преследуемый по пятам вооруженным Масяней.

– Куда?! – гаркнула я, перехватывая бегущего малыша.

Идея совместить пищеблок со стрельбищем мне не понравилась, но соскучившемуся Масяне общества одного безответного аллигатора было уже недостаточно. Он вывернулся из моих рук и с разбегу вскарабкался на папу.

– Колюша! – Колян крякнул и тут же начал придумывать, чем занять общительного ребенка. – Пойди посмотри, что там делает тетя Катя.

– Катя посолила снег! – весело прыгая на папиных коленях, сообщил Масяня.

Услышав это неожиданное заявление, Ирка оторвала напряженный взгляд от кастрюли, неутомимо и в большом количестве вырабатывающей пышную белую пену, и недоверчиво посмотрела на разговорчивого малыша:

– Что, что сделала Катя?

– Утром она посолила снег, – повторил Мася. – Вот так!

Он перегнулся через плечо Коляна, проворно сцапал со стола солонку и размашисто, в стиле сеятеля, посыпал пол мелкой солью.

– Мася, нет! – в один голос возмущенно закричали мы с Коляном.

– Соль рассыпалась – это наверняка к ссоре или беде! – огорчилась Ирка. – Ой, какая дурная примета!

Она поспешно подобрала щепотку белого порошка и бросила ее через левое плечо. По правилам, чтобы нейтрализовать негативное воздействие рассыпанной соли, нужно было еще трижды плюнуть в том же направлении, но этого подружка с учетом близости кастрюли с бульоном делать не стала. Наверное, именно поэтому несчастье, которое предвещала дурная примета, не замедлило произойти.

– Ладно, мы с Масяней пойдем отсюда, не будем вам мешать! – Колян подхватил на руки маленького хулигана и понес его прочь из кухни.

Масяня отбрыкивался и яростно палил куда попало из лазерного пистолета, но умудренный опытом Крокодил Крокодилович отсиживался в укрытии под столом и под шквальный огонь не попал.

– Интересно, зачем Катерина солила снег? – машинально лизнув свой палец в панировке из соленого порошка, задумалась Ирка. – Может быть, она ворожила? Вышла утречком на крылечко, написала на снегу имя суженого-ряженого и хорошенько присолила сугроб?

– Зачем это? – удивилась я.

– Не знаю. Может быть, чтобы любовь была крепкой и не портилась долго, как бочковые огурцы в ядреном рассоле! – предположила Ирка.

Я в ворожбе, мягко говоря, несильна, да и за подругой прежде особого интереса к колдовским обрядам не наблюдалось, а вот от Катерины можно было ожидать чего угодно. Я не поленилась подойти к окну, дернула на себя раму, перегнулась через подоконник и внимательно рассмотрела тонкий снежный ковер во дворе. Вроде никаких рун и каббалистических знаков…

– Может, Катя сыпала соль с крыльца, чтобы ноги на ступеньках не скользили? – вслух подумала я, возвращаясь к столу и вновь принимаясь за картошку, которую вызвалась почистить совершенно добровольно, только чтобы не участвовать в шумном сафари на аллигатора.

– Это ж сколько соли надо было бы высыпать? – усомнилась подруга. – Нет, определенно, она опять проделывала какие-то дурацкие опыты. Говорю же, девица очень стран…

– Тише! – одернула я.

По линолеуму коридора снова мокро шлепала лягушка-квакушка. Плюх, плюх, плюх! Пауза. Я посмотрела на проем: на сей раз Катерина не прошла мимо открытой двери.

– Лена, Ира! А я вас вижу! – потусторонним голосом с недобрым ликованием возвестила она, входя в кухню.

Глаза у нее по-прежнему были закрыты, руки вытянуты вперед. Тонкие белые пальцы беспокойно шевелились.

– Поднимите мне веки, опустите мне руки! – нервно хмыкнула Ирка, звякнув ложкой о кастрюлю.

– Ира, я все вижу! Ты сейчас стоишь у газовой плиты! – с завыванием сообщила Катерина, медленно двигаясь в указанном направлении. – Я вижу, что ты смотришь на меня и держишь в руке какой-то небольшой предмет из металла!

– Этот предмет называется «ложка»! – ехидно сказала подруга, посторонившись с пути зажмурившейся ясновидящей.

– А металл называется «нержавеющая сталь»! – доброжелательно подсказала я.

– А еще на плите имеется металлический предмет побольше, – подхватила Ирка. – Он называется «кастрюля», убери-ка руки, пока не…

– Тра-та-та-та-та! – Мася, как настоящий спецназовец, кувырком ввалился из коридора в кухню, в падении прицельно стреляя под стол из своего лазерного оружия.

– А-а-а-а! – взревел раненый крокодил.

Он в панике выкатился из-под стола и с разгону ткнулся рылом в босую ногу Катерины.

– Ой, что это?!

Испугавшись, Катя открыла глаза, увидела буксующего внизу аллигатора, поспешно отдернула ногу и пошатнулась. Выправляя равновесие, взмахнула руками и зацепила кастрюлю с недоваренным холодцом.

Шварк! Пятилитровая емкость с горячим варевом полетела с плиты вниз и грохнулась на пол, залив бульоном все вокруг. Как живые, разбежались в разные стороны куриные лапы, свиные уши и говяжьи хвосты. Зеленого крокодила волной унесло обратно под стол. Негодующе вскрикнула Ирка. Громко заорала Катерина.

– Катя, ты ошпарилась?! – Я вскочила из-за стола, за которым чистила картошку.

Поскользнулась на недоваренном свином ухе, чуть не упала, уронила нож и бросилась по мокрому полу к вопящей Катерине. Ноги на жирном разъезжались, как на льду, тапки противно чавкали.

– Ленка, живо, давай снимем с нее мокрую рясу! Коля, Масяня, идите отсюда, не путайтесь под ногами! Катька, руки подними! – бешено командовала Ирка.

В четыре руки мы с подругой стащили с подвывающей Кати сермяжный балахон и выяснили, что плотная ткань кое-как защитила ее от серьезного ожога. Правда, одна нога Катерины выше колена все-таки была ошпарена и сильно покраснела, но причиной громкого вопля пострадавшей было не только это.

– Мне кастрюля на левую ногу упала, углом, очень больно! – уже не крича, но шипя от боли, пожаловалась Катерина. – Может, у меня там перелом?

– Сама идти можешь? – спросила Ирка.

– Вряд ли, – ответила Катька – и даже пробовать не стала.

Мы с Иркой под ручки провели несчастную дурочку на мелководье – к столу, усадили на табурет и осмотрели ее левую ногу.

– С виду вроде целая, – хмурясь, неуверенно сказала Ирка. – Пальцами пошевели!

– Кажется, не могу, – так же неуверенно ответила Катька.

– Ясновидящая! – пробурчала Ирка. – Что, не ждала перелома, нострадамочка?

– Не каркай! – оборвала ее я. – Может, никакого перелома и нет, только трещина или вообще ушиб. Надо рентген сделать. Тащи ее в комнату и одевай. Катька, не реви! Я сейчас тоже оденусь, выгоню из гаража машину и отвезу тебя в травмпункт.

– Почему ты, а не я? – вскинулась Ирка.

Подружка не любит, когда я сажусь за руль ее «шестерки». Она не в восторге от моей манеры влетать в поворот на двух боковых колесах.

– Кому-то придется заняться истреблением жирной лужи в кухне, – напомнила я. – Не дай бог, твой хваленый холодец застынет прямо на полу! Потом еще нужно будет приготовить обед, Колян с Масяней скоро попросят кушать, а ты у нас гораздо лучшая кулинарка, чем я.

Смягченная комплиментом, Ирка прекратила спорить и повела Катерину собираться. Я мимоходом отчитала сорванца Масяню за стрельбу в общественном месте, тоже облачилась, вывела из гаража «шестерку» и дождалась выхода охромевшей Катерины.

– Ты зачем обулась? Не нужно было лишний раз травмировать поврежденную ногу! – упрекнула я неразумную девчонку, увидев, что она влезла в узкие высокие сапоги, да еще на каблуках!

– Я ей предлагала обуть Моржиковы валенки, в которых он на зимнюю рыбалку ходит, но она отказалась наотрез! – тут же нажаловалась на родственницу Ирка. – Пижонка!

Я удивленно посмотрела на Катерину. Странная какая-то пижонка, избирательная: одеваться согласна в рубище, а обуваться – только в модельные сапоги! Впрочем, выходя из дома, Катя надела поверх очередной скучной рясы хорошенькую бобровую шубку. Может, имидж сиротки-бродяжки у нее только для внутреннего пользования, для узкого круга родных и близких?

– Все, езжайте скорее, пока нога не распухла, а то потом придется сапог резать, чтобы разуться! – поторопила нас Ирка.

Она заботливо усадила болезненно охающую Катерину на заднее сиденье, я села за руль, и мы покатили в город, в травмпункт.

4

Катя меня удивила. Я-то думала, избалованная девчонка всю дорогу до травмпункта будет жалобно ныть и причитать, а то и вовсе хлопнется без чувств. А она не плакала от боли, не скулила, держалась молодцом. Морщилась, кривила губы, с преувеличенным интересом смотрела в окошко и оживленно рассказывала мне, что там такого интересного наблюдается – отвлекала и себя, и меня восторженными восклицаниями типа: «Ой, какой смешной драндулет!» или «Лен, ты только посмотри, какая шикарная тачка!».

Я, сознавая серьезность момента и важность своей задачи, на посторонние раздражители не отвлекалась. Дорога была скользкой, машина показывала характер, а я торопилась доставить пострадавшую к врачу. Шикарные тачки, смешные драндулеты и прочие участники дорожного движения интересовали меня только как потенциально опасные объекты, тесный контакт с которыми крайне нежелателен. Даже если бы по соседней полосе тянулся караван верблюдов, я не стала бы на него заглядываться.

Тактика была правильная, доехали мы быстро и без происшествий, но в травмпункте сразу же столкнулись с проблемой.

– Паспорт и медицинский полис давайте, – повелела хмурая тетка в регистратуре.

Я вопросительно посмотрела на Катерину. Она выразительно развела руками.

– Без паспорта и полиса не принимаем, – сказала на это регистраторша.

– Девушка, милая! У человека нога сломана, срочно нужна медицинская помощь, давайте не будем бюрократию разводить! – попросила я. – Ну, до бумажек ли нам сейчас?

Не смягченная комплиментом, «милая девушка» предпенсионного возраста вместо ответа со стуком закрыла фанеркой свою амбразуру в стеклянной стене.

Катерина удрученно вздохнула.

– Ничего страшного, не волнуйся, я найду подходящую бумажку, – успокоила ее я, доставая из кошелька сторублевку.

При виде денежной купюры тетка подобрела, закрыла глаза на отсутствие документов, выписала нам какой-то квиточек и послала не туда, куда могла бы, а к рентгенологу.

– Ты почему паспорт с собой не носишь? – попеняла я Катерине в коридоре. – В нашей стране очень вредно не иметь при себе удостоверения личности. Никогда не знаешь, в какой момент придется доказывать, что ты не верблюд.

Воображаемые верблюды привязались ко мне основательно.

– Паспорт мой дома лежит, у папы в кабинете, – виновато ответила девчонка.

– В сейфе? – я вспомнила, что строгий папа Катерины, по словам Ирки, стремится всячески ограничивать гражданские свободы взрослой дочери.

– Почему обязательно в сейфе? – удивилась Катька. – Просто в столе, с другими документами. Не в кармане же мне его носить? Потеряю.

– Почему обязательно в кармане? – очень похоже удивилась я. – Носи в сумочке.

– Сумочки я тоже теряю, – Катерина усмехнулась и тут же болезненно поморщилась.

Хотя я подставила плечо, шагала она медленно, приволакивая левую ногу. Видно было, что ступать на нее Катьке больно.

Мы подошли к облезлой двери с заляпанной белой краской табличкой «Рентгенологический кабинет». Над дверным проемом имелось примитивное световое табло. На нем слева зелеными буквами было написано: «Входить», а справа красными – «Не входить». Лампочка внутри короба не горела, так что было непонятно, можно нам вторгаться в кабинет или нельзя.

– Погоди, давай передохнем одну минуточку, – отдуваясь, попросила Катя.

– Отдохнешь в кабинете, – возразила я и потянулась к ручке двери.

– Не спеши! Я пить хочу, – пожаловалась Катерина. – Можно здесь что-нибудь попить?

– Здесь? – я огляделась.

По другую сторону коридора имелась каморка, дверь которой была открыта, что позволяло видеть допотопный жестяной умывальник. В помятую раковину из потемневшего латунного крана занудно капала вода. Видно, давненько капала, потому что на эмали образовалась некрасивая коричневая дорожка.

– Здесь лучше не пить, – рассудила я. – Козленочком станешь.

– Через дорогу я видела магазины, – продолжала зудеть капризная барышня. – Пожалуйста, сбегай туда, купи мне попить! А я пока на рентген схожу.

Страдалица жалобно хлопала ресничками. Я вздохнула и пошла добывать ей питье.

– Купи мне, пожалуйста, сок из маракуйи! – крикнула Катерина мне в спину.

Желания больных надо уважать, но сока из маракуйи в магазинах не нашлось. Чтобы выяснить это, мне пришлось одну за другой обойти четыре торговые точки: три ларька и один продовольственный магазин со странным названием «Агрепина». Мне помнилось, что редкое женское имя Агриппина пишется иначе. Может, надпись следует читать как ФИО владелицы, которую зовут А.Г. Репина? Засмотревшись на вывеску, я остановилась, но задержаться на ступеньках мне не позволили. Распахнувшаяся дверь едва не смахнула меня с крыльца, я очнулась от несвоевременных раздумий, пропустила какого-то торопыгу с полным пакетом продуктов и вошла в торговое заведение.

Спросила, естественно, сок из маракуйи. Продавщица с подозрением выслушала название тропического фрукта и предложила взять морковно-банановый нектар. Я сочла эту смесь достаточно оригинальной, чтобы удовлетворить запросы гурманши Катерины, и с бутылочкой серо-бурой жижи вернулась в травмпункт. С того момента, как мы с Катькой расстались, прошло минут десять.

У рентгенкабинета моей больной не было. Я вопросительно посмотрела на разрешительно-запретительное табло, но оно по-прежнему никак себя не проявляло. Я решила, что Катька вошла в кабинет, и минут пять ждала ее выхода, а потом не выдержала, толкнула дверь и вежливо спросила:

– Извините, можно?

– Можно, все можно, – добродушным басом отозвался кто-то из смежной комнаты, где было темно, так что говорящего я не разглядела.

Катьки я тоже нигде не увидела и поэтому спросила:

– Простите, а где девушка с ногой? Она была у вас или нет?

– Знаете, а ведь у меня все девушки были с ногами! Абсолютно все! – откровенно радуясь за себя, ответил басовитый невидимка. – Так уж вышло, что безногими я как-то никогда особенно не интересовался!

– Завидую! – сказала я, закрывая дверь.

Цепко оглядываясь по сторонам, я пробежалась по пустому коридору в регистратуру.

– Здравствуйте еще раз, вы мою подругу не видели? – быстро спросила я тетку, которая снова стала хмурой, как осенний день.

Благотворное действие сторублевки закончилось.

– Может, она к врачу пошла? Или на процедуры? – нервничая, я подсказывала сердитой тетке ответы. – Молодая девушка в бобровой шубке, с распущенными волосами?

– Хорошая девка, – подтолкнув меня в спину, одобрительно сказала старая бабка с рукой на перевязи из лохматого шерстяного платка. – Она на рентген меня без очереди пропустила, а сама с парнем ушла.

– С каким парнем?!

– Хороший парень, – убежденно сказала бабка. – Белый, чистый, бритый и перегаром не воняет.

Следующие полчаса я бегала по травмпункту и окрестностям, разыскивая хромоногую идиотку Катьку, которая ушла куда-то с чистым, бритым и трезвым парнем индоевропейского происхождения. Травмпункт располагался вблизи оживленной городской улицы, народу по ней шло немало, парни встречались во множестве, и под определение, данное бабкой, попадал каждый второй. То есть белыми и чистыми были практически все, бритыми многие, а дыхнуть для проверки трезвости я никого не просила – постеснялась.

Мороз обжигал щеки, однако я так забегалась, что вся взмокла и распахнула пальто. И Ирку тоже в жар бросило, когда она услышала об исчезновении ее подопечной.

– Как пропала? – ахнула она, когда я позвонила и сообщила пугающую новость. – Куда пропала?

– Ирка, если бы я знала, куда она пропала, я бы там ее и искала! – сердито рыкнула я. – Не тупи и не рассусоливай, звони ей, живо! Мобильник у нее с собой?

– Мобильник? Мобильник у нее: со мной! – убитым голосом ответила подружка.

Тут только я вспомнила, что Катькин папочка-тиран просил Ирку не подпускать его доченьку к телефону. К домашнему аппарату Ирка всякий раз сама подходила, а мобильник, значит, у Катерины просто конфисковала.

– И что же нам теперь делать? – растерялась я.

– А я почем знаю? – огрызнулась расстроенная Ирка. – Возвращайся, может, она тоже сама явится. Большая девочка, адрес знает, и деньги на такси у нее есть.

Однако большая девочка не явилась ни через час, ни через два, ни в Пионерский микрорайон к тете Ире, ни в отчий дом в центре города. Мы много раз звонили и на домашний телефон Катерины – там никто не брал трубку, и на сотовый Катькиному деспотическому папочке, но абонент был хронически недоступен.

– Что же это получается, тетя Ира? Потеряли вы чужого ребенка! – с укоризной заключил Колян.

Наш собственный ребенок мирно спал после обеда, а трое взрослых сидели, пригорюнившись, в гостиной и пили коньяк, чтобы удержать в узде нервы.

Ни удержать нервы, ни удержаться на месте самим не удалось. Распереживавшейся Ирке не сиделось, она бегала по всему дому и выглядывала в окна, словно у нее не родственница потерялась, а домашняя кошка. Только что «Кис-кис» не кричала! Я ходила за подругой с полной рюмкой успокоительного коньяку, Колян следовал за нами обеими с початой бутылкой, а освеженный послеобеденным сном Мася, радуясь непонятной суматохе, путался у взрослых под ногами.

– Куда же она подевалась? – с тоской в голосе в десятый раз вопросила Ирка, по пояс высунувшись в распахнутое окно Катькиной комнаты.

– Осторожно, вывалишься! – я испугалась и потянула подругу за пояс халата.

– Ничего, там должно быть мягко, – безразлично ответила Ирка, разгибая спину. – Снег пошел.

Действительно, в свете мощного электрического фонаря, подвешенного над крыльцом, замедленно кружились редкие крупные снежинки. Они были похожи на бабочек белой моли, очень голодных и ищущих корма.

– Не там ищут! – пробормотала я.

– А где надо? – Ирка проворно развернулась ко мне.

Я сообразила, что мысли подруги всецело заняты поисками пропавшей Катьки, решила, что ей не помешает немного отвлечься, и с готовностью объяснила:

– Снежинки похожи на бабочек моли, которые прилетели в поисках пищи к нам, хотя кормушку для них приготовили соседи!

С этими словами я махнула рукой в сторону близкого забора, разделяющего два домовладения. Там на веревке, протянутой между двумя яблонями, тяжело, со скрипом, как жестяной флюгер, покачивалось на ветру раздвоенное кумачовое полотнище.

– Это красное знамя, что ли? – прищурилась близорукая Ирка. – С чего это Александр Васильич флаг вывесил, разве нынче государственный праздник?

– Какого государства? СССР? – заинтересовалась я. – Вроде в Стране Советов в феврале месяце был только один народный праздник— День защитника Отечества, а он прошел на минувшей неделе. Или этот флаг с тех самым пор висит?

– Нет, вчера его не было, – уверенно сказала Ирка. – Вчера утром у Васильича постирушка была, он все веревки постельным бельем завесил. К вечеру простыни и пододеяльники прихватило морозом, и старик никак не мог сам их снять. У деда артрит, пальцы едва гнутся, где ему с прищепками сражаться. Громыхал замерзшими полотнищами, как досками! Я не выдержала и пошла ему помогать. Точно помню: мы все сняли, ни одной тряпки не оставили. Видно, этот алый стяг Васильич уже сегодня выбросил.

– Да никакой это не советский флаг, слепухи! – замеялся за нашими спинами зоркий Колян. – Это, дорогие мои, шикарные красные шорты для серфинга!

Мы с подругой переглянулись и не выдержали, расхохотались, вообразив себе тонконогого и пузатого пенсионера Александра Васильича в красных шортах серфингиста. Потом Ирка снова нахмурилась, пробормотала:

– Небось, забыл дед про свою спортивную форму! – и пошла в кухню, к телефону.

Мы с Коляном остались у окна и через минуту увидели Иркиного соседа Александра Васильевича. Старый склеротик вышел из дома во двор, проковылял к веревке между яблонями и с трудом отцепил с нее примерзший серфингистский «флаг». Штаны громко хрустели, упорно не гнулись и в целом выглядели так, словно их выпилили лобзиком из листа крашеной фанеры.

– Серфингистские штаны во все стороны равны! – продекламировал Колян.

Дед Васильич поворочал гремящие фанерные штаны в руках, приложил их к себе, недоуменно пожал плечами и ушел в дом, сунув примороженную одежку под мышку, как плоский пакет.

Ирка в кухне сердито гремела посудой. Колян и Масяня этими звуками живо заинтересовались и побежали на шум в надежде на внеплановый перекус. Ирка дала им по куску сыра и выпроводила с кухни, после чего обессиленно рухнула на табурет, подперла щеку кулаком и пригорюнилась. Я посмотрела на нее неодобрительно. Тоскливое ничегонеделание мне претит, я жаждала действий, только не знала, каких именно. Мне не хватало информации.

– Может, этот хороший парень, с которым ушла Катерина, какой-нибудь ее приятель? – спросила я. – Ты знаешь Катькиных друзей?

– Друзей не знаю, только с одной подружкой шапочно знакома, – ответила Ирка. – Зовут ее Дина, фамилия мне неизвестна. Хорошенькая синеглазая дурочка, Катькина однокурсница.

– А где Катерина учится? – полюбопытствовала я.

– В университете, – безразлично отозвалась подруга. – Она будущий химик-технолог.

– Химик? – я очень удивилась.

Мне казалось, что нездоровое увлечение экстрасенсорикой более пристало легкомысленной фантазерке с гуманитарным образованием. А химия – серьезная наука, точная. Странный выбор для девицы с завихрениями!

– И как она учится? – спросила я. – Плохо, наверное?

– Да нет, хорошо. Я видела ее зачетку, там за пять семестров ни одной тройки, – ответила Ирка, откровенно не понимая причины моего внезапного интереса к Катькиной успеваемости. – А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так, из любопытства, – соврала я.

На самом деле в голове у меня уже вываривалась – медленно, как холодец из ушей и хвостов, – одна весьма любопытная мысль, я просто не хотела выдавать ее Ирке в полусыром виде.

А у подруги, оказывается, возникла своя версия событий.

– Ты знаешь, чего я боюсь? Что девчонку украли! – призналась она. – Катька единственная дочка богатенького папочки, за нее можно кучу денег заломить!

– А кто у Катьки папочка? – заинтересовалась я.

Прежде я не была знакома с этими родственниками Моржика – Андреем Петровичем Курихиным и его взрослой дочерью Катериной, да и не знала о них почти ничего. Познакомиться с Катькой толком за полдня я не успела. Мы и встретились-то случайно, потому что у Ирки вышла накладочка в расписании приема гостей. Наше семейство подруга, которой скучно было в отсутствие мужа, пригласила к себе на уик-энд, и мы приехали утром, а Катерину неожиданно привезли к тете вчера вечером. Девчонка общаться с нами не рвалась, то лежала с книжкой на диване в предоставленной ей комнате, то слонялась по коридорам. С закрытыми глазами, в балахоне, блеклая, как старое фамильное привидение.

– Андрей Петрович Курихин – владелец крупного винно-водочного производства, – ответила Ирка. – Вернее, он совладелец предприятия, там два хозяина, но оба очень богатые дяденьки! У Курихиных даже своя яхта есть.

– Ух ты! – восхитилась я. – Значит, киднеппинг имеет смысл. Однако бабка из травмпункта сказала, что Катька сама, по доброй воле ушла куда-то с «хорошим парнем».

– Ты думаешь, трудно увести куда-то эту дуру? – Ирка фыркнула, как дельфин, и с пренебрежением махнула рукой. – Да «хорошему парню» достаточно было подойти к Катьке, сделать пару пассов, помассировать чакру и со значением прошептать: «Я вижу, вижу! Вас зовут, зовут: ага! Катерина!» И все, дело в шляпе! Можно звать доверчивую идиотку на семинар «Трудные случаи расстройства кожного зрения»! Пойдет как миленькая!

– Ходить ей было трудно, – припомнила я.

– Тем сомнительнее твоя версия о том, что Катерина встретила приятеля и они пошли прогуляться, – рассудила Ирка. – Подумай сама, какие могут быть прогулки со сломанной ногой?

– Точно! – я гулко хлопнула ладонью по столу. – Ирка, ты совершенно права! Эта неувязка все объясняет! Кажется, я поняла!

– Что ты поняла? – подруга нахмурилась, предвидя, что от этого моего внезапного понимания ей лучше не станет.

– Я поняла, что Катерина вовсе не дура! – заявила я. – Дуры мы с тобой!

– Почему это она не дура? – спросила Ирка, безропотно согласившись с нелестной оценкой наших с ней умственных способностей.

– Потому что отлично все устроила, – сказала я, протягивая руку к телефону. Сняла трубку, секунду помедлила и передала ее Ирке:

– Давай-ка лучше ты!

– Что – я?! – подруга ничего не понимала и оттого сердилась.

– Позвони своему соседу, деду Васильичу, и узнай, с чего ему вздумалось красный флаг вывешивать.

– Флаг-то тут при чем?! – Ирка возмущенно засопела, но трубку послушно приняла, набрала телефонный номер и через несколько секунд принужденно улыбнулась, приветствуя собеседника: – Еще раз здравствуйте, Александр Васильич!

Я протянула руку у нее над плечом и придавила на телефонном аппарате кнопку громкой связи. Теперь мне тоже был слышен надтреснутый старческий голос:

– Это кто?

– Это Ирочка, ваша соседка! Звоню спросить, сняли ли вы белье с веревки.

– Отменные портки! – обрадовался дедуля. – Красные, пролетарские! Коротковаты мне только, промахнулась ты чуток с размером, но все равно, спасибо тебе, деточка. Я эти порты летом надевать стану, не на люди, конечно, а так, в садочек.

Ирка отклеила телефонную трубку от уха и посмотрела на нее с недоумением. Я сунулась к микрофону и басовито, подделываясь под подругу, сказала:

– Носите на здоровье! – а потом мягко отняла у Ирки трубку и положила ее на рычаг.

– Кажется, Васильич не признал порточки. Он думает, что это я ему презентовала красные пролетарские штаны, – подруга почесала макушку. – И ты поддерживаешь старика в этом заблуждении! А зачем?

– Он же расстроится, если узнает, что у него во дворе чужой человек хозяйничал, правда?

Подруга кивнула, продолжая глядеть непонимающе.

– Вот и незачем волновать старика, – заключила я.

– Постой, ты хочешь сказать, что к появлению на веревке красных штанов Васильич не причастен? А причастен кто-то другой. По-твоему, между появлением красных штанов и исчезновением Катьки есть какая-то связь? – сообразила Ирка.

Теперь уже я кивнула:

– Именно связь! Похоже, красная тряпка была условным сигналом для Катерины. Не зря ведь ее вывесили именно под ее окном?

– Да кто вывесил-то? Васильич один живет, и приходящей прислуги у него никакой нет, кто же мог похозяйничать у соседа во дворе?

– Катькин Ромео, я думаю!

– Кто-о?

– Тайный возлюбленный, кто же еще!

– У этой серой мышки есть тайный возлюбленный?! – теперешнее Иркино удивление не шло ни в какое сравнение с предыдущим. – Не может быть! Кто такой?

– Хороший парень, разумеется! Белый, чистый, бритый и трезвый!

Ирка некоторое время смотрела на меня с таким же выражением, с каким должен был созерцать свежие доски нового забора легендарный баран, а потом встала с табурета, выглянула из кухни в коридор и громко позвала:

– Колян! Коля большой!

На зов примчались сразу два Коляна, и большой, и маленький.

– Ты куда недопитую бутылку подевал? – строго спросила Ирка моего мужа. – Мне срочно нужно снять стресс.

– Все тот же стресс или уже новый какой? – поинтересовался Колян, быстро сбегав в гостиную и вернувшись с коньяком. – Неужели я что-то пропустил?

– Да, пропустили мы немало, – подтвердила я, без дополнительной просьбы выставляя на стол рюмки. – Ирусик, у меня есть еще один вопрос. Скажи, пожалуйста, за что папа Курихин посадил свою дочурку к тебе под арест?

– Я же говорила – за непослушание! – буркнула подруга. – В подробности я, честно говоря, не вникала. Кажется, Катерина связалась с неподходящей компанией, поэтому Андрей Петрович решил ее на некоторое время изолировать.

– Вот! – я воздела указательный палец. В другой руке у меня сама собой оказалась полная рюмка, и ее я тоже подняла, для симметрии. – Выпьем за здоровье хитроумной Катерины Андреевны! Всех нас обвела вокруг пальца!

– Объясни? – попросил Колян, послушно выпив за здоровье хитроумной Катерины.

– Объясняю, – сказала я и хотела заесть коньяк шоколадной конфеткой, но набежавший из коридора Масяня выхватил ее у меня из рук и вновь умчался прочь. – Шустрая молодежь растет, на ходу подметки режут! Так вот, насчет Катерины. Я так понимаю, ее увлечение практической экстрасенсорикой было показным, оно призвано было замаскировать под странности некоторые вполне разумные поступки.

– Катька делала что-то разумное? – удивилась Ирка.

– Конечно! Думаешь, зачем она поутру рассыпала по окрестностям солнечные зайчики?

– Поскольку мысль о том, что Катя поджигала отраженным солнечным лучом вражеские триремы, мы уже некоторое время назад отвергли, остается предположить, что она посылала кому-то световые сигналы, – сообразительный Колян дал развернутый ответ в добросовестной академической манере.

– Правильно! – я кивнула. – А в ответ ей посигналили красной тряпкой, вывешенной в зоне прямой видимости, а именно – на участке деда Васильича. Таким образом, Катерина убедилась, что человек, которого она ждала, находится поблизости, и предприняла меры к тому, чтобы вырваться из дома.

– Выходит, она нарочно погубила мой фирменный холодец! Перевернула кастрюлю и соврала про сломанную ногу только для того, чтобы мы ее повезли в город, к врачу! – догадалась Ирка. – Вот ведь дрянная девчонка!

– Может, и дрянная, но не глупая, – возразила я. – По дороге в травмпункт она все время глазела в окошко. Видимо, высматривала транспорт сопровождения! А я-то подумала, что страдалица мужественно пытается отвлечься картинами забортной жизни. На рентген она не пошла, меня отправила искать в ларьках экзотический напиток, а сама тем временем воссоединилась со своим «хорошим парнем» и ушла, только их и видели!

– Хорошо придумано, – оценил Колян.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего! – проворчала Ирка, заедая грустную сентенцию очередной конфеткой. – Давайте лучше думать, что нам-то теперь делать? Я ведь несу определенную ответственность за эту ловкачку. Надо, наверное, принять какие-то меры к ее возвращению, как вы считаете?

– Мы считаем так: «Раз, два, три, четыре, пять – вышла Катька погулять!» – сострил Колян.

– Пиф-паф, ой-ой-ой! Как вернуть ее домой? – в рифму подхватила я.

– Я думаю, нужно обратиться за помощью к специалистам-розыскникам, – прозаически сказал Колян. – Давайте позвоним Сереге Лазарчуку.

– Нет! – в один голос вскричали мы с Иркой.

– Только не Лазарчуку! – поморщившись, сказала подруга. – Он опять будет костерить нас за то, что мы вляпались в историю.

– Проще верблюду пройти через игольное ушко, чем доказать капитану, что мы ни в чем не виноваты! – поддакнула я, мимоходом опять вспомнив корабли пустыни. – Давайте лучше еще раз попробуем позвонить Катькиному папочке.

Ирка тут же задействовала свой мобильник, но Андрей Петрович Курихин по-прежнему был вне зоны действия сети.

– Небось в винных погребах своих сидит, король алкогольной продукции! – сердито пробурчала Ирка. Ассоциативно покосилась на полупустую бутылку и скомандовала:

– Колян, наливай!

Колян послушно поднял бутылку, и в этот момент раздался звонок. Кто-то нажал на кнопку электрического звонка у калитки.

– Катька! – гаркнула Ирка.

Она выскочила из-за стола, опрокинув табуретку, и унеслась в прихожую в вихре конфетных оберток. Подруга с ходу вылетела на крыльцо, причем так спешила, что даже не закрыла входную дверь. По ногам сразу потянуло холодом. Торопясь ликвидировать сквозняк, я пошла закрывать дверь, но услышала голоса во дворе и передумала оставаться в доме, вылезла на крыльцо.

Калитку Ирка тоже бросила открытой, так что мне видна была ее могучая фигура в пестром байковом халате. Широкой спиной и прилегающими к ней не менее широкими территориями подруга закрывала от меня свою собеседницу. То, что это женщина, было понятно по голосу: высокому и тонкому, совсем не похожему на Катькино второе сопрано.

– Он жался к вашему забору, вот я и подумала – ваш это зверек! – пищала незнакомка. – Но, если не ваш, не берите, пусть еще погуляет, побегает, может, найдет свой дом.

– Как это – побегает? – сердито забасила Ирка. – Мороз минус восемь, скоро ночь, на улицу собак выпустят, а он тут бегать будет? Нет уж! Наш он или не наш, мы его приютим. А вам спасибо за внимание.

Очевидно, на этом тема ночных прогулок на свежем воздухе была закрыта, потому что Ирка затворила калитку, повернулась и пошла в дом, мимоходом бросив мне:

– Запри дверь, пожалуйста, у меня руки заняты!

Она что-то прятала под фартуком, надетым поверх халата.

– Кто пришел? – выходя нам навстречу, поинтересовался Колян.

– Кто там? – поддержал вопрос Масяня.

– А вот кто! – торжественно сказала Ирка и вытащила из-под фартука меховой комок размером с мужской носок из козьего пуха.

– Зайчик! – в полном восторге завопил Масяня. – Тетя Ирка поймала зайчика!

– Зайчик сам к нам пришел, – поправила Ирка, погладив пушистого зверька. – Он сидел под забором, а какая-то незнакомая тетя его увидела, решила, что зайчик не может попасть к себе домой, и позвонила в нашу дверь.

– А вы уверены, что это зайчик? – недоверчиво спросил Колян. – Насколько мне известно, зайчики бывают беленькие и серенькие, а этот какой-то розовый!

– Строго говоря, он не розовый, а полосатый, – поправила его Ирка, поднимая зайчика повыше, чтобы до него не мог дотянуться общительный Масяня.

Зверек действительно был весьма необычного окраса. Голова, живот, лапы и хвост у него были белые, а поперек спинки тянулись розовые полоски.

– Тигровый заяц! Редкое явление природы! – восхитился Колян.

– Может, это помесь зайца с бурундуком? Зайцендук! Или бурундаяц! – ловко придумала изобретательная Ирка. – Бурундуки – они как раз полосатые.

– Тигры тоже полосатые! – напомнил Колян.

Чувствовалось, что он готов отстаивать свою версию.

– Да это вообще никакой не заяц, а кролик, – сказала я, забирая у Ирки полосатого грызуна. – Декоративный кролик, таких в зоомагазине продают, я видела.

– Вот таких видела? В розовую полоску? – не поверила подруга.

– По виду именно таких: с короткими округлыми ушами и тупой мордочкой, – ответила я. – Не полосатых, а черных, серых, белых, коричневых и пятнистых. Не вижу, почему бы не быть и полосато-розовым кроликам? На то они и декоративные.

– Явно какая-то помесь, – сказала упрямая Ирка. – В природе живых существ такого ярко-розового цвета не существует.

– А фламинго? – тут же заспорил с ней Колян. И запел:

– Розовый крольчонок! Дитя фламинго!

– Фу! – сказала я. – Об этом не при ребенке, ладно?

– Коля хочет потрогать зайку! – немедленно заявил о себе ребенок.

Я опустила кролика на пол. Он прижался к паласу и замер, подрагивая белыми, на розовой подкладке, ушами.

– Что зайка будет кушать? – спросил Масяня, присев на корточки и склонив голову, чтобы заглянуть кролику в морду.

– Молодец, заботливый! – похвалила я сына. – Зайка, наверное, согласится покушать зеленый салат, он в холодильнике, в ящике для овощей.

Ребенок сгреб в охапку индифферентного кролика и поволок его в кухню, напевая на ходу:

– Трусишка зайка розовый под елочкой скакал.

Опасаясь, что Мася в приступе гостеприимства разгромит холодильник, Ирка опередила ребенка на пути в пищеблок и выдала им с кроликом по мытой морковке. Масяня с новым другом удалился в свою комнату. Ирка проводила их задумчивым взглядом и вполголоса спросила:

– Не знаешь, кролика можно приучить ходить в туалет?

– Сомневаюсь, – сказала я.

Тогда подруга сбегала в подвал и притащила оттуда огромную коробку от телевизора. Из нее получился превосходный кроличий домик, такой просторный, что зверек даже смог принимать в своих апартаментах гостей. Мы быстро убедились в этом, потому что Масяня сразу же залез в коробку и закрыл над своей головой картонные лепестки крышки. Коробка немного потряслась, пока новоселы устраивались, а потом успокоилась. Вскоре из детско-кроличьей норы послышался бодрый хруст. Очевидно, жильцы с аппетитом трапезничали сырой морковью.

Ирка, я и Колян вернулись в гостиную – допивать коньяк и терзаться сомнениями. Неожиданное обретение кролика не компенсировало нам пропажу Катерины.

До самого вечера мы мучились неизвестностью. Приговорили бутылку коньяка и все время препирались, не в силах решить, должны ли сообщить о Катькином исчезновении в милицию. Хотя мы склонялись к мнению, что девица сбежала с возлюбленным, не исключалась и вероятность похищения.

– Возможен также несчастный случай! – заявила Ирка, укоризненно посмотрев на меня. – Пока ты бегала за соком, Катерина оставалась без присмотра, и с ней могла произойти какая-нибудь беда. Что, если она попала под машину?

– Под рентгеновский аппарат? – съязвила я в ответ. – Уверяю тебя, в коридоре травмпункта имеется только пешеходное движение, да и то весьма неспешное!

– Катька могла выйти из здания, – упорствовала подруга. – Вспомни: ей очень хотелось пить, а ты где-то запропастилась. Она похромала в магазин сама, стала переходить дорогу, а тут машина! Р-раз!

– Никаких дорожно-транспортных происшествий там не было!

– Но был гололед! – напомнила Ирка. – Охромевшая Катерина легко могла поскользнуться и упасть!

– Упал, очнулся – гипс! – Колян кстати процитировал «Бриллиантовую руку».

– Если сильно ударилась головой, могла не сразу очнуться, – нахмурилась Ирка. – Надо позвонить в больницы и узнать, нет ли где хромой девушки с сотрясением мозга.

– Лучше в милицию, – настаивала я. – Не Лазарчуку, а просто по ноль-два.

Мне было известно, что заявления о пропаже граждан в милиции принимают только через трое суток, но был шанс ускорить этот процесс, упомянув имя Катькиного папочки. Однако мы не знали, скажет ли нам за это «спасибо» сам винно-водочный король. Может, он предпочел бы не афишировать эту историю?

Ирка еще раз позвонила господину Курихину на мобильник, потом на домашний аппарат, потом снова на мобильник – все с тем же нулевым результатом. Мы зашли в тупик и пребывали в нем примерно до семи часов вечера.

5

– Алиска, кошмар! – вымолвил Василий Ложкин, едва ввалившись в машину.

Он стучал зубами и страстно обнимал себя руками за бока. К вечеру столбик термометра опустился до минус восьми, что в южном регионе считалось сильным морозом.

– Печка включена, сейчас согреешься, – равнодушно отозвалась Алиса, не отрываясь от увлекательного журнала с песенным названием «Я, ты, он, она». – Если очень замерз, возьми плед на заднем сиденье.

– Я замерз, но дело не в этом, – ответил Василий, прижимаясь диафрагмой к решетке тепловентилятора. – Алиса, произошла страшная ошибка! Оказывается, семейство, которому мы подсуетили Заю, не живет в этот доме, а только гостит! Я встретил тетку, которая выгуливала на улице пекинеса, разговорился с ней, и она, между прочим, сказала, что у Максимовых нет детей, они живут вдвоем.

– Кто такие Максимовы? – нахмурилась Алиса.

– Максимовы – хозяева этого особняка! – Василий махнул рукой вдоль по улице, где метрах в двадцати впереди высился большой красивый дом из белого кирпича.

– Кошмар! – ахнула она.

Алисе не нужно было объяснять, какому риску подвергает отлаженный план неожиданно вскрывшееся обстоятельство.

Кролика подбросили в этот дом, но если семья с ребенком живет в другом месте, значит, Зая отсюда уедет. Куда – неизвестно, когда – непонятно. Очень сомнительно, что удастся заработать на кроличьем «выкупе», тут как бы основное орудие производства – самого Заю – не потерять!

– Может, дадим делу задний ход и заберем Заю прямо сейчас? – подумал вслух Василий.

– У нас с собой фиалок нет, – напомнила Алиса.

– За фиалками можно домой сгонять.

– Сгонять-то можно, но вряд ли Зая этой ночью выйдет на прогулку, а в доме он запаха не учует, – рассудила Алиса. – Посмотри на окна, там же тройной стеклопакет!

– И про полнолуние они ничего не знают, – удрученно пробормотал Ложкин.

Про полнолуние знали только бывшие хозяева Заи. Всякий раз, великодушно принимая отступное за зверька, коварный Василий рассказывал доверчивым кроликовладельцам одну и ту же байку. Мол, декоративные кролики редкой поперечно-полосатой породы – очень своеобразные животные. Раз в месяц, непременно в полнолуние, кролик обязательно должен совершить прогулку на свежем воздухе, иначе у него шерсть редеть будет и полоски поблекнут.

Разумеется, заботливые хозяева не были заинтересованы в облысении и обесцвечивании шерстки питомца и в ближайшее полнолуние исправно выпускали Заю в сад. Умников, которые выгуливали бы кроткого кролика на поводке, до сих пор не нашлось, Зая всякий раз совершал подлунный моцион без привязи, так что у Василия не было никаких проблем с повторным обретением ценного пушного зверя. Щедро надушившись фиалковой эссенцией, в первое же полнолуние он приходил к дежурному дому Заи, и вскоре опьяненный любимым ароматом кролик сам находил дорогу на волю и бросался в объятия Василия.

– Что делать-то будем? – спросил он супругу.

Как повелось у Ложкиных, в трудной ситуации функции мозгового центра принимала на себя Алиса.

– Ждать, – немного подумав, коротко ответила она. – Сейчас почти половина восьмого. Маленькие дети обычно ложатся спать рано, еще до десяти часов. Там же маленький мальчик, правда?

– Года три-четыре, – подтвердил Василий.

Он внимательно слушал, но смысла рассуждений супруги пока не уловил.

– Если до двадцати двух часов мама, папа и ребенок не уйдут из гостей, значит, они останутся в доме до завтра. Тогда до утра можно ничего не предпринимать, будет время смотаться домой за фиалками, но придется и завтра сидеть тут в засаде, чтобы не пропустить момент отъезда гостей. Другого способа узнать новый адрес Заи я не вижу, – сказала Алиса. – А вот если гости завершат свой визит уже сегодня, мы сразу же сядем им на хвост.

– Короче, ждем и наблюдаем, – подытожил Василий и отодвинулся от печки, чтобы в тепле не разомлеть и ненароком не уснуть.

Развития событий пришлось ждать недолго, буквально через несколько минут мимо старенькой «Нивы» Ложкиных, припаркованной на обочине у недостроенного дома, прокатилась машина такси. Она остановился у ворот дома, за которым наблюдали Алиса и Василий, и посигналила.

– Похоже, еще гости прибыли, – предположила Алиса.

– Прибывающие нас не интересуют, только убывающие, – сказал Василий. – Смотри в оба, не прозевать бы отъезд семейства с Заей. Вдруг это они вызвали тачку?

Еще через полминуты такси, развернувшись на широкой улице, вновь миновало притаившуюся «Ниву» с погашенными огнями и укатило в обратном направлении. Ложкины разглядели, что в машине, кроме водителя, никого не было, и не стали преследовать такси.

Вновь потянулось томительное ожидание.

– Засада на кролика! – сострил Василий.

Алиса не засмеялась. Она определенно чувствовала, что на сей раз охота на кролика будет проблематичной.

Предчувствия ее не обманули.

Видно, ночь была какая-то особенная, способствующая обострению экстрасенсорных способностей.

6

В начале восьмого, уже в полной темноте, к дому Максимовых подкатило такси.

Машину заметил Масяня. Ребенок обожает широкие подоконники и никогда не упускает возможности на них посидеть, а в идеале – даже полежать. Подоконники в Иркином доме просторные, как деревенские полати, да еще с подогревом от расположенных под ними батарей центрального отопления. Оставив некомпанейского кролика спать в коробке, Масяня с большим комфортом устроился в персональном укрытии за шторами. Он взял с собой печенье и книжку с картинками, был очень доволен жизнью и в нашей компании не нуждался. Таким образом, нам с Коляном тоже представилась редкая возможность скоротать вечерок в тишине и спокойствии.

Если бы не тревожные думы о судьбе беглой Катерины, я чувствовала бы себя вполне счастливой. Почитала бы книжку. А так я лежала на диване и прикидывала, каковы наши шансы найти беглянку. Можно отправиться в университет, узнать на факультете адрес и телефон Катькиной подружки с редким именем Дина, допросить ее в надежде, что она знает Катькиного Ромео, отыскать этого пылкого кавалера. Эх, в университет раньше понедельника соваться бессмысленно, в выходные в деканате никого не будет!

– Может, телевизор включим? – спросил Колян, не выдержав гнетущей тишины, нарушаемой только тиканьем часов, шуршанием книжных страниц за занавесками и Иркиными скорбными вздохами. – Или хотя бы музыку послушаем?

– О-о-о-о! – точно в ответ на папину просьбу довольно мелодично запел на подоконнике Масяня. – Зеленоглазое такси! О-о-о-о!

В первый момент я подумала, что малыш перепевает один из бессмертных хитов «Радио-ретро», но потом услышала хлопок автомобильной дверцы и поняла сообщение наблюдателя буквально. Такси приехало! Уж не Катька ли вернулась?!

Скатившись с дивана, я метнулась к окну. Спустя секунду рядом со мной оказалась Ирка. Мы дружно тюкнулись лбами в холодное стекло, всматриваясь в темноту за окном. За нашими спинами косым парусом покачивалась оборванная занавеска.

Машина такси развернулась на пустой просторной улице, на миг высветив фарами тонкую фигурку простоволосой девушки в золотящихся мехах.

– Точно, на сей раз это не зайцы-кролики, это она, Катька! – нехорошо обрадовалась Ирка. – Ну, я ей сейчас покажу! Джульетта недоделанная! Будут ей бурные шекспировские страсти! Колян, у тебя ремень есть? Снимай!

– Бить детей непедагогично! – возразил мой муж. – Не надо сразу переходить к телесным наказаниям, попробуй сначала поговорить с Катериной по душам и объяснить ей, что она поступила дурно.

– Ап! – возбужденный общей суматохой Масяня прямо сквозь занавеску сиганул на папу, как на дерево.

Карниз хрустнул и перекосился. Замотанный в декоративную сетку Колян с сидящим на его плечах Масяней стал похож на плененную Муху-цокотуху.

– Я тебе сейчас ремня дам! – грозно загудела гигантская мушка, тщетно цапая закукленной лапой пояс джинсов.

– Бить детей непедагогично! – ехидно напомнила Ирка и заторопилась в прихожую.

За ремень подруга так и не взялась, но и разговора по душам у нас с Катериной не получилось. Ирка открыла дверь, отступила с порога и встала посреди прихожей, уперев руки в бока, но Катька эту демонстрацию недовольства проигнорировала. Она вошла в дом, отогнала насупленную Ирку со своего пути просторным взмахом руки, твердо сказала:

– Не сейчас! – И решительно протопала прямиком в свою комнату, даже не сняв шубу и сапоги.

Мы с Иркой проводили ее удивленными и встревоженными взглядами. Из гостиной выступил Колян, за которым на манер мантии волочилась тюлевая занавеска.

– Катюша, добрый вечер! – как ни в чем не бывало сказал он великосветским тоном, который удивительно хорошо сочетался с кружевной монаршей мантией.

– После! – невежливо обронила Катька, сворачивая в свою комнату.

Хлопнула дверь, со скрежетом провернулся ключ в замке. Ирка почесала в затылке.

– Что она имела в виду? – обернулся к нам озадаченный Колян. – Что это значит: «Добрый вечер после»? Что вечер у нее был добрый, но после него она чувствует себя неважно? Или что по-настоящему добрый вечер ожидается впоследствии?

– Если не знаешь, что сказать, лучше помолчи, не морочь нам головы! – попросила я.

Муж, однако, не стал молчать и тут же высказался еще, явно желая утешить расстроенную Ирку:

– По крайней мере, на этот раз Катерина шла по коридору с открытыми глазами!

– Видимо, с семинаром по кожному зрению что-то не сложилось, – пробормотала я.

– Она шла с открытыми глазами – это раз. И второе: она ничуть не прихрамывает! Печатает шаг, как кремлевский гвардеец! – обиженно заметила Ирка, загибая пальцы на руках. Не задействованные при счете пальцы она тоже завернула и получившимся кулаком погрозила закрытой двери Катькиной комнаты. – Похоже, мы были правы, негодяйка нас жестоко разыграла!

– Ничего, лучше дружеский розыгрыш, чем настоящее несчастье! – примирительно сказала я. – Радуйся, что твоя подопечная не попала под машину, не поскользнулась на льду и не стала жертвой похищения с целью получения выкупа.

– Да, в таком контексте ситуация выглядит поприятнее! – подумав немного, согласилась подруга.

Она заметно повеселела и минут через десять попыталась подступиться к Катерине, засевшей в своей комнате, с ласковыми речами, но Катька в разговоры через дверь не вступала. Поерзав по щели у дверного косяка максимально развернутыми ушами, мы с Иркой уловили звуки рыданий, отчасти приглушенных подушкой. Ирка опять помрачнела и некоторое время настойчиво скреблась в дверь, пока не поняла, что это бесполезно.

– Пусть девочка поплачет и успокоится, тогда и выяснишь, что с ней случилось, – посоветовала я.

– Я бы предпочла обратную последовательность, – проворчала Ирка.

Из этого можно было сделать вывод о том, что любопытство ее томит даже сильнее, чем беспокойство. Однако от Катькиной двери подруга отступилась и, чтобы занять себя чем-нибудь полезным и созидательным, отправилась в кухню готовить ужин. Это ее решение нами было единогласно одобрено, я даже помогла поварихе почистить овощи для рагу, а Колян, надев Моржикову стеклянную маску для подводного плавания, порезал лук.

Часа через полтора мясное рагу заблагоухало на весь дом, приободрившаяся хозяйка и не страдающие от отсутствия аппетита гости сгруппировались в гостиной вокруг накрытого стола, но добровольная затворница Катерина дивными ароматами не пленилась и к ужину не вышла.

Зато к вечерней трапезе поспели незваные гости.

Об их прибытии нам также сообщил Масяня. Улучив момент, он стащил из вазочки на кухонном столе пригоршню твердых, как камешки, конфет «Грильяж в шоколаде» и унесся с неправедной добычей в свое укромное гнездышко на подоконнике. С четверть часа ребенка не было ни видно, ни слышно. Это было странно и внушало некоторые опасения, поэтому я пошла на поиски. Услышала доносящиеся из-за перекошенной занавески азартное чавканье и пугающий хруст, пошла на звук, и тут Масяня перестал глодать конфету и с большим чувством и дикцией, заметно ухудшенной защечной конфетой, напел:

Черный «бумер»,
черный «бумер» под окном катается!

Памятуя о том, что малыш сегодня вечером уже имел успешный опыт работы впередсмотрящим, я торопливо сунулась в окно и увидела, что под ним действительно имеется незнакомый черный автомобиль. Правда, это был не «бумер», то есть не «БМВ», и в данный момент он не катался. Автомобиль неподвижно стоял перед закрытыми воротами, сверкая фарами и сигналя клаксоном.

На призывное «пам-пам!» из кухни прибежала Ирка. Я сняла с подоконника самодеятельного артиста Масю, который от пения перешел к пляскам и в прыжке закрывал нам обзор, рискуя при этом сверзиться на пол. Подруга присмотрелась к лже-«бумеру», улыбнулась и обрадованно сказала:

– Какое счастье! Это же Катькин родитель пожаловал, сам господин Курихин, это его черный джип!

Иркина радость была заразительна. «Самого» господина Курихина мы вышли встречать почти в полном составе, за исключением одной лишь Катерины, продолжающей прятаться за закрытой дверью. Собрались в прихожей, на ковровой дорожке.

– К нам приехал наш любимый Андрей Петрович дорогой! – с цыганской удалью распевал Колян, прихлопывая себя ладонями по коленкам.

Мои родные и любимые сегодня весь день упражнялись в вокале.

– Кто там? Кто там? – нетерпеливо подпрыгивая, возбужденно гомонил Масяня.

Ирка помчалась открывать дорогому гостю дверь и по пути размашисто перекрестилась на репродукцию шишкинской картины с тремя медведями, висящую в проеме между двумя большими шкафами.

– Слава тебе, господи! – воскликнула она. – Дождались! Теперь все образуется! Авось добрый папочка Курихин заберет от нас свою тронутую детку!

Как только Андрей Петрович вошел в дом и открыл рот, стало ясно, что святая медвежья троица приняла Иркину горячую молитву благосклонно.

– Добрый всем вечер, а вот и мы! – радостно возвестил отец блудной дочери. – Мы за Катюшей приехали!

По Иркиному счастливому лицу было видно, что вечер и в самом деле имеет тенденцию к существенному его улучшению. Я с интересом разглядывала толстяка, употребляющего вместо местоимения «я» монаршее «мы», и тут позади господина Курихина кто-то повторил:

– Добрый вечер!

Оказывается, местоимение «мы» объединяло Катькиного папу и еще одного представительного джентльмена. Просто мы не сразу разглядели его за шаровидным телом господина Курихина. Сам Андрей Петрович шутливо отрекомендовал своего спутника так:

– Это Вадим Иванович Тараскин, моя лучшая половинка! Прошу любить и жаловать!

– Добро пожаловать! – послушно откликнулась хозяйка дома.

Колян посмотрел на новых гостей с недоумением, качнулся ко мне поближе и опасливым шепотом спросил:

– «Голубые» они, что ли?

Я задумалась. Обычно люди называют своей половинкой мужа или жену. Супруги у Курихина нет, Ирка говорила, что он вдовец. Однако наличие у Андрея Петровича родной дочери, по идее, свидетельствовало о нормальной сексуальной ориентации. Хотя ориентацию ведь и поменять можно, нынче это даже модно.

Я внимательно рассматривала Катькиного папочку. Он не был похож на «голубого» той ярко выраженной разновидности, которая частенько встречается у нас на телевидении и в артистических кругах. Обычно это томные худощавые юноши с художественным беспорядком на голове и полным ртом чупа-чупсов. Андрей Петрович Курихин больше походил на другой стереотипный образ, с виду он был типичный «новый русский» из анекдота. Костюм на нем был солидный, дорогой, но не самый модный, такие «двойки» в полоску богатые банкиры и важные политики носили в прошлом году. В приталенном полосатом пиджаке толстый Курихин смахивал на арбуз, а помятый зеленый галстук, лежащий на выпуклом животе, напоминал прилипший к арбузу молодой лист хрена. Физиономия у арбузно-хренового тостяка была под стать общей огородной теме – самая простецкая, щекастая и курносая, с россыпью веснушек и лохматыми белесыми бровками. Такое жизнерадостное глуповатое лицо могло иметь пугало на грядке.

Пугало, однако, было богатенькое. Под распущенным галстуком поблескивала толстая золотая цепь, нагрудный карман пиджака, предназначенный для визиток, оттягивал ультратонкий мобильный телефон. Сережек в ушах у Курихина не было, зато на пухлых пальцах имелось четыре безвкусных и тяжелых золотых кольца. Все с такими массивными каменьями – хоть сургуч ими запечатывай! Вот интересно, Катька тонкая, вялая и блеклая, как вареная спаржа, а папочка у нее такой яркий круглый живчик – куда до него зеркальному новогоднему шару с позолотой! А как же законы наследственности? Или Катерина похожа не на папеньку, а на покойную маму?

– Мы с вами где-то встречались? – заволновался Катькин папочка, смущенный моим неотрывным взглядом. – Я Курихин Андрей Петрович, бизнесмен. А вы?

– Это моя лучшая подруга, Лена, – поспешила представить меня Ирка.

– Ну, конечно! – господин Курихин просиял и звонко хлопнул себя по лбу. – Звезда экрана! Я вас видел в «Новостях»! Елена, да?

– Просто Лена, – сказала я, вынужденно пожимая мясистую теплую руку Андрея Петровича.

– Очень приятно, Тараскин, – шагнув ко мне, скороговоркой произнес спутник господина Курихина.

Ладонь у него была холодная, твердая. Она рыбкой выскользнула из моей руки и нырнула в лапу Коляна, а потом перепрыгнула к Ирке.

– Тараскин Вадим Иванович, можно просто Вадим, – гудел наш новый знакомый. – А это что за милый мальчик? Как его завут?

– Его зовут Николай Николаевич! – высокомерно сообщил «милый мальчик» Масяня и спрятался за папу.

Я подумала, что общительный господин Тараскин ему не понравился. Обычно Мася запросто представляется Колей, а важное «Николай Николаевич» выдает только подозрительным и неприятным людям, от которых хочет держаться подальше, – например, процедурной медсестре в детской поликлинике.

Пока народ упражнялся в ритуальных реверансах и книксенах, я критически оглядела «половинку» Катькиного папочки и в отличие от Масяни не испытала желания убежать и спрятаться. Вадим Иванович Тараскин выглядел респектабельно: моложавый мужчина лет сорока с небольшим, высокий, подтянутый, с гладким загорелым лицом. Загар не горный, пятнами, а ровный, бронзовый – либо с далеких островов, либо из солярия, откуда еще в феврале месяце? Отличный костюм без малейшего сходства с овощами и фруктами, безупречная стрижка, из украшений – одно обручальное кольцо. Глаза синие, яркие, с легким хитроватым прищуром, а вот рот немного подкачал: губы слишком тонкие. Впрочем, положение спасает сияющая улыбка в тридцать два превосходных зуба.

Я представила себе, какие счета выставляет улыбчивому Вадиму Ивановичу его дантист, и мои собственные небезупречные зубы болезненно заныли.

– Проходите! Прошу сюда, к столу, мы как раз собираемся ужинать! – запела радушная хозяйка Ирка. – Присаживайтесь, устраивайтесь, а я сейчас Катеньку позову… Катя! Катюша!

Из-за Катькиного упрямства прелюдия к ужину несколько затянулась. Пока Ирка на все лады звала под дверью вредную девчонку, мы с Коляном и Масяней в меру сил развлекали новых гостей. Мася с детской непосредственностью рассмотрел шейное украшение господина Курихина и дружелюбно сообщил ему, что у нашей собачки Томки тоже есть такая блестящая толстая цепочка, к ней еще поводок пристегивается. Колян, не менее бестактный, чем его прямой потомок, не найдя лучшей темы для разговора, открытым текстом спросил Вадима Тараскина, в каком это смысле они с Курихиным «половинки»?

– Мы совладельцы одного предприятия! – с готовностью ответил Тараскин.

– И не только! – возвестил Андрей Петрович, с радостью оставив скользкую тему универсальных украшений.

Он значительно воздел вверх указательный палец, розовый, плотный, похожий на детскую соску, и Тараскин в ответ сделал то же самое, только палец оттопырил другой – безымянный. Сверкнуло золото обручального кольца. Курихин понимающе кивнул, тоже воздел безымянный палец, продемонстрировав безвкусный массивный перстень, и «половинки» весело засмеялись. Обмен жестами напоминал манипуляции биржевых брокеров. Я смысла этой пантомимы не уловила, но из вежливости улыбнулась. Бледненько так, чисто формально.

В гостиную вошла Ирка, она и вовсе не улыбалась. Виновато посмотрев на лучезарного Андрея Петровича Курихина, подруга огорченно сказала:

– К сожалению, Катюша никак не хочет выходить. Не знаю, что с ней делать.

– Да не волнуйтесь, Ирочка, все в порядке! – ничуть не опечалился Катькин папа, продолжая с подозрительной нежностью взирать на своего компаньона.

– Точно, «голубые»! – шепнул Колян.

– Как же «все в порядке»! – не сдержавшись, брякнула я. – Девчонка полдня пропадала неизвестно где и неизвестно с кем, вернулась сама не своя, заперлась в комнате и видеть никого не хочет!

Андрей Петрович на мои слова ответил беззаботным смехом, словно я необыкновенно удачно пошутила. А Вадим удивил нас и того больше. Он встал с дивана, застегнул пиджак, заявил:

– Я немедленно поговорю с Катей! – и твердой поступью вышел из гостиной.

– Вот и ладненько, Вадик восстановит мир! – потер ладони довольный господин Курихин.

Мы с Иркой озадаченно переглянулись, и тут в коридоре шумно грохнуло: похоже было, что миротворец Тараскин для начала выбил плечом закрытую дверь Катькиной комнаты.

– Моя дверь! – возмутилась рачительная хозяйка Ирка, разворачиваясь на звук и выразительно сжимая кулаки.

– Забудьте про эту дверь! Я вам все компенсирую! – быстро пообещал Андрей Петрович. Он неожиданно прытко вскочил с дивана и схватил разгневанную Ирку за руку, удерживая ее от скорой и неминуемой расправы над вредителем Тараскиным. – Прошу вас, Ирочка, не вмешивайтесь! Не надо!

Из Катькиной комнаты слышались крики. Катерина обзывала достопочтенного господина Тараскина разными нехорошими словами. Где только выучила такие затейливые ругательства? Мне запомнились «провинциальный Борджиа», «полнозубый синантроп» и «предприимчивый микроцефал». Я мельком подумала, что университетское образование – это, что ни говори, вещь! В то же время мне подумалось, что на досуге следует попробовать докопаться до смысла этой велеречивой ругани. Что-то в ней было. Во всяком случае, с тем, что Тараскин «полнозубый», спорить не стоило. В его возрасте у среднестатистического россиянина своих зубов вдвое меньше.

В Катькиной комнате орали, зато в гостиной сделалось тихо. Ирка, Колян и я сама застыли истуканами, решительно не зная, что надо делать и надо ли что-то делать вообще. Масяня не поленился сбегать в коридор и вернулся с докладом:

– Дверь совсем поломалась, и тетя Катя плачет!

Действительно, визгливые крики сменились тоскливым щенячьим подвыванием. У меня были сильные сомнения в том, что тетя Катя оплакивает сломанную дверь, но я промолчала. В напряженной тишине абсолютно некстати умиленно вздохнул Катькин папочка:

– Милые бранятся – только тешатся!

Тут я подумала, что Катькин идиотизм достался ей по наследству, от батюшки.

– Кто милые? – хмурясь, переспросила Ирка.

– Ну, молодые! – солнечно улыбаясь, объяснил Андрей Петрович.

– Кто молодые?

Катькин папочка запнулся, обвел нас удивленным взглядом и недоверчиво спросил:

– А вы разве не знаете?

– Чего мы не знаем?! – потеряв терпение, взревела Ирка.

– Что Катюшка с Вадиком сегодня поженились?

– Х-р-рясси! – Импортный диван, на который с размаху села шестипудовая Ирка, выдал что-то из непереводимого итальянского фольклора.

– Как поженились? – по инерции спросила еще моя подружка, валясь в подушки.

А Андрей Петрович Курихин, заливаясь счастливым смехом, как связка серебряных ямщицких колокольчиков, уже рассказывал нам, как порадовала его сегодня единственная дочь. Сделала папке роскошный подарок сюрпризом! Без предупреждения вышла замуж за того самого человека, которого родитель давно уже прочил ей в мужья, а Катька, хитрюга такая, делала вид, что жених ей совсем не люб, и нос от него воротила! И Вадим тоже хорош, разыграл компаньона, ни словечка не сказал Андрею Петровичу о том, что сумел поладить с капризной и упрямой Катериной.

Такую новость невозможно было проглотить натощак, и мы, не сговариваясь, налегли на ужин. Даже Мася, обычно возмутительно переборчивый в еде, молча уплетал нелюбимое овощное рагу. Под влиянием вкусной еды настроение присутствующих пошло вверх, как столбик термометра в руке успешного эстрасенса.

– Я, конечно, не слепой! – с аппетитом поедая тушеную свинину и жмурясь от удовольствия, повествовал папа Курихин. – Я видел, что с Катюшей что-то происходит. Это еще летом началось: она похудела, странная какая-то стала, задумчивая, подолгу где-то пропадала, косметики и тряпок накупила, прихорашиваться начала. По всем признакам – девчонка влюбилась, роман закрутила. Но я-то думал, что она в какого-то хлыща-молокососа с пустыми карманами втрескалась! Я спрашиваю: Катька, кто он? Она молчит! Я говорю: познакомь нас! Она ни в какую! И чем дальше, тем хуже дело, уже и по ночам девке дома не сидится! Тут в университете каникулы начались, на занятия ходить не надо, вот я и отослал ее от греха подальше, за город, к тете под крылышко.

Тут Андрей Петрович кивнул на Ирку, у которой от великого интереса к рассказу родственника глаза сделались яркими, как лампочки новогодней гирлянды.

– И что дальше? – спросила благодарная слушательница.

– А дальше вот что. Обедаю я сегодня с одним хорошим человеком в ресторанчике, и тут звонит мне Вадик, – отставив пустую тарелку и потянувшись к полной рюмке, продолжил Курихин.

– Как это он вам позвонил? – встряла я. – Мы тоже сегодня звонили вам с обеда и до ужина включительно, а у вас мобильный телефон выключен был!

– А у меня два мобильника, – кивнул Андрей Петрович, последовательно похлопав себя свободной рукой сначала по нагрудному карману пиджака, а потом по боковому. – Один разрядился, а второй в полном порядке был. Вадик оба номера знает. В общем, звонит он мне и озабоченно так говорит: «ЧП, Андрей Петрович! Приезжай срочно к банку на Ноябрьской, дело важное, отлагательства не терпит, и разговор не телефонный!» Я, конечно, все бросил и полетел. Мы как раз в этом банке на Ноябрьской кредит на новую линию розлива оформляем, понятно, что дело важное, и ясно, что не телефонный разговор.

Андрей Петрович весело оглядел слушателей, поднял рюмку:

– Выпьем за фантазию!

Мы были так заинтригованы, что выпили бы за что угодно, хоть за процветание Атлантиды, вечная ей память, лишь бы Катькин папочка поскорее продолжил свой увлекательный рассказ.

– И вот примчался я к банку. Уже на ступеньки взлетел, озираюсь в поисках Вадика и вдруг вижу: стоит он прямо через улицу, у Ноябрьского загса, улыбается во весь рот и ручкой мне машет. А другой ручкой держит под локоток в перчаточке девицу в белой фате! Ай, молодца! – Андрей Петрович хлопнул в ладоши. – Тут я, конечно, сообразил, что Вадик меня разыграл. Рассмеялся, иду поздравлять жениха и невесту, и тут второй сюрприз, да покруче первого! «Знакомься, Андрей Петрович, с моей молодой женой! – говорит Вадик. – Это Екатерина Андреевна Тараскина, в девичестве Курихина, прошу любить и жаловать!» То есть Катька моя! Тут я, признаться, чуть не упал!

– А сами вы дочку не признали, что ли? – удивилась Ирка.

– Трудно было ее признать! – засмеялся Андрей Петрович. – Представьте: наряд на ней белый-белый, аж глаза слепит, волосы хитрыми кудельками закручены, лицо фатой закрыто. Конечно, когда она занавеску эту подняла, я увидел – Катька это, только сильно раскрашенная. Она ж обычно косметикой не пользуется и волосы носит просто так, гречишным веником. А тут стоит красивая, как фарфоровая кукла, молчит, накладными ресницами хлопает и накрашенными губами улыбается. Я, впрочем, тоже ничего толкового сказать не успел, растерялся очень, а молодые мне ручками сделали – и бегом в машину! Только я их и видел! Одно слово: новобрачные!

– Но уже после бракосочетания молодые успели разругаться, так я понимаю? – спросила я.

– Не зря Масяня днем рассыпал соль, это верная примета, всегда ведет к ссоре! – вспомнила Ирка.

– Не поделили чего-то голубки, повздорили, – шире прежнего улыбнулся счастливый отец новобрачной. – Ничего, сейчас помирятся.

Действительно, в Катькиной комнате уже не орали, мебель и предметы быта не крушили. Это обнадеживало. Мы решили голубкам не мешать, пусть мирятся обстоятельно, скрепляют союз и так далее. Ирка сбегала в винный погреб и принесла еще одну симпатичную пузатую бутылочку. Мы распили ее за здоровье новобрачных, но кричать «Горько!» не спешили, чтобы не сглазить. После рассыпанной соли Ирка стала несколько суеверной.

Захмелевшая хозяйка дома в порыве энтузиазма порывалась бежать на кухню и срочно печь свадебный торт, а я вызвалась махнуть за тортом в кондитерскую. Сладкоежка Колян предлагал компромисс: Ирка печет один торт, а я еду за вторым. Потомственный лакомка Мася громко скандировал: «Тор-тик! Тор-тик!» – а происхождение вожделенного торта было ему до лампочки. В разгар дискуссии размякший, как подтаявший пломбир, Катькин папа вдруг зазывно сказал:

– Послушайте! А давайте прямо сейчас махнем все в горы?

Горы как-то не вписывались в контекст беседы о тортиках. Все, кроме Масяни, озадаченно замолчали, а Андрей Петрович продолжал нас агитировать:

– Нормальной свадьбы у ребят не было, так организуем праздничный выезд на природу! Представьте: шашлык, сауна, катание со снежных гор!

– Снега же почти нет! – напомнила я.

Зима в городе выдалась морозной, но малоснежной. Это ее не красило.

– Так я же говорю: в горы поедем! – не смутился Катькин папочка. – Там у меня неплохая дачка, все удобства, и снега вокруг – завались!

Завалиться в снег после баньки было бы, пожалуй, неплохо.

– Что скажете? – неуверенно спросила я мужа, сына и подругу.

– Шашлык! – мечтательно сказал Колян.

– Сауна! – в тон ему молвила Ирка.

А малыш высказался гораздо более пространно:

– Коля будет кататься с горы на санках, играть в снежки и лепить снеговика!

Минут за двадцать мы в общих чертах спланировали выездное мероприятие. Поедем на двух машинах, Иркину «шестерку» не трогаем, ей по заснеженной горной дороге не пройти. У партнеров-компаньонов у каждого по джипу, на них и двинемся. Компания такая: молодожены, счастливый отец и тесть – два в одном – Андрей Петрович, его дама сердца, нас четверо, а также свидетели свадебной церемонии – подружка Катерины Дина и приятель Вадика Антон.

Наконец из комнаты со сломанной дверью вышли умиротворенные молодожены. Вадим наши намерения горячо одобрил, а Катька была верна себе: она отстраненно помалкивала и то и дело закрывала глаза.

– То ли нас всех видеть не может, то ли снова кожное зрение тренирует? – заволновалась Ирка.

– Или просто устала до упаду и спать хочет, – примирительно сказала я. – Денек нынче выдался беспокойный!

С этим все согласились, поэтому единогласно постановили объявить сегодня ранний отбой, а уже завтра с утра ехать в горы. Молодожены Катька и Вадим и их общий отныне папенька Андрей Петрович убыли восвояси, а мы остались.

– А весело нынче было! – воскликнул Колян, обрушившись на диван сразу же после ухода гостей.

– Думаю, завтра будет еще веселее! – пробегая в кухню со стопкой грязных тарелок, заявила Ирка – и, как выяснилось позже, не ошиблась с прогнозом.

Идея ясновидения все сильнее овладевала массами.

7

Андрей Петрович предупредил, чтобы мы были готовы к отъезду в семь, и оказался огорчительно пунктуален. Темно-серый, цвета графита, курихинский «Лендровер», накануне в потемках показавшийся нам черным, слоненком затрубил у ворот Иркиного дома в самом начале восьмого.

Спасибо хозяйскому будильнику, мы к этому моменту уже были на ногах, но всем, кроме Масяни, это стоило большого труда. Душераздирающе зевающий Колян был хмур, раздражителен и всем своим поведением живо напоминал медведя-шатуна, на беду разбуженного среди зимы. С сонной до отупения Ирки можно было писать вполне натуралистический портрет зомби, а я лично чувствовала себя свинцовым грузилом на конце лески, которую ежеминутно теребит беспокойный рыболов: едва я погружалась в сонный омут, как что-то выдергивало меня из темной тихой заводи. Если бы не Масяня, бодрый, как утренний напев пионерского горна, я бы заснула на ходу.

На нашем самочувствии сказались вчерашняя неумеренная выпивка и поздний отбой. Расставаясь с Курихиными – Тараскиными, мы уговорились лечь пораньше, но исправно залег в спячку в двадцать два ноль-ноль только Мася.

День затянулся по вине Ирки. Ей здорово испортила настроение и перебила сон ревизия разрушений, произведенных в ее жилище тем незабываемым вечером. Подруга долго с тоской во взоре оглядывала дверной косяк с дырками от вывернутых с корнем петель, тяжко вздыхала и не успокоилась, пока мы общими усилиями не починили дверь, для чего пришлось постучать молотком и пожужжать электрическим шуруповертом. При этом плотницком шоу Масяня еще присутствовал и даже внес свой вклад в искусство, организовав звуковое сопровождение процесса. То есть сам-то он не орал, а вот Колян, на ногу которому ребенок уронил молоток, издал целую серию громких звуков. Он начал с простой распевки «А-а-а-а!» и очень быстро дошел до бармалейской песни на стихи собственного сочинения, особенно впечатлив публику в лице малыша устрашающими строками:

– Вот кто-то у меня
Получит сейчас ремня!

Оценив суровую правоту папиного экспромта, Мася поторопился откланяться и отправился на бочок, а взрослые еще некоторое время возились, восстанавливая светомаскировку на окнах. Штору в гостиной оборвали мы с Иркой, а в Катькиной комнате молодые в ходе бурного примирения после ссоры умудрились выдрать с корнем одно из креплений карниза. Шуруповерт опять пригодился, но, так как среди нас не было ни одного толкового мастера-строителя, восстановительные работы затянулись.

Зато между делом мы еще раз убедились, как не права была Ирка, называя племянницу Моржика бледной немочью. С виду тусклая и вялая, на самом деле Катерина Курихина оказалась чертовски темпераментной особой! Чего стоила хотя бы та надпись на стекле, которую мы случайно обнаружили в ходе возни с карнизом и занавесками: «К – Т = +».

– Что за странная формула? – удивилась Ирка.

Я в этот момент балансировала на стремянке, с помощью шуруповерта закрепляя в декоративном деревянном брусе над окном «ножку» карниза и сквозь зубы ругая мужиков, не способных управиться с молотком. Мое злобное шипение было адресовано Коляну, который сидел на диване, со страдальческим видом прижимая к ушибленной упомянутым молотком стопе холодный компресс, и отстраненно наблюдал за моим акробатическим этюдом со строительным инструментом. Я как раз обозвала супруга промежуточным звеном между обезьяной и человеком, когда Ирка упомянула о формуле. Подумав, что подруга заинтересовалась моими словами, я язвительно объяснила:

– Это не совсем формула, просто известная науке последовательность превращения: австралопитек – неандерталец – гомо сапиенс. Поскольку неандертальцы совершенно точно умели обращаться с примитивными инструментами, у них были каменные топоры, я полагаю, что место Коляна на эволюционной лестнице где-то за питекантропом.

– Да ничего подобного! – тут же заспорил со мной обиженный супруг. – Это вы, гомо сапиенс – промежуточное эволюционное звено между неандертальцами и нами, гомо компьютерус! А у нас, представителей этого высшего вида, навыки работы с примитивными инструментами за ненадобностью атрофировались. В век высоких технологий умение обращаться с молотком – это такой же атавизм, как аппендикс!

– Слушайте, вы, умники! – не выдержала Ирка. – Если вы оба такие грамотеи, расшифруйте мне смысл формулы: ка минус тэ равно плюс.

– Кажется, ты тоже потеряла промежуточное звено! – сказал Колян, ехидно посмотрев на меня. – Между минусом и знаком равенства должно быть что-то еще, да и после плюса тоже. Странная какая-то у тебя формула, похоже, ты ее всю переврала.

– Да нет же, я читаю с листа! – возразила Ирка, постучав пальцем по стеклу.

Я спустилась с лестницы и тоже приблизила физиономию к темному окну. Ирка жарко дохнула на стекло, и на нем проступили буквы, начертанные, по всей видимости, пальцем.

– Это Катька намалевала, точно, – уверенно сказала подруга. – Есть у нее такая детская привычка. Я специально перед ее приездом всю пыль с мебели стерла, потому что знаю: попадись Катерине на глаза подходящая поверхность, она непременно начнет на ней каракули рисовать. Мокрый песок, снежный наст, пыльная полировка, запотевшее стекло – ей все годится!

– Это романтическая манера всех влюбленных, выписывать вензеля на стекле, как пушкинская Татьяна Ларина! – сказала я. – Ты сама разве никогда не писала: «Ира плюс Имярек равно любовь»?

– Не было у меня никаких имяреков! – напряглась подруга. И тут же отмякла, с удовольствием предалась воспоминаниям: – В первом классе я писала: «Скворцова плюс Иванов», во втором – «Скворцова плюс Петров».

– А в третьем – «Скворцова плюс Сидоров»? – съязвил Колян.

– А в третьем классе я увлеклась легкой атлетикой и некоторое время была слишком занята, чтобы отвлекаться на всякую ерунду, – ответила Ирка. – Кажется, в тот период я видела в мечтах не сердце, пронзенное стрелой, а кубок детско-юношеской спартакиады.

– Умница! – я похвалила подругу, продолжая рассматривать «формулу» на стекле.

– Ну, чемпионки из меня не получилось, – с сожалением призналась она.

– Я не об этом. Ты упомянула сердце, пронзенное стрелой, и я разгадала смысл Катькиной записи, так что мы обе с тобой умницы, – похвалилась я. – Смотри внимательно на последний символ. Видишь, под плюсиком еще значок?

– Черточка? – присмотрелась близорукая Ирка. – Получается, это не плюс, а плюс-минус?

– Что означает приблизительную точность, – подал голос математически образованный Колян.

– Это не черточка и не минус, скорее перевернутый полумесяц! – сказала я.

– Символ общества Красного Креста и Полумесяца? – прищурилась подруга. – Наверное, его навеяло Катьке посещение травмпункта.

– Да нет же! Полумесяц, опрокинутый горбом вверх, и над ним плюсик – это символическое обозначение могилки! – воскликнула я. – Крестик на холмике, никаких сомнений!

– Что, в травмпункте кого-то не спасли? – спросила Ирка, силясь понять, чем был навеян этот пугающий символ.

– Ирусик, забудь про травмпункт и прочие богоугодные заведения! – попросила я. – Вникни: ты в начальной школе писала формулу сложения: «А плюс Бэ равно любовь», а Катерина вчера начертала формулу вычитания: «А минус Бэ равно смерть»!

– Тут не А минус Бэ, а Ка минус Тэ! – напомнила подруга.

– Правильно, видно, Катерина по старой школярской привычке называет себя и своего любимого по фамилиям: Курихина и Тараскин! – кивнула я.

– А! Значит, это Катька после ссоры с Вадиком так распсиховалась, что уже видела свою молодую жизнь законченной! – Ирка наконец-то поняла, в чем дело, и искренне этому обрадовалась. – Между прочим, когда она вернулась домой вся такая взвинченная, как не знаю что, обручального кольца у нее на пальце не было! Я бы заметила его, когда она махнула на меня рукой.

– Когда молодые вышли из комнаты после примирения, кольцо у Катьки было, – вспомнила я.

– Наверное, в пылу бурной ссоры после загса Катька бросила кольцо в лицо Тараскину, а он его подобрал и вернул ей после примирения, – предположила Ирка, большая любительница мелодраматических пассажей. – Надо же, как юная девушка полюбила этого немолодого лощеного зубастика! Прям до смерти!

– Непонятно только, до чьей именно смерти, – пробормотал Колян. – Интересно, кому сулил могилку разрыв между Ка и Тэ?

– Господин Тараскин не произвел на меня впечатление человека, способного скончаться от несчастной любви, – сообщила я.

– Зато Катька, по-моему, готова рвануть в мир иной, теряя тапки, – сказала Ирка. – Хотя…

Тут она задумчиво почесала голову.

– Если она не такая идиотка, какой казалась, когда тренировала кожное зрение и воспламенение взглядом, я не берусь судить о ее желаниях и намерениях, – призналась подруга. – Похоже, с Катериной нам предстоит знакомиться заново.

– Ничего страшного, мы никогда не против новых знакомств! – заявил Колян.

Это свое заявление он подтвердил уже утром, когда за нами приехал Катькин папочка. С ним в просторном, почти как трамвайный вагон, джипе прибыла дамочка по имени Зинуля. Андрей Петрович представил нам ее как свою добрую подругу.

– Вот это, я понимаю, вполне нормальная половина! – тихо обрадовался Колян, при виде пышной блондинки отбросив последние сомнения в ориентации господина Курихина.

Он галантно поцеловал дамочке ручку, после чего занял переднее пассажирское сиденье «Лендровера». Женщины с ребенком стали забираться на задний диван, и вдруг Масяня застопорил движение и трубным голосом взревел:

– Стойте! Мы точилку забыли!

– Колюша, зачем нам точилка? – удивилась я. – Мы взяли с собой не карандаши, а фломастеры, их точить не надо!

По опыту многочисленных автомобильных и автобусных поездок с маленьким ребенком я знаю, что в дорогу нужно запасаться различными предметами для малоподвижных игр. На этот раз я взяла с собой фломастеры, блокнот для рисования, новую книжку с картинками, небольшую мозаику, игрушечную футбольную дудку и мини-пианино на батарейках. Колян внес свою лепту в развлекательную программу и записал в память моего карманного компьютера пару новых мультиков, а Мася от себя добавил в комплект бейсбольный мячик и скакалку. Я не стала возражать. Трудно было представить, каким образом можно задействовать в салоне автомобиля скакалку и тем более бейсбольный мяч, но сынишка у нас изобретательный, и препятствовать его творческому развитию мне не хотелось.

– Точилку взять! – надрывался Масяня.

– Ой, Кыся, в самом деле! На кого мы точилку оставляем? – испугался Колян.

– Я не поняла, почему вас вдруг так взволновала судьба небольшой рисовальной принадлежности? – проявляя редкое терпение, поинтересовалась я.

– Какой еще рисовальной принадлежности? – удивился муж. – А, ты же не знаешь! Это мы с Масяней так нашего кролика окрестили: Точилка! Из-за характерных звуков, которые он издает, когда ест морковку.

На пару дней оставить в одиночестве в большом незнакомом доме маленького кролика действительно было бы жестоко. Ирка смоталась в дом и вскоре вернулась с решетчатым пластмассовым ящиком, когда-то принадлежавшим коту. В ящике сидел кролик Точилка.

– Ой, кто это, такой красивый, в розовую полосочку? – засюсюкала Зинуля.

– Зайцендук! – важно сказала Ирка. – Хотя, возможно, не зайцендук, а бурундаец.

– Это декоративный кролик необычного полосато-розового окраса, – объяснила я.

– Ну, что, теперь все в сборе? – поинтересовался заметно утомленный предстартовой суетой Андрей Петрович.

– Поехали! – по-гагарински махнул рукой Масяня.

И мы поехали.

Отличная, право, машина – джип! Просторная! На заднем диване достаточно удобно разместились три взрослые тети и один ребенок, и это при том, что Ирка у нас дама крупногабаритная, сто кило живого веса, да и подруга Катькиного папочки оказалась не худышкой. Правда, Точилку мы отправили вперед к Коляну. Тем не менее вскоре мне стало ясно, что распределение пассажиров по посадочным местам произведено не идеально. По-моему, Коляна с кроликом следовало посадить рядом со мной, а вот Зинулю лучше было бы отправить вперед, подальше от моих глаз, носа и ушей.

Зинуля умудрялась неблагоприятно воздействовать на все эти органы чувств одновременно. Глазам было больно смотреть на ее сверкающие платиновые волосы, яркий макияж и свитерок, который смело можно было продавать с аукциона как шедевр художника-импрессиониста. Разноцветных пятен затейливой конфигурации на нем было больше, чем на старой общепитовской скатерке, и все они были яркими, как сигналы светофора. Обоняние мое подвергалось газовой атаке со стороны безобразно надушенной шейной косынки Зинули, но хуже всего приходилось ушам. Все четыре часа, пока джип на крейсерской скорости мчал нас к заснеженным горам, не в меру общительная Зинуля глушила меня своей болтовней.

Оказывается, это она была тем «хорошим человеком», с которым господин Курихин обедал, когда Тараскин экстренно выдернул его из-за стола телефонным звонком. Любопытная Зинуля увязалась за милым и в результате неожиданно угодила на свадьбу.

– Хотя разве это можно назвать свадьбой? Расписались по-сиротски, при двух свидетелях и совсем без гостей, праздновать вообще не стали, как будто нищие какие! Ладно, Андрюша ничего об этой затее не знал, но Тараскин-то каков! Копеечку на приличное бракосочетание потратить не захотел, словно последний кусок хлеба доедает! Жлоб! – громко возмущалась Зинуля.

– Зина! – строго сказал Курихин, до слуха которого, разумеется, доносились слова не в меру болтливой подруги.

– А что, не жлоб? – не унималась Зинуля. – Я бы еще поняла, если бы это был его пятый или шестой брак, все надоедает, даже свадьбы, но Вадик в свои сорок с хвостиком женился впервые! Это же событие, притом долгожданное! Да и Катерина тоже в первый раз под венец пошла, надеюсь, не последний, я бы на ее месте после такой пародии на свадьбу сразу же потребовала развода!

– Зина!

– Смотрите в окошко, наконец-то в полях появился снег! – громко сказала я, чтобы сменить тему, которая была явно неприятна Катькиному папочке.

– Все белое, как платье невесты! – мельком глянув в окошко, согласилась неугомонная Зинуля. Сбить ее с курса было невозможно. – Нет, свадьба должна быть пышной, как же иначе? Иначе не по-нашему, не по-русски! Вот Пархоменко в прошлом месяце старшего сына женил, так это была такая свадьба – всем свадьбам свадьба! А разве Пархоменко круче Курихина и Тараскина, да еще вместе взятых? Вы, кстати, знаете Пархоменко?

Вопрос был адресован мне. Я не знала никакого Пархоменко и знать не желала, мне хотелось спать и было глубоко плевать на брачные обряды всех народов мира оптом и в розницу, но Зинуля прицепилась ко мне как репей и просвещала меня вопреки моей воле.

– Пархоменко – это директор молкомбината, весьма состоятельный и уважаемый человек, и свадьбу он закатил себе под стать. Арендовал на три дня четырехзвездочный пансионат в заповеднике и позвал двести человек гостей! – восхищалась Зинуля. – Только представьте, для развлечения гостей были скоморохи с медведем, цыганский хор и гусарки!

– Гу… кто? – я невольно проявила любопытство.

– Гусарки! Такие девочки-барабанщицы в гусарских костюмах, только вместо штанов у них короткие белые юбочки, – объяснила Зинуля. – Они маршировали по аллее туда-сюда и лупили в барабаны. Очень празднично! Еще играл духовой оркестр, цыгане наяривали на скрипках, а на эстраде пела девочка из «Фабрики звезд».

– Весело, – скептически пробормотала я, вообразив всю эту какофонию.

– Кому хотелось тишины, те на лодочках по озеру катались или по лесу на лошадях, – сказала Зинуля. – А на второй день была настоящая охота, трубили рога, лаяли собаки, а оленя потом зажарили на вертеле целиком! Не скажу, что это было безумно вкусно, мясо довольно жесткое получилось, но зато как оригинально! Богато, с размахом, в русских традициях! А у нас что?

Зинуля вновь сокрушенно вздохнула и наконец-то смекнула понизить голос, чтобы ее разглагольствований не слышал Андрей Петрович. Нетрудно было догадаться, что Катькиному папочке такие разговоры совсем не нравятся. Он то и дело поглядывал на нас, в зеркальце заднего вида я ловила его недовольный взгляд. Впрочем, возможно, строгость круглой физиономии Андрея Петровича придавали большие очки в черепаховой оправе. В них он был поразительно похож на директора школы, в которой я когда-то работала.

– На бракосочетании – только жених с невестой и свидетели! – вновь вспомнила Зинуля. – Оператора с видеокамерой не позвали! Фотографий не сделали! Праздничный ужин в хорошем ресторане заказать даже не подумали!

Она так расстроилась, что едва не заплакала. Я сделала над собой усилие и проявила участие, спросив:

– Неужели все было так плохо?

– Не все, – немного подумав, решила Зинуля. – Знаете, наряд невесты был очень даже хорош, я и сама бы от такого не отказалась!

Подруга Андрея Петровича стрельнула пламенным, как луч лазерного пистолета, взглядом в затылок любимого, и господин Курихин дернулся, как подстреленный Крокодил Крокодилович. Однако вопить и петь не стал, успешно притворился глухонемым.

– Платье у Катерины было вполне достойное, даже роскошное! – на два тона громче сказала Зинуля. – Не просто белое, а с искоркой, на корсаже вышивка золотом, и фата длинная, как в кино, и так, знаете, на лицо наброшена.

Еще минут сорок воодушевленная Зинуля в мельчайших подробностях описывала Катькино подвенечное платье, фату, туфли, чулки с широкими кружевными резинками и даже невестин букет со всеми пестиками и тычинками. Я не сумела соблюсти приличия и бестактно задремала на середине этого увлекательного рассказа, но, кажется, ничего не потеряла. Когда я проснулась уже на въезде в туристический комплекс, в некотором отдалении от которого располагались роскошные дачи богатеньких любителей зимних видов отдыха, неутомимая Зинуля продолжала бубнить:

– Ничего, мы еще себя покажем! Отыграемся позже! Чтобы спасти лицо, придется Катерине с Вадимом знатное венчание устроить!

– Арендовать на три дня патриарший собор! – не сдержавшись, ляпнула я.

– И для пущей оригинальности созвать три сотни гостей голубиной почтой! – добавил Колян.

Видно, он только притворялся спящим, а на самом деле тоже наслушался Зинулиных речей о шикарных свадьбах. К счастью, продолжения разговор о необычных торжествах не получил, потому что мы уже прибыли на место.

8

– Ну, вот, смотри: машина хорошая, дорогая, не какая-нибудь потрепанная «Нива», а новый джип! – обрадованно сказала Василию Алиса. – Значит, не бедные они люди, эти новые Заины хозяева, авось, на отступное наскребут!

– По-моему, это не их машина, они с какими-то друзьями едут, – возразил Василий, обеспокоенно наблюдая за процессом посадки многочисленных пассажиров в «Лендровер».

Кроме водителя, в машину залез еще один мужик, три бабы и один ребенок. Заи с ними не было.

– Если у них есть друзья, у которых есть новый джип, значит, будет у кого занять триста баксов на отступное! – упорно гнула свою линию расчетливая Алиса. – Впрочем, в порядке исключения мы можем сделать им скидку до двухсот долларов. Нет, это много. Скинем до двухсот пятидесяти.

Одна из женщин вдруг вылезла из машины, бегом побежала в дом и вскоре вернулась с корзиной для перевозки животных.

– А вот и Зая! – обрадовался Ложкин. – Ну, теперь можно ехать!

«Лендровер» точно дожидался его разрешения. Джип тронулся, проехал мимо припаркованной неподалеку «Нивы» – Ложкины дружно пригнулись, чтобы их не было видно, – и покатил, набирая скорость, к шоссе.

– За ними! – скомандовала Алиса, прижимаясь лопатками к спинке сиденья.

Василий рванул «Ниву» с места в карьер.

На шоссе джип сразу же показал, на что он способен, и быстро оторвался от преследующей его «Нивы». Громко проклиная отечественную автопромышленность, Василий вжимал в пол педаль газа, но без особого результата. К счастью для Ложкиных, «Лендроверу» не повезло: он нагнал караван грузовиков-длинномеров и вынужден был пристроиться к нему замыкающим. Грузовики тащились неспешно, «Нива» наверстала упущенное и повисла у джипа на хвосте.

– Отлично! – радовался Василий. – Авось дотащимся таким манером да города, и будет полегче. Там на каждом перекрестке светофоры, даже джип особо не разбежится.

Однако вскоре выяснилось, что «Лендровер» вовсе не собирается сворачивать в город. Не отцепляясь от грузовиков, которые тоже потащились мимо поворота с шоссе на оживленную городскую магистраль, джип проследовал дальше и вскоре вышел на трассу федерального значения.

– Е-мое! – искренне огорчился Ложкин. – Они не местные! Смотри, на Майкоп покатили!

– Значит, и мы туда покатим, – хмуро сказала Алиса. – Хочешь не хочешь, а придется, Заю-то забрать надо!

– Вот бы они по пути где-нибудь остановились, вышли все из машины – покушать или в туалет, например, а мы бы подкрались к джипу и выманили Заю! – мечтал Василий.

Мечты его сбылись с точностью до наоборот. Остановиться и выйти из машины пришлось самим Ложкиным, и даже дважды. Часа через три после старта пришлось тормознуть на заправке, чтобы залить полный бак бензина. К этому моменту уже было ясно, что «Лендровер» четко идет к горам, и Ложкины решили, что теперь быстроходный автомобиль никуда не денется. Алиса трезво рассудила, что путешественники на джипе отправились провести уик-энд на природе, а дорога к обустроенным лыжным трассам была одна-единственная.

Тем не менее, отчалив с заправки, «Нива» двинулась вперед со всей возможной скоростью. Ложкин, стиснув зубы, смотрел на дорогу, а Алиса обшаривала взглядом обочины, проверяя, не прячется ли за заснеженными кустиками джип. «Лендровера» она не высмотрела, зато увидела придорожный мотель с прилагающимся к нему минимальным набором удобств, среди которых был и магазинчик с многообещающим названием «Все для отдыха». Тут только Алиса сообразила, что у нее лично для стихийно случившегося зимнего отдыха нет ничего, и вознамерилась сделать покупки.

– Счастье еще, что я одета в спортивный костюм и лыжную куртку! – сдержанно радовалась она, пробираясь мимо частокола лыж и лыжных палок к витрине с бельевым трикотажем.

На всякий случай Алиса купила смену белья себе и мужу, две пары теплых шерстяных носков, лыжные шапочки, вязаные перчатки и солнечные очки. Василий купил три шоколадки с тематическим названием «Путешествие» и две из них съел тут же, в магазине, мотивируя это необходимостью срочно пополнить запас жизненных сил.

Выйдя из магазина, супруги увидели у своего автомобиля живописную группу из трех человек. Два юноши и одна девушка в картинных позах моделей из модного журнала застыли у «Нивы», выжидательно глядя на дверь магазина. Все трое были одеты в яркие одежды из шуршащей непромокаемой ткани и имели за плечами небольшие рюкзаки. Темноволосый юноша и девушка с серьгой в носу туго оплели друг друга руками, а высокий блондин держал свои руки при себе, в карманах приспущенных на узкие бедра мешковатых штанов.

– Вася, чего им от нас надо? – дернула мужа за рукав Алиса, встревоженная пристальным взглядом одинокого блондина.

Парень был настоящим красавцем и явно знал об этом, потому что смотрел нагло, с дерзкой улыбкой. Глаза у него были ярко-голубые, сияющие, как ксеноновые лампочки.

– В чем дело, господа? – громко спросил Василий, принужденно улыбнувшись.

– Извините, пожалуйста, вы не могли бы нас подвезти до туркомплекса? – вежливо спросил чернявый.

– Тут всего двадцать километров, – застенчиво добавила его подруга.

– Мы заплатим, – сказал блондин.

– Мы не едем в туркомплекс, – возразил Василий, которому не понравилось, как блондин смотрит на его жену.

Блондин рассмеялся, словно Ложкин сказал что-то смешное.

– А куда же вы едете, если не в туркомплекс? – прищурился чернявый. – Дорога ведет именно туда.

– Или вы на буржуйские дачи? – спросила девушка. – Петь, там же еще дачи есть, дальше по долине.

– На буржуйские дачи? – повторил белокурый наглец.

Он выразительно оглядел потрепанную «Ниву» и покачал головой, красиво разметав по плечам длинные волосы:

– Нет, это вряд ли!

– Да, машина пролетарская. Ребята, если вы дикарями отдохнуть хотите, то тут этот номер не пройдет, – сочувственно сказал чернявый. – В горлышке долины пост, там шлагбаум, обойти его не получится, а без гостевой карточки туркомплекса вас не пропустят. Без гостевых карточек только дачники проезжают, их буржуйские морды охранники знают наперечет.

Супруги Ложкины переглянулись и безошибочно угадали мысли друг друга.

– А у вас есть эти самые карточки? – спросил Василий.

– А как же! – чернявый вытянул из кармана блестящую картонку.

– Садитесь в машину! – велел Ложкин.

С карточками чернявого и его подруги они миновали пост без проблем, даже из машины не выходили: показали в окно картонки, и равнодушный охранник без вопросов поднял перед «Нивой» шлагбаум. Алиса расхрабрилась, высунула голову в окошко и с очаровательной улыбкой спросила сторожа:

– Подскажите, темно-серый «Лендровер» тут давно проехал? Это наши друзья, мы от них отстали и теперь не знаем, куда ехать дальше.

– Почти на час отстали, – охотно ответил охранник.

Он тоже критично посмотрел на задыхающуюся хрипящую «Ниву» и хмыкнул:

– Ну, еще бы, куда вам на этой дряхлой развалюхе против «Лендровера»!

Василий обиделся, а сторож махнул рукой, указывая направление, и сказал:

– Сейчас поезжайте прямо, но у туркомплекса сверните с главной дороги и снова катите вперед. Мостик проскочите, а за ним уже увидите дачи.

– Спасибо! – вежливо сказала Алиса и втянула голову в салон.

Ложкины снова обменялись понимающими взглядами и заговорщицки улыбнулись. «Нива» миновала караульную будку и покатила по заснеженной дороге, стараясь держаться ближе к расчищенной середине.

На заднем сиденье, притиснутый в угол обнимающейся парочкой, коварно ухмылялся белокурый красавец.

9

«Дачкой» Катькин папочка называл свои владения уменьшительно-ласкательно. На просторном участке, окруженном забором из проволочной сетки, имелось несколько капитальных строений, среди них два коттеджа – один побольше, другой поменьше.

Тесниться в одном доме никакой необходимости не было. Андрей Петрович с подругой Зинулей и молодые разместились в двухэтажном хозяйском доме, а гостям предоставили флигель из четырех комнат с кухней. Мы сочли жилище царским, остались очень довольны и начали обживаться. Только Мася никак не хотел уходить со двора. Он вывалился в большой пышный сугроб прямо из открытой дверцы машины и готов был навеки поселиться в снежной берлоге.

Было решено немного отдохнуть с дороги, пообедать, а уж потом идти с лыжами и санками на снежные склоны.

Обед, приготовленный к нашему приезду домовитым мужиком по имени Анатолий с функциями прислуги-за-все, оказался выше всяких похвал, особенно жаркое по-охотничьи. Анатолий сказал, что для его приготовления использовалось мясо дикого кабана, и восторженная Зинуля тут же начала проситься на охоту.

– Ты же не умеешь стрелять, дорогая! – ласково возразил подруге Андрей Петрович.

– Зато ты умеешь! – ответила Зинуля и без промедления поведала присутствующим, как замечательно господин Курихин стреляет по тарелочкам и баночкам.

Разрумянившийся Андрей Петрович пообещал нам продемонстрировать свои таланты после обеда, а Тараскин предложил устроить соревнование, заявив, что он охотник со стажем. В доме были охотничьи ружья и пистолет, но стрельбу решили отложить до окончания послеобеденного тихого часа и по предложению хозяина дома занялись дегустацией редких спиртных напитков из его личных запасов.

К сожалению, принять участие в этом увлекательном мероприятии мне не удалось. Ровно в полдень на мобильник позвонила моя коллега, редакторша Любовь Андреевна. Мы вместе работаем в одной небольшой телекомпании, где у каждого сотрудника, помимо основных служебных обязанностей, есть обязательные общественные нагрузки. Любовь Андреевна, например, отвечает за выход программы наших телевизионных передач в местной газете. Составлять программу – дело муторное, чреватое неожиданными и разнообразными осложнениями, поэтому мы неизменно сдаем ее газетчикам в последний момент, за что и получаем постоянные нахлобучки. По тону Любови Андреевны было похоже, что свою порцию оплеух она сегодня уже получила.

– Леночка! Где анонсы?! – страшным голосом вскричала она, едва я безмятежно аллекнула в трубку.

– Ох! – Все мое благодушие мгновенно испарилось, и на смену ему пришла дикая озабоченность. – Я про них совсем забыла!

– Ты их не написала?! – в голосе старшей коллеги послышалось отчаяние.

– Я напишу! – горячо пообещала я. – Вот прямо сейчас напишу и сброшу вам по электронной почте!

Мысленно я порадовалась тому, что у меня есть с собой «наладонник» и мобильная связь в горах действует нормально.

– Крайний срок – пятнадцать ноль-ноль! – проинформировала меня Любовь Андреевна. – Не успеешь – получим обе по первое число!

Этого она могла и не говорить: наш директор, весьма харизматическая личность по имени Василий Онуфриевич Гадюкин, крут нравом и скор на расправу. Сам он не журналист, вообще не телевизионщик, а бывший директор оптового рынка – личность смутного, как я подозреваю, полубандитского происхождения. Его хлебом не корми, дай только кому-нибудь всыпать по первое число! Особенно любит Гадюкин наказывать провинившихся рублем, производя денежные вычеты из зарплаты сотрудников в пользу собственного кармана. За это наш редакционно-студийный народ Гадюкина очень не любит. Природную глупость и огорчительное отсутствие профессионализма мы бы ему простили, но жадность и подлость – никогда. Однако Василий Онуфриевич наш директор, и его распоряжения приходится выполнять.

Не далее как в минувшую пятницу, часа за три до окончания рабочего дня, Василий Онуфриевич вызвал меня к себе в кабинет и собщил, что у меня отныне будет особое задание.

– Еще одно? – дерзнула спросить я.

Я работаю редактором телевизионной службы новостей, что предполагает изготовление информационных сюжетов. Вдобавок я веду прямые эфиры с разными знаменитостями, сочиняю тексты рекламных роликов и контролирую редакционные запасы сахара. Честно говоря, последняя обязанность – самая трудная, потому что за нашим народом не уследишь. Пока я стою на ковре у директора, мой напарник-оператор Вадик наверняка нагло шарит в ящиках моего стола в надежде найти там сладкий песок, который я поутру конспиративно пересыпала из сахарницы в жестянку из-под детского гранулированного чая «Живот без проблем». Вадика к сахару подпускать нельзя, он ест его ложками прямо из банки, абсолютно не думая о потребностях других людей. Проблемы своего живота занимают его гораздо больше.

– Елена, ты о чем думаешь? – оборвал мои несвоевременные мысли суровый Гадюкин.

– О сахаре! – честно брякнула я.

– Ох, наша жизнь – не сахар! – тяжко вздохнул Василий Онуфриевич, едва не сдув со стола бумаги. – Рейтинг падает, вот беда!

Я внимательно посмотрела на директора. Мне было искренне интересно, понимает ли он, почему падает наш рейтинг. Сам ведь приложил к этому руку!

Директором Василий Онуфриевич Гадюкин стал с полгода назад в результате большого дворцового переворота. Бывшие совладельцы нашей телекомпании разругались в дым и некоторое время шумно, со скандалами и рукоприкладством, боролись за право собственности. В результате победил рынок, с коего и пришел к нам Гадюкин. Обживался он у нас основательно и несуетно, поэтому только месяц назад обнаружил наследство, оставшееся от старого директора. Тот пару лет назад приволок из столицы большую коробку с видеокассетами, на которых в приличном качестве были записаны допотопные отечественные фильмы и мультики, еще черно-белые.

Где экс-директор разжился этим музейным антиквариатом, осталось неизвестным. Коробка долго пылилась в дальней кладовой под грудами мануфактурных изделий, пока экономный рыночник Гадюкин не надумал пустить древние фильмы в эфир.

– Новые кинопродукты нужно покупать за деньги, платить за каждый показ, а это добро можно показывать совершенно бесплатно! – радовался он.

Действительно, лицензия на троекратный показ каждого антикварного фильма лежала в той же коробке. Правда, знающие люди отговаривали Василия Онуфриевича ставить в нашу программу черно-белые раритеты, но он никого не послушал. Старье пошло в эфир и быстро отогнало от экранов добрую половину постоянных телезрителей.

– Хотите, чтобы я подняла рейтинг? Единолично? – спросила я, пытаясь понять, какое же особое поручение вознамерился дать мне предприимчивый директор.

Может, он хочет, чтобы я в паузах между сериями черно-белого кино исполняла стриптиз в прямом эфире? Помнится, нечто подобное было лет десять назад на польском телевидении: там ведущая метеопрогноза сначала раздевалась в кадре до белья, а уж потом одевалась сообразно прогнозу. Говорят, рейтинг у программы был бешеный!

– Совершенно верно, будешь поднимать наш рейтинг! – обрадовался моей понятливости Василий Онуфриевич.

– Как именно? – напряглась я.

Кто его знает, может, он у себя на рынке ловил то польское ТВ на спутниковую антенну?!

– Будешь писать анонсы новых фильмов и мультиков для телепрограммы, – сказал Гадюкин.

– Новых – это хорошо забытых старых? – успокоившись, уточнила я.

– Совершенно верно, – Василий Онуфриевич энергично кивнул, и солнечный зайчик с его зеркальной лысины прыгнул на стеллаж с кассетами. – Пиши увлекательно, так, чтобы народ все бросил и побежал смотреть наш эфир. Вот тебе образец.

Директор вручил мне телепрограмму местного канала, конкурирующего с нашим. Я нашла два кубика текста, обведенных красным маркером, и прочитала с листа:

– «Он был обычным котом. Лежал на печи, ел сметану. Но армия добралась и до него. Смотрите мультипликационный блокбастер «Кот в сапогах»!» Ох, ничего себе! Это они мультик так анонсируют?!

– Дальше читай.

Я послушно прочитала дальше:

– «По ночам Мальвина смотрела одним глазом на звезды и думала о том единственном, но незабываемом поцелуе, который подарил ей Буратино. Смотрите трагикомическую анимационную мелодраму «Золотой ключик»!»

– Хорошо излагают, стервецы! – завистливо вздохнул Василий Онуфриевич. – Заманчиво!

– А я, значит, должна в том же духе анонсировать наши черно-белые древности? – спросила я, еще надеясь, что директор скажет: «С ума сошла? Неужто мы станем с придурков пример брать? Посмеемся и забудем, ха-ха-ха!»

– Ха-ха-ха, «древности», скажешь тоже! – засмеялся Гадюкин. – Тут некоторым фильмам не больше шестидесяти лет, совсем свежачок! Держи список на неделю.

Василий Онуфриевич снова размашисто кивнул, опять подбросив высоко в воздух дрессированного солнечного зайца, и вручил мне список в пять строк.

– Спасибочки, – молвила я, выходя из кабинета. – Чудненькое заданьице, ничего не скажешь!

Вернувшись в редакторскую, я решила подбодрить себя чашечкой крепкого сладкого кофе и выяснила, что банку с сахаром кто-то утащил. Пришлось проводить небольшое расследование, со скандалом изымать неправедно добытое добро у сладкоежки-оператора, бежать в ларек за булочкой… В общем, дел навалилось – невпроворот! Ни одного анонса до конца дня я не придумала и решила, что сделаю это дома, после работы, в спокойной обстановке. А потом просто забыла об особом задании шефа и вот теперь вынуждена была портить себе горный отдых, срочно сочиняя разную бредятину.

Вот почему после обеда, когда Масяня завалился поспать, а взрослые приступили к дегустации кедровой настойки на коньяке у камина в большом доме, я вышла во двор, устроилась на скрипучих качелях и принялась за работу.

Через час все было готово. Благословляя возможности современной цивилизации, я немедленно, не вставая с качелей, с помощью «наладонника» и мобильника вышла в Интернет и оправила свои сомнительные творения на электронный адрес редакции. Потом позвонила Любови Андреевне и сказала, чтобы она проверила почту.

Коллега перезвонила минут через пять, голос у нее был очень веселый.

– Спасибо, Леночка, я все получила! – сквозь смех сказала редакторша. – Анонсы замечательные! Особенно мне понравился этот: «От Занзибара до Килиманджаро его имя известно каждому! Преодолевая немыслимые трудности, он добровольно идет к диким зверям Лимпопо! Смотрите самую первую версию телепроекта «Наши в Африке» – мульт-триллер «Айболит»!» Ты молодец!

– Я старалась, – скромно ответила я.

Выключив телефон, я поторопилась присоединиться к теплой компании у камина, но коллекционного вина мне все-таки не хватило. Зато я сыграла в шахматы с Катериной Курихиной, то есть теперь уже Тараскиной.

Не скажу, что мне очень хотелось сидеть за доской, время от время с глубокомысленным видом передвигая фигуры. Шахматы – игра серьезная, но со стороны порой смотрится довольно смешно, потому что зрителю неочевиден тот умственный труд, которым заняты игроки. Я лишний раз убедилась в этом, пока наблюдала за шахматным поединком Катьки и ее папочки.

Андрей Петрович нервно ерзал на стуле. Разглядывая диспозицию на доске, он перекладывал голову с одного плеча на другое, облизывал губы языком и приговаривал: «Да-да-да, так-так-так!», в такт своим словам притопывая ногой по полу. Он хватался за пешку, тут же ойкал и отдергивал руку, словно фигуры были раскаленными. Чесал в затылке, мучительно кривился, ставил обочь доски локоть, укладывал на раскрытую, как ромашка, ладонь пухлый подбородок и начинал мять его пальцами. Вздыхал, поднимал глаза к небу, спрашивал там у кого-то невидимого: «А вот если слоником шахануть?» Кивал, шаховал, терял слоника, вскрикивал и хватался за сердце.

Наблюдая за этим представлением со смесью жалости и насмешки, я тихо сказала Коляну и Ирке, что Курихину вместо пешек надо ставить на доску рюмки с валериановыми каплями и принимать их по ходу игры. А подруга вдруг хлопнула себя по лбу, как тот же Курихин, и громко вскричала:

– Катюха, отпусти с миром Андрея Петровича, для тебя есть достойный противник! У Ленки-то второй разряд по шахматам!

Народ одобрительно загудел, и меня вопреки воле усадили за шахматный столик. Андрей Петрович с искренней радостью воспринял досрочное освобождение и употребил свою кипучую энергию на организацию «игры века», как назвал наш с Катериной поединок ехидный Тараскин. Хозяин дома объявил, что играть мы будем по всем правилам спортивных соревнований, приволок настоящие шахматные часы и даже заставил записывать ходы.

– Е два – е четыре! Ну, это даже я знаю! – самоуверенно и нагло комментировала Ирка, заглядывая через мое плечо в шахматную шифровку. – А что такое «Ка двоеточие е четыре»? Или это не двоеточие, а знак деления?

– Большая буква «К» – это «конь», – снимая с доски белую пешку, объяснила я. – Таким образом, «Ка двоеточие е четыре» означает…

– Деление коня на четыре части! – сострил Тараскин. – Иначе говоря, четвертование лошади!

– Вовсе нет, как раз с лошадью все в порядке, а запись означает, что конь взял пешку на поле е4, – терпеливо объяснила я.

Разглагольствования окружающих меня здорово отвлекали, а вот Катька была совершенно невозмутима, и первую партию я ей позорно проиграла. Вторую, разозлившись, с блеском выиграла, а третью мы с Катериной, перемигнувшись, быстренько свели вничью, после чего в один голос заявили о желании покинуть душное помещение и подышать свежим воздухом. Как раз вовремя проснулся Масяня и поддержал наше предложение требовательным криком «Гулять! Гулять!».

Остаток дня прошел в веселых хлопотах и подвижных играх на свежем воздухе. В доме было вдоволь спортинвентаря, а также большие запасы теплых носков и перчаток, они оказались особенно востребованы. К вечеру на батарее парового отопления в нашем флигиле рядком сушились мокрые носки, перчатки, варежки, шапки и шарфы. Ротация носков и перчаток осуществлялась беспрерывно, причем никто даже не выбирал, какую пару надеть, главное, чтобы сухую! Мне этот коммунизм в принципе понравился. Я только жалела, что не сумела присвоить одну особенно приглянувшуюся мне пару перчаток – безразмерных, вязаных, с пришитыми изнутри к швам маленькими стальными колечками. Удобно было бы привязать к ним веревочку или бельевую резинку и пропустить ее в рукава Масиной курточки. Правда, перчатки были не подходящего для ребенка цвета – белого. Масе белое на один раз, пришлось бы стирать перчатки после каждой прогулки, запаришься веревочку продергивать то в рукав, то из него.

Вполне благополучно обстояло дело и со сменной обувью. Когда под радиатором выстроились в линию сырые ботинки и сапоги, мы все поголовно переобулись в валенки. Даже Масяне нашлась подходящая пара! Валенки на даче запасливого и предусмотрительного господина Курихина имелись в количестве, достаточном, чтобы снарядить для зимней военной кампании небольшую армию, включая рослых гренадеров и несовершеннолетних сынов полка.

Впрочем, наша небольшая армия быстро разбилась на отдельные отряды. Один, состоящий из Курихиных – Тараскиных, завершил прогулку очень быстро. – Катерина с Вадимом и Андрей Петрович вскоре вернулись в дом.

– Молодые вдвоем побыть хотят, – доходчиво объяснил нам это дезертирство Катькин папочка. – А мне, старику, неохота рисковать на снежных склонах своими старыми костями, в моем возрасте переломы срастаются плохо.

– Кокетничает Курихин, – хихикнула Ирка, проводив ретирующегося Андрея Петровича насмешливым взглядом. – Какой он старик? Ему всего сорок шесть, в прошлом году юбилей отмечали.

– А что до переломов, то господин Курихин с его шарообразными формами меньше других подвержен этой опасности! – ехидно подхватила я.

Действительно, круглый Курихин мог катиться со склона, как мяч, ничем не рискуя. Тем более что горка, на которой обосновался отряд номер два – Ирка, я, Масяня и Дина, – была ровной, пологой, хорошо укатанной. Незадолго до нашего выхода на прогулку Анатолий специально прошелся по ней на небольшом тракторе, который очень понравился Масяне.

– Большой и красивый игрушечный тракторчик! – так ребенок назвал этот механизм.

Ратрак и в самом деле был симпатичный, новенький, ярко-желтого цвета. Громко урча, он утрамбовал свежий снег на горке, а потом съездил в хозяйство и привез нам санки и лыжи.

– Ну, вот, заодно и дорогу к воротам примял, хотя вам, господа отдыхающие, вовсе не обязательно участок кругом обходить! – раздавая желающим спортинвентарь, сказал Анатолий. – Там, за сосенками, калиточка есть, через нее вам гораздо ближе будет к дому идти. С горки спуститесь, в калиточку войдете – и уже во дворе.

– А она открыта будет, калиточка эта? – спросила Ирка.

Вопрос был не праздный. Ворота, в которые мы въехали поутру на машинах и которыми пользовался для выездов ратрак, закрывались крепко-накрепко. Ограда по периметру двора была двухметровая, из стальной сетки в металлических рамах, с колючей проволокой наверху. Вдобавок территорию охраняла здоровенная, с теленка, собака – ньюфаундленд, черный и лохматый, как папаха горца. Чувствовалось, что частное домовладение Курихиных основательно защищено от несанкционированного вторжения.

– Когда тут, кроме нас с Ньюфом, никого нет, я и калиточку на замке держу, – охотно ответил Анатолий. – Но раз уж хозяева приехали, да еще с гостями, придется оставить лазейку открытой, потому как ключей у меня на всех не хватит.

– А собачка ваша со двора не убежит? – машинально поинтересовалась я.

У нас с Иркой есть общая собака, немецкая овчарка Том, в высшей степени свободолюбивое четвероногое. Томка совершенно точно не упустил бы возможность смыться со двора через гостеприимно открытую калиточку!

– Ньюф не убежит, он в вольере сидит, – с сожалением сказал Анатолий. – Столько новых людей во дворе, разве можно собаку без привязи держать!

Прояснив режимные вопросы, мы с Иркой впряглись в санки и потащили на горку Масю. Дина, как большая девочка, тащила свои салазки сама, но кататься на них с горы не спешила. Она использовала возвышенность как наблюдательный пункт: приложив к глазам бинокль, рассматривала суету на лыжном спуске.

– Наших видишь? – в очередной раз втащив на гору санки, спросила я.

Колян, Антон и Зинуля, умеющие кататься на лыжах, с пренебрежением отвергли нашу детскую горку и отправились на обустроенный лыжный склон. Там было полным-полно народу, отдыхающих из туркомплекса, и на расстоянии гора, по гладкому белому боку которой без устали сновали лыжники, походила на сахарную голову, атакованную муравьями.

– Нет, не вижу, они там все одинаковые какие-то! – с сожалением ответила Дина. – Кого тут узнаешь? Все в ярких костюмах, все в шапочках, все в солнечных очках:

– Все с лыжами и все с палками! – съехидничала Ирка.

Она уже успела поделиться со мной своим мнением о Дине, и мнение это было отнюдь не лестным.

В отличие от тусклой Катьки Дина была яркой, как конфетный фантик: синеглазая брюнетка с малиновыми губами и удивительно аккуратными черными бровями, похожими на шнурочки детских ботинок. Украдкой посматривая на красотку, я не увидела на ее лице косметики и решила, что у Дины перманентный макияж. На мой взгляд, это выдавало в ней натуру предусмотрительную. Ирка же назвала Катькину подружку пустоголовой куклой и предположила, что девица из тех, которые любят сидеть на чужой шее, изящно покачивая ножками. Я не стала спорить. Похоже было, что моя подруга права и Дина как раз сейчас высматривает с горы подходящую крепкую шею.

– Ах, сколько их там! – с грустной мечтательностью сказала девушка, продолжая неотрывно смотреть на лыжный спуск.

– Кого, лыжников? – спросила я.

– Миллионеров! – с тоской выдохнула Дина.

– Вперед! – крикнула Ирка и, оттолкнувшись ногами, полетела на санках вниз.

Мася, сидящий впереди, восторженно завизжал. Я с опасением покосилась на «дикие» горы вокруг, страшась схода снежной лавины, которую вполне могли спровоцировать звонкие детские вопли, но никаких пугающих перемен вокруг не заметила и вернулась к прерванному разговору с Диной.

– Каких миллионеров?

– Обыкновенных! – она пожала плечами. – Что, вы не знаете, какие бывают миллионеры?

Я честно задумалась. При слове «миллионер» в памяти всплывали картинки из детских книжек: мистер Твистер, бывший министр, из стихотворения Маяковского и буржуины из гайдаровской сказки про Мальчиша-Кибальчиша. Толстые дядьки в трещащих по швам смокингах и цилиндрах, с дымящимися сигарами в лошадиных зубах. Буржуинские зубы напомнили мне о Тараскине, а их жирные тюленьи бока – о Курихине. Оба, если верить Ирке, знатные богачи. Выходит, правильно живописуют собирательный образ миллионера иллюстраторы отечественной детской литературы! Хотя справедливости ради надо сказать, что мне приходилось видеть и вполне стройных богачей.

– Миллионеры бывают разные, – сказала я, с трудом удержавшись, чтобы не продолжить: «черные, белые, красные», что тоже было бы вполне справедливо, но неактуально для нашего, по большей части – монорасового общества. – Только вряд ли среди той публики, которая оккупировала лыжный склон, их очень много. Скорее, вообще нет. Миллионеры катаются в Альпах.

– Да? – язвительно переспросила Дина. – Посмотрите на эти горные хижины. Сколько, по-вашему, они стоят?

Я окинула взором вереницу и благоустроенных коттеджей, окруженных прочными заборами, которые защищали частную собственность от проникновения, но не от любопытствующих взглядов, устремленных вниз с горы. Коттеджей было дюжины две или чуть больше, и каждый тянул на многие сотни долларов. Приходилось признать, что моя собеседница права: в толпе лыжников на склоне вполне могли затеряться двадцать-тридцать миллионеров – по числу особняков. Хотя нет, наверняка поменьше. Судя по тому, что некоторые дворы основательно занесены снегом, а дым из труб поднимается примерно над половиной коттеджей, часть миллионеров все-таки предпочла Альпы.

– Мама! Ма-ма-а! – на два голоса слаженно запели под горой Ирка и Мася.

– Что? – я заспешила вниз.

Мои детки сидели в сугробе, как два пингвина, только что пережившие снежную бурю. Они были взъерошенные, мокрые, в расхристанных одежках и без шапок, но очень довольные своей судьбой.

– Мама, мы опять промочили ноги! – радостно сообщил мне Мася.

– И штаны! – не менее радостно добавила Ирка. – Ребенок забыл, что хотел в туалет, и от радости того…

– Уписался! – ликующе возвестил ребенок.

– Замечательно, – мрачно сказала я. – Придется идти в дом и переодеваться. Надеюсь, предыдущие штаны уже просохли.

Штаны не просохли, поэтому Масю пришлось посадить под домашний арест. Отсутствующие штаны ему заменил папин шерстяной жилет, полы которого прикрывали ребенку щиколотки, а компанию составил позабытый-позаброшенный Точилка. Мася с кроликом хорошо смотрелись рядом, оба были весьма оригинально экипированы. Мася в длиннополом шерстяном жилете в крупную клетку походил на представителя шотландского клана (типичный МакСяня), а на кролика аккуратистка Ирка напялила младенческий памперс.

– Мы же не можем постоянно ходить за Точилкой с тряпкой и веником, убирая следы его жизнедеятельности! – объяснила мне подруга. – Нехорошо будет, если он испачкает ковры. Пусть немного в памперсе походит, правильно?

Я-то с подругой согласилась, а вот Точилка в памперсе ходить не желал. То ли он стыдился своего наряда, то ли ему было в нем неудобно, но кролик залез под стол и категорически не желал оттуда вылезать. В результате под тот же стол из солидарности залез Масяня, а мне, чтобы приглядывать за приятелями, пришлось устроиться на полу. Проголодавшаяся Ирка ушла в кухню строгать бутерброды, а я придремала на мягком ковре.

Разбудили меня сердитые голоса под оконом. Точнее, не голоса, а громкий шепот на два неопознанных мною голоса. Собеседники переругивались.

– Нельзя ли поласковее? – жарко прошептал один голос.

– Поласковее? Поласковее?! – злобно зашипел другой. – Да скажи спасибо, что я…

– Тише! Не ори под окном! Еще услышит кто-нибудь!

Я невольно заинтересовалась личностями собеседников. Хотя кто-то там у кого-то требовал ласки, на тайное свидание влюбленных это не было похоже. Я уже собралась подняться и потихоньку выглянуть в окошко, когда заметила, что над подоконником с той стороны поднимается что-то маленькое, круглое, белое и пушистое, как кроличий хвост. Помпон лыжной шапочки, не иначе! Видно, один из шептунов опередил меня в намерении глянуть в окошко. Я вновь распласталась на полу, как камбала. Голову прижала к полу и лица того, кто заглянул в комнату, не увидела. Зато и он меня не увидел.

– Там никого нет! – послышалось за окном.

Я благословила Масю и Точилку, на удивление тихо сидящих под столом, а заодно и полумрак, царящий в комнате. Известно, что заглядывать со светлого двора в темную комнату бессмысленно, много не увидишь.

– Мерзавцы вы! – снова горячий шепот.

– Повторяю, это была не моя идея.

– Рассказывай!

– Послушай, мы же договорились…

– Я с мерзавцами не договариваюсь!

– Да? А что же ты делаешь с мерзавцами?

Разговор был чертовски интересный, но совершенно непонятный. Кто мерзавцы, сколько их и чем они, собственно, мерзки? И кому? Вот бы голоса опознать, хоть что-то прояснилось бы… Я уже начала подползать к столу, намереваясь под его прикрытием подобраться поближе к окну, – авось слышимость стала бы получше, но тут совершенно неожиданно проявил активность инертный дотоле Точилка. Только что дремал, безропотно подставляя спинку под наглаживающую его детскую ладонь, и вдруг распахнул глаза, как Спящая красавица после страстного поцелуя принца, зашевелил носом и сиганул из-под стола на мою согнутую спину, а с нее, как с трамплина, на подоконник!

Стукнулись друг о друга потревоженные керамические горшки с незнакомой мне декоративной зеленью.

– Ой, кто это?! – пискнуло за окном.

«Кажется, голос женский!» – подумала я.

– Да заяц это, успокойся!

А заяц, возомнивший себя тигром (похоже, прав был Колян, никакой это не зайцендук, явно диких кошачьих кровей зверюшка!), уже присел на задние лапы, готовясь к новому лихому прыжку. Сообразив, что Точилка нацелился в открытую форточку, я поспешно распрямилась в полный рост и успела захлопнуть окошечко. Между прочим, заметила, что под окном уже никого нет, загадочные шептуны исчезли – наверное, свернули за угол. Одолеваемая любопытством, я хотела метнуться на крыльцо и с него обозреть окрестности, но тут обезумевший Точилка прыгнул в уже закрытую форточку и разбил ее. Вернее, выдавил одно стекло, которое шумно рухнуло внутрь двойной рамы и разбилось уже там. А кролик мягко бухнулся на подоконник, сломав растение в горшке.

– Мамочка, что это дзинькнуло?! – из-под стола полез встревоженный Мася.

– Что тут у вас случилось? – продублировала вопрос прибежавшая с кухни Ирка.

В одной руке у нее был замасленный нож, в другой – недоделанный бутерброд.

– Мозги у нашего кролика дзинькнулись, вот что случилось! – сердито ответила я, хватая чокнутого зайца за уши. – Ни с того ни с сего прыгнул со стола в окно и разбил стекло в форточке! Прям как взбесился! Психопат ушастый!

Озверевший Точилка пучил глаза и раздувал ноздри, как бык на корриде.

– Ты с ним поосторожнее! – опасливо сказала Ирка, опуская нож и полуфабрикатный бутерброд на стол и освободившимися руками снимая с себя кухонный фартук. – Может, и впрямь взбесился! Кто их знает, этих бурундайцев! Тихо, тихо, Точилочка! А вот мы тебе сейчас смирительную рубашечку…

Подруга ловко укутала кролика в фартук так, что получился довольно аккуратный сверток, который она еще перевязала поперек фартучными тесемочками.

– Рулет с крольчатиной! – зло пошутила я.

Неожиданное буйство косого меня напугало.

– Давай-ка от греха подальше изолируем животное от ребенка, – сказала Ирка, боязливо, на вытянутых руках вынося спеленутого кролика из комнаты.

– Мамочка, куда зайчика понесли? – расстроился Мася, цепляясь за ее подол.

– В кроватку. Зайчик устал и хочет спать, – ответила за меня мудрая Ирка.

– А Коля совсем не устал, ни капельки! – тут же отцепившись от ее юбки, сообщил Мася, который, дай ему волю, вообще обходился бы без ночного сна.

– Где бы нам кролика запереть? В одиночном заключении, я имею в виду? – выйдя в коридор, задумалась Ирка.

– Я знаю!

Я сбегала в ванную и притащила оттуда большую плетеную корзину для грязного белья. Она была пустой, так как мы только недавно приехали и еще ничего не успели испачкать.

– Развязать его или пусть временно в путах побудет? – засомневалась подруга.

– Развяжи, – решила я. – В конце концов, даже чокнутый кролик заслуживает гуманного отношения.

Ирка опустила Точилку в корзину прямо в тряпке, а потом резко дернула тесемку и вытащила фартук наружу. В тот же миг я захлопнула крышку корзины. Спустя секунду крышка подпрыгнула, в образовавшейся щели показалась кроличья морда, но я была настороже: легким щелчком по носу сбила Точилку обратно и крепко придавила крышку. Корзина затряслась.

– Ириш, у меня в сумке скотч есть, принеси, пожалуйста! – присев для надежности на содрогающуюся корзину, попросила я.

Она притащила липкую ленту, и мы обмотали ею корзину примерно так, как обвязывают перед транспортировкой торт в коробке.

– Зайка будет спать? – недоверчиво спросил Масяня, глядя на вибрирующую корзину.

– Зайка уже спит! – не моргнув глазом соврала ребенку Ирка. – Он видит во сне, будто за ним гонится серый волк, и поэтому дергает лапками и трясет корзинку. Ничего, сейчас мы оставим зайку одного, он успокоится, и все будет хорошо. Волк его не догонит.

– Как в «Ну, погоди!»? – спросил малыш, хорошо знакомый с традиционными взаимоотношениями зайцев и волков по бессмертному мультику.

– Совершенно верно!

– Коля хочет посмотреть какой-нибудь мультфильм! – тут же сообщил Мася.

С этим никаких проблем не возникло, в доме был исправно работающий телевизор, и среди восьми каналов, принимаемых на спутниковую антенну, разумеется, нашелся и такой, который в данный момент показывал полнометражный мультик. Оставив Масю наблюдать за увлекательными приключениями мамонта, ленивца и тигра, мы с Иркой ушли в кухню, приготовили себе чай и заговорили о душевном нездоровье кролика.

– Может, зря мы пригрели у себя этого полосатого мутанта? – волновалась подруга. – Чокнутый он какой-то!

– Все-то у тебя чокнутые! – укорила я, забыв, что сама совсем недавно назвала Точилку ушастым психопатом. – То ты Катьку в ненормальные записываешь, то Точилку…

– А чего он то тихий, то буйный? – Изображая сначала тихого, а потом буйного кролика, Ирка скроила умильную морду и безвольно свесила ручки перед грудью на манер лапок, а потом дико оскалилась, приставила ладони к голове, имитируя два несимметричных лопушистых уха, и завращала глазами, как пациент с расходящимся косоглазием в ходе демонстрации своего недуга.

– Много мы с тобой знаем о повадках декоративных кроликов непонятного происхождения? – философски вопросила я. И тут же подумала, что не худо было бы залезть в Интернет и просветиться, авось, во Всемирной паутине не один розово-полосатый кролик барахтается. – Может, они так бурно реагируют на какой-нибудь определенный раздражитель? Как коровы на красный цвет или кошки на валерианку?

– А чем вы его раздражали? – заинтересовалась Ирка.

– Не знаю, Масяня гладил его по спинке, а я просто была рядом, – ответила я.

– А! Ну, в твоем обществе действительно иной раз озвереть можно! – съязвила подруга.

Так и не придумав никакого нормального объяснения странному поведению Точилки, мы налегли на чай с бутербродами и вскоре вернули себе хорошее настроение.

– Что ни говори, а жизнь прекрасна и удивительна! – провозгласила Ирка, протягивая руку к тарелке с сандвичами.

Прекрасным, как я поняла, она назвала бутерброды, а удивительным – поведение кролика.

Подкрепившись, я заглянула к Масяне, убедилась, что малыш по-прежнему смотрит телевизор, и пошла в большой дом – к компьютеру, который имелся в хозяйском кабинете на втором этаже. Дверь была открыта настежь, но ни в самом кабинете, ни около него никого не наблюдалось, так что испросить разрешения воспользоваться хозяйским «Пентиумом» я не могла.

Пришлось обойтись без разрешения. Я запустила машину, вошла в Сеть и забила в поисковую строку запрос: «Кролик розовый полосатый». «Яндекс» без промедления выдал мне с десяток более или менее точных совпадений, из которых относительно осмысленными были только три. Столичный бутик на своем сайте предлагал модницам розовые жокейские сапоги с голенищами, отделанными мехом кролика «под тигра». Журнал «От кутюра до гламура» загодя рассказывал на своих страницах об осенне-зимней коллекции будущего года, уверяя читательниц, что в моде будут овчина и кролик, асимметрия, полоски и клетки, а также контрастное сочетание цветов – слива и розовый. Наконец, какой-то маэстро скорняжных дел на персональном сайте делился секретами профессионального мастерства, в подробностях описывая процесс трафаретного окрашивания короткошерстных мехов. На всякий случай я распечатала все три текста на принтере и положила бумажку в карман. Напоследок еще залезла на местный форум и в разделе «Домашние животные» оставила простенький вопросик в лучших милицейских традициях: «Кролик розово-полосатый. Кто видел, кто знает?»

Ирка, ознакомившись с результатами захода в Сеть, слегка встревожилась.

– У меня складывается нехорошее впечатление, будто живых розово-полосатых кроликов в природе не бывает, – сформулировала она. – Они украшают нашу жизнь и быт исключительно в виде меховых опушек и разных-прочих неодушевленных шкурок!

– Трафаретно окрашенных, – поддакнула я. – Честно говоря, я надеялась найти в Интернете справочную статью типа: «Кролик розовый, поперечно-полосатый – редкий, малоизученный вид Кролика Обыкновенного. Небольшая популяция Розово-полосатых Кроликов обитает на острове Борнео. В неволе не размножается, является ценным контрабандным товаром» и так далее, и тому подобное. Тогда хотя бы понятно было, отчего редкое животное так странно себя ведет: спятило вдали от привычных условий обитания.

– Чай, у нас тут не Борнео, – согласилась Ирка, бросив взгляд в окно, за которым высились заснеженные горы.

Беседа о психоэмоциональных особенностях конкретного кролика сдвинулась в область предположений и фантазий и потеряла всякий практический смысл.

Мы еще не знали, что буйное помешательство Точилки не идет ни в какое сравнение с тем, что нас ждет впереди.

10

Новость о том, что в туристическом комплексе нет свободных мест, за исключением пары дорогущих люксов, Ложкины восприняли без восторга, но и убиваться по этому поводу не стали.

– Постараемся вернуть Заю еще сегодня, до наступления темноты. Ну а если не получится, переночуем в машине. Плед у нас есть, не замерзнем, – сказал Василий.

Голос его звучал глухо. Василий как раз нагнулся, с трудом заталкивая в ботинок ногу в двойном шерстяном носке. Прежде чем покинуть теплый салон автомобиля, предусмотрительные Ложкины посильно утеплялись.

– Не хочу я спать в машине! – капризно сказала Алиса.

Развернув к себе зеркальце заднего вида, она надевала шерстяную шапочку. Помимо лица Алисы зеркальце добросовестно отразило фигуру человека, который прошел мимо «Нивы» Ложкиных. Алиса успела узнать белокурого красавца-попутчика и поджала губы. Признаться, ее несколько задело, что в туркомплексе красавец расстался с Ложкиными без видимого сожаления и последнего «прости». Тщеславная женщина успела вообразить, будто желание роскошного блондина прокатиться в их скромном автомобиле было вызвано мужским интересом к ней, Алисе.

– Интересно, куда это он? – пробормотала она, провожая удаляющегося блондина слегка затуманенным взглядом.

Красавец удалялся в сторону, противоположную обжитой территории туркомплекса, но при этом не имел при себе никакого спортивного снаряжения. Впрочем, у Ложкиных тоже не имелось ни лыж, ни досок, ни санок.

– Что ты сказала? – Василий, справившийся с ботинками, вынырнул из-под приборной доски и вопросительно посмотрел на супругу.

– Я говорю: интересно, куда нам идти? – быстренько переиначила свои слова Алиса.

– Решили же уже, что пойдем к подъемнику! – удивился Василий. – Поднимемся на гору, оттуда дачи должны быть видны как на ладони. Найдем двор с «Лендровером» и двинемся прямиком к нему.

Оставив машину на стоянке, Ложкины торным путем в толпе других любителей активного зимнего отдыха двинулись к подъемнику и в легких креслицах вознеслись на гору. Оттуда действительно открывался прекрасный вид на строения внизу, однако «Лендровера» супруги не увидели. Очевидно, заботливый хозяин не бросил машину в открытом дворе, а загнал в гараж. Зато востроглазая Алиса сподобилась разглядеть группу саночников на пологой горушке, идеально приспособленной для безопасного детского катания. С горушки периодически доносился самозабвенный детский визг.

– Это они! – уверенно сказал Василий. – Вчера, когда я подбрасывал к тому дому в Пионерском нашего Заю, я слышал, как верещал внутри пацан. Голос у него, как у Джельсомино. Это он визжит, точно! С мамашей на санках катается.

– С тремя мамашами сразу! – хихикнула зоркая Алиса.

Потоптавшись на горе с полчаса, они дождались, пока женщины с ребенком закончат санное катание, и проследили, на какую из трех десятков богатых дач они удалились.

– Запомни, на участке два красных кирпичных дома под зелеными крышами, – наказала мужу Алиса.

– Найдем, – без тени сомнения заверил ее супруг и зябко постучал одной ногой о другую. – Все, хватит тут торчать, спускаемся.

С горы казалось, что до дачного участка с красными коттеджами под зелеными крышами рукой подать, но на самом деле идти пришлось долго. Пеший марш-бросок непривычных к физкультуре Ложкиных сильно утомил, зато супруги согрелись. К приятным моментам относилось и то, что в ограде нужного дачного участка быстро и без труда обнаружилась калитка.

– Открытая! – обрадовался Василий. – Надо же, как по заказу! Можно подумать, нас ждали!

– Не нас, – возразила Алиса, глядя под ноги. – Смотри, как тут натоптано! Словно солдатский полк прошел!

К калитке с ближайшей горушки вела широкая, хорошо утоптанная тропа. Следы на ней были разного размера, но однотипные, округлые – валеночные.

– Действительно, полк: все отпечатки одинаковые! – удивленно заметил Василий.

– Не все, – снова возразила востроглазая Алиса.

Поперек широкой полковой тропы тянулась одинокая цепочка следов, оставленных спортивными ботинками на рифленой подошве. Ботинки притопали со стороны туркомплекса, потоптались немного под забором и ушли дальше, к небольшому островку хвойных деревьев.

– Вася, сбегай в рощицу, проверь, нет ли там кого, – распорядилась Алиса. – Нам свидетель не нужен.

– Понял, – кивнул Ложкин, послушно сходил в разведку и выяснил, что ботинки и в роще не задержались, ушли себе дальше.

– Похоже, гуляет кто-то вокруг дачного поселка, – рассудил Василий.

– Плохо, что гуляет, – сказала Алиса. – Если пойдет на второй круг, непременно нас с тобой увидит. Я в желтой куртке, ты в красной, на снегу мы заметны, как светофор в степи. Хорошо бы нам как-нибудь замаскироваться.

Она внимательно огляделась по сторонам. Спрятаться можно было разве что в рощице, но от нее до калитки было не меньше двадцати метров.

– Далековато, – с сожалением сказал Василий, проследив направление взгляда супруги и угадав ее мысли. – Боюсь, Зая нас там не учует.

– А мы для него вешки сделаем, – Алиса хитро улыбнулась, пошарила в карманах и тихо чертыхнулась: – Надо же, я забыла платочек! Васюля, у тебя есть? Отлично! Достань и порви его на ленточки.

Полоски материи, щедро смоченные парфюмерной эссенцией, привязали к заборной сетке и ветвям заснеженных кустов таким образом, чтобы получилась пунктирная линия, ведущая от дачи к рощице. С флаконом наголо охотники на кролика засели под елью, лапы которой свисали до земли, образуя подобие палатки. Прекратившийся было снегопад возобновился и усилился, еловый шатер быстро заметало снегом, так что обнаружить спрятавшихся в нем Ложкиных мог только чокнутый кролик, целеустремленно идущий на запах цветущих фиалок сквозь ночь и пургу.

11

В трезвом виде Антон Семендяев был робким, застенчивым и церемонным, как благородная девица, однако после первой же рюмки менялся до неузнаваемости. Тихая, невзрачная куколка превращалась в махаона ослепительной расцветки «пожар в джунглях», после чего манеры и поведение господина Семендяева могли снискать одобрение разве что у завзятых дебоширов, кутил и волокит N-ского гусарского полка.

На трезвую голову Антон категорически отказывался от участия в коллективном посещении сауны, так как стеснялся своей несовершенной фигуры и обмирал от близости красивых женщин, кокетливо замотанных в липнущие к телу простыни. Однако приятель Семендяева – счастливый молодожен Вадим Тараскин – коварно плеснул Антону в кружку с крепким чаем чего-то еще более крепкого, и метаморфоза началась. Семендяев первым провозгласил тост «За милых дам!», после чего беззастенчиво полез целоваться к наиболее милой из них – синеглазой красавице Дине и уже нипочем не желал оставить девушку в покое, даже в сауне лип к ней как банный лист. Пьяный Антон пребывал в глубоком убеждении, что он просто обязан оказывать Дине всевозможные знаки внимания, так как подружка невесты и дружок жениха традиционно составляют на свадьбе вторую пару.

Дина Калошина и в трезвой памяти, и во хмелю твердо знала свою главную жизненную задачу: пленить и окольцевать состоятельного мужчину. Лучше всего, конечно, миллионера!

Трусоватый Антон Семендяев в трезвом виде на миллионера не тянул, но в подпитии гулял с купеческим размахом. К тому же Дина помнила о том, что Семендяев – приятель Тараскина, а Тараскин именно миллионер. Стало быть, и друзья у него богатые!

Дина забыла о том, что сходятся противоположности. Богатый и предприимчивый Вадим Тараскин в студенческие годы дружил с бедным рохлей Семендяевым просто потому, что на фоне приятеля смотрелся особенно ярко, выпукло и героически. После окончания института однокашники виделись редко, и на свадьбу Тараскина Семендяев угодил совершенно неожиданно для самого себя. Приглашение выступить в ответственной роли свидетеля со стороны жениха Антона удивило и даже немного испугало, он не дошел бы до загса, если бы не хлопнул для храбрости рюмочку коньяка. После этого Семендяев готов был самолично венчать всех желающих.

Пьяный Антон был хитер и коварен. Он сообщил Дине, что занимается банковскими делами, но не сказал, что служит кассиром в зале для обслуживания физических лиц. Зато он предложил заинтересованной девушке потрогать подушечки его пальцев, чистосердечно и искренне уверяя ее, что они намозолены в процессе бесконечного пересчета денежных купюр.

– Знаете, как трудно считать доллары? – доверительно шептал бессовестный Семендяев в покрасневшее девичье ушко. – Плотная бумага с ворсинками стирает нежную кожу, как наждачка!

– О-о-о! Бедный Антошенька! – стонала в ответ Дина, мысленно клянясь себе сразу после свадьбы первым делом прикупить для счета бешеных мужних денег специальные защитные перчатки с пупырышками. – Давайте я помассирую ваши пальцы!

– Только пальцы? – капризничал самозваный банкир Семендяев. – Ну к чему эти территориальные ограничения!

– В самом деле! – пробормотала Дина.

Она окинула острым взглядом помещение, поняла, что для полномасштабной релаксации измученного деньгами банкира обстановка не самая подходящая, и деловито предложила Антону перейти в какое-нибудь уединенное место.

Свой уход Дина находчиво замаскировала веселым криком: «А вот кто на улицу, в снегу валяться?» – и выскочила во двор в одной простыне на голое тело. Следом в аналогичном наряде вывалился пьяный Семендяев, которому было уже почти безразлично, где валяться и даже с кем. Поэтому он промахнулся мимо открытой двери коттеджа, в который, минуя мягкие белые сугробы, метнулась соблазнительница Дина, и сунулся в вольер к ньюфаундленду. Огромный черный пес сугубо из вежливости позволил Семендяеву обнять себя за шею, повышенная лохматость которой любвеобильного кассира-банкира нисколько не удивила, ибо он смутно помнил, что преследовал пышноволосую брюнетку.

– Да где же он? – прошлепав босыми ногами по коридору коттежда туда и обратно, Дина вновь выскочила на крыльцо.

Ее суженый, опасно перегнувшись через ограждение вольера, страстно лобзал ньюфаундленда.

– Зоофил, что ли? – обеспокоенно прошептала Дина. Она притормозила, потом широко махнула рукой: – А, черт с ним, пусть зоофил, мне же лучше: после свадьбы он будет жить своей личной жизнью, а я своей!

Приняв решение, Дина спустилась во двор и решительно разлучила милующихся, бестрепетно подставив под бессистемные и хаотические поцелуи Антона собственное лицо. Семендяев подмены не заметил и без возражений переместился в дом, но там вдруг решительно воспрепятствовал попытке Дины утащить его в комнату с кроватью и с криком: «В уединение! Только в уединение!» поволок ее в самое уединенное помещение дома, а именно: в кладовку.

Никакой постели там, естественно, не было, но предприимчивую Дину это не смутило. Высмотрев в полумраке неосвещенной каморки большой закрытый ящик, она решительно взгромоздилась на него и призывно улыбнулась кавалеру. А того и призывать не пришлось, он уже был готов на все.

– Кр-расавица! – зверски прорычал Семендяев, наваливаясь на Дину, и тут под ним что-то пугающе хрустнуло.

– Прости, дорогая! – виновато пробормотал Антон, втайне гордясь своей медвежьей силой. – Кости целы?

– Кости – да, а вот ящик…

Под неумолкающий хруст и треск Дина неохотно слезла с коробки, оказавшейся при ближайшем рассмотрении большой плетеной корзиной с крышкой.

– Она трясется или это мне кажется? – глядя на раскачивающуюся и трещащую корзину, растерянно пробормотал Антон.

– Там кто-то есть! – испуганно прошептала Дина, со страху разом охладев к любовным играм.

– Отодвинься, дорогая, я посмотрю! – выпятив куриную грудь, сказал отважный Семендяев.

Посмотреть не получилось, потому что корзина упорно не желала открываться. Причины этого явления изрядно нетрезвый Семендяев не понял, а прозрачный скотч, опутавший корзину, в потемках не разглядел.

– Стой здесь, я сейчас! – велел он Дине.

Раскачиваясь, как матрос на палубе судна в штормящем море, Антон пробежался в кухню и вернулся обратно со специальными ножницами для разрезания жареной птицы.

Героически настроенный Семендяев не желал пасовать перед какой-то паршивой корзиной! Крякнув, он вскрыл крышку корзины куриным секатором и, с пистолетным треском перекусывая своим орудием ивовые прутья, старательно вырезал небольшое кривое окошко.

– Держи! – коротко сказал герой, вручая окаменевшей Дине секатор, после чего отважно и даже безрассудно сунул руку в щетинящуюся прутьями дыру.

Намозоленная чужими деньгами длань Семендяева в корзину прошла легко, а вот из нее выбираться не спешила.

– Мягкое! – с удивлением рек Антон, нащупав на дне корзины пушистую спину кролика Точилки. – И… бумажное, что ли?

Со слабым треском бумажное отделилось от мягкого, Семендяев вытащил руку из дыры и с неописуемым удивлением рассмотрел свою добычу.

– Что это? – простодушно изумился он.

– Это памперс, – взглянув на мягкий ком, машинально ответила Дина. Она была очень хорошо знакома с данным предметом младенческой гигиены благодаря наличию младшей сестренки. – Судя по виду, он использованный!

– Да? – продолжал недоверчиво удивляться неискушенный Семендяев. – А… кто его использовал?

Тут кролик Точилка в высоком прыжке прянул вверх и бесславно застрял в дыре, явив миру только ушастую голову и передние лапы. Задние конечности кролика яростно скребли внутренние стенки корзины.

– Ба, да это заяц! – страшно обрадовался Семендяев, уже успевший вообразить себе ужасную картину: младенца-подкидыша, сиротеющего на дне бельевой корзины.

Особенно напугала его ненормальная мохнатость предполагаемого дитяти. Такую мягкую шерстистую спину мог иметь разве что потомок снежного человека. С учетом того, что снега вокруг было много, вероятность присутствия поблизости снежных людей не исключалась, только представлялось маловероятным, что йети пользуются памперсами. Увидев кролика, фантазер Семендяев неудержимо возрадовался:

– Обожаю зайцев!

Он порывисто выдернул кролика наружу и от полноты чувств начал его тискать и громко, с голодным чавканьем целовать в уши.

– Точно, он зоофил! – утвердившись в своих худших предположениях, прошептала Дина.

В этот момент Антон Семендяев, к которому одновременно с душевным спокойствием вернулось желание плотских утех, сделал попытку направить приостановленный процесс межполового общения в прежнее русло. Он, как ему показалось, тактично начал издалека: подмигнул девушке и игриво сказал:

– Между прочим, белый заяц – символ журнала «Плейбой»! Он та-акой эротичный! И по этим самым делам вне конкуренции!

Безошибочно догадавшись, какие именно дела имеет в виду раскрасневшийся Семендяев, Дина слегка попятилась и глупо спросила:

– Вы что… и с зайцами это самое делаете?

– Ха! – ухарски хохотнул сексуально озабоченный кассир, вспомнив, как он однажды принимал крупный денежный вклад в белорусских «зайчиках». – Знали бы вы, сколько их через меня прошло! Тыщи!

– Маньяк! – вскричала Дина, в порыве естественного человеческого негодования временно забыв цель своей жизни.

В этот момент ей казалось, что какой-нибудь мелкий банковский служащий с нормальной ориентацией предпочтительнее миллионера-извращенца. То есть трезвый Антон Семендяев имел реальные шансы на успех!

Увы, он этого не понял, да и Дина о своих мыслях не распространялась. Она уронила секатор на ногу «маньяка», вырвала из лап Семендяева несчастного кролика, выскочила из кладовки, вихрем пронеслась по коридору и вылетела из дома во двор, громко хлопнув дверью.

– Бедненький маленький зайка! – причитала добрая девушка, быстро перебирая босыми ногами по заснеженной тропинке к сауне. – Злой дядька миллионер хотел тебя обидеть, но я тебя спасу, ты не будешь новой жертвой его грязных домогательств, не волнуйся!

Кролик, однако, волновался, и чем дальше, тем сильнее. Слабый аромат цветущих фиалок, распространяющийся в воздухе вопреки снегопаду, достиг ноздрей Точилки. Кролик бешено забился и, оцарапав голую руку Дины коготками, вырвался из девичьих объятий.

– Стой! Куда? – крикнула Дина.

Неблагодарное животное, сверкая пятками, беззвучно кануло во тьму и растворилось в ночи.

– Да пошел ты! – обиделась она. – Надо же, одни психи кругом…

Потерянно постояв в сугробе, девушка зябко передернулась, стряхнула с себя снег и поспешила присоединиться к теплой компании в жаркой сауне.

Отставной генерал Ефим Михайлович Мариманов в высоких, выше колена, валенках гулял по заснеженной тропинке вокруг дачного поселка со своей собакой Люсей. Это была их дежурная вечерняя прогулка, оздоровительный моцион, который Люся люто ненавидела.

Собачья жизнь таксы Люси по большей части проходила в комфортабельных условиях большого, теплого и удобного генеральского дома. Люся вволю спала, много и вкусно ела, и на шестом году жизни эти излишества ей аукнулись. Такса разжирела, округлилась, приобрела большое сходство с северным тюленем, и лай ее в тех редких случаях, когда Люся имела повод быть чем-то недовольной, стал неприятно напоминать хрюканье.

Приглашенный любящей хозяйкой ветеринарный врач назначил собаке диету и настоятельно рекомендовал посильные физические нагрузки. Супруг любящей хозяйки генерал Мариманов по случаю вспомнил славное прошлое и вызвался привести раздобревшую таксу в хорошую форму. Невзирая на протесты мягкосердечной супруги Ольги Сергеевны, он взялся за лентяйку Люсю, как за армейского новобранца, и проходил с ней слегка видоизмененный курс молодого бойца. Владеть оружием Люсю генерал не учил, но в марш-бросок по пересеченной местности гонял ежевечерне.

Пробираясь по грудь в снегу, коротконогая толстая Люся злобно морщила нос и чихала, когда на него садились снежинки.

– Рядовой Люсин, четче шаг! – покрикивал на кособоко переваливающуюся собаку Ефим Михайлович. – Дыши ровней, сопи в две дырочки и не гавкай!

Люся не гавкала, но зубы щерила. Будучи приличной собакой, она не могла себе позволить развернуться и тяпнуть Ефима Михайловича за ногу, но не посещавшая благонравную таксу со времен ее щенячьего детства мысль о том, чтобы сожрать в ночной тиши генеральскую тапку, уже не казалась ей крамольной.

– Раз-два, раз-два, за-пе-вай! – голосом правофлангового скомандовал между тем старый генерал и сам же хрипло затянул:

– Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины… – Куда именно пойдут машины, Ефим Михайлович запамятовал, поэтому слово пропустил. – В тра-та-та поход! Когда великий день войны настанет и нас в атаку Родина пошлет!

– Да пошел ты! – прокричал в отдалении звонкий женский голос, и Мариманов от неожиданности остановился.

Он, конечно, не подумал, что это Родина посылает кого-то в атаку или даже в тра-та-та поход, но совпадению удивился и замер, удивленно всматриваясь в чужой двор, откуда и послышался голос. Сквозь металлическую сетку ограды Ефим Михайлович видел главным образом заснеженную пустошь заднего двора и темные туши строений, ориентированных к нему тылом. Впереди, на расчищенном участке между зданиями, было светло, горели фонари и гирлянды разноцветных лампочек.

Мариманов задумался, пытаясь сообразить, какой нынче праздник, но подходящего календарного торжества не вспомнил. Люся, у самого носа которой оказался тряпичный бантик, источающий мощное фиалковое амбре, затрясла головой и шумно чихнула.

– Будь здоров, Люсин! – машинально сказал генерал и тоже шевельнул носом. – Никак, весенними цветами пахнет? Неужто Восьмое марта на носу? Или народ загодя к празднику готовится?

Он снова посмотрел сквозь ограду на празднично иллюминированный двор, и в этот момент на белом снежном поле сама собой – как стрелка на чулке – стремительно образовалась канавка, дотянувшаяся почти до забора. Затем в воздух взмыл пушистый ком! Мариманов машинально отшатнулся, гигантский снежок перелетел через его плечо, обалдевшую таксу и тропинку и шумно бухнулся в куст. Люся отмерла и залилась остервенелым лаем.

– Кошка это была, что ли? – удивился близорукий Ефим Михайлович. – Ну, тогда все правильно, весна на дворе. Кошку не обманешь, она весну чувствует и сразу же гулять бежит!

Люся, облаивая вдогонку гулящую мартовскую кошку, сердилась и дергала поводок.

– Ладно, рядовой Люсин, пошли в казарму, – неожиданно смягчился старый генерал, подпадая под обаяние примстившейся ему весны. – И смотри под ноги, если увидишь фиалки— сигнализируй! Нарвем букетик для твоей хозяйки.

– Что за пень торчит на дороге? – сердилась Алиса Ложкина, выглядывая из-под раскидистой ели. – Уходи, уходи, старый хрыч!

Старый хрыч Ефим Михайлович Мариманов, фальшиво насвистывая и старательно ковыряя валенками снег на предмет первоцветов, неторопливо удалялся от дачи, с которой благополучно бежал Зая. Довольно улыбающийся Василий Ложкин осторожно застегнул куртку и выбрался из елового шатра. На животе у него бугрилась большая выпуклось: под курткой Василий спрятал кролика. Усмиренный Зая лежал тихо-тихо, блаженно нюхая парфюмерный флакон.

– Все, утопал старый! Пошли! – скомандовала Алиса.

Хоронясь за деревьями, похитители кролика вышли на тропинку и торопливо зашагали по ней в сторону туркомплекса.

Генеральша Мариманова, стоя у окна, нетерпеливо высматривала Ефима Михайловича и Люсю, которым пора было уже вернуться домой с затянувшейся прогулки. Ольга Сергеевна переживала за старика мужа и нежную любимицу таксу, потому что снегопад усилился, а Ефим Михайлович поленился надеть теплый тулуп, ушел в спортивной куртке на рыбьем меху. Про Люсю и говорить нечего было, собаку старый дурень увел на променад вообще голой и босой. Даже попонку на нее не накинул, сказал – пусть закаляется!

Нервничая, Ольга Сергеевна заломила руки и пробежалась по комнате, из-за чего пропустила, когда Ефим Михайлович с Люсей вошли во двор. Она все еще стояла у окна, а генерал уже шагнул в комнату, фыркая, как собака после купания, и весело сказал:

– Ольга! Опять к стеклу приклеилась?

– Фима! Что так долго? – всплеснула руками генеральша. – Я же беспокоюсь! Вечер уже на дворе, мороз, и снег повалил, как пух из дырявой перины!

– Да не волнуйся ты, непоседа! – по-весеннему настроенный Ефим Михайлович улыбнулся и игриво ущипнул пышную супругу за щечку. – Отличная мартовская погода! Смотри, даже беременные бабы гулять не боятся!

Ольга Сергеевна послушно посмотрела в окно. По тропинке мимо решетчатой ограды генеральской дачи быстро прошли две женщины, одна, пониже ростом, в желтой куртке, другая, повыше, в красной. Та, что в красном, явно была в положении. На ходу она бережно придерживала руками выпирающий живот, и даже на расстоянии было видно, как светло и радостно она улыбается.

– И куда торопится, чего бежит? – укоризненно покачала головой умудренная жизненным опытом генеральша. – На седьмом-то месяце беречься надо бы!

Беременный кроликом Василий Ложкин в сопровождении супруги Алисы поспешал к оставленной на стоянке «Ниве», еще не зная, что снежный завал перекрыл единственную дорогу, ведущую из горного приюта в большой мир.

12

Уже в сумерках мы большой веселой компанией посетили сауну, где все ели шашлык и многие пили красное вино. Собственно, трезвенниками были только Масяня и я, вынужденная за Масяней присматривать. Ребенок у нас шустрый, а тут он еще пришел в особый восторг от того, что сразу за зимними играми на снегу последовало купание в по-летнему теплой воде. Температуру воды в бассейне сауны довели до двадцати восьми градусов в специальном расчете на малыша. Взрослые еще пользовались душем и джакузи, а также валялись в свежем снегу, которого становилось все больше.

Благожелательно приглядывая за тем, как Мася включает-выключает в бассейне искусственный водопад, норовя неожиданно обрушить поток воды на плечи и головы купальщиков, я одновременно наблюдала за присутствующими. Кто сказал, что трезвому среди пьяных должно быть скучно? Я, наоборот, забавлялась.

Особенно интересно было смотреть на Дину и Антона, которые демонстрировали стремительно возрастающую взаимную симпатию. Свидетели свадебной церемонии вели себя так, словно сами вот-вот собирались составить новую ячейку общества. Глядя на них, легко можно было обознаться, кто тут жених и невеста, потому что настоящие новобрачные демонстрировали анекдотический финно-угорский темперамент. Соответствующий случаю анекдот мне потихоньку нашептал Колян:

– У финна спрашивают, что ему больше нравится – Новый год праздновать или сексом заниматься? А он подумал с полчасика и медленно так отвечает: «Но-вый год луч-ше, по-то-му что ча-ще!»

Анекдот был бородатый и не особенно смешной, но зато актуальный. Вадим и Катерина держались так ровно-безразлично, что можно было подумать – в их случае даже високосный год случается чаще, чем секс. Впрочем, я уже знала, что Катька – великая притворщица, и не исключала вероятности того, что наедине с молодым мужем она демонстрирует бурный латиноамериканский темперамент.

Кто выглядел бесконечно довольным и в высшей степени радостным, так это папочка Курихин. В банном облачении, состоящем из пары простынь, Андрей Петрович снова смахивал на огородный овощ, на этот раз – на капусту, но простецкий вид не мешал ему быть душой компании. Курихин один за другим провозглашал замысловатые тосты и потешал гостей бесконечными историями из своей жизни. Истории были сплошь героико-драматические, в них господин Курихин в одиночку противостоял многочисленным и разнообразным недоброжелателям: деловым конкурентам, налоговикам, гаишникам и так далее. Всех без исключения представителей вражьей силы Андрей Петрович называл мерзавцами, похоже, это было его любимое ругательство.

Разумеется, я вспомнила случайно подслушанный разговор двух сердитых шептунов, один из которых тоже все время поминал неких мерзавцев. Этой шипящей личностью вполне мог быть Курихин, он очень рано вернулся с прогулки. А на роль шептуна номер два, по моим расчетам, претендовали Тараскин, Катерина, Дина, которая досрочно закончила санное катание, лишившись компании в лице Ирки, Маси и моем, а также Анатолий. Он вообще никуда не уходил с дачи, хлопотал по хозяйству. Впрочем, кандидатура Анатолия казалась мне сомнительной. Вряд ли кто-то из хозяев или гостей стал бы запросто разговаривать с прислугой на «ты».

Сама не знаю, почему я вообще об этом думала. Наверное, по причине вынужденной трезвости не смогла в полной мере проникнуться общим весельем. Наконец муж мой это почувствовал и самоотверженно предложил:

– Давай, Кыся, теперь ты выпей с народом, а я пока присмотрю за детьми!

Из сказанного я сделала вывод, что наш единственный ребенок в глазах нетрезвого Коляна как минимум двоится, и остереглась доверить ему малыша. Правда, вина все-таки выпила. Оно в личных погребах алкогольного короля Курихина было отменное, сплошь коллекционные образцы.

Ближе к ночи небо ненадолго прояснилось, снегопад прекратился. Этот момент был признан идеально подходящим для огненной потехи. Тараскин привез с собой из города большой набор пиротехники и обещал яркое зрелище, о чем за иными развлечениями дня и вечера едва не позабыл. Вспомнил только, когда неутомимый народный сказитель Курихин завел рассказ о мерзавцах-«эмчеэсниках», которые должны расстреливать лавиноопасные склоны из пушек, а они не расстреливают, так что дорогу заваливает два-три раза за сезон, из-за чего любители зимнего отдыха то и дело застревают на высокогорье сверх намеченного. В этот момент у меня возникло нехорошее предчувствие, что мы разделим их судьбу, но я не успела поделиться своими страхами, потому что Тараскин звонко шлепнул себя по лбу и вскричал, обнажив в широченной улыбке тридцать два зуба:

– Трам-тарарам! А не пора ли и нам пострелять из ракетниц?

Участники увеселительного мероприятия дружно высказались в том духе, что пострелять можно, почему бы не пострелять? Хоть из ракетниц, хоть из китобойных пушек! Замотанные в простыни, присутствующие в сауне являли сходство с древними римлянами не только по части экипировки. Народ наелся хлеба (с шашлыком и многочисленными закусками) и страстно жаждал зрелищ. Так что сауну мы вскоре покинули. Оделись сообразно национальным традициям и погоде и сгруппировались во дворе.

– Господа, дамы и дети, прошу никого не расходиться! – призвал всех затейник Тараскин, вытаскивая из багажника своего внедорожника здоровенную коробку с фирменной наклейкой магазина фейерверков. – Огненная потеха состоится через пятнадцать минут! Подождите немного, уверяю вас, шоу того стоит!

Вообще-то нам всем и так уже было весело. Сауна, шашлык, вино! Даже Масяня захмелел, хотя ребенку, конечно, спиртного не наливали, ему хватило пьянящего горного воздуха. Катерина тоже пила крайне мало и кривилась от каждого микроскопического глотка прекрасного шампанского, как будто это был уксус. А все остальные резвились, кто во что горазд. Я, Ирка и Масяня с визгом и хохотом играли в веселую подвижную игру «Поросячий хвост». Розовый и мягкий, как парная брюква, Андрей Петрович, проникновенно глядя на курящуюся дымом трубу и сложив руки перед грудью, точно оперная дива, прочувствованно выводил неверным голосом:

– Пое-едем, красо-отка, ката-а-а-а-а… Ца!

В ответ на это залихватское «Ца!» Колян с интонациями старого одессита каверзно восклицал:

– Ламца-дрица-ум-ца-ца! – и задорно хлопал себя по коленкам.

Проспиртованный, как пьяная вишня, Антон Семендяев почему-то возжелал исполнить танец маленьких лебедей, для чего косноязычно, в основном жестами, вербовал желающих в балетную труппу. Идея хореографических упражнений на свежем воздухе увлекла только жизнерадостную Зинулю, она с готовностью приобняла маленького лебедя Семендяева за талию и правой ногой замахнулась на канкан, после чего обе пьяные птицы рухнули спиной в снег, снискав этим пассажем бурные аплодисменты присутствовавших балетоманов.

Фейерверк впечатлил даже Катерину, которая весь вечер упорно не желала соответствовать классическому образу счастливой невесты, так и ходила с отрешенным видом, прислушиваясь к голосам космоса и выжидая случай смыться от нашей шумной толпы куда-нибудь в астрал. Она сделала только одну уступку традиции: оделась в белое. Только валенки на ней были серые, а все остальное – куртка, штаны, шапка, шарф и даже перчатки – соответствовало цвету наряда невесты. В белом кислая Катерина походила на Снегурочку в стадии глубокого анабиоза. Однако, когда в бархатное звездное небо с воем и свистом полетели шутихи, даже Катька перестала тренировать кожное зрение и вперилась в расцвеченный яркими красками небосвод.

Что тут началось! Восторженно визжал Масяня. Зинуля, молотя ногами по снегу, руками крутила фиги и кричала что-то нелестное в адрес молокозаводчика Пархоменко, предлагая ему выкусить и утереться. Семендяев из своего сугроба громко вскрикивал:

– Е-мое! Е-мое! Е-мое! – И было непонятно – то ли он так однообразно восторгается, то ли приветствует фейерверк громкой икотой.

– Вау! – орал Колян, от полноты чувств часто встряхивая меня за плечи. – Кыся, смотри, какая красота!

Я смотрела, остальные тоже, и все глядели не друг на друга, а только вверх. Как выяснилось несколько позже – напрасно.

Огненная потеха закончилась минут через двадцать. Наполовину оглохшие, с плавающими в глазах радужными бликами и примерзшими улыбками, зрители шоу начали приходить в себя и обмениваться впечатлениями. Кто-то уже потянулся в тепло, в большой дом, где сразу же призывно зазвенели бокалы. Ребром встал вопрос: «За что пьем?», и все стали оглядываться в поисках главного специалиста по тостам – Андрея Петровича Курихина.

Тут-то и выяснилось, что хозяина дачи с нами нет. Его пошли искать и нашли по дворе, в затоптанном валенками снегу. Андрей Петрович лежал на спине, раскинув руки, словно желая обнять огромное многозвездное небо.

– Андрюша, фейерверк закончился, вставай! – смешливо крикнула с крыльца Зинуля.

– Да он небось уснул! – предположил Тараскин.

Однако Курихин не спал и не любовался ночным небосводом. Глаза его, правда, были открыты, губы улыбались, но лицо уже утратило интенсивный розовый цвет, а между бровями краснело небольшое аккуратное пятно.

– Е-мое! – в тишине, последовавшей за этим открытием, недовольно гаркнул Семендяев.

Зинуля жалобно взвизгнула, а потом в первый раз за день замолчала, потому что хлопнулась в обморок. Катерина побледнела, села на пол и закрыла глаза, но сознание не потеряла, губы ее шевелились. Не знаю, что она шептала, может, молилась, может, проклинала убийцу. Тараскин с перекошенным лицом и белыми глазами персонажа с картины Модильяни с присвистом повторял:

– Кто с-стрелял? Кто с-стрелял?

При этом он шарил по лицам окружающих пугающим пустым взглядом, словно всерьез надеялся, что кто-то выступит вперед, ударит себя кулаком в грудь и публично покается в убийстве.

С признанием никто не спешил, но зато у всех вдруг нашлись важные и неотложные дела. Я поспешила увести в дом Масяньку, который, к счастью, ничего не понял. Могучая Ирка подхватила на руки и понесла следом за нами обморочную Зинулю, а о Катьке проявила заботу ее подружка Дина. Поскольку я направилась в отведенный нам флигель, все остальные машинально потащились следом, так что вскоре женщины и дети сгруппировались в доме, а мужчины – Тараскин, Колян и Семендяев – остались во дворе. В окошко я видела, что они довольно долго бессмысленно стояли около мертвого Курихина и Вадим звонил куда-то по мобильному.

Прибежал Анатолий, увидел мертвого хозяина дачи, почесал в затылке и спокойно, деловито принялся наводить посильный порядок. Сбегал куда-то за куском брезента, накрыл тело, отогнал подальше друзей и знакомых покойного и тоже принялся звонить по телефону. Я подумала, что поведение Анатолия выдает в нем человека бывалого, привычного ко всему. К тому же Анатолий единственный среди присутствующих, если не считать Масю, был трезв. Это вызывало определенное уважение и внушало некоторую надежду на то, что ситуация будет взята под контроль. Сегодня Анатолий весь день был с нами и проявил себя как человек надежный, мастер на все руки. Он и на кухне хлопотал, и баню топил, и шашлык жарил. Фейерверк, кстати говоря, тоже запускал он.

– Ирка, присмотри за Масянькой! – попросила я.

Неистребимое журналистское любопытство гнало меня на место событий.

Анатолий и в самом деле оказался мужиком толковым. Закончив телефонный разговор, он отогнул край брезента, присел и заглянул в лицо убитого так внимательно, словно надеялся услышать от хозяина какие-то инструкции. Курихин, ясное дело, молчал, как покойник, каковым он и являлся, но Анатолий все-таки сделал некоторые выводы. Поднявшись, он устремился к дровяному сараю, бросив через плечо:

– Сдается мне, стреляли оттуда!

Проваливаясь в снег, спотыкаясь и наступая друг другу на пятки, Колян, я и несколько протрезвевший, но ужасно неустойчивый Семендяев побежали следом за Анатолием. Деморализованный Тараскин остался у тела и тупо рвал на себе волосы. На плечах идущего первым Анатолия наша птица-тройка ворвалась в бревенчатую крепость.

– Стоп! Задний ход! – гаркнул Анатолий.

Колян попятился и наступил мне на ноги. Я попятилась и уронила в сугроб самопадающего Семендяева. За широкими спинами мужа и Анатолия я ничего не видела, поэтому ввинтилась между ними. Зачем, спрашивается? Нажила себе лишний ночной кошмар!

За поленницей, как за бруствером окопа, тихо-тихо лежал еще один гражданин с простреленной головой.

– Кто это? – спросила я.

Мне никто не ответил. Второй покойник выглядел гораздо хуже, чем Андрей Петрович, у которого только маленькая аккуратная дырочка во лбу образовалась. У этого незнакомца не было половины головы! В правой руке трупа имелся пистолет, который Анатолий опознал как хозяйский, то есть принадлежавший Курихину.

– У него щечки красного дерева! – объяснил он.

– У кого щечки? – непонятливо переспросила я, коротко взглянув на мертвое тело и тут же малодушно отвернувшись.

Красного там было очень много, но разглядеть щечки и иные челюстно-лицевые подробности уже не представлялось возможным.

– У пистолета щечки! – с нескрываемым раздражением объяснил Анатолий. – Боковины! У таких пистолетов они пластиковые, точнее, эбонитовые. Этот конкретный «ТТ» побывал в огне, щечки у него и сгорели, их заменили на другие – деревянные. Старый пистолет, памятный, его дед Андрея Петровича с войны принес.

– Старый, старый, но мощный, – укоризненно пробормотал Колян.

– Есть еще порох в пороховницах! – подтвердила я.

– Так я сколько раз говорил Андрею Петровичу: запирайте вы двери в доме, не при коммунизме ведь живем! – заворчал Анатолий. – Из открытой хаты у нас только ленивый чего-нибудь не стырит!

Он с большим неодобрением посмотрел на неленивого незнакомца, стырившего из открытой хаты пистолет, и сказал еще:

– Сдается мне, этот тип себе в рот выстрелил. Сначала Андрея Петровича убил, а потом себя.

– А мне сдается, что в промежутке между этими двумя событиями гражданин что-то праздновал, – Колян указал на пустую бутылку шампанского, посверкивающую недалеко от трупа.

– Может, он еще до убийства пил? – возразила я, ощутив внезапный и непреодолимый порыв поиграть в сыщика.

– Ты соображаешь, что говоришь? – муж невежливо покрутил пальцем у виска. – До первого выстрела он не пил, иначе рисковал бы не попасть Курихину точно в лоб! А вот чтобы попасть самому себе в рот, большого стрелкового мастерства не надо. Он мог напиться, чтобы решиться спустить курок. Под наркозом-то оно, наверное, легче.

– Психолог! – фыркнула я. И спросила Анатолия: – А где конкретно в доме был пистолет?

– Висел на стене в кабинете, на красно-белом персидском ковре.

– Классика жанра! – заметил Колян.

– То есть? – переспросила я, почесав переносицу.

– Закон театра: если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем действии оно непременно выстрелит! – объяснил Колян.

– А если не висит? – пробормотала я.

Я совершенно точно помнила, что никакого оружия на стене в кабинете не было! Во всяком случае, в тот момент, когда я общалась там с хозяйским компьютером. Пока «Яндекс» шукал у себя в закромах полосатых кроликов, я любовалась тем самым красно-белым ковром, и никакие стилистически чуждые предметы вроде пистолета «ТТ» не закрывали мне затейливый узор из персидских огурцов. Выходит, убийца проник в дом среди бела дня? Поразительная дерзость!

Позади нас в снегу шумно заворочался Семендяев. Восстав из сугроба, он нетвердой походкой приблизился к нам, заглянул за поленницу и выдохнул:

– Е-мое!

– Вы его знаете? – спросил Анатолий.

– Нет! А кто это? – поинтересовался Семендяев.

– Второй труп, – сказал Колян.

Я толкнула его локтем в бок. Чего глупости говорить? Мужняя реплика ничего не проясняла, разве что демонстрировала хороший навык Коляна к устному счету.

– Так, – сказал Анатолий и остро огляделся: – А кто ж у нас теперь за старшего? По идее, Вадим Иванович. Надо его позвать, пусть будет в курсе.

Примороженный Тараскин при виде второго трупа неожиданно ожил, сделал большие глаза и громко произнес:

– Е! – тут он покосился на меня и закончил, как Семендяев:

– Мое!

– Знаете его? – спросил Анатолий.

– Не припоминаю, – как-то уклончиво ответил Вадим. – Надо бы забрать у него оружие.

– Не волнуйтесь, он больше не будет стрелять, – с нервным смешком успокоил его Колян.

– Лучше ничего не трогать, пусть менты сами все посмотрят, – сказал Анатолий.

– А будут менты? – вполголоса спросила я у мужа.

– Обещали быть парни из охраны туркомплекса, – ответил он. – А опергруппа из райцентра приедет только утром.

– Фиг она приедет, пока перевал не расчистят! – сердито возразил Анатолий. – Столько снега навалило, что ни к нам проехать, ни от нас выехать, это я вам, как местный житель, совершенно точно говорю, уже не в первый раз такая петрушка.

– Так мы, выходит, тут застряли? – смекнула я. – Весело!

Веселья, конечно, больше не было никакого. Праздничную иллюминацию, которая в сложившейся ситуации была неуместна, погасили, музыку выключили. Бесполезно сгорела куча дров в мангале, который хотели задействовать еще разок, даже мясо для второй партии шашлыка замариновали.

Не усидев дома, прибежала Ирка. Она чудесным образом уложила спать Масяню, снулую Зинулю оставила на Дину, а апатичную Катерину привела с собой. Я хотела отругать подружку за то, что она притащила Катьку, но оказалось, что смысл в этом был. Увидев самоубийцу, молчальница Катерина обрела дар речи. Сказала она немного, всего пару раз повторила: «Нет! Нет!», но зато с большим чувством. Анатолий воззрился на Катерину с новым интересом и открыл рот. Полагаю, он хотел задать Катьке дежурный вопрос: знает ли она этого типа, но не успел. Тараскин, который при виде неожиданного оживления молодой супруги скривился, словно укусил лимон, с размаху отвесил ей звонкую оплеуху. После чего с разинутым ртом остался стоять не только Анатолий, а все мы. Катька, сверкнув глазами, влепила супругу ответную сочную пощечину, схватилась за щеку и убежала в дом. Вадим, не обращая внимания на взгляды окружающих, ушел за ней.

Мы с Иркой переглянулись. Что происходит, было совершенно непонятно, как вести себя – тоже. Я решила вести себя вежливо. Подцепила под руку подругу, светским тоном сказала:

– Если никто не возражает, мы, пожалуй, вернемся в дом. – И с усилием развернула неповоротливую подругу в сторону нашего флигеля.

Некоторое время мы провели у окна в кухне, прижимаясь коленками к батарее, а носами к темному стеклу. Потом у Ирки зазвенел мобильник.

– Да, Катюша? – ласково отозвалась она. – Ой, нету! Но я могу спросить у Ленки и…

Звонок, видимо, оборвался, потому что Ирка с недоумением посмотрела на трубку, положила ее на подоконник и сказала:

– Катя спрашивает валерьянку. У тебя нету?

Звякнул мой собственный телефон.

– Да?

– Лена, у тебя случайно нет валерьянки? – прошелестел в трубке слабый голос Катерины.

– Нету! – с сожалением сказала я. – Но я могу поискать аптечку.

В трубке пошли гудки.

– Аптечка где-то в большом доме, и Катька лучше всех должна знать, где именно, – справедливо заметила Ирка. – Похоже, у бедняжки в голове помутилось.

– Неудивительно, – согласилась я.

Мы снова уткнулись физиономиями в стекло. Во дворе ничего нового не происходило, и я заполнила вынужденную паузу приличествующей случаю речью о том, какой милый, славный человек был Андрей Петрович Курихин. В гости нас позвал, кормил, поил, тосты провозглашал, анекдоты рассказывал!

– Ты действительно думаешь, что покойный Курихин был таким душкой? – Ирка посмотрела на меня искоса и насмешливо хмыкнула: – Скажи пожалуйста, много ты знаешь преуспевающих бизнесменов с характером Винни Пуха?

– Ну…

Я растерялась. В самом деле, человеку с кротким нравом плюшевого медведя трудновато рассчитывать на деловой успех, тут скорее нужны повадки гризли!

– Вот я расскажу тебе одну интересную историю, можно сказать, легенду, – сказала Ирка, неотрывно глядя в окно, за которым опять повалил снег.

Это было завораживающее и прекрасное зрелище, вроде классического балета. При этом казалось, что балетмейстер там, наверху, что-то напутал, заставив балерин в пышных пачках кружиться в бешеной половецкой пляске. Однако для той дикой истории, которую рассказала мне подруга, декорации были подходящие.

– Давно это было, лет десять назад, пожалуй, – сказала Ирка. – Жил-был предприниматель, еще не очень богатый, но уже не особенно законопослушный. Бизнес у него был такой, предполагающий нарушения закона и плотные контакты с криминальным миром.

– А чем он занимался? – влезла я с уточняющим вопросом.

– Марками, – коротко ответила подруга.

– Это марки-то криминальный бизнес?!

– Смотря какие марки, – спокойно ответила она. – Наш герой занимался акцизными марками. Теми, которые наклеиваются на бутылки с алкогольной продукцией. Но речь не об этом. У бизнесмена была молодая жена, красивая, но не очень умная. Во всяком случае, ей хватило глупости изменять супругу, да еще и попасться на этом. И вот однажды муж застал ее с любовником, которым оказался его собственный шофер.

– И что было дальше? – спросила я, понимая, что обещанное мне интересное еще впереди – избитый анекдотический сюжет должен был иметь какое-то небанальное развитие.

– Что было дальше с шофером, история умалчивает, – сказала подруга. – А с неверной женой наш герой мгновенно развелся и выбросил ее из дома без всякого имущества и без копейки денег. Однако этого ему показалось мало. Человек он был деспотичный, гордый, мстительный и злопамятный, но при этом еще большой выдумщик. Он продал свою бывшую жену в рабство.

– Ты шутишь? Какое рабство? – не поверила я.

– Ну, есть у нас такие… Как бы это сказать… Организации, которые курируют нищих и побирушек всех мастей. С бабок на папертях дань собирают, а одиноких инвалидов используют как рабскую силу, – ответила Ирка. – Ты как-нибудь присмотрись к беспомощному попрошайке-колясочнику, обязательно увидишь поблизости пару босоногих цыганских подростков или тетушку с пристальным взглядом. Это представители рабовладельца. Герой моего рассказа тряхнул своими криминальными связями и определил экс-супругу стоять на перекрестке. Сказал, раз ей так сильно водители нравятся, будет общаться с ними днем и ночью! В общем, днем несчастная женщина на дороге газетами торговала, ночью – собой, а потом, когда окончательно перестала быть привлекательной, – наркотиками.

– Ужас! И долго она так мучилась?

– Пока не умерла от передозировки. Лет семь или восемь, я точно не помню, – ответила Ирка, с преувеличенным интересом рассматривая снежинки.

– А откуда ты все это знаешь?

– Моржик рассказал, – подруга наконец посмотрела мне в глаза. – Это же его родственники, так что он должен знать фамильные легенды.

– Родственники Моржика? Постой…

Я ахнула:

– Так ты мне про Курихина, что ли, рассказывала? А его жена… Это мать Катерины?!

– Точно, – Ирка кивнула.

– Ничего себе… А Катька знает?

Подруга пожала плечами:

– Может, знает, может, нет… Но отношения с папенькой у нее в последние годы были, мягко говоря, натянутые.

– Еще бы! Он так поступил с ее матерью! Да за такое убить мало! – воскликнула я.

И тут же осеклась, с опозданием вспомнив, что Курихина и в самом деле убили.

– Думаю, желающих пристукнуть Андрея Петровича было немало, – сказала Ирка, угадав мои мысли.

– Интересно, кто этот парень? Я имею в виду второй труп? – задумалась я.

Подруга тоже немного подумала, но сказала неожиданное:

– Печенья хочу. В кладовке, я видела, стоят две коробки с печеньем – одна с маковым, а другая с кокосовым. Тебе принести?

Я кивнула – главным образом, соглашаясь с Иркиной логикой. Второй труп – вторая коробка с печеньем, связь налицо. Должно быть, я здорово устала за этот беспокойный день, да и выпитое вино сказывалось на моих умственных способностях не лучшим образом. Тем не менее я еще намеревалась порассуждать об убийствах, но неожиданно тему дружеской беседы пришлось сменить.

– Ленка! Смотри сюда! – горячо прошептала Ирка, вламываясь в кухню со здоровенным, совершенно сказочным коробом, куда запросто могли поместиться девочка Маша, все ее пирожки и в придачу небольшой медведь – вроде Винни Пуха.

– И это ты называешь коробочкой? – удивилась я.

Аппетит подруги был мне известен, но такой гигантомании я даже от нее не ожидала.

– Смотри! – повторила Ирка и повернула суперкоробок так, чтобы я увидела его крышку.

В ней зияла очень некрасивая рваная дыра.

– Что, нельзя было открыть коробку по-человечески, без вандализма? – упрекнула я подругу, решив, что это она так изувечила упаковку, спеша добраться до содержимого.

– Ты думаешь, это я сделала? Нет, это он! – тараща глаза, заявила Ирка.

– Кто – он? – спросила я, немного робея, потому что хорошо помнила, на чем мы с подругой прервали нашу беседу. На словах «второй труп»!

– Он! Точилка!

– Наш кролик? – Я наконец узнала коробку, которую мы несколько часов назад превратили в изолятор временного содержания для буйного грызуна. – Ой, бли-и-ин…

– Он сбежал! – сказала подруга, тряхнув пустую коробку. – Я говорила, что это не простой кролик, это точно дикий бурундаец или зайцендук! Или даже тигролик, как предположил Колян.

При мысли о том, что где-то в доме прячется чокнутый мутант-бурундаец, зайцендук или даже тигролик, мне стало нехорошо. Вон какую дыру в прочной плетеной крышке проделал, зверюга! Таким зубам и акула позавидует!

– Не приведи бог, загрызет кого! – пуще прежнего округлив глаза, ужаснулась Ирка.

– Надо его найти, – постановила я.

Это определило наши занятия на ближайшие два часа. Первый из них мы посвятили добросовестному обыску всех помещений нашего флигеля. Удивленным нашей странной активностью Катерине, Дине и Зинуле соврали, будто Ирка потеряла золотую сережку. Дамы сочли эту причину уважительной, Дина даже предложила нам помочь в поисках, но мы великодушно отказались.

Чтобы исключить вероятность перемещения Точилки из не осмотренных нами помещений в уже обследованные, мы плотно закрывали двери в комнаты, про которые можно сказать: «Проверено. Кроликов нет». Дамочек наших мы тоже попросили посидеть с полчаса за закрытой дверью.

Больше всего времени занял тщательный обыск комнаты, в которой спал Масяня. Там было темно, будить малыша не хотелось, но я хотела убедиться, что мой ребенок в безопасности, поэтому мы с Иркой осмотрели все укромные уголки, даже под кровати залезали с фонариками в зубах.

Примерно через час нам стало ясно, что Точилки в доме нет.

– Он вырвался на волю! – причитала подруга. – Мы недоглядели, и теперь эта розовая чума, этот зубастый и ушастый монстр уйдет в большой мир!

– Ну, в большой не уйдет, перевал снегом завален, – напомнила я. – Но во дворе зверюгу надо поискать. Пошли, что ли?

– Вот так сразу – пошли? Нет уж, давай сначала снарядимся как следует для ночной охоты на бурундайца! – возразила Ирка.

Правила ночной охоты на бурундайцев не были известны ни мне, ни ей, поэтому экипировались мы по собственному разумению. Взяли фонарики и моток веревки. Прихватили в кладовой связку запасных ключей, чтобы иметь доступ ко всем помещениям. Для приманки и умиротворения Точилки прихватили с собой большую морковку. Чтобы не брать зверя голыми руками, взяли в кухне толстые варежки-прихватки. На случай, если животное проявит агрессию, вооружились лыжными палками, а для транспортировки пойманного грызуна взяли эмалированное ведро с крышкой, рассудив, что металл будет не по зубам даже бешеному бурундайцу.

– С богом! – сказала Ирка, выступая на крыльцо флигеля с лыжной палкой в одной руке и с ведром в другой.

13

Нам повезло: оказалось, что бегущий кролик оставил в мягком снежном покрове борозду, которую еще не успел полностью сгладить свежевыпавший снежок. Если подсветить фонариком и приглядеться, канавка была неплохо видна. Она была прямой как стрела и вела от нашего крыльца к калитке на заднем дворе.

– И куда его понесло? – удивлялась Ирка, неотступно следуя вдоль канавки. Она щурилась, низко пригибалась к земле и была похожа на Чингачгука, упорно идущего по следу вопреки острому приступу радикулита. Или, с учетом ведра в руке, на фронтовую медсестру, бегущую под вражеским обстрелом к реке за водицей для раненых бойцов. – Неужели прямиком в горы побежал?

– Нормально он побежал, лучше уж пусть в горах лютует, чем у нас во дворе, – рассудила я.

– Это верно, – согласилась подруга. – Опять же, компанию с двумя покойниками мы оставили в стороне, незаметно прошли мимо, это радует. О! Смотри-ка, канавка закончилась!

Мы остановились у ямки, обозначившей неожиданный финиш, и задумались.

– Наверное, тут Точилка вырыл нору и залез в нее! – предположила Ирка. – Давай мы его раскопаем.

Она поставила в снег пустое ведро и двумя руками, как лом, взяла лыжную палку, собираясь с размаху вонзить ее в предполагаемую кроличью нору, но тут я заметила на колючке проволоки, пропущенной поверху сетчатой ограды, особо крупную снежинку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении клочком белого пуха.

– Ирка, раскопки отменяются! – Я обрадовалась, потому что землеройные работы меня никогда не привлекали. – Точилка перепрыгнул через забор!

– Перепрыгнем и мы! – азартная подруга вскинула лыжную палку, как шест, и попятилась, чтобы было место для разбега.

– Зачем же прыгать? У нас ключи есть! – напомнила я и открыла калитку ключом из благоразумно прихваченной связки.

За забором канавка продолжалась, круто загибаясь буквой «Г». Теперь борозда вела вдоль ограды и имела вид пунктира, словно кролик сменил размеренное поступательное движение на короткие прыжки.

– Или же он кувыркался через голову, радуясь своему освобождению, – сказала Ирка.

След привел нас от одной калитки к другой. Прямо за чужой калиткой было высокое крыльцо, и ямки, оставленные, как мы думали, кувыркающимся кроликом, заканчивались под резной дубовой дверью в две створки.

– Я смотрю, Точилка верен себе! – сказала по этому поводу Ирка. – Ты помнишь, каким образом он попал к нам? Вот так же неожиданно возник поздним морозным вечером на пороге моего дома! Видно, это его фирменный стиль, специфическая манера перемещаться от одного семейного очага к другому.

– Такой кочевой бурундаец, – поддакнула я и придавила пальцем кнопочку электрического звонка на заборе. – Надо предупредить добрых людей, какого монстра они пригрели!

Ольга Сергеевна и Ефим Михайлович Маримановы на ночь глядя пили на кухне чай с пирогами, которые испекла приходящая кухарка Маша. Генерал очень любил эту позднюю трапезу, уверяя, что чай с медом прекрасно успокаивает нервную систему и способствует хорошему сну. Его супруга могла бы на это сказать, что пироги с курагой компенсируют положительное влияние чая с медом, расстраивая генеральское пищеварение, что никакому сну уже не способствует. Однако Ольга Сергеевна была женщиной мудрой, поэтому по мелочам с супругом не спорила.

Впрочем, она все-таки попыталась вразумить Ефима Михайловича, живо вообразившего себе досрочное наступление весны.

– Смотри, Фима, всюду снег! – плавно поведя рыхлой белой рукой в сторону незашторенного окна, сказала она. – Это зима! Вот на пригорке снеговик стоит. Ты когда-нибудь видел снеговиков весной?

– Ольга, мы же в горах! Тут снег до мая месяца лежит! – справедливо возразил генерал. – А что до снеговиков… Гм…

О снеговиках Ефиму Михайловичу говорить не хотелось. Нынче вечером в ходе очередного марш-броска с рядовым Люсиным генерал совершенно случайно протаранил снеговика, которого кто-то поставил прямо на тропинке. Снеговик был большой, дородный, как Ольга Сергеевна, с красным морковным носом, прохудившимся ведерком на голове и сломанной лыжной палкой в руке. Ефим Михайлович сожалел, что случайно разрушил такую замечательную снежную скульптуру, и его немного мучила совесть.

– Нет, Фимочка, ты на календарь посмотри: февраль еще! – слегка раздражаясь, настаивала генеральша. – А если кому-то среди зимы мартовские кошки и цветущие фиалки мерещатся, то это, мой милый, первый звоночек перед маразмом!

– Это у меня-то звоночек?! – возмутился Мариманов, взмахнув краюшкой пирога, как саблей.

– Дзи-и-инь! – послышалось в прихожей.

Генерал осекся, склонил голову к плечу и прислушался.

– Дзи-и-и-инь! – снова пропел звонок.

– Я не понял, это что, уже два звоночка было? – пробормотал Ефим Михайлович.

– Фима, это звонят у калитки! – сердито воскликнула Ольга Сергеевна, с некоторым трудом выбираясь из-за стола.

– Сиди, Ольга, я сам открою! – веско сказал генерал, потеснив супругу у двери.

Он отодвинул засов, погремел замками и распахнул одну тяжелую створку. В нее сразу же сунулись две румяные физиономии. Лица были женские, симпатичные, но озабоченные до чрезвычайности.

– Где он? – даже не поздоровавшись, спросила пышнотелая голубоглазая красавица с пушистой рыжей косой, выпущенной на плечо из-под шерстяной шапочки.

Генерал – большой любитель крупных форм – с одобрением оглядел русскую красавицу с головы до ног и обратил внимание на то, что в одной руке она держит лыжную палку, а в другой ведро. Вторая красавица, кареглазая, загорелая и гораздо более субтильная, как монарший жезл, сжимала в руке большую морковку. Эти необычные аксессуары – ведро, палка и оранжевый корнеплод – ввели Мариманова в заблуждение. Совестливый Ефим Михайлович решил, что хозяйки погубленного снеговика с его нетленными останками в руках пришли выяснять отношения.

– Где он? – в смущении повторил Ефим Михайлович. – Гм… Я, конечно, извиняюсь:

– Мы пришли его забрать! – решительно сказала русская красавица и тряхнула эмалированным ведром.

– Снеговика? – слегка удивился генерал.

– Точно, кролик у них! Они уже и имя ему дать успели! – не отводя напряженного взгляда от генеральской физиономии, прошептала одна красавица другой. И громко сказала: – Да-да, мы заберем у вас Снеговика! Где он?

– Фима, я не понимаю, о чем говорят эти милые девушки? – нахмурилась Ольга Сергеевна. – О каком снеговике идет речь?

– О том, которого я погубил, – вздохнул Ефим Михайлович.

– Погубил?! – в один голос вскричали милые девушки.

– Ну да, погубил, – чистосердечно покаялся генерал. – Разломал на части. Я не нарочно, так уж вышло. Простите старика…

Сознавая свою вину, Ефим Михайлович повернулся и ушел в комнату. Красавицы с ужасом смотрели ему вслед.

– А какой хорошенький был кролик! – жалостливо протянула кареглазая, закусив губу.

– Кролик? – встрепенулась Ольга Сергеевна. – Так вы за кроликом пришли?

– Конечно, за кроликом! – сдержанно скорбя, подтвердила дородная русская красавица и кончиком пушистой косы стерла с румяной щеки слезинку.

Кролика Маримановы как раз кушали в обед. Кухарка Маша приготовила замечательное рагу, только чуточку его переперчила. Генеральша, опасаясь за свое и мужнее пищеварение, на тушенную со специями крольчатину налегать не стала и Ефиму Михайловичу отдать должное кухаркиной стряпне не позволила. Добрая порция острого рагу из кролика осталась в кастрюльке, которая стояла в холодильнике, искушая стариков. Идея отдать остатки вкусного, но вредного обеда милым девушкам, питающимся одной полезной, но невкусной сырой морковью, сердобольной генеральше понравилась.

– Конечно, я отдам вам кролика! – радостно сказала благотворительница. – То есть я вам отдам то, что от него осталось. У вас есть куда положить?

Милые девушки переглянулись. Голубоглазая неуверенно протянула генеральше десятилитровое ведро.

– Вот как? – Ольга Сергеевна, не планировавшая оказывать гуманитарную помощь голодающим в таком широком масштабе, подняла брови, но комментировать аппетиты милых девушек не стала, удалилась в кухню.

Через несколько минут она вернулась и с доброй улыбкой вручила ведро с остатками рагу симпатичным побирушкам.

– На здоровье! – сказала Ольга Ефимовна напоследок.

Неблагодарные побирушки ответили ей мрачными взглядами.

– Не на здоровье, а вечная память! – вызывающе поправила генеральшу кареглазая.

Позвякивая ведром, красавицы сошли с крыльца и вышли за калитку генеральской дачи.

– Нет, что за люди! – возмущалась Ирка, топая по тропинке под заборами в обратном направлении и от полноты чувств шумно громыхая ведром с бренными останками бесславно почившего бурундайца. – Доверчивое животное пришло к ним, бессловесно моля приютить, а они его зажарили и съели! Дикари какие-то, хотя с виду вполне милые стариканы!

– Слушай, ты определись уже, кого зажарили и съели эти милые стариканы, – доверчивое животное или опасного зверя! – не выдержала я.

Подружкины причитания действовали мне на нервы. Тем более что несчастного Точилку и впрямь было жалко до слез.

– Мы же хотели избавить мир от угрозы, которую представлял собой буйный грызун? – напомнила я. – Мир спасен.

Ирка тяжко вздохнула и предложила:

– Давай его похороним?

– Давай, – согласилась я, понимая, что тащить останки кролика на дачу и расстраивать народ рассказом о трагической гибели Точилки не стоит. И без того уже есть кого оплакать.

– Это, считай, уже третий труп сегодня! – посетовала подруга, продолжая мыслить со мной в унисон. – Вот тебе и зимний отдых! Настоящее ледовое побоище!

– Кстати, земля под снегом наверняка промерзла, – сообразила я. – Чтобы выкопать могилку, придется повозиться. Понадобится хорошая острая лопата.

– Да много ли копать? Кролик и при жизни небольшой был, а тут он еще не весь…

Шмыгнув носом, Ирка подняла крышку, заглянула в ведро и охнула. Я тоже посмотрела в импровизированную урну с прахом Точилки и тоже охнула. На дне ведра высилась небольшая кучка мясных кусочков, в соусе и с овощами.

– Да, глубоко копать не придется. Морковку и картошку можно не хоронить, а собственно кролика там две пригоршни, не больше, – оценила я. – Эй, ты что делаешь?!

Подруга двумя пальцами выудила из ведра кроличью ножку, внимательно осмотрела ее и потянула в рот.

– Ирка! Ты совсем сдурела, что ли?! – возмутилась я. – Как ты можешь есть нашего четвероногого друга?!

– Вкусное мясо, – хладнокровно чавкая, ответила на это подруга. – Мягкое! Часа два тушилось как минимум!

– Людоедка! – беспомощно сказала я.

– Не ругайся, – невозмутимо отозвалась она, обсосав косточку. – Лучше подумай: мясо тушилось не меньше двух часов, так? И при этом оно холодное.

– Хладный кроличий труп! – сказала я, с укором посмотрев на обгладывающую косточку подругу.

– Ага. Только это не Точилка! – возвестила она, отшвырнув голую косточку далеко в снег.

– Ты это по вкусу поняла? – съязвила я.

– Этого кролика приготовили не на ужин, а еще на обед, – уверенно сказала Ирка. – Долго тушили, потом ели, а несъеденное поставили в холодильник. Ленка, это был совершенно посторонний кролик! Наш Точилка сбежал, пока мы были в сауне, то есть уже после девятнадцати часов. Он еще не успел бы как следует потушиться!

– А ведь логично рассуждаешь! – признала я, приободряясь. – Если в кастрюлю попал чужой кролик, значит, наш вполне может быть жив и невредим!

– Где только его искать? – вздохнула Ирка.

Оплакивая невинно убиенного Точилку, мы расстроились и забыли, что изначально вышли в ночное ловить опасного зверя. Теперь нам хотелось отыскать грызуна, чтобы спасти его от прожорливых любителей тушеной крольчатины.

– Давай еще раз внимательно осмотримся на местности, – предложила подруга.

Мы вернулись к нашей калитке и, игнорируя пунктирный след, ведущий к чужой даче, внимательно осмотрели сугробы по сторонам тропинки при свете фонариков.

– Нашла! – радостно вскрикнула Ирка, снимая с куста еще один клочок пуха. – Смотри, и снега на этом кусте меньше, чем на других: видать, Точилка упал в него, когда перелетел через забор!

– И поскакал дальше, прямиком в тот лесочек! – подхватила я, высвечивая фонариком подобие канавки, уже изрядно зализанной снегопадом.

Проваливаясь по колено в свежий снег, мы пробежали к близкой рощице и там, под раскидистой елью, нашли неопровержимые следы присутствия кролика: те самые черные горошины, для сбора которых Ирка приладила Точилке памперс. Видимо, на ночную прогулку кролик отправился голышом.

– А еще здесь люди были! – уверенно сказала подруга, поползав в еловом шатре с фонариком. – Два человека. На снегу остались следы двух пар спортивных ботинок, побольше и поменьше, а также вот это.

Она показала мне свой следопытский трофей – цветную бумажку на станиолевой подкладке:

– Обертка от плитки «Путешествие», свеженькая, еще шоколадом пахнет! – Ирка приложила фольгу к носу и шумно засопела.

– Думашь, эти сладкоежки в ботинках забрали нашего кролика? – спросила я. – Действительно, кроличьи следы под елку входят, а из-под елки не выходят.

– Зато из-под нее выходят следы сладкоежек в ботинках! Мы пойдем по ним и отыщем Точилку! – постановила подруга.

К сожалению, следы двух пар спортивной обуви были хорошо видны только на снежной целине. Едва они влились в утоптанную тропинку, мы их потеряли.

– Придется спрашивать, кто видел, кто знает? – Ирка развела руками и задела ведром заснеженный куст. Ветки затрещали, снег с них осыпался, ведро скучно брякнуло.

Со двора послышался тоскливый собачий вой.

– Ничего не скажешь, чудный вечер! – саркастически произнесла подруга, прислушиваясь к печальным руладам Ньюфа.

– Чудак-человек, какой снеговик, о чем ты, в самом деле, говоришь? – взбивая подушки, журила мужа генеральша Мариманова. – Опять твои фантазии! Девушки просто зашли за подаянием!

– С ведром и лыжной палкой? – недоверчиво спросил Ефим Михайлович, сбрасывая тапки.

Про морковку он предпочел не упоминать, потому что она-то как раз вполне могла быть чьим-то не особенно щедрым продовольственным подаянием.

– В ведро они складывают еду, – отрезала Ольга Сергеевна.

– А палками они ее из ведра вытаскивают! На японский манер! – съязвил генерал.

– Определенно, Фима, у тебя уже звоночки начались! – не выдержала генеральша.

– Дзинь! – зазвенело в прихожей.

– Да что же это такое? – рассердился Мариманов.

Он снова сунул ноги в тапки и решительно зашагал в прихожую. Такса Люся спрыгнула с кресла, в котором она нагло спала, и потрюхала вслед за хозяином.

– В чем дело? – сердито спросил Ефим Михайлович симпатичных побирушек, переминающихся у калитки.

– Еще раз добрый вечер! – вежливо сказала русская красавица. – Извините за беспокойство, мы только спросить хотели: вы тут сегодня вечером, часиков в семь-восемь, не видели двух пешеходов в спортивных ботинках?

– Это ваши конкуренты за подаяние? – съязвил генерал. – Не видели мы никаких ботинок!

– Мы видели двух женщин в куртках, одна была желтая, а вторая красная! – из-за спины мужа подала голос Ольга Сергеевна.

– Желтая и красная – это азиатка и индейская скво? – не без удивления уточнила кареглазая.

– Желтая и красная – это куртки, – коротко ответила генеральша.

– Но им бог уже подал! – хмыкнул генерал, руками изобразив большой живот. – Красная-то куртка совершенно явно беременная была!

– Как интересно, – озадаченно пробормотала русская красавица.

– А вы не заметили, у них с собой кролика не было? – спросила кареглазая.

– Опять кролика? – неприятно удивилась Ольга Сергеевна.

Она дернула супруга за руку, оттащила его в глубь прихожей и решительно захлопнула дверь, сказав напоследок:

– Бог подаст!

Злобно гавкнула собака.

– Кажется, нас приняли за сумасшедших! – сказал Ирка, отлепляясь от калитки.

– За психопаток с манией преследования кролика! – хихикнула я. – Ладно, ничего страшного, зато мы кое-что узнали. В присвоении нашего Точилки подозреваются две женщины, одна из них в красной куртке, а вторая в желтой. Леди-ин-ред отчетливо беременна. Будем их искать.

– Прямо сейчас искать будем? – Ирка выразительно посмотрела на часы.

– Лучше утром, – согласилась я. – Ночью они никуда не денутся, перевал-то закрыт.

Придя к единому мнению, мы без происшествий и приключений вернулись на курихинскую дачу.

14

Очень хотелось лечь спать, чтобы запастись силами на завтра, но с отбоем пришлось повременить.

Едва мы просочились в дом с заднего двора, как к главным воротам на зверски рычащем снегоходе прикатили два охранника из туристического комплекса. Они представились Дмитрием и Александром, с Анатолием по-свойски поздоровались за руку, а с гостями ручкаться не стали, поглядывали хмуро.

Маленький, тощий и злой, как голодный опоссум, Дмитрий не матерно, но с большим чувством выругал нас за то, что мы натоптали вокруг незнакомого покойника. Более крупный рыжебородый Александр махнул рукой и предложил товарищу забыть о следах, ибо все равно все они оставлены совершенно однотипными валенками. К коллективному заявлению о том, что личность убийцы-самоубийцы никому из нас не известна, оба охранника отнеслись с нескрываемым подозрением. Парни осмотрели места происшествия, сначала одно, потом другое. Если после этого у них и возникли какие-то соображения по существу дела, мы об этом не узнали.

Основательно замерзнув и обманувшись в ожиданиях услышать что-нибудь интересное, я решила вернуться в дом и утащила туда же Коляна, изрядно заиндевевшего в почетном карауле у тела Курихина. Уходя, я вежливо сказала охранникам, а также Анатолию и Семендяеву с Тараскиным:

– До свиданья, спокойной ночи! – и тут же виновато подумала, что последнее пожелание звучит как издевательство.

– Приходите чай пить! – брякнула Ирка, тоже переборщив с вежливостью.

Однако ее приглашение было принято всерьез, и через полчаса в нашем флигеле стало тесно, как в сказочном теремке. Не явились только Катерина и Вадим. Поскольку у молодых явно имелись какие-то серьезные личные проблемы, мы не стали беспокоить их повторным приглашением на чаепитие. Ирке, которая озвучила призыв, отозвавшийся в массах, пришлось готовить чай и лепить бутерброды на всю компанию. Мы с Диной ей помогали, и это доброе дело нам зачлось.

Хлебнув горячего и оттаяв телом и душой, бравые парни Дмитрий и Александр проболтались, что выяснили личность самоубийцы. Собственно, сделать это не составило большого труда, так как покойник любезно носил с собой паспорт и гостевую карточку отеля, в котором он остановился сегодня утром. Еще при нем нашли ключи, бумажник с небольшим количеством денег и мобильный телефон без сим-карты.

– Тимофей Тимофеевич Проценко, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, – заглянув в малиновую книжечку с гербом, сказал Александр.

– А-а-ах! – судорожно вздохнула Дина и поспешно зажала себе рот рукой.

Поскольку в руке у нее был бутерброд с сыром, кляп получился основательный.

– Выкладывай, что знаешь! – правильно оценив реакцию чувствительной девицы, потребовал проницательный Дмитрий.

Пришлось немного подождать, пока Дина справилась с бутербродом, но сразу после этого она с готовностью выложила:

– Знаете, кто такой Тимофей Проценко? Это же Тимка! Катькин Тим! Ее великая любовь!

– А этот тогда кто же? – простодушно удивился Анатолий и оскалился, как бультерьер, изображая зубастого Вадима Тараскина. Получилось очень похоже.

– Е-мое! – сконфузился Семендяев.

– Интересное кино! – почесал в затылке Колян. – То-то Катерина совсем не в себе! Звонила и мне, и Антону, и Анатолию, валерьянки просила. Нет, валерьянка тут не поможет, нужен антидепрессант посильнее!

– Она и мне звонила, – вздохнула Дина.

– Динка, не мнись и не уклоняйся в сторону, плевать на валерьянку, рассказывай толком про Катькиного Тима! – потребовала Ирка.

– И с подробностями! – велела я.

Послушать про великую любовь мне всегда было интересно, а на этот раз особенно, так что я не пропустила ни слова из сенсационного рассказа Катькиной подружки.

– Они познакомились минувшим летом, на причале, – растягивая слова и делая интригующие паузы, завела Дина. – Тим работал на пляже спасателем, а Катька на папочкину яхту зачастила. Я еще удивлялась: чего это она? То на морскую болезнь жаловалась, а то вдруг заправской морячкой заделалась!

– Ты морячка, я моряк! – понимающе кивнула Ирка.

– Вот именно, – подтвердила Дина. – Море Катьке было до лампочки, она за Тимом бегала. Фигура у него просто супер, и морда очень даже ничего, но в голове и в карманах ветер. Катька влюбилась, и Тим вроде тоже, что мне, честно говоря, было очень странно и удивительно. Тим спортсмен, красавец с разворота «Плейбоя», а Катька? Хоть она мне и подруга, я прямо скажу: Катька далеко не Синди Кроуфорд.

Тут мужики – кроме недавно прибывших охранников, не успевших познакомиться с Катериной, – дружно закивали, соглашаясь, что Катька не Синди.

– Летом они тайно крутили любовь, прям как Ромео и Джульетта! – хихикнула Дина. – А потом Катькин папочка что-то понял и начал дочку перевоспитывать. Внушал ей, что она непременно должна выйти замуж за надежного, солидного мужчину, и вовсю нахваливал своего компаньона. То есть Тараскина. То есть Вадима.

– То есть Вадима Ивановича Тараскина. – Я немного помогла забуксовавшей рассказчице, желая поскорее услышать продолжение интересной истории.

– В общем, Андрей Петрович требовал, чтобы Катюха вышла за Вадима. Трамбовал ее, как дорожный каток! Катька, дуреха, противилась, папочка ее сердился и наконец попросту посадил дочку под замок, – разговорилась Дина. – Запер ее в доме и даже к телефону не подпускал! Катька страдала, страдала, а потом вдруг успокоилась, про Тима заговаривать перестала, но с отцом не помирилась, да и он продолжал ее в строгости держать. И вот вдруг перед Новым годом Катька неожиданно признается мне, что собирается замуж! Тайно! Папочка, конечно, не в курсе, и даже мне невеста не говорит, кто ее жених. Я, разумеется, подумала, что это Тим, кто же еще? Заполучил-таки богатую невесту, скользкий красавчик! Но Катька просила меня помалкивать, и до сего дня я держала свои мысли при себе.

– Так долго?! – Ирка не утаила своего восхищения способностью Дины хранить чужую тайну аж два месяца.

Я знала, что сама она бы проболталась через два дня. Я знала даже, кому бы она проболталась, мне.

Дина с большим достоинством кивнула и продолжила:

– В начале этой недели Катерина сказала, чтобы в субботу я была готова к роли подружки невесты. Я прямо в шоке была! Черт с ней, с Катькой, хочет свадьбу в сиротском стиле – пожалуйста, но я-то себя уважаю! Пришлось мне напрячь портниху и в диком темпе шить себе праздничное платье, еле-еле успели к субботе. Катька-то подготовилась заранее, она еще в понедельник мне платье свое показала. Красивое, белое с золотом, и фата до пояса.

В этом месте повествования дружно кивнули дамы. Спасибо болтушке Зинуле, о Катькином подвенечном платье мы были наслышаны.

– И вот приезжаю я вчера в загс. Пока знакомлюсь с дружком жениха, подкатывает к крыльцу джип, и из него бело-золотая Катька лебедушкой выплывает, а поддерживает ее никакой не Тим, а абсолютно незнакомый мне дядечка. То есть теперь-то я знаю, что это был Вадик. То есть Тараскин.

– То есть Вадим Иванович Тараскин! – в один голос гаркнули мы с Иркой.

– Он самый. Я Катьку поздравляю, в щечку целую, а на ушко шепчу: «Что такое?! Кто этот мужик?!» А она молчит загадочно, и под фатой видно, что улыбается, как Джоконда, фата-то просвечивает, а губы у Катьки ярко накрашены. Так и не сказала мне ничего.

– Неужто невеста всю церемонию молчала? – недоверчиво спросила Ирка.

– Молчала! А что ей? Она вообще такая – молчальница. Сказала только главное свое слово «Да!», да и то тихо, сдавленным голосом, видно, все-таки волновалась.

На этом волнующий рассказ закончился. Дмитрий с Александром нас покинули. Дина и Семендяев пошли ночевать в большой дом, а Зинуля напросилась остаться в нашем флигеле. Ясное дело, бедной женщине невмоготу было спать одной в большой кровати, которую она делила с Курихиным. Теперь Андрей Петрович делил одно помещение с Тимофеем Тимофеевичем Проценко. Тела убитых перенесли со двора в холодный гараж, для чего пришлось безжалостно выгнать под навес симпатичный желтый ратрак.

В одной комнате улегся Колян, в другой устроились Ирка и Зинуля, в третьей на просторном диване уже спал Масяня, и я легла там же. Малыш мирно посапывал, а мне не спалось. Поворочавшись с боку на бок, я встала, вышла в холл и застукала там Ирку. Она нервно шарила в большом холодильнике.

– Руки вверх! – подкравшись к подруге сзади и ткнув ее пальцем в бок, сказала я.

– Е-м-м-м… – очень по-семендяевски отреагировала Ирка.

Она уронила на пол большое зеленое яблоко и кинулась его догонять. Бугристый плод катился по затейливой кривой, и подруга настигла его не сразу.

– Ты решила на сон грядущий покушать фруктов? – доброжелательно поинтересовалась я.

Подруга сердито посмотрела на меня, подошла к холодильнику, положила яблоко и решительно взяла с полки палку колбасы:

– Фрукты не помогут, нужно средство посильнее. Очень уж я разволновалась!

Ирка весьма оригинально практикует метод древнегреческих мореплавателей, которые усмиряли волнение вод, выливая на них масло из бочек. Подруга использует продовольственные запасы для успокоения своих разгулявшихся нервов. Меня эта ее манера просто умиляет. Я опустилась в кресло и с улыбкой наблюдала за тем, как Ирка ожесточенно рубит колбасу на порционные куски.

– Вот дела! – подруга проглотила один кружок «Докторской», как успокаивающую таблетку, надкусила второй кусок и только после этого тоже присела. – Что творится! Страсти кипят, как лапша в кастрюле! Ну чем не индийское кино? Отвергнутый Тим убивает тирана-отца своей возлюбленной и стреляется сам! А ты еще клянешь телевизионные мелодрамы за нежизненность сюжетов!

– А ты говорила, что Катька никого не сможет воспламенить! – напомнила я. – Еще как воспламенила! Но меня другое поражает. Смотри, как странно вышло: Катька в конце концов послушалась папеньку и вышла не за красивого голодранца Тима, а за состоятельного господина Тараскина. Казалось бы, благоразумие проявила! А последствия получились – хуже некуда.

Нервно запихиваясь «Докторской», мы немного пофилософствовали о превратностях человеческих судеб. За беседой умяли полбатона антистрессовой колбасы и разошлись по своим комнатам, но мне по-прежнему не спалось, даже бутерброды не оказали обычного снотворного действия.

Соврешенно непонятно, почему Тим убил Андрея Петровича? На мой взгляд, логичнее было бы пристрелить счастливого соперника или изменщицу Катерину, а то и обоих. Одной пулей! Дождаться, когда новобрачные уединятся в опочивальне, залезть с пистолетом в зубах на подоконник и в кульминационный момент пальнуть в счастливую парочку!

Этот трагедийный сценарий привиделся мне уже в полудреме, а потом я спала, и в мозгу моем суетливо, как вспугнутые золотые рыбки в темном аквариуме, метались обрывки разных фраз. «Парень белый, чистый, бритый и перегаром не воняет!»– надтреснутым старушечьим голосом с рекламным завыванием бубнила одна рыбка. «Серфингистские штаны во все стороны равны!»– беззаботно напевала другая, отбивая такт плавниками. «Спортсмен, красавец, комсомолец!»– с интонациями аукциониста возвещала третья. А четвертая рыбка, самая большая и симпатичная, круглая, как шоколадная бомбошка в золотой фольге, заламывала плавники и восторженно ужасалась: «Страсти кипят, как лапша в кастрюле!»

– Ирка! – пробормотала я и села в постели.

Рядом заворочался потревоженный малыш. Я успокоила его, выбралась из постели и пошла будить подругу.

– Нет, спасибо, не надо добавки, – сонно пробормотала она, когда я потрясла ее за плечо.

– Надо! – твердо сказала я и ущипнула ее за ухо.

– Ой! – Ирка отклеила голову от подушки, проморгалась и с негодованием воззрилась на меня. – В чем дело?

– Ирка, я кое-что поняла! – радостно прошептала я.

– Неужто смысл жизни? – съязвила подруга.

– Скорее, смысл смерти! Вылезай из кровати, пойдем в холл, я тебе расскажу.

– А это не подождет до утра? – пыталась сопротивляться она.

– Я не подожду! Мне обязательно нужно с кем-нибудь поделиться! – я ухватила подружку за пижамный рукав и вытащила ее в холл.

– Поделилась бы с господом, в молитве, а мне дала поспать! – ворчала Ирка.

– Дорогая, ты меня послушай, и спать тебе сразу же расхочется! – пообещала я.

– Неужели? – подруга отчаянно зевнула. – Ну, слушаю.

– Катька не собиралась выходить за Тараскина! – объявила я. – Она хотела стать женой Тима!

– И где тут новость? – буркнула Ирка. – Катька не хотела за Тараскина, хотела за Тима. Потом передумала и не захотела за Тима, захотела за Тараскина.

– Правильно, но в какой момент она передумала, ты знаешь?

– А это важно?

– Может, и не важно, но очень странно! Потому что еще за два часа до церемонии бракосочетания Катькиным женихом был Тим!

Ирка посмотрела на меня томным взглядом коровы, безмерно утомленной долгим днем пребывания на пастбище, под палящим солнцем, в пряной духоте летнего луга. Потом она переступила ногами и с коровьей тоской во взоре покосилась на дверь своей спальни. Я поняла, что с объяснениями нужно поспешить, и заторопилась:

– Смотри, что получается. Катькино бракосочетание в загсе состоялось в субботу, в пятнадцать часов. За два часа до этого она сбежала от меня в травмпункте. Ушла, как сказала травмированная бабка, с белым, чистым, бритым и трезвым парнем. Он был белым! Ты понимаешь, что это значит?

– Что он не был ни негром, ни китайцем?

– Что он был блондином! – Я показательно взлохматила свои волосы, в настоящий момент имеющие красивый платиновый оттенок. – А Тараскин-то брюнет!

– А Тим-то блондин! – встрепенулась подруга.

Чувствовалось, что ей уже интересно.

– Во-первых, Тим – блондин, во-вторых, к нему гораздо лучше, чем к сорокалетнему Тараскину, подходит слово «парень», – я стала загибать пальцы. – А в-третьих, очень похоже, что это его трусы снял старик Васильич!

Иркин взор снова замутился непониманием. Она погримасничала, пытаясь увязать воедино Тима, его трусы и снимающего их Васильича, и, видимо, увидела какую-то нехорошую картину, потому что неуверенно сказала:

– Ты что? Васильич не такой!

– Очень даже такой, уволок чужие подштанники и ухом не шевельнул! – сказала я. – Но суть не в этом! Я думаю, что красные штаны, которые снял с веревки твой сосед, повесил туда Тим! Помнишь, Дина сказала, что парень работал спасателем и постоянно отирался на пляже? А штаны были серфингистские.

– По-твоему, у Тараскина не могло быть серфингистских штанов? Он же миллионер!

– Тараскин воды боится, он даже в бассейн окунается, держась за поручни! – напомнила я. – Какой из него серфингист?

– Да, это аргумент, – согласилась подруга, которая совсем недавно своими глазами видела, как опасливо погружался Тараскин в несерьезную купель при сауне. – Значит, ты думаешь, Тим специально притащил с собой эти серфингистские штаны, чтобы вывесить их под окошком Катерины?

– Наверное, другой ярко-красной тряпки у него в гардеробе не нашлось, – рассудила я. – Короче, я к чему веду? Из твоего дома Катька драпанула по сигналу Тима, из травмпункта ушла с ним же, но за оставшиеся до бракосочетания два часа влюбленные так страшно рассорились, что в загс Катерина пошла с другим.

– Это зачем же? Чтобы белое платье зря не пропало? – съехидничала Ирка.

– Назло Тиму, я полагаю, – неуверенно сказала я.

Кое-что в моей версии не вязалось, и подруга не преминула и на это указать.

– Ты думаешь, можно в последний момент заменить одного жениха на другого? – усомнилась она. – Все-таки загс – это не хоккейная площадка, там не принято иметь запасных игроков! Да и документы на оформление регистрации подаются заранее.

– Так ведь Тараскин миллионер, – повторила я ее же слова. – С его деньгами при желании можно что угодно сделать. Вадим заплатил кому-то в загсе, и не явившегося к присяге жениха мигом заменили дублером-добровольцем.

– Возможно, – Ирка на словах согласилась со мной, но убежденной не выглядела.

Я поискала, чем бы укрепить пошатнувшуюся версию, и кое-что вспомнила:

– Та формула на оконном стекле! Помнишь, Катерина написала на стекле, что ка минус тэ равно сырой могилке? Ка и тэ вполне могли обозначать не «Курихина и Тараскин», как мы подумали, а «Катя и Тим»! Вполне логично! Ведь именно с Тимом Катерина разругалась не как-нибудь, а смертельно!

– Очень точное слово ты подобрала, – заметила Ирка. – Смертельно, это верно.

– И все-таки я не понимаю, почему Тим застрелил Курихина? – призналась я, почесав макушку. – Что сам застрелился – это кое-как понять можно: отчаялся, потерял рассудок от ревности, то да се. Но Андрея-то Петровича за что грохнул?

– Может, он хотел застрелить кого-то другого, но промахнулся? – предположила подруга.

– Если бы промахнулся, небось, не попал бы Курихину точно между глаз! – возразила я. – Нет, определенно, тут еще что-то есть…

– Тут, определенно, чего-то нет! – передразнила Ирка. – Нет мотива преступления! Твоя версия никак не объясняет, почему Тим застрелил Андрея Петровича. Значит, она неверна. А посему я объявляю заседание закрытым и иду спать.

– Иди, иди, соня! – недовольно пробурчала я ей в спину.

У меня лично сна не было ни в одном глазу. Понимая, что уснуть мне все равно не удастся, я не пошла в спальню, а принялась кружить по холлу. Было чертовски досадно, что красивая версия рушится из-за такой малости, как отсутствие мотива! Побегав туда-сюда, я успокоилась, присела и разложила все по полочкам.

По всему выходило, что убивать Курихина обманутому жениху Тиму имело смысл только в том случае, если свадьбу Катьки и Тараскина устроил сам Андрей Петрович. После той истории, которую рассказала мне про Курихина и его несчастную жену Ирка, я готова была считать Катькиного папочку воплощением азиатской жестокости и средневекового коварства. Думаю, он вполне мог расстараться, чтобы поссорить дочь с любимым и склонить ее к замужеству с другим. Однако сам Курихин уверял нас, что свадьба Катерины и Вадима стала для него большим сюрпризом! Может, он врал? Я решила, что утром обязательно поговорю на эту тему с Зинулей.

В одном я не сомневалась: вчера днем Катерина убежала не к Тараскину, а к Тиму. К Тараскину, который у папы Курихина был персоной грата, ее отпустили бы в любой момент и с дорогой душой, подштанниками семафорить и кастрюли опрокидывать необходимости не было.

– Ты еще не спишь? – Из своей опочивальни неожиданно выступила Ирка.

– А ты идешь за новой дозой снотворной колбасы? – съязвила я, но подруга не обиделась.

– Нет, я не за колбасой. Теперь мне ужасно хочется клубники! Думаю, не пойти ли по ягоды?

– Ночью, в февральский снегопад? Интересная идея, но не оригинальная, – заметила я.

И вспомнив свои упражнения по сочинению дурацких анонсов, провозгласила:

– Маленькая любительница подснежников выросла и стала большой любительницей пожрать. Цветочки кончились, начинаются ягодки! Смотрите новую версию старой сказки – гастрономический триллер «Двенадцать месяцев»!

– А ты разве не хочешь сладеньких ягодок? – по-прежнему добродушно спросила Ирка. – Странные вы женщины, отказываетесь от свежей клубнички!

– А кто еще отказывается? – удивилась я множественному числу.

– Вчера Катька отказалась, сегодня ты, а зря: клубничка хороша была! Спелая, сочная, сладкая, хотя и тепличная! – восторгалась подруга. – Да и вино, которое мы пили с ягодами, было замечательное! Впрочем, Катька и от вина отказалась.

– Постой-ка! – До меня дошло, что спелые, сочные и сладкие ягоды не привиделись подружке в гастрономическом бреду. – Когда это вы ели клубнику?

– Да вчера днем, после обеда, ты разве не помнишь? Ах да, тебя же с нами не было, ты зачем-то уединилась во дворе.

– Зачем-то! – Я с неудовольствием вспомнила, что уединилась как раз для того, чтобы написать анонсы. – Я поработать вышла! А вы, бездельники, в это время сожрали всю клубнику и ничего не оставили трудящемуся человеку?

– В том-то и дело, что оставили! – обрадованно закивала Ирка. – И трудящемуся человеку, и спящему ребенку! Почти полкорзинки оставили в овощном ящике в холодильнике!

Я молча встала, шагнула к холодильнику, открыла дверцу и заглянула в овощной ящик. Там лежала одна-единственная морковка, с которой мы ходили охотиться на бурундайца.

– В другом холодильнике, в большом доме! – ответила подруга на мой немой вопрос.

Это меняло дело.

Я посмотрела на часы: было почти половина второго. Я глянула в окно и сквозь поредевшую завесу снега увидела, что в большом доме еще не спят. Мягко светились два окна на втором этаже и одно на первом. Я заколебалась.

– Имеешь полное право! – подзуживала меня Ирка. Одна идти по ягоды к чужому холодильнику она все-таки не решалась. – Клубнику кому оставили? Тебе и Масяне! Вы здесь, а ваши ягоды там, и это досадное несоответствие нужно немедленно устранить!

– Немедленно? – Я еще сомневалась.

Ирка убежденно кивнула и облизнулась.

В теплых куртках поверх пижам и в валенках на босу ногу мы вышли из коттеджа и направились к большому дому.

Утром, когда мы приехали, двор был расчищен, постарались Анатоль с желтобоким ратраком, а теперь снега насыпало столько, что мы на каждом шагу проваливались по колено. От одного крыльца до другого было метров тридцать, не больше, но мне показалось, что мы шли целый час. И это при том, что большую и тяжелую Ирку, утаптывающую снег не многим хуже того ратрака, я пропустила вперед!

Неожиданно подруга резко остановилась, и я налетела на ее широкую спину.

– Интересно, почему они спят в разных комнатах? – пробормотала она, глядя на два светлых квадрата на втором этаже.

Одно окно светилось розовым, а другое – нежно-зеленым. Повесить в одной комнате такие разномастные шторы мог только дальтоник, поэтому резонно было предположить, что перед нами окна двух разных. Второй этаж целиком отвели молодоженам. Значит, Катерина и Вадим заняли каждый по отдельной комнате. Нетипичное поведение для молодых супругов!

– Она его не любит, – убежденно сказала Ирка. – Ты была права, Катька вышла за Вадима назло Тиму. Вот дурочка!

– Он тоже ее не любит, – вздохнула я, вспомнив, как Тараскин влепил своей молодой жене пощечину.

В этот момент зеленое окно погасло. Ирка отмерла и снова зашагала к крыльцу.

Тихо, стараясь не шуметь, мы поднялись по ступеням, отряхнулись и обмели валенки специальным веничком. Ирка толкнула дверь – она была не заперта. Я подумала, что Анатоль не зря ругал хозяев дачи за беспечность. Что за дурная привычка – оставлять двери открытыми!

– Мало им того, что у них пистолет украли, теперь и клубники лишатся! – пробормотала я, вслед за Иркой заходя в просторный холл.

Там было темно. Не так темно, как в угольной шахте, а как в вагоне поезда, летящего по железнодорожному тоннелю с редкой цепочкой лампочек по стенам. Тонкая линия света имелась по правому борту, она подчеркивала одну из внутрикомнатных дверей.

– Не только у нас бессонница, – подтолкнув меня локтем, шепнула Ирка. – Видишь, еще кто-то не спит!

В следующую секунду свет за закрытой дверью погас, и в холле воцарилась абсолютная темнота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.