Рыжий клоун
Роман
Елена Фёдорова

Корректор Галина Залогина

© Елена Фёдорова, 2024

ISBN 978-5-0062-1819-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РЫЖИЙ КЛОУН

Вам не подходит мантия шута,

Зачем в неё рядиться вы спешите,

И публику на ярмарке смешите

Не та вам роль нужна, совсем не та….

Вы лучше станьте мудрым пилигримом,

Поющим песни солнышку чуть свет,

Не увлекайтесь маскарадным гримом,

В площадной славе, право, толку нет.

ШАРЛЬ

Симона сидела у раскрытого окна пестрого циркового балаганчика и с улыбкой смотрела на раскинувшееся до самого горизонта поле.

– Подумать только, – мысленно восклицала она, – целое поле подсолнухов! Триумфальное шествие маленьких солнечных братьев и сестёр, тётушек и дядюшек, близких и дальних родственников солнца, спустившихся на землю, чтобы порадовать нас. Разве можно не улыбаться, глядя на это жёлтое море трепещущих на ветру лепестков? Разве можно придумать что-то более прекрасное?

Скрипнула дверь, Симона обернулась, увидела Шарля, спросила:

– Как?

– Превосходно, – улыбнулся он, сняв с головы рыжий парик. Уселся перед зеркалом, состроил смешную гримасу. – Всё замечательно, дорогая.

– Зачем тебе всё это нужно? – спросила Симона, посмотрев на отражение Шарля в зеркале.

Он выпрямил спину. Лицо стало очень серьёзным, а голос зазвучал так, словно они не в маленьком балаганчике, до отказа набитом разными костюмами и бутафорией, а на огромной цирковой арене.

– За шутовским нарядом проще
Скрывать нам собственную глупость.
Скажи мне, кто посмеет
В таком обличье заподозрить ложь?

Шарль поднялся, набросил на плечи королевскую мантию, нахмурился. Симона поджала ноги, обхватила колени руками, чтобы не мешать шествию владыки по тронному залу крошечного балаганчика. Голос Шарля изменился. Стал властным, жёстким.

– Скажи мне, кто в таком обличье заподозрит ложь?
Я так велик, что вызывает дрожь
Мой взгляд, мои нравоученья.
Для вас моё презренье – страшный суд…

Он усмехнулся, доверительно шепнул на ухо Симоне:

– А я, всего лишь, – глупый, скверный шут,

Прикрывшийся красивою одеждой, – мантия полетела на пол.

Но, потешая вас, я тщу себя надеждой
Вас одурачить, заморочить вас
Витиеватостью своих корявых фраз
И дорогим нам всем, любимым «как бы!»
Которое острее шпаги, сабли, меча,
Булата и клинка, и даже обоюдоострого штыка…

Шарль рухнул на пол, скрючился от боли, протянул руку Симоне, застонал:

– Я, как бы, ранен… умираю, как бы,
Я, как бы, кровью истекаю на глазах…

Симона поднялась. Шарль подмигнул ей, уселся на полу, обхватив колени руками, так же, как минуту назад сидела она. Голос его зазвучал мягче снизу вверх к ней, смотрящей на него с сожалением.

– Вы всполошились? Вы кричите: «Ах!»,
Забыв о том, что здесь – театр, сцена,
Всё, как бы, понарошку, всё мгновенно
Возьмёт да и изменится сейчас,
И, как бы, будет для потехи час.

Шарль вскочил, обнял Симону за плечи, подмигнул:

– Со мною вы согласны, как бы?

– Я, как бы, соглашаюсь. Да, – подыграла она.

– Тогда кричите: «Браво!»

– Браво, – сказала Симона вяло. Ей не хотелось дурачиться.

– И прославляйте глупого шута! – Шарль несколько раз хлопнул в ладоши.

Я вами управляю без труда.
Марионетки всюду, всюду, всюду…
Я испугал тебя, дитя?
Не буду больше, ты меня прости,
И занавес на окна опусти…

Шарль обнял Симону, провел ладонью по мягким волосам, поинтересовался:

– Я удовлетворил твоё любопытство?

– Не совсем, – ответила она, отстраняясь.

– Вот как? – Шарль усмехнулся, уселся на стул, закинул ногу на ногу, посмотрел на Симону изучающе.

– А ты, душа моя, не так проста, как показаться может изначально.

Глаза – два озера. Прозрачна в них вода,
Но в глубине, на дне, конечно, – тайна!
Чужая, разумеется, я прав? – она кивнула.
У вас, душа моя, довольно кроткий нрав.
Коралловые губки. Тонкий стан…
О, старый шут, какой же ты болван!

Перед тобою не простая дева, в твой балаган явилась – Ко-ро-ле-ва!

Шарль стукнул себя ладонью по лбу. Поднялся, поклонился. Глядя на Симону снизу вверх, проговорил:

– Прошу вас, Ваша Светлость,
Мне простить сей беспорядок.
Я готов пустить своё богатство по ветру сейчас,
Чтоб вы остались в балаганчике на час, а если повезет,
На день иль два… Я вижу, вас смешат мои слова.
Готов я Королеве услужить.
Готов сто лет её смешить, смешить…

Шарль нацепил на голову рыжий парик и заливисто рассмеялся. Симона покачала головой, проговорила грустным голосом:

– Смотреть на твои кривляния мне не смешно. Мне обидно, обидно, обидно… Ты, Шарль, замечательный, умнейший человек, талантливый актер, неужели ты решил провести всю свою жизнь в этом скрипучем ящике с красивым названием – цирковой балаганчик. Не балаганчик, балаганище.

Шарль усмехнулся:

– Ты первая употребила превосходную степень, описывая моё скромное жилище. Меня распирает чувство гордости. Я сейчас просто лопну от собственной значимости и важности, – он надул щёки. – Я лопну, а ты, Симона, будешь оплакивать великого актёра, непревзойдённого рыжего клоуна, гениального…

– Шута, глупо прожившего свою жизнь, – закончила его тираду Симона.

– Шарль, твой выход! – закричал распорядитель цирка.

– Меня зовут, – поправив парик, сказал Шарль. – Позвольте вас покинуть ненадолго.

Не исчезайте, об одном могу просить.
Надеюсь, вы сумеете простить
Мне все сии дурацкие кривлянья?
Прошу, останьтесь у окошка изваяньем.
А я вернусь и напишу портрет:
Окно, подсолнухи, небесный свет и дама…

– Шарль, поспеши, к концу идет программа, – стукнул в дверь распорядитель.

– Лечу-у-у, – воскликнул Шарль, шагнул за дверь, остановился. – Не исчезай, Симона. Жди. Я мигом… Мигом я вернусь… – долетел издали его голос. Уже не его голос, а голос рыжего клоуна, веселящего публику.

Симона взяла белый лист, и написала:

«Милый, милый, Шарль! Прости. Я вынуждена уйти. Да, да, да уйти, несмотря на всё, что ты для меня сделал… Из-за того, что ты для меня сделал. Ради тебя, ради себя, ради НАС, Шарль.

Я понимаю, балаган – твоя жизнь, твоя работа, дающая тебе возможность жить… не жить, существовать. Лицедейство, шутовство настолько впиталось в твою кожу, проникло в кровь, в разум, что… (пожалуйста, придумай дальше сам, у тебя это лучше получится). Знаю, ты станешь укорять меня, говорить, что прежде меня забавляли твои трюки, веселил клоунский смех. Да, ты прав. Прежде мне было весело, потому что я была маленькой. А теперь, я выросла, Шарль. Теперь я – взрослая, умная, хорошо воспитанная девушка, которая не желает тратить свою жизнь, свою молодость на то, чтобы проверять входные билеты… Мне жаль, что я говорю тебе об этом, а не ты – мне.

Шарль, ты – мудрый человек, учивший меня не бояться трудностей, сам пасуешь перед ними. Почему? Потом, когда мы встретимся в следующий раз, ты ответишь на этот вопрос мне. Себе можешь ответить сию же минуту…

Итак. Я ухожу ради тебя, Шарль. Мой на первый взгляд необдуманный поступок на самом деле продуман до мелочей (у меня был превосходный учитель!). Я покидаю тебя, Шарль, зная, что ты не оставишь такую дерзость безнаказанной.

Симона.

P.S. Ах, прости… Чтобы тебе не было обидно, горько, больно (по-моему, в твоей душе ещё есть такие чувства, ещё остались такие не шутовские переживания)…

Так вот, чтобы твоё сердце не разорвалось от отчаяния, я шепчу тебе четыре слова, которые ты так давно хотел от меня услышать. Знаю, что это так, что это мне не показалось, что в тот момент ты не играл, иначе… иначе… мне придётся умереть от горя и отчаяния, потому что, потому, что… Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ШАРЛЬ!

Я ухожу ради нас, ради… (придумай финал моего письма сам, пожалуйста…)»

– Успех, успех, успех! Такой бури аплодисментов никогда ещё не было в нашем цирке. Симона, ты слышишь, настал сезон рыжего клоуна! – крикнул Шарль, распахивая дверь балаганчика. Цветы, которые он держал в руках, медленно полетели на пол. За ними парик, большой красный клоунский нос.

– Симона, ты где? – растерянно проговорил Шарль, понимая, что произошло непоправимое. – Неужели ты ушла, Симона?

Взгляд наткнулся на листок, исписанный ровным почерком.

– Чёрные буквы на белом листе – это начало финала, – проговорил Шарль, замерев в дверном проёме. – Чёрные буквы вместо тебя – это так мало, так мало…

Мне, упустившему сказку, мечту, разве дождаться покоя?

Должен я снова бежать за тобой, чтоб повстречаться с мечтою…

Шарль уселся на ступени, скрестил на груди руки и, сквозь прищуренные веки, принялся наблюдать за привычной суетой цирковых актеров. Мысли его были далеко в прошлом, в том дне, когда он впервые увидел Симону…

Девочка с огромными вишневыми бантами сидела во втором ряду. Почему он обратил на неё внимание и пригласил на арену вместо неуклюжей дочери директора цирка Матильды? Наверное, так было угодно провидению.

– Вы хотите, чтобы я вам помогла? – воскликнула девочка из второго ряда.

– Да, да, да, дитя моё, – воскликнул Шарль клоунским голосом. – Прошу вас, прошу. Помогите мне стать человеком. Помогите победить несносного белого клоуна.

– Я попробую, – протянув ему свою маленькую ручку, проговорила она.

Шарль почему-то подхватил её на руки, вынес на арену. Белое платье девочки с вишневыми атласными лентами, продетыми сквозь кружевной воротничок и манжеты коротких рукавов, напоминало перевернутую вверх ногами рюмочку. Шарль залюбовался.

– Что мне нужно делать? – спросила девочка деловитым тоном.

– Побеждать, – ответил он, вспомнив, что они на арене, что за ними наблюдает тысячеглазая аудитория, поэтому…

– Без глупостей, – шепнул он девочке.

– Разумеется, – сказала она, выполнив беспрекословно всё, что от неё требовалось.

Белый клоун был побежден. Благодарный рыжий клоун Шарль хотел проводить свою спасительницу на место. Она отстранила его руку, сказала:

– Я сама.

– Браво! – закричал Шарль и громко захлопал в ладоши. Публика его поддержала. Девочка прошествовала на своё место под бурные аплодисменты. Села, выпрямила спину, повернула голову и что-то сказала сидящему рядом господину. Он водрузил на нос пенсне, подался вперёд. Но на арену выбежали новые действующие лица: мадам Жужу со своими питомцами – карликовыми собачками…

Представление закончилось. Шарль побежал в свой балаганчик переодеваться. В дверь громко постучали.

– Открыто, – крикнул Шарль. Стук повторился. Тогда он поднялся, распахнул дверь и свистнул, увидев господина в пенсне, за спиной которого прятались вишневые банты.

– Могу я поговорить с вами, господин клоун? – спросил он.

– Запросто, – ответил Шарль, усевшись на верхнюю ступеньку. – Слушаю вас, говорите, ваша честь.

Шарлю показалось, что этот человек, одетый в дорогой серый костюм, накрахмаленную белую рубашку, белые перчатки, высокий котелок и шейный платок, заколотый бриллиантовой булавкой, скорее всего, адвокат, к которому следует обращаться, ваша честь.

– Моя дочь помогала вам сегодня на арене, – проговорил он, буравя Шарля колючим взглядом серых, в цвет костюма, глаз.

– Вы хотите, чтобы я поделился с ней своим гонораром? – усмехнулся Шарль.

– Вы глупы, – скривился человек. – Глупы настолько, что не можете дослушать до конца речь собеседника. Перед вами не какой-то бродяга, а достойный, уважаемый человек, преуспевающий банкир, который соблаговолил почтить вас, жалкого комедианта, своим вниманием…

– Я не просил вас о такой неслыханной щедрости, – закинув ногу на ногу, сказал Шарль. – Вы, слишком чванливы, господин банкир. Мне приятнее болтать с бродягами, они…

– Молодой человек, – постучав по руке тростью с золотым набалдашником, перебил его банкир. – Я ни за что не снизошёл бы до общения с глупым актеришкой на задворках цирка, если бы не моя дочь Симона, – он подтолкнул девочку вперёд. – Я здесь только ради неё. Потрудитесь подняться, господин клоун. Хотя, слово «господин» для вас слишком велико. Вы – шут, кривляка, лицедей, забывший о своём истинном лице, данном вам от рождения. Не удивлюсь, если вы и фамилии своей не знаете, – Шарль медленно поднялся. На щеках заходили желваки. Если бы не девочка с вишневыми бантами, он бы набросился на этого разодетого франта, вывалял бы его в цирковой грязи, в конском навозе.

– Мне вас искренне жаль. Прощайте, – сказал банкир, усмехнувшись. Он заметил, как напрягся клоун, как засверкали его глаза, как сжались кулаки. – Симона, у тебя пять минут, чтобы поговорить с этим… – он посмотрел на Шарля с презрением и медленно выдавил, – че-ло-ве-ком…

– Строгий у вас папаша, – проговорил Шарль, наблюдая за удаляющимся банкиром.

– Это мой опекун, – сказала Симона. – Иногда, раз в полгода, он выполняет мои капризы. А всё остальное время я живу в пансионе мадам Ля Руж.

Шарль с интересом посмотрел на Симону. Она улыбнулась.

– Мне бы хотелось, чтобы вы навестили меня в пансионе, если это вас, господин рыжий клоун, не затруднит.

– Конечно, нет, – ответил Шарль, вновь усевшись на ступени. Так ему было удобней разговаривать с девочкой. Их лица были на одном уровне. Шарль заметил, как засверкали её глаза, как зарумянились щёки.

– Ура! – воскликнула Симона.

– Хочу попросить тебя об одном одолжении, – проговорил Шарль, скрестив на груди руки. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. – Никогда больше не называй меня господин клоун. Зови меня по имени. – Она закивала. Шарль протянул ей руку и представился:

– Шарль Бенош – молодой, подающий надежды актёр, мечтающий сыграть принца датского Гамлета, но волей судьбы заброшенный в цирковой балаганчик Шапито. Это моё временное пристанище, веришь мне, Симона?

– Верю, господин Шарль Бенош, – проговорила она, протягивая ему белый листок бумаги, на котором ровным детским почерком был написан адрес пансиона и имя – Симона Стовассер.

– Встречи с родными разрешены по понедельникам, – сказала Симона.

– А мы родные? – воскликнул Шарль, подмигнув ей. – Никогда бы не подумал, что участие в цирковом номере так сближает.

– Сближает не так, – покачала она головой, – не по земному, а по небесному.

– О-о-о! – многозначительно протянул Шарль. – Судьба свела меня с юным философом. Вы так умны, госпожа Стовассер. Позвольте узнать, сколько же вам лет?

– Не очень много, всего… – она подалась вперёд, сказала тихо. – Мне будет тринадцать через две недели. Приходите меня поздравить.

– Хорошо, – шепотом ответил он. – Хо-ро-шо.

– Благодарю вас, вы… замечательный человек, Шарль Бенош, – проговорила она и убежала…

Шарль ещё долго сидел на ступенях своего балаганчика, растерянно глядя на лист, исписанный чёрными круглыми буквами, и шептал имя девочки с вишневыми бантами:

– Симона, Симона, Симона Стовассер… Что прикажете с вами делать? Играть в куклы? Пожалуй… – он вздохнул. – Как быстро бежит время, ещё вчера я был маленьким, а сегодня… Нет, лучше вспомнить то, что было вчера…

Шарль увидел разноцветный шатёр Шапито и замер.

– Вот бы заглянуть внутрь. Одним глазком посмотреть на то, что там происходит, узнать, что за чудеса совершаются, – проговорил он. Стоящие рядом мальчишки переглянулись. Самый щупленький ткнул Шарля в бок, воскликнув:

– Ты что забыл, что для беспризорников не существует преград? – Шарль обрадовался. – Тогда вперёд, – скомандовал предводитель и первым юркнул в гущу людей, толпящихся у входа в цирк. За ним растворились среди зрителей и остальные мальчишки.

Шарль нашёл себе местечко на лестнице между рядами, расположенными под самым куполом. Отсюда сверху арена напоминала большую чашу, на дне которой совершается чудо, чудесное действо, чудодейство. Наблюдая за воздушными гимнастами, Шарль решил остаться в этом удивительном месте. Воображение сразу же живописало ему удивительную картину. Он – любимец публики, воздушный гимнаст в блестящем трико, выполняет свой коронный номер – полёт вниз из-под купола цирка.

В этот момент загремела барабанная дробь. Люди замерли. Стройный гимнаст в золотом костюме сделал сальто и полетел вниз, красиво раскинув руки. Публика ахнула. Но руки гимнаста вдруг превратились в огромные крылья.

– Человек-птица! – выдохнул зал.

– Золотая птица счастья! – зазвучал голос конферансье. – Воздушный гимнаст Эдвард Гудини.

Шарль вытер выступивший на лбу пот, подумав, что таким смельчаком, как Гудини, ему не стать. Красивая мечта канула в небытие. Её место тут же заняла другая, более реальная мечта. На арену вышли смешные клоуны, белый и рыжий. Шарль приподнялся, чтобы получше их рассмотреть.

– О, какой смелый мальчик! – воскликнул рыжий клоун. – Смотрите, смотрите, он хочет повторит полет Гудини.

Шарль ещё не успел понять, о каком мальчике идёт речь, а рыжий клоун уже мчался наверх, перепрыгивая через ступени.

– Не робей, – кричал он и размахивал руками.

– Иди, мальчик, иди, – подтолкнули Шарля люди.

– Я?! – вытаращив глаза, прошептал он.

– Ты, ты, – улыбнулся клоун и, схватив его за руку, крикнул на весь цирк:

– Отважный смельчак готов совершить на ваших глазах трюк воздушного гимнаста Эдварда Гудини!

Шарль понял, что бежать ему некуда, поэтому решил не сопротивляться, а спуститься вниз и несколько минут постоять на арене в свете прожекторов. Он понимал, что такая возможность даётся один раз, и решил не упускать свой звездный час.

– Ничего не бойся, – шепнул ему клоун, когда они бежали вниз. – Доверься мне, и всё будет в порядке.

Шарль доверился. Его затолкали в пушку вместо снаряда. Загремели барабаны и… пушка развалилась на две части, а на публику посыпался разноцветный бумажный дождь. Красота!

– Можешь идти на своё место, – радостно сказал клоун, помогая Шарлю встать на ноги.

– А могу я остаться с вами? – с надеждой в голосе спросил Шарль.

– Ну, если у нас не будет проблем с твоими родственниками, то… – проговорил рыжий клоун.

– Не будет, не будет! – воскликнул Шарль. – Я – круглый сирота. Я – беспризорник, живущий под забором.

– Прекрасно, – похлопал его по плечу рыжий и, протянув руку, представился:

– Бебэ.

– А я – Лелэ, – сказал белый клоун.

– Вы женщина?! – восторженно воскликнул Шарль. – Вот это да!

– Да, вот это! – передразнила она его. Потом обняла за плечи, спросила:

– Ты правда живёшь под забором?

– Ну, не всегда под забором, – улыбнулся он. – Иногда удаётся переночевать на вокзале или в музее, или в парке, рядом с какой-нибудь не очень страшной статуей.

Лелэ звонко рассмеялась, растрепала его волосы и сказала:

– Раз так, мы готовы взять тебя к себе в номер. Мы назовем тебя Бенош. Идёт?

– Идёт! – воскликнул Шарль, не веря своему счастью. Он не только остается в цирке Шапито, он становится клоуном со звучным именем Бенош, а Бебэ и Лелэ заменят ему родителей!

Тогда Шарлю было десять лет. Теперь ему двадцать три. Он уже не малыш Бенош, а рыжий клоун Бенош – любимец публики, которого только что отругал господин в пенсне и похвалила девочка Симона.

– Что стряслось? – спросил Бебэ, пробравшись в балаганчик мимо сидящего на ступнях Шарля. – Почему ты застыл страшной статуей?

– Что было нужно серому господину от малыша Беноша? – спросила Лелэ, пытаясь заглянуть Шарлю в глаза. Он протянул ей записку и сказал:

– Девочка Симона желает, чтобы я поздравил её с днём рождения.

– Прекрасно! – воскликнул сверху Бебэ. – Усядемся на наши цирковые велосипедики, вооружимся свистелками, дуделками, пыхтелками и…

– Погоди, Бебэ, – крикнула Лелэ. – Здесь нужен другой подход. Ты же видел это белоснежное явление. Ты первый сказал, что она похожа на ангела, спустившегося с небес, а наш Бенош на растерявшегося беспризорника, который может сорвать номер.

– Да-а-а, – высунувшись из двери, проговорил Бебэ. Он состроил смешную гримасу, изобразив растерянного Беноша.

– Я, правда, так глупо выглядел? – воскликнул Шарль.

– Правда, – хлопнув его по плечу, сказала Лелэ. – Но это уже в прошлом. Забудь. Вставай, нас ждут великие дела.

Шарль поднялся и поплёлся за Лелэ. Он не задавал ей никаких вопросов. Знал, Лелэ – уникальная женщина. Он любил её, как родную мать. За тринадцать лет она ни разу не повысила на него голос, ни разу не рассердилась на него, хотя поводов было предостаточно. Как ей удавалось быть мягкой, нежной, доброй, для Шарля оставалось загадкой.

– Делай всё, как я скажу, – шепнула ему Лелэ, скрываясь за дверью директора цирка.

Через минуту наружу высунулся её большой красный нос, за ним глаз, рука и лишь потом зазвучал таинственный шёпот:

– За-хо-ди.

Шарль огляделся по сторонам. Никого. Юркнул в приоткрытую дверь.

– Привет, давненько не виделись, – проговорил директор цирка Рудольф Велзер. Он сидел за своим полированным столом и снисходительно улыбался. – Матильда обижена на тебя. Льёт слёзы. Хорошо, что у тебя хватило ума прийти до того, как я тебя вызвал. Молодец. Я ценю смелых людей. Я прощаю тебя и… – он поднялся. – Разрешаю тебе сводить Матильду в синематограф.

– Ах, как мы польщены! – воскликнула Лелэ, прижав руки к груди. – Это честь, большая честь. Но… Бенош не сможет пойти в синематограф.

– Почему? – нахмурился директор.

– Ему совершенно нечего надеть, – проговорила она трагическим голосом. – Он не осмелится взять под руку вашу дочь, если на нём будет надет вот такой клоунский наряд.

Лелэ приказала Шарлю несколько раз повернуться.

– Да-а-а, – вновь усевшись за стол, проговорил директор. – Да, непорядок.

– Не стоит огорчаться из-за пустяков, – улыбнулась Лелэ и проговорила своим клоунским голосом:

– Если вы, господин директор, выдадите нам гонорар, мы сможем приодеть мальчика.

– Хорошо, – кивнул директор, выписал чек и протянул его Лелэ со словами:

– Купите мальчику что-нибудь поприличней, чтобы у Матильды был достойный кавалер.

– Пренепременно, господин директор, – поклонилась Лелэ. – Наш Бенош будет выглядеть лучше того серого господина в котелке.

– Ну-у-у, ты загнула, – усмехнулся директор. – Лучше банкира Штанцера выглядеть не сможет никто.

– Мы попробуем, – подмигнув ему, сказала Лелэ. – К тому же, у нас есть одно маленькое, малюсенькое преимущество – молодость.

– Браво, Лелэ! – рассмеялся директор. – Ты самая умная женщина из всех, с кем я встречался на жизненном пути. Если бы не твой Бебэ и моя… – он перешел на шёпот, – Жильда, то… – директор вышел из-за стола, обнял Лелэ, поцеловал в шею, единственное не загримированное место. Она округлила глаза, прижала палец к губам, покачала головой.

– Ах, я забыл, что мы сватаем Матильду, – воскликнул директор, выпуская Лелэ из своих объятий. Посмотрел на Шарля и строгим голосом сказал:

– Сегодня в половине шестого Матильда согласна сходить с тобой в кино.

– Но у мальчика совершенно нечем заплатить за билеты в синематограф, – раздался за его спиной вкрадчивый шёпот Лелэ. – Бенош так хотел перещеголять банкира, что…

– Ладно, ладно, я всё понял, – усмехнулся директор, выписав ещё один чек. – Ты, Лелэ, можешь вить из меня верёвки.

– Я пользуюсь своим даром крайне редко, Рудольф, – кокетливо проговорила она.

– Я это ценю, дорогая, – улыбнулся он, протянув ей ещё один чек. – Это для Бебэ.

– Благодарю, – пропела она и подтолкнула Шарля к двери.

– Мы баснословно богатые люди! – воскликнула она, когда кассир выдал ей наличные. – Можем бросить всё и убежать на край света. Но… – она стала очень серьёзной. – Мы этого никогда не сделаем, потому что мы – люди чести, хоть и носим клоунский наряд. Мы не имеем права подводить Рудольфа Велзера. Он очень добрый малый и очень-очень несчастный человек, – Лелэ вздохнула. – Ладно, идем. Душераздирающих историй я сегодня не стану тебе рассказывать, потому что тебе ещё вести Матильду в синематограф.

– А можно обойтись без этого похода? – с надеждой спросил Шарль, заранее предвидя ответ Лелэ.

– Нет, – категоричным тоном заявила она.

– Лелэ, ты же знаешь, как мне не нравится эта толстая Матильда, – захныкал Шарль. – Люди будут показывать на нас пальцами и хихикать.

– А ты разве не привык к тому, что над тобой смеются? – спросила она, нахмурившись. – Считай себя героем сцены, королём цирковой арены. Будь выше толпы. Запомни, милый, всё, что происходит за пределами Шапито, такой же цирк. Просто ты не знаешь последовательность номеров и количество артистов, занятых в программе, поэтому следует быть готовым к исполнению своего любимого трюка в любую минуту. Понятно? – она щёлкнула его по носу. – Улыбайся, дорогой, за нами следят.

– Кто? – оглянувшись по сторонам, спросил Шарль. Лелэ поднялась по ступеням, раскрыла дверь балаганчика и ответила:

– Вечность… Мы все когда-нибудь предстанем перед Всевышнем. Мы все дадим Ему отчёт за свои дела, слова и даже мысли. Поэтому, не мысли зла. Пусть твоя душа будет чистой и лёгкой, как перышко. Ведь на весы вечности положат не наши тела, а наши души.

– Лелэ, не рановато ты принялась читать нравоучения малышу? – поинтересовался Бебэ.

– Не рановато, – ответила Лелэ, усевшись к зеркалу.

Бебэ повернулся. Грим был полностью стёрт с его лица. Узнать клоуна Бебэ в этом человек с волевым подбородком, крупным носом, крупными далеко посаженными глазами в обрамлении густых ресниц и мохнатых бровей было совсем непросто.

– Главное, не будь клоуном в реальной жизни, сынок, – сказал Бебэ, глядя в глаза Шарля. – Для лицедейства есть арена. Для действующих лиц – сцена. Всё остальное – обычная жизнь, повседневность. Она может быть удивительной, если ты сам наполнишь неповторимостью каждый миг. Любуйся, влюбляйся, целуйся, наслаждайся тем, что имеешь. Живи радостно, не грусти из-за пустяков.

– Тебе легко так говорить, тебя никто не заставляет идти в кино с «красавицей» Мати-тильдой, – посетовал Шарль.

– Сынок, посмотри на это с другой стороны! – воскликнул Бебэ. – Смотри!

Он схватил под руки Лелэ, принялся её кружить, роняя табуреты, расшвыривая набросанную на полу одежду, приговаривая:

– Вы так аппетитны, булочка моя, Матильда! Я проглотить готов вас тот же час. Сейчас, сейчас, сейчас, я повяжу салфеточку на шею, налью себе стаканчик чаа-а-аю и… – Лелэ вырвалась и отбежала в сторону. Бебэ принялся наступать на неё. – Матильда, вы куда? Матильда, я скучаю… По вашим формам, по изгибу рук… – Лелэ обвила его шею и потерлась белой щекой о его щеку. Он попытался высвободиться из её объятий. – Матильда, ну зачем вы так со мной? Зачем вы так? Вот так?

– Я так веду себя из-за того, что вы – дурак! – ответила Лелэ. – Такие глупости болтают лишь шуты и клоуны, как ты.

– Ты, между прочим, тоже клоунесса, – улыбнулся Бебэ. – А маленький Бенош – ещё гибрид, хоть он уже очень знаменит, что получает приглашенья от дам почтенных, дам седых и глупых девочек смешных… Ну, ладно, шутки в сторону, что будем делать дальше?

– Дальше? – Лелэ села перед зеркалом. – Дальше начнётся жизнь без всякой фальши, без лицемерия и лжи…

– Я упаду сейчас от счастья, держи, Бенош меня, держи, – закатив глаза, воскликнул Бебэ и рухнул на руки Шарля.

Потом они отправились в дорогой магазин, выбрали для Шарля строгий тёмный костюм, рубаху, шейный платок и дорогую булавку. Глядя на себя в большое во весь рост зеркало, Шарль не мог решить, кто он: смешной клоун, мальчишка беспризорник, цирковой актер или…

– Вы – лорд, милорд, или барон? – заглянув за ширму, поинтересовалась Лелэ.

– Я… Шарль Бенош, – проговорил он, чуть приподняв подбородок. – Я – принц датский Гамлет.

– Браво! – воскликнула Лелэ. – Я так и думала. Шуты и короли – люди одного ранга, одного сословия, поэтому они всегда рядом. Король без верного шута – никто. А шут? Он – зеркало огромное, в котором все пороки становятся заметней во сто крат. Ты разве этому не рад?

– Чему? – не понял её слов Шарль.

– Тому, что ты, мой мальчик – шут. Ты – зеркало толпы, к которому идут, идут, идут, чтоб на свои пороки посмотреть… – ответила Лелэ.

– Мне надоело быть шутом, – нахмурился Шарль.

– Поговорим об этом перед сном, – подтолкнув его к двери, сказала Лелэ. – Пора, тебя Матильда заждалась. Некрасиво заставлять барышню томиться неизвестностью.

– Надеюсь, наша с Матильдой связь сегодня будет прервана навеки, – проговорил Шарль, хмурясь. – Надеюсь, она сама поймёт, что я не просто птичка, мечтающая свить гнездо, а одинокий странник, господин ин-ког-ни-то, – он посмотрел на Лелэ. – А ведь я, в самом деле, ничего о себе не знаю, кто я? Кто мои родители? Почему я остался один? Что заставило меня бродяжничать? Из моей детской памяти стерто почти всё. Хотя… – он задумался. – Иногда во снах всплывают какие-то странные картинки прошлого. Моего или нет, не знаю. Мне снится богатый дом, свечи в канделябрах, слуги в белых перчатках, кружева на манжетах, яркий деревянный паровозик, оловянные солдатики, большой плюшевый медведь, с которым тепло спать. В камине горит огонь, кто-то читает сказки. Сон окутывает меня. Я не вижу лиц, не вижу людей, слышу негромкие голоса, но не понимаю, о чём идёт разговор. Похоже, что люди говорят о чём-то таинственном. Эту тайну мне ещё рано знать. Рано, потому что я – маленький. А потом… потом становится поздно, слишком поздно. Паровозик пылает в камине, листы, вырванные из книг, разбросаны по полу. Пропал большой плюшевый медведь, без него стало холодно, жутко… Бессонные ночи в каком-то заброшенном доме среди сотни таких же бездомных, бесприютных, голодных, худых мальчишек, как и я. Почему мы здесь? Почему? Ответить некому.

– У тебя ничего из прошлого не осталось? – спросила Лелэ, взяв Шарля под руку.

– Ничего, – ответил он и улыбнулся. – Ничего, кроме родинки в виде запятой на правом предплечье. Глядя на нее, я всё время думаю о том, что запятая лучше точки, потому что после неё должно быть продолжение. Значит, у меня тоже должно быть продолжение…

– Я бы сказала, хорошее продолжение, – подмигнула Лелэ. – Ты непременно сыграешь роль принца датского, мой мальчик, только тебе нужно учиться.

– О, ты снова за своё, – высвободив руку, проговорил Шарль. – Не желаю. Не хочу. Всё. Точка. Точка, а не запятая. Прошу тебя, Лелэ, не заводи больше таких разговоров.

– Ладно, – сказала она. – Только, заруби себе на носу, что на роль принца никто не возьмёт самозванца, – она щёлкнула Шарля по носу. – Если ты мечтаешь о хорошем будущем, то нужно трудиться, много, добросовестно трудиться, запомни, сынок.

– Я и так тружусь, – буркнул он. – Тружусь целыми днями, а вредный директор, не желает повышать мне жалование.

– Потому что он не считает наше с тобой ремесло великим трудом, – сказала Лелэ. – Бегать по сцене и смешить публику может каждый. Каждый. Нет особой хитрости и премудрости в том, чтобы кривляться, обезьянничать и хохотать над всякой чепухой. А вот заставить публику заплакать, найти такие слова, чтобы мороз по коже, чтобы слёзы градом, сможет не каждый. Мало кто сможет. Такие люди – редкость. Большая редкость, – она вздохнула. – Я знаю, Шарль, ты сможешь быть другим. Ты изначально другой. Тебе не место среди нас, в нашем балагане.

– Ты прогоняешь меня, Лелэ? – Шарль побледнел.

– Нет, нет, милый Бенош! – обняв его, воскликнула она. – Я не гоню тебя. Я никогда не прогоню тебя, никогда. Разве можно прогнать сына? Нет. Я хочу, чтобы ты подумал над моими словами. Посмотрел на всё вокруг другими глазами. Глазами принца датского, если хочешь, – она улыбнулась. – Пойми, Шарль, привычный уклад жизни изменить не просто, порой это невозможно сделать, порой не нужно, например, как нам с Бебэ. А вот тебе это сделать необходимо. Ты не клоун, не шут, ты утончённый мальчик с манерами аристократа. Ты знаешь, я безумно рада, что появилась эта девочка с бантами и музыкальным именем Си-мо-на. Да и фамилия Стовассер, звучит, как сто галлонов счастья.

– Почему? – удивился Шарль.

– Да потому, что вассер – вода, которая нужна нам всегда, – ответила Лелэ.

– Как бы этот вассер нас всех не утопил, – подал голос Бебэ, который плелся позади, подбрасывая ногой камешки, попадавшиеся на дороге, и сердился, что его не замечают. Лелэ и Шарль остановились. Бебэ посмотрел на них и продолжил свою мысль:

– Богатый дядя краны перекрыл, и хлынула вода в другое место, – он принялся трясти руку Шарля. – А ведь у нашего Беноша есть невеста Матильда Вельзер…

– Ладно, не дури, – хлопнула его по лбу Лелэ. – Мальчику итак несладко. Ему придётся идти под руку с Матильдой, а это…

– Большое человеческое счастье, – улыбнулся Бебэ, взяв Лелэ под руку. – Ты, Шарль должен гордиться тем, что тебе оказана такая великая честь. Улыбайся, перестань сердиться.

– Хорошо, – надев на лицо шутовскую улыбку, ответил Шарль.

– Матильда упадет в обморок, увидев тебя, – похлопал его по плечу Бебэ. – Удачи, сынок.

Они оставили Шарля возле домика директора цирка и ушли. Шарль постучался, вошёл. Увидев его в таком наряде, Матильда наотрез отказалась идти с ним в кино.

– Что случилось? – растерянно спросил Шарль. Его растерянность была искренней. – Почему ты не хочешь пойти со мной в синематограф?

– Потому, что вы хотите выставить меня на посмешище, – выкрикнула она.

– Нет Матильда, нет, – проговорил Шарль. – Я узнал, что ты расстроилась из-за девочки, и решил как-то искупить свою вину. Таким образом, я решил извиниться перед тобой.

– За что? – усмехнулась она. – За то, что ты ни разу не носил меня на руках? Ещё бы, ты боялся надорвать пупок.

– Вовсе нет, – улыбнулся Шарль. – Хочешь, я тебя подниму на руки прямо сейчас?

Он сделал шаг, подумав, что опростоволосился. Что будет, если он не сможет поднять на руки эту толстуху?

– Вот ещё, что выдумал. Не смей ко мне приближаться, – взвизгнула она, подумав, что он уронит её на пол и начнет хохотать своим противным клоунским смехом. А она зальётся слезами от боли, обиды и унижения. А потом все в цирке будут шептаться за её спиной, обсуждая эту нелепую сцену. Нет уж. Такого удовольствия рыжему клоуну она не доставит. Она сама сейчас над ним посмеётся.

– Убирайся отсюда, пока не треснули по швам твои новенькие брюки, – громко сказала Матильда, ткнув Шарля в грудь. Он пошатнулся и уселся на пол. Она растерялась.

– Я тронула тебя кончиками пальцев, а ты… – она звонко рассмеялась. – Вот это да! Вот так сюрприз! Да это же наш новый номер… Па-па! Папа, иди скорей сюда. Смотри, как я отшила ухажера!

Рудольф Велзер появился в дверном проёме так быстро, словно всё это время подслушивал за дверью и ждал удобного момента, чтобы явить свой лучезарный лик.

– Поверженный Гектор, – усмехнулся он, глядя на сидящего на полу Шарля. – Матильда, ты гений. Этот номер можно показывать публике. Ты станешь самой, самой, самой знаменитой амазонкой. Мы придумаем тебе соответствующий наряд, а Гектора оденем в шкуры. Что скажешь?

– Мне остаётся крикнуть: браво! Брависсимо, Матильда! – Шарль захлопал в ладоши.

– Довольно, – нахмурился директор. – Какой ты Гектор. Ты – надутый спесью мыльный шарик. Шлёп, и пропал, и нету. Пустое место. Вставай, чего расселся здесь? Иди, рядись в своё тряпьё, лепи свой красный нос громадный, бели лицо белилами, малюй глаза и рот, чтобы смеялся наш народ. Запомни, зря я денег не плачу. И так с лихвой с меня сегодня получили. Достаточно. Скажи Лелэ, чтоб завтра не приходила за гонораром. Не дам.

– Спокойно ночи, – проговорил Шарль и вышел. Дверь за его спиной громко хлопнула. Он улыбнулся.

– Итак, в финале нашего романа – многоточие. Посмотрим, как дальше будет развиваться действо, лицедейство. Смеяться будем после, если захотим… Ну, а глупцам поспешный смех простим.

Понедельник в цирке был выходным днём. Шарль мог делать в этот день всё, что пожелает. Он долго валялся в постели. Слышал шум за окном, позвякивание посуды, негромкие разговоры Бебэ и Лелэ, но вставать не хотел. Нежился в мягком пространстве полусна-полуяви, где всё было по-иному. Всё от рождения до сегодняшнего понедельника. Мысль о девочке Симоне заставила его открыть глаза.

– Навестите меня в пансионе мадам Ля Руж, – зазвучал в его мыслях её голосок.

– Интересно узнать, какая она, эта мадам Ля Руж, – подумал Шарль и поднялся. Он позавтракал, надел новый костюм и отправился в пансион навещать Симону Стовассер.

Дорога петляла среди зелёных холмов, на которых белыми пятнами просвечивали домики с плотно закрытыми ставнями. Безлюдье. Звенящая тишина. Даже птиц не слышно. Только звук шагов Шарля нарушает молчаливое спокойствие этих мест, тишайшее безмолвие полотна, залитого солнечным светом. Шарль уже начал подумывать о том, что девочка подшутила над ним, что никакого пансиона мадам Ля Руж не существует, что пора возвращаться назад, в привычный мир многоголосой какофонии. Но дорога резко вильнула вправо и уперлась в бронзовые, кованые ворота, за которыми находился дом. Не дом – башня, увитая плющом. Чуть поодаль невысокое строение с глубокими ночными глазами окон и открытой террасой.

Из дверей навстречу Шарлю – явление очень красивой, очень высокой дамы с громадными карими глазами в тёмной оправе ресниц на смуглом с терракотовым румянцем лице. Голос – звук виолончели:

– Добрый день, мосье. Вы приехали навестить свою кузину?

– Я пришёл посмотреть на вас, – чуть было не выпалил Шарль, но вовремя спохватился.

– Да, я хотел бы увидеть Симону, – он улыбнулся.

– Паула, позовите мадмуазель Стовассер, – приказала дама, разглядывая Шарля. Он, привыкший к множеству глаз в него нацеленных, смутился от её взгляда, покраснел, потупил взор.

– Мне следует предупредить вас, мосье…

– Шарль, – представился он.

– Мосье Шарль, мы не позволяем нашим воспитанницам покидать пансион по понедельникам, – её голос вливался в его уши нежнейшей музыкой.

– Говорите, говорите, – мысленно умолял её Шарль, не решаясь поднять глаза. Он видел длинное шоколадное платье, из под которого выглядывали элегантные блестящие туфельки с закругленными носами.

– В последнее воскресенье каждого месяца мы разрешаем воспитанницам бывать в городе. Но к шести часам они должны вернуться обратно. Мы отвечаем за своих воспитанниц. Они живут здесь до двадцати лет, а потом… потом выходят замуж. Но Симоне ещё рано думать о замужестве… Она ещё маленькая, – дама отошла к окну. Немного помолчала. Повернулась. – Хорошо, что вы приехали. Господин Штанцер редко навещает Симону, – дама взяла Шарля под руку и повела за собой по длинному зелёному коридору. – Симона моя лучшая воспитанница. Она очень одаренная девочка. Знает наизусть всего Шекспира, прекрасно музицирует, вышивает, рисует, играет на фортепиано. Вы должны гордиться своей кузиной, мосье Шарль. А вот и она.

Шарль поднял голову. Из глубины зелёной комнаты навстречу ему шагнуло странное существо в длинной до пола чёрной юбке, чёрной блузке с манжетами, похожими на тиски, капкан воротника сжимал тонкую шею девочки. Чёрные тупые носы грубых туфель выглядывали из-под подола. Волосы были гладко причёсаны и стянуты на затылке тугим узлом. Не разобрать какого они цвета – тёмно-серые, тёмно-коричневые, чёрные. Лицо бледное. Глаза испуганные. Удивлена.

– Вы? – рот полуоткрыт. Хотела что-то ещё добавить, передумала.

Шарль смотрит на неё, не мигая. Не узнаёт. Это вовсе не та девочка-ангел с огромными вишнёвыми бантами, румяным лицом и ясными весёлыми глазами. Это – не Симона. Эта девочка выглядит старше. Она намного серьёзнее той малышки. Она другая. Он её видит впервые. Он шёл не к ней. Шарль не успевает ничего сказать, дама подталкивает его вперёд.

– Что же вы, мосье Шарль, так растерялись? Мне показалось, вы смелый человек, – в голосе ирония. – Не ожидали увидеть девочку в таком странном одеянии? Что поделать, такая нынче устрашающая мода для пансионерок.

– Добрый день, господин Шарль Бенош, – медленно выговаривает девочка, протягивая ему руку. Подобие улыбки возникает на её лице. Голос глухой. Чужой, далёкий.

– Симона, вы можете погулять в саду, – говорит дама и уходит, шурша своей шоколадной юбкой.

– Симона, это, правда, вы? – шёпотом спрашивает Шарль.

– А это, правда, вы, Шарль? – шепчет она. Он кивает. Она улыбается.

– Я не думала, что вы приедете. Вернее, думала, о вас, но была уверена, что вы ни за что не приедете. А вы приехали…

– Я не приехал, а пришёл, – он улыбнулся. – Откуда у бедного актера деньги на экипаж?

– Вы выглядите настоящим денди, – сказала она. – Я вас сразу не узнала. Я ждала рыжего клоуна, а вы… Вначале я подумала, что дядя Шварц прислал кого-то из своих клерков. Я растерялась, рассердилась. Зачем он это сделал? Зачем здесь нужны чужие люди? Что я буду делать с посторонним человеком? О чём мне с ним говорить? Я хотела прогнать вас, то есть этого чужого клерка, но не успела раскрыть рта, мадам Ля Руж назвала ваше имя. У меня отлегло от сердца. Можно, я вас обниму?

Он ещё не успел ответить, она прижалась к нему всем телом, замерла, отстранилась, прошептала:

– Объятия – прикосновенья душ.
К твоей груди я прижимаюсь
И в твой, непознанный мной мир,
Тропою тайной отправляюсь.

Пойдёмте гулять в сад, – улыбнулась, взяла Шарля за руку, повела за собой.

Тропинка, по которой они шли, взобралась на гору. Там в листве пышной ивовой зелени пряталась ажурная беседка.

– Смотрите, как здесь красиво, – проговорила Симона, улыбнувшись. – Вон там внизу полу ручеек с ледяной водой. Всегда ледяной, даже в жару. Я однажды нырнула в него прямо в платье. Специально. Хотелось проверить, правда ли вода ледяная.

– Ну и как? – с любопытством посмотрев на неё, спросил Шарль.

– Ледяная, зубы сводит, – сказала она, поежившись. При свете солнца Симона стала другой. Чёрный цвет подчёркивал бледность её лица с утонченными чертами. А волосы оказались не серыми, не каштановыми, золотыми. Тогда в цирке он не разглядел их из-за огромных бантов. Теперь бантов не было, был тугой узел на затылке, который делал Симону старше.

– Когда я счастливая вынырнула из воды, меня наказали, – улыбнулась Симона. – Целую неделю я провела в башне, поросшей плющом. Сидела у окна и представляла себя зачарованной принцессой, которую должен спасти рыцарь на белом коне. Непременно рыцарь, непременно на белом коне, – она рассмеялась, чуть запрокинув голову. – Я так расфантазировалась, что даже огорчилась, когда Паула сказала, что я свободна, что могу отправляться в свою комнату вниз. Мне так не хотелось вниз. Мне было так хорошо наверху рядом с облаками, что я решила совершить ещё что-нибудь запретное. Я прибежала сюда и… – она посмотрела на Шарля. – И поняла, что здесь на холме ничуть не хуже, чем в башне. Здесь даже лучше, потому что здесь – свобода. И ещё отсюда можно увидеть то, что нельзя увидеть из башни. Вон там, справа – распятие. Бронзовое распятие, отполированное руками воспитанниц. Все желают прикоснуться к ногам, рукам, телу Спасителя. Но мне больше нравится толстый Ангел, который прячется среди яблонево-вишнёвых деревьев. К нему никто никогда не ходит. Он очень-очень старый, хотя на вид совсем молодой, моложе нас. Он круглый трехлетний малыш. И ещё, он совершенно одинокий. Такой же одинокий, как я. Хотите на него взглянуть?

И, не дожидаясь ответа, помчалась вниз с холма. Шарль помчался следом. Ему захотелось звонко рассмеяться. Ему никогда ещё не было так хорошо и весело. Ветер свистел в ушах. Юбка Симоны шуршала, словно мышка в углу. Откуда-то издалека соловьиной трелью разливалась над садом музыка природы. Симона замерла, как вкопанная. Шарль рядом. Напротив белый трехлетний карапуз с крыльями. Белый гипсовый овал лица, испытующий взгляд безжизненных глаз, пухлые губы.

– Нравится? – переводя дыхание, спросила Симона, крепко сжав его руку.

– Для тебя – да, для себя – нет, – ответил Шарль. Симона раскраснелась от быстрого бега. Волосы выбились из гладкой прически, образовав два красивых завитка на висках.

– Скажи, почему ты меня позвала сюда? – спросил он, разглядывая её одухотворенное лицо.

– Мне показалось, что ты так же одинок, как этот Ангел, как я, – она повернула голову, посмотрела ему в глаза. – Ты, маленький рыжий клоун, стоял на большой арене, публика хохотала, а мне было совершенно не смешно. Мне казалось, что ты – Ангел, забытый всеми трехлетний карапуз со строгим взглядом безжизненных глаз. Я думала, вот смолкнет музыка, уйдут зрители, цирк опустеет, ты останешься совсем один… Мне намного проще. Нас здесь, в пансионе, много.

– Я тоже не одинок, – сказал Шарль. – У меня есть друзья-клоуны Бебэ и Лелэ.

– Но, несмотря на это, ты – одинокий человек, разве не так? – посмотрела испытующе, выпустила его руку из своей руки. Отпустила. Освободила

– Смотря что считать одиночеством, – улыбнулся Шарль, удивляясь прозорливости этого ребенка. Ему, в самом деле, было нестерпимо одиноко среди многолюдья.

– Я говорю про одиночество души, – прошептала она. – Сейчас я его не чувствую. А ты?

– И я, – шёпотом ответил он.

– Значит, ты захочешь прийти сюда ещё раз, – сказала она, улыбнувшись.

– Наверно, – проговорил он, тронув пухлую руку Ангела.

– Симона, пора возвращаться, – прогремел с холма строгий голос.

– Пора идти, – вздохнула Симона. – Паула зовет.

– А кто она такая, эта Паула? – поинтересовался Шарль.

– Паула – фрейлина воспитательница. Она следит за нами, заставляет надевать эти непроницаемые, торжественно-погребальные наряды. У нас даже ноги чёрные, – Симона приподняла подол, показав Шарлю ногу в чёрном грубом чулке. – Я не люблю Паулу. Она злая и жестокая.

– А мадам Ля Руж? – поинтересовался Шарль, вспомнив кареокий, проникающий в глубину сердца, взгляд.

– Я её боюсь, – призналась Симона. – Боюсь её красоты. Её нежного голоса. Её испытующего взгляда. Порой мне кажется, что она не та, за кого себя выдает. Она словно играет какую-то роль, прячет своё настоящее лицо, свои чувства за маской непроницаемой холодности. Так же, как ты, надеваешь маску рыжего клоуна, чтобы стать шутом, чтобы спрятать своё благородное лицо от всех и даже от себя.

– Симона! – голос Паулы раздался совсем рядом.

– Пойдём, – Симона сжала руку Шарля. Вновь взяла его в плен. Завоевала. Вверх они идут медленно. Молчат. У ворот она посмотрела ему в глаза, сказала негромко:

– Приходите ещё, если сможете, – выпустила его руку. – Да, забыла сказать, вам очень к лицу наряд молодого аристократа. До свидания.

Развернулась, убежала. Шарль распахнул ворота, задержался на минуту, думая о том, что не хочет уходить из этого удивительного места, из этого тишайшего безмолвия в свой многоголосый балаган. Но оставаться здесь нельзя. Здесь живут только юные воспитанницы в чёрных платьях-капканах.

– Мосье Шарль, могу я попросить вас оказать мне небольшую услугу? – голос-виолончель звучит откуда-то сбоку. Шарль оборачивается. Мадам Ля Руж смотрит на него и загадочно улыбается.

– Прошу вас, передайте, пожалуйста, этот конверт господину Шварцу Штанцеру. Это отчёт, финансовое письмо. Он его давно ждёт. Посыльный приедет только завтра, а вы…

– Конечно, я выполню вашу просьбу. К тому же я, как раз, направляюсь в гости к дядюшке, – проговорил Шарль. В глазах дамы блеснули огоньки любопытства. – Сегодня мы ужинаем в «Тиррас».

– В ресторане «Тиррас»?! – воскликнула мадам Ля Руж. Шарль кивнул. Она покачала головой.

– Господин Штанцер так расточителен. Но… Это не наше дело. Просто приверженность к роскоши всегда была для меня загадкой, – она улыбнулась. – Вы, мосье Шарль, можете подумать, что я скупая женщина. Но моя скупость – это всего лишь экономия времени. Мне жаль тратить драгоценные минуты, секунды на беготню по модным магазинам, ресторанам, ночным кафе. Живущему духовной жизнью ничего не нужно. Он может обходиться малым. Некрашеный стол ему нужнее полированного со множеством ящичков, забитых до отказа лишними вещами, захламляющими в первую очередь голову… Моя голова свободна от хлама. Прощайте. Кланяйтесь господину Штанцеру, -развернулась и ушла, шурша юбкой. Шарль закрыл ворота, провёл рукой по холодной бронзе, усмехнулся:

– Скупою вас, мадам Ля Руж не назовёшь. Возможно, Симона права, вы – великолепная актриса. От меня не ускользнул блеск ваших глаз, когда я вам сказал про модный ресторан. Вам захотелось поехать туда вместо меня. Но… вы нашли в себе силы справиться с сиюминутным желанием. Вы решили сыграть роль аскета, сделавшего выбор между вещью и сутью. Вы мастерски справились с поставленной задачей. Я даже поверил, что вы – существо не земное, не приземленное. Браво!

Дом банкира Штанцера – дворец с мраморными колоннами, широким крыльцом, множеством слуг, лакеев, привратников в дорогих ливреях и белых перчатках.

– Что изволите-с? – низкий поклон слуги.

– Письмо для господина банкира. Лично в руки, – Шарль играет роль богатого аристократа. Смотрит свысока на слугу, помчавшегося с докладом к хозяину. Через минуту на вершине лестницы – явление банкира. Безупречный чёрный костюм, белоснежная рубашка, шейный платок, заколотый золотой булавкой.

– Что вам угодно? – голос удивленный. Не узнает.

– Письмо от мадам Ля Руж, – чеканит слова Шарль.

– От Аспазии?! – восклицает банкир, легко сбегает вниз, вкладывает в руку Шарлю хрустящую купюру, забирает письмо. – Благодарю.

Шарль разворачивается, идёт к двери. Слышит, как банкир напевает:

– Моя любовь, моя любовь… Ас-па-зи-я!

– Да, такая женщина может очаровать любого, – думает Шарль. Он смотрит на деньги в своей руке, улыбается. – Мой дневной заработок! Спасибо, мадам Ля Руж, что вы попросили меня услужить вам. Я готов стать вашим посыльным, чтобы… – он поднял голову, посмотрел на облака, выдохнул:

– Чтобы видеться с Симоной. Этой девочке от меня кроме бесед ничего не нужно. А вам…

Он зашагал вперёд, насвистывая «сердце красавицы склонно к измене…»

Семь лет пролетело, промчалось, пронеслось стремительно, молниеносно. Симона выросла. Получила прекрасное образование. А он, Шарль, продолжал смешить достопочтеннейшую публику, надеясь, что однажды сучится чудо – в рыжем клоуне увидят принца датского. Кто увидит?

Шарль поднялся, отшвырнул цветы носком клоунского ботинка, шагнул в балаганчик, взял письмо Симоны. Почерк у неё почти не изменился. Буквы стали потоньше и помельче. Экономила бумагу. Хотела сказать много. Сказала даже больше, чем хотела.

– Малыш Бенош решил засыпать пол цветами илию..? – голос Лелэ ударился в спину Шарля. – О, ля-ля! По-моему, здесь нужна моя помощь.

– Да, – сказал Шарль, протянув ей письмо. Лелэ углубилась в чтение, а Шарль принялся лихорадочно стирать с лица грим.

– Поможешь мне выбрать костюм? – спросил он, глянув на Лелэ через зеркало.

– Конечно, – ответила она. – Что думаешь делать?

– Поеду в дом банкира, – ответил Шарль, сбрасывая наряд клоуна.

– Зачем? – поинтересовалась Лелэ.

– Понимаешь, Лелэ, – взяв её за плечи, сказал Шарль, – Симоне исполнилось двадцать лет. Она не может больше жить в пансионе мадам Ля Руж. Она отправится в дом своего опекуна банкира Штанцера. А он…

– Может придумать всё, что угодно, – нахмурилась Лелэ. – Хочешь мы поедем с тобой?

– С банкиром я справлюсь сам, – поцеловав её в щёку, сказал Шарль. – А вот с костюмом – нет.

Лелэ рассмеялась.

– Прошлый костюм ты заносил до дыр. Интересно, на сколько хватит нового?

– На всю оставшуюся жизнь, – ответил Шарль. – А если серьёзно, то я намерен купить не один, а…

– Пять костюмов, – вставил свое слово Бебэ. Он стоял в дверях, не решаясь войти, и ждал удобного момента, чтобы вклиниться в разговор.

– Пока хватит двух, – деловым тоном проговорил Шарль.

– Тогда мы купим тебе чёрный и белый костюмы, – сказала Лелэ.

– Нет, лучше рыжий и белый, чтобы все сразу видели, что идёт настоящий клоун, любимец публики Бенош! – воскликнул Бебэ.

– Я не хочу, чтобы во мне видели клоуна, – нахмурился Шарль. – Я должен выглядеть, как молодой аристократ, решивший жениться. Сегодня я играю новую роль.

– О, ля-ля! Наш Бенош решил жениться? – густые брови Бебэ взлетели вверх.

– Мальчику – тридцать, самое время подумать о семье, – Лелэ улыбнулась.

– Я сказал, что играю роль, – повысил голос Шарль. – Или вы оглохли?

– Да, – хором воскликнули Бебэ и Лелэ. Шарль рассмеялся, чтобы скрыть подкативший к горлу комок. Ни к чему все эти вздохи, охи, сантименты. Ни к чему слова, что время упущено. Кто его упустил? Шарль? Нет, он считает, что никогда не поздно сделать шаг вперёд. Правда, он слегка погряз в повседневности, в привычности. Он стал щепкой, плывущей вниз по течению. А ему нужно вверх. Нужно всё изменить. Но… сказать, проще, чем сделать.

– На что я буду жить, если уйду из цирка? – проговорил Шарль, став серьёзным.

– Ты можешь найти любую работу, – ответила Лелэ. – Вопрос в другом, хочешь ли ты её найти?

– Да, Лелэ, ты, как всегда, права, – вздохнул Шарль. – Если есть цель, то к ней следует стремиться.

– Если бы ты поступил в театральную Академию семь лет назад, всё могло бы быть по-иному, – проговорила она, вспомнив, как огорчился Шарль, вернувшись с экзаменов.

Его не приняли, сказали, что набирают характерных актеров-злодеев, а он больше похож на шута. Ему посоветовали попытать счастье в цирке.

– Правда, я не могу ручаться за то, что вас возьмут, – сказал самый главный экзаменатор. – Смешить публику дело не простое. Нужен талант.

– Я смотрел в его поросячьи глазки и едва сдерживался, чтобы не выкрикнуть всем им, что я – любимец публики Бенош! Что я уже тринадцать лет смешу народ без всякого диплома. Что меня знают и любят не только в нашем городке, но далеко-далеко за его пределами, – Шарль мерил балаганчик широкими шагами, возмущаясь произошедшим. – Всё внутри меня кипело. Всё клокотало. Огненная лава готовилась вырваться наружу. Но я вспомнил, что играю роль аристократа, решившего узнать, что такое – театр. Узнать просто так из-за скуки. Я улыбнулся клоунской улыбкой, свысока глянул на людей, сидящих за длинным столом и проговорил:

– Благодарю за аудиенцию, господа. Все свободны. Прощайте. Не смею вас больше задерживать, – повернулся и вышел, тихонько прикрыв дверь.

На лестнице меня догнал седовласый человек, который сидел особняком от других экзаменаторов.

– Вы очень интеллигентный молодой человек, – сказал он. – Вы мне очень понравились. В вас есть что-то неуловимое, что-то…

– Клоунское, – подсказал я.

– Нет, нет, – покачал он головой. – В вас есть харизма, привлекательность, притягивающая собеседника. Вы всегда будете выглядеть лучше партнера. Всегда. В этом ваша беда.

– Прикажите изуродовать свое лицо? – рассердился я.

– Нет, – сказал он, вздохнув. – Я понимаю ваше негодование. Я его вам прощаю. Поймите, молодой человек, я пытаюсь утешить вас, объяснить, что вас не взяли, не приняли из-за того, что вы слишком неординарная личность. А им, – он махнул рукой в сторону приёмной комиссии, – нужная серая масса, глина, из которой они будут лепить себе подобных серых людишек. Вы им не подходите. Вы особенный. Кто ваши родители?

– Я – сирота, выросший среди беспризорников, – ответил я. – Сейчас я служу в цирке Шапито рыжим клоуном.

– А манеры у вас – аристократические, – улыбнулся он. – Вы так замечательно произнесли свою финальную речь, что мне захотелось встать и поклониться. Позвольте пожать вашу руку.

Я протянул ему руку. Он пожал её обеими руками и убежал, шепнув на прощание, что удача мне обязательно улыбнется. Мне стало легче. Захотелось совершить что-нибудь этакое, клоунское. Я громко свистнул, съехал вниз по перилам и толкнул ногой входную дверь. Стайка барышень разлетелась в разные стороны с оглушительным визгом. Я поклонился им и зашагал прочь.

– Всё. С Академиями покончено! – решил я.

– Может быть, тебе стоит попытать счастье ещё раз? – неуверенно спросила Лелэ.

– Ни за что, – отрезал Шарль. – Я всё понимаю с первого раза.

– Это уж точно, – улыбнулась она. – Такого смышленого ученика у нас с Бебэ никогда не было и не будет. Зачем нам новые ученики, если у нас есть Бенош?

– А почему у вас нет детей? – спросил он. Лелэ отмахнулась, схватила пустое ведро и выбежала из балаганчика.

– Ах, какой же я болван, забыл предупредить тебя, чтобы ты не заводил разговор о детях, – стукнул себя по лбу Бебэ. Прикрыл дверь, достал из сундука пачку пожелтевших фотографий, протянул Шарлю.

– Это Лелэ. Она была воздушной гимнасткой. Несравненная Мари Калиш – было написано на афишах, – голос Бебэ стал нежным, глаза увлажнились. – Танцы на проволоке, полёты под куполом цирка, головокружительные пируэты на трапеции… она блистала. Её любили. Ею любовались. Богатые кавалеры осыпали её цветами и драгоценными подарками. А она любила глупого рыжего клоуна Бебэ, который выходил на арену цирка в стоптанных башмаках и потрепанной одежде. Клоуна, которого никто не называл по имени. Никто, кроме Мари, не знал, что клоуна зовут Михаэль, – Бебэ сел на табурет напротив Шарля, вздохнул.

– У тебя красивое имя, – улыбнулся Шарль.

– Да. Лелэ оно тоже нравится. Но разговор сейчас не обо мне, а о ней, – он перешёл на шёпот. – Однажды в вагончике Лелэ появился богатый господин. Они долго о чём-то беседовали, а потом он широко распахнул дверь и крикнул:

– Я это так не оставлю. Вы поплатитесь за свою дерзость. А через три дня Лелэ сорвалась с трапеции. Кто-то перерезал страховочные ремни… – Бебэ поднялся, отвернулся к окну. Голос его стал глухим. – Мы думали, она не выживет. А она… – Бебэ повернулся, смахнул слезу. – Она утёрла всем нам носы. Лелэ – молодчина. Она – настоящий боец, герой. Вот только… она никогда не будет матерью. Мы постепенно свыклись с этим. Потом появился ты. Лелэ предложила считать тебя нашим сыном. Я согласился. Ты, Бенош, наш сын. Других детей у нас не будет. Всё, что есть у нас, мы готовы отдать тебе. Так что ты уж нас не подводи, сынок.

– Не подведу, Бебэ, – обняв его, сказал Шарль. Они спрятали фотографии в сундук и сели у окна.

– Скажи, Бебэ, а ты не думал о том, что страховку перерезал директор цирка, – спросил Шарль.

– Рудольф? Нет. Он слишком труслив, – покачал головой Бебэ. – К тому же он без ума влюблен в Мари. До сих пор влюблен. До сих пор без ума, – Бебэ рассмеялся. – Ты думал, я не знаю? Знаю. Я всё, всё, всё знаю, сынок. У нас с Мари нет секретов друг от друга.

– Я буду мыть полы, – громко сказала Лелэ, распахнув дверь. – Мне надоел ваш беспорядок.

– Дорогая, беспорядок в нашем балаганчике должен быть всегда, иначе он не сможет носить свое звонкое цирковое имя Балаганчик, – добродушным голосом проговорил Бебэ. – Оставь ведро, пойдём лучше бродить среди подсолнухов. Бенош, ты с нами?

– Нет, я останусь мыть полы. Не зря же Лелэ притащила это тяжёленное ведро, – сказал Шарль. Лелэ поцеловала его в лоб, подмигнула:

– Смотри не замочи барабан.

– А то что? – спросил Шарль, глянув на стоящий в углу пузатый барабан с отполированными палочками.

– А то прибегут гренадеры и заберут тебя с собой на бой, – ответила она, выходя.

Потом в балаганчике появились подсолнухи, которые стояли в ведре, источая сладковато-пряный аромат. Бебэ вышелушивал семечки, нахваливая директора, выбравшего это замечательное место для циркового шатра. Где бы они ни бывали, поле подсолнухов словно следовало за ними. Шарль всегда видел подсолнухи в окно своего балаганчика. Всегда…

Лелэ выбрала для Шарля два костюма: светло-фиолетовый и светло-золотой. Приказала вначале примерить золотой.

– Да, – одобрительно кивнула, когда Шарль вышел из-за ширмы. – Именно так должен выглядеть безумно влюбленный юноша.

– Ты считаешь, что я безумно влюблен в эту девочку? – нахмурился Шарль.

– Не безумно, – скрестив на груди руки, ответила она. – Но влюблен. Моя женская интуиция меня ни разу ещё не подводила. Скажешь, я не права?

– Симона мне нравится, – сказал Шарль. – Очень нравится, но… Она выросла у меня на глазах. Я играл с ней в куклы. Считал её сестрой. Да, да, да она – моя младшая сестра, которую я не имею права любить, как мужчина. Но… – Шарль развел руками, – беда в том, что я не могу совладать со своими чувствами, хотя честно пытаюсь от них избавиться.

– Беда не в этом, – покачала головой Лелэ. – А в том, что ты пытаешься уничтожить в себе самое лучшее, самое светлое, не задумываясь о том, что ты уничтожаешь себя. Зачем?

– Чтобы ни за кого, кроме себя, не отвечать, – ответил Шарль, повернувшись к зеркалу.

– Молодец, – похлопала его по плечу Лелэ. – Жить так, как ты, проще, беззаботнее. Но скажи, зачем тебе тогда этот костюм? Зачем ты собрался в дом банкира? Неужели, ты хочешь отшлепать бессовестную девчонку?

– Лелэ, ты всегда задаешь вопросы, которые заводят меня в тупик. Я теряюсь, не знаю, что ответить, – признался Шарль.

– Я готовлю тебя к неожиданностям, – улыбнулась она, щёлкнув его по носу. – Иди, не теряй драгоценных минут. Помни, ты – человек, достойный уважения. Даже Симона сказал, что многим обязана тебе, Шарль Бенош.

– Спасибо, Мари, – поцеловав ей руку, сказал Шарль. Она обняла его, подтолкнула к двери.

– Я за всё заплачу сама. Иди.

– Девочка Вас чем-то огорчила?

– Какая девочка? – удивился Филипп.

– Алисия, – улыбнулась Оливия, подсказав молодому королю, о ком идёт речь.

СИМОНА

Привратник распахнул дверь, улыбнулся:

– Прошу-с. Вас давно ждут-с. Поднимайтесь наверх.

Слуга в дорогой ливрее поклонился, пропуская Шарля в зеркальную комнату-зал со сверкающим паркетом.

– Рад вас видеть, господин клоун, – раздался сдержанно-холодный голос. Банкир Шварц Штанцер отразился сразу в нескольких зеркальных коридорах. Шарль растерянно смотрел в отражения, не понимая, какое из них основное.

– Хорошо, что вы пришли сегодня, – сказал банкир, выйдя из-за спины Шарля. Он растерялся. Банкир улыбнулся, указал на белое кресло в позолоте.

– Присаживайтесь. Я должен вам кое-что поведать. Открыть тайну, которую я свято хранил двадцать лет, – он сел напротив Шарля в точно такое же кресло-близнец, хлопнул в ладоши. Слуга, появившийся из зеркала, подал ему красную бархатную папку с большим гербом и вышел. Банкир посмотрел на сосредоточенного Шарля, раскрыл папку, проговорил:

– Это завещание Джорджа Стовассера – мужа моей сестры Евгении, матери Симоны. Джордж был прозорливым человеком. Он составил это завещание, когда Симоне было пять лет. А через два года произошла ужасная трагедия. Столкнулись два поезда. Погибло триста пятьдесят человек.

– Трагедия произошла шестого ноября, – проговорил Шарль, глядя на банкира. Он запомнил эту дату, потому что трагедия произошла в день его рождения. Лелэ и Бебэ украсили балаганчик шарами, устроили стрельбу из хлопушек. Семнадцать раз в честь семнадцати лет. А когда залпы отгремели, из репродуктора донесся трагический голос: «Сегодня…»

– У вас прекрасная память, – сказал Шварц Штанцер. – Да, это случилось шестого ноября. Среди погибших были родители Симоны Джордж и Евгения Стовассер. Мы долго скрывали от Симоны причину отсутствия родителей. Накануне трагедии девочка сильно болела. Её организм был так ослаблен, что доктор посоветовал отсрочить печальную весть. Но горничная забыла спрятать портреты Джорджа и Евгении, помещенные в траурные рамки. Симона растерянно на меня посмотрела, прижала обе ладошки к губам, закрыла глаза и упала навзничь. В себя она пришла через два часа. Всё это время я находился в безвоздушном пространстве безвыходности… – он прикрыл глаза рукой, вздохнул. – Но, слава Богу, всё позади. Всё в далеком прошлом. Впереди – будущее, которое занимает нас больше.

Итак. Завещание Джорджа Стовассера, которое он оставил пятнадцать лет назад, потрясло меня. Но сейчас, оно не кажется мне безрассудством. Это завещание вполне осмысленно, как, впрочем, и всё, что делал Джордж. Я преклоняюсь перед ним, перед его умением с честью выходить из любой ситуации, горжусь этим человеком, стараюсь быть на него похожим, насколько это возможно. Джордж был человеком слова. Его «да» всегда было «да». Его «нет» означало бескомпромиссный отказ. Он никогда не балансировал на грани «да» и «нет», не подличал, не лгал, не юлил.

– Что звания? Что чины? Простой звук. Убери их – пустота, – усмехался Джордж. – Я ни за что не пойду к придворному портному. Не стану переплачивать ему за слово «двор». Лучше выйду во двор и отыщу портного самоучку, мастера по призванию, а не по при-смыканию с двором!

– Как похоже это высказывание на то, о чём говорила ему мадам Ля Руж, – подумал Шарль улыбнувшись. Банкир тоже улыбнулся и проговорил:

– Джордж Стовассер хотел дать Симоне хорошее образование. Он потратил много времени для того, чтобы найти хорошую школу. Он отыскал пансион мадам Ля Руж совершенно случайно. Знаете, так бывает в жизни: сбился с дороги и попал туда, куда нужно, – Шварц усмехнулся. – Джордж нашёл пансион, вызвал меня к себе, сказал, что только мадам Ля Руж он может доверить воспитание дочери, а потом повез меня в удивительное место – пансион Ля Руж, – Шварц прикрыл глаза, помолчал минуту, заговорил:

– Мадам Аспазия очаровала меня с первой же минуты. Я был сражен наповал. К её ногам я был готов бросить целый мир.

– О, милый Шварц, мой дорогой банкир, – пропела она своим нежнейшим голоском. – Мне ни к чему богатства ваши. Отдайте их своей супруге….

– Да, господин клоун, я был женат. Женат, к моему величайшему сожалению, – он вздохнул. – Я попросил у Аспазии разрешения быть её другом, другом пансиона, меценатом, помощником, быть тем, кем она сочтет нужным меня считать.

– Я буду считать вас хорошим человеком, – улыбнулась она и через паузу добавила:

– Возможно, мы подружимся.

Когда я привез Симону в пансион, Аспазия приняла её, как родную дочь, окружила заботой. Джордж оставил достаточно средств, чтобы Симона могла получить достойное образование… За тринадцать лет, которые Симона провела в пансионе, Аспазия не приняла от меня ни одного подарка. Адресованные ей коробочки и свертки, возвращались обратно даже не распакованными. Единственное, что связывало нас с мадам Ля Руж – письма, – он улыбнулся. – Аспазия – мастер слова. В двух-трех её предложениях порою столько смысла, сколько нет в многословном высказывании. Я знаю, что порой бываю слишком болтлив. Но вы, господин клоун, должны простить мне этот грех. Я так долго молчал, так долго хранил тайну, что слова просто льются из моего рта, как вода из источника.

Итак… Джордж хотел, чтобы Симона воспитывалась в пансионе до тех пор, пока ей не исполниться двадцать лет. Он составил перечень необходимых наук, которые она должна усвоить. Мы выполнили все его пожелания, всё, что он просил. Да, да, просил, вы не ослышались. Джордж Стовассер никогда ничего не требовал. Он никогда не кричал, не приказывал. Он чуть менял интонацию и говорил:

– Прошу вас, сделать то-то. Он так разговаривал даже с прислугой. А провинившихся журил негромким голосом:

– Как вам не совестно. Я же просил вас, надеялся на вашу порядочность, а вы…

После такой проволочки, люди не смели больше не выполнять его просьб – повелений.

Я обещал Джорджу выполнить всё, о чём он меня просил. Я выполняю обещание…

Он склонил голову и погрузился в чтение завещания. Читал он медленно, расставляя ударения на нужных словах. Шарлю представилось, что завещание читает ему сам Джордж Стовассер.

– В случае нашей смерти, дочь наша Симона Стовассер, становится прямой наследницей всего состоянии. До двадцатилетия Симоны право распоряжаться имуществом возлагается на родного брата моей жены Евгении Стовассер Шварца Штанцера.

В двадцатый день рождения Симона должна привести в дом рыжего клоуна из цирка Шапито. Но не простого шута для развлечения, а человека, полюбившего её маленькой воспитанницей пансиона в строгом чёрном платье-капкане. Клоун не должен знать о том, что Симона богатая наследница. Ему должно быть не больше сорока лет.

Если такого человека не найдется, значит вы, Шварц, плохо искали. Симона сможет вступить в права наследования пятой частью состояния после того, как в дом войдёт рыжий клоун.

Три части состояния я завещаю Шварцу Щтанцеру.

Одну часть Аспазии Ля Руж.

Одну часть рыжему клоуну по имени, – банкир поднял голову, посмотрел на Шарля поверх стёкол, спросил:

– Как ваше имя, господин клоун?

– Шарль, – прошептал он. Банкир кивнул, опустил голову и громко прочёл:

– По имени Шарль Бенош!

Женится этот господин на Симоне или нет, не важно. К сорока годам он может уже быть отцом многочисленного семейства. Если так, я его поздравляю. Я прошу, я умоляю его об одном: относиться к моей девочке, как к сестре, не оставлять её в трудную минуту.

Я надеюсь, что Шарль Бенош человек порядочный, он поймёт, что я не покупаю его любовь, его преданность, его дружбу.

Если, Шарль Бенош человек иной, то он может взять деньги и исчезнуть из жизни Симоны Стовассер навсегда. Это его право, – банкир поднял голову, посмотрел на Шарля. – Но я верю, что рыжий клоун – человек чести. Иначе бы он не сидел в моём доме, где в сотнях зеркал чёрными привидениями отражаются злые помыслы непорядочных людей. Только чуткий, отзывчивый человек с нежным ранимым сердцем может спокойно слушать трехчасовую болтовню Шварца Штанцера, не пугаясь теней прошлого, пляшущих в зеркальных коридорах.

Любите мою Симону. Да хранит вас Бог. Жаль, что не могу пожать вам руку. Пусть это сделает за меня Шварц. С уважением, Джордж Стовассер.

Банкир закрыл папку, улыбнулся, поднялся, шагнул к Шарлю, протянул ему руку. Шарль поспешно поднялся, пожал протянутую руку, улыбнулся растерянно.

– Поздравляю вас, господин Шарль Бенош. Только что вы стали миллионером. Кстати, вам к лицу этот цвет тёплого золота.

– Позвольте узнать, господин Штанцер, как отец Симоны узнал моё имя? – поинтересовался Шарль, чувствуя, как дрожат колени, а по спине катятся капли пота.

– Джордж был прозорливцем, – улыбнулся банкир. – Присядьте, господин Бенош, я должен вам поведать ещё кое-что, – он отложил завещание, уселся в кресло, закинул ногу на ногу. – Хочу вам рассказать историю о том, как мы с Симоной искали рыжего клоуна, – усмехнулся. – Шесть лет мы потратили на то, чтобы отыскать вас. Шесть! Слово «цирк» вызывало у меня приступ мигрени. Меня трясло от вида разрисованных физиономий и дурацкого смеха. Все рыжие клоуны оказывались подсадными утками. Кто-то был слишком старым, кто-то слишком глупым, слишком чванливым, слишком великим и так до бесконечности. Ни один из них не захотел навестить малышку в пансионе. Мы с Аспазией начали паниковать, а Симона – детская непосредственность, сказала:

– Своего рыжего клоуна я узнаю сразу же. Давайте прекратим ненужные беседы со всеми этими уважаемыми людьми.

– Хорошо, – сказал я. – Давай сегодня сходим в цирк на окраине города, а потом устроим годовую передышку.

Симона согласилась. Выбрала белое платье, спрятала волосы под большими вишневыми бантами, написала записку.

– Сегодня я его увижу, – заявила она. – Говорю вам об этом заранее, чтобы вы не подумали, что я жульничаю. Я даже знаю, что он выберет меня для своего клоунского трюка. И ещё.. – она закрыла глаза, словно, разглядывала только ей видимую заранее картину. – Он поднимет меня на руки и отнесет на арену. Всё так и произошло. Вы помните? – Шарль кивнул. – Когда Симона отдала вам записку и уселась в экипаж, я сказал ей, что вы такой же чванливый глупец, как все предыдущие клоуны. Вы мне совершенно не понравились. Ваш грим был ужасен. Слишком большой вишневый нос, преувеличенные глаза на белом лице, огромный рот от уха до уха, – Шварц поморщился. – А потом, когда мы беседовали с вами возле вагончика, я готов был влепить вам пощёчину, но не решился огорчать Симону. Она, кстати, сразу сказал, что вы – очень милый человек.

Теперь я это тоже вижу. Вы умны, неплохо воспитаны, научились слушать собеседника. Теперь вас не стыдно приглашать в приличное общество. А тогда, сидя в экипаже, я негодовал. Сказал, что вы ни за что не приедете в пансион. Симона улыбнулась и сказала, что вы непременно придете, потому что пообещали ей. Тогда я пообещал заплатить сто дукатов тому, кто принесет мне такую счастливую весть. Симона смерила меня холодным взглядом, проговорила:

– Можете попрощаться со своими дукатами прямо сейчас. Рыжий клоун обязательно приедет ко мне в понедельник.

– Через сто лет? – усмехнулся я.

– В ближайший понедельник, который будет завтра, – ответила она, глядя вперёд.

– А если он не приедет, у тебя найдется сто дукатов, чтобы расплатиться со мной? – спросил я.

– Мне не придется тратить свои деньги, потому что рыжий клоун приедет. Приедет обязательно! – она закрыла глаза и не открывала их до самого пансиона.

Симона была в вас уверена, а вот мы с Аспазией не ожидали, что события начнут развиваться с такой стремительной скоростью. К тому же, мы ждали не элегантного денди, а клоуна в шутовском наряде, – он улыбнулся. – Наши тайны вас ещё не утомили? Вы чересчур бледны. Может быть, хотите воды?

– Нет, спасибо, всё в порядке, – проговорил Шарль, расслабляя шейный платок. – Я просто не привык так долго сидеть на одном месте, в одной позе.

– Вы можете встать, если хотите. Только я посоветовал бы вам не вставать, чтобы не упасть в обморок от следующей тайны, которую…

– Дядя Шварц, позволь пригласить вас на чай, – голос Симоны раздался из глубины зеркального коридора. Шарль увидел её отражение и улыбнулся. Она вновь была одета в чёрное платье-капкан.

– Пожалуй, тайны подождут, – проговорил Шварц, поднявшись. – Пойдёмте на террасу. Глоток свежего воздуха вам не помешает. К тому же пришло время послеполуденного чая и неспешных бесед о погоде. Надеюсь, вы никуда не торопитесь?

– Не тороплюсь, – сказал Шарль, понимая, что торопится увидеть Симону, услышать её голос, заглянуть в глаза. Ему не терпится спросить про толстого трехлетнего Ангела с гипсовым лицом, про ручеёк в двойной ивовой оправе, про их заветную беседку, где она учила его разным наукам, а он рассказывал ей о своем беспризорном детстве. Разве можно это утратить? Разве можно это забыть, променять на дукаты? Ему не нужно богатство Симоны Стовассер. Ему не важно во сколько оценивается этот дом, этот огромный сад, эта мебель с позолотой. Он готов странствовать по свету в старом разрисованном яркими красками балаганчике, смотреть из окна на меняющиеся пейзажи и слушать скрипучую песню колёс…

– Добрый день! – виолончелью голос мадам Ля Руж. – Вы так элегантны сегодня, мосье Шарль, словно приехали свататься.

– Да, вы правы, я приехал свататься, – ответил он, глядя на Симону. Она чуть не выронила из рук чашку.

– Симона, – покачала головой мадам Аспазия.

Симона поставила чашку на стол, присела на краешек стула, опустила голову так низко, что подбородок упёрся в грудь.

– Похвально, – улыбнулась мадам Аспазия, взяла в руки чашку, спросила:

– Скажите, мосье Шарль, вы думали о том, как отнесётся святая церковь к браку между родственниками?

– Нет, – ответил он, заметив, как вздрогнула Симона.

– Жаль, – проговорила мадам Аспазия, сделав глоток.

Банкир забарабанил кончиками пальцев по столу и, крякнув: «н-да», отвернул голову. Аспазия и Шарль сидели за столом напротив друг друга. Она – свободно откинувшись на спинку высокого стула, позади которого блестела водная гладь небольшого пруда. Стая диких уток неспешно проплывала вдоль берега, делая короткие остановки, чтобы просушить крылья. Взмахи крыльев были похожи на вздохи, на крики отчаяния, на растерянное непонимание, возникшее в груди Шарля. Он сидел на краю стула, готовый в любую минуту сорваться с места и бежать, бежать без оглядки к горизонту. Зачем? Чтобы очутиться в другом месте, где его никто не знает, где он сможет начать всё сначала. Всё, всё, всё. Зачем? Чтобы доказать Симоне, что, написав ему обвинительное письмо, она ошиблась. Он вовсе не пасует перед трудностями. Он не трус, а…

Шарль поднялся. Мадам Ля Руж улыбнулась, поставила чашку, красиво сложила на коленях свои тонкие руки с длинными музыкальными пальцами.

– Я должен признаться вам, мадам Ля Руж, что Симона мне вовсе не сестра, – проговорил он, глядя сверху на улыбающуюся Аспазию. – Я назвался её кузеном для того, чтобы вы не прогнали меня из пансиона.

– Браво, мосье Шарль, – проговорила она. – Скажите, а вы не думали о том, что Симона, оставшаяся без родителей, может быть вашей сестрой? Вы ведь тоже выросли без родителей. Я права?

– Да, – ответил Шарль. – Я – круглый сирота. Моих родителей не стало задолго до рождения Симоны, поэтому отыскивать связи в нашем сиротстве было бы глупо.

– Было бы глупо, – повторила она, поднявшись. – Но, тем ни менее, связь между вами существует.

– Вы шутите? – растерянно улыбнулся Шарль. Симона подняла голову. Взгляд полный отчаяния. Ещё миг и слёзы польются из глаз.

– Аспазия не шутит, – перестав барабанить по столу, сказал Шварц.

– Симона, ты знала, знала об этом? – прошептал Шарль, побледнев. Она прикусила губу, отрицательно мотнула головой.

– Она не знала, – сказал Шварц, поднявшись. Симона осталась сидеть. Её тело, облаченное в траурно-торжественное платье, напоминало памятник скорбящей. Шарлю показалось, что она окаменела. Слеза, текущая по щеке, говорила о том, что Симона живая, что для неё это сообщение такая же неожиданность, как и для него. Шарль опустился перед ней на колени, взял руки в свои, проговорил:

– Симона, не плачь, умоляю. Быть может, господин Шварц ошибается. В завещании твой отец ничего не говорит о нашем родстве. Он просто называет мое имя. Но Бенош – вовсе не фамилия. Это – мой сценический псевдоним. Я – рыжий клоун Бенош. Кроме имени Шарль и смутных детских воспоминаний у меня от родителей ничего не осталось.

– А как быть с родинкой в виде запятой на правом предплечье? – спросила Аспазия.

Шарль повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх, спросил:

– Откуда вы знаете?

– Джордж Стовассер рассказывал мне, – ответила она и глянула на Шварца. – Пора показать им письмо Джорджа. Проводите их в кабинет. Я больше не могу наблюдать за тем, что здесь происходит, – она повернулась и, шурша своей шоколадной атласной юбкой, удалилась.

– Пойдёмте в кабинет, – сказал банкир, взяв Симону за руку. Шарль пошёл следом.

– Когда я говорил Лелэ о том, что отношусь к Симоне, как к младшей сестре, – думал он, – я пытался скорее убедить себя, а не её, что так оно и есть. Но сейчас, когда нам приписывают родство, я вне себя от ужаса. Я раздавлен осознанием того, что безумно влюблен в собственную сестру. Я только сейчас понял, что все мои чувства настоящие. Настоящие! Смогу ли я когда-нибудь испытать что-то подобное, или у меня возникнет боязнь нового разочарования? Зачем любить, зачем? Офелия у принца одна – Симона Стовассер. Но…

– Проходите. Присаживайтесь, – сказал Шварц, распахивая двери кабинета.

Шарль вошёл, осмотрелся. Вдоль стен от пола до потолка – книжные шкафы со стеклянными дверцами. Большой кожаный диван. Напротив неполированный письменный стол с одним большим ящиком, из которого Шварц достал папку с гербом. Водрузил на нос пенсне, откашлялся, прочёл:

– Дорогие дети! – посмотрел на Симону и Шарля, сидящих на краю глубокого дивана, усмехнулся. – Вы похожи на испуганных птенцов, выпавших из гнезда.

– Мы похожи на узников, ждущих смертного приговора, – проговорил Шарль, крепко сжав руку Симоны.

– Люблю, – прошептала она и закрыла глаза.

– Дорогие дети, я рад, что вы нашли друг друга! – весело воскликнул Шварц. А Шарль почувствовал, как к горлу подкатился комок, и захотелось разрыдаться. Впервые за много лет, ему хотелось кричать от боли и отчаяния. Но он сидел на диване, немигая смотрел на книги за спиной банкира, слушал. Ждал, когда же прозвучит приговор, когда опустится гильотина.

– Симона, рядом с тобой сидит мальчик, которого ты, пятилетняя, хотела спасти, – Шварц улыбнулся, посмотрел на Симону. Она открыла глаза, задумалась, припоминая, кивнула.

– Помнишь, мы зашли в цирк Шапито на окраине города, – голос Шварца зазвучал бодрее. – Сначала под куполом летали гимнасты, а потом вышли клоуны, рыжий и белый. Они вывели на арену мальчика и принялись заталкивать его в пушку вместо снаряда. Ты схватила меня за руку и потребовала:

– Папа, спаси его! Спаси его немедленно.

– Погоди, – обняв тебя за плечи, проговорил я. – Это цирк, дорогая, с мальчиком ничего плохого не случится, вот увидишь.

– С ним уже случилось плохое, – нахмурилась ты. – Зачем он здесь, а не в гимназии, как кузен Лео? Где его родители? Почему они позволяют мальчику пропускать занятия?

– Наверное, его родители тоже работают в цирке, – предположил я. В это время грянул выстрел, пушка развалилась, на публику посыпались разноцветные бумажные звездочки. Мальчик поклонился и убежал за кулисы вместе с клоунами.

– Папа, прошу тебя, спаси его, – прошептала ты, глядя на меня полными слёз глазами.

– Симона, этот мальчик счастлив. Ты же видела, как он радостно улыбался, – сказал я.

– Прошу тебя, папа, – еле слышно вымолвила ты. – Я знаю, знаю, что ему нужна помощь.

– Ну, хорошо, – пожав твою руку, сказал я. – Мы спасем твоего мальчика.

Я усадил тебя в ландо, а сам пошёл к директору цирка.

– Как зовут мальчика, помощника клоунов? – спросил я, представившись.

– Бенош, – ответил он. – Этот мальчик не так мал, как вам показалось. Ему уже пятнадцать. Он подает большие надежды. В новой программе у него будет свой номер. Он станет самым юным рыжим клоуном.

– Скажите, а Бенош – это имя мальчика?

– Нет, нет, его зовут Шарль, – улыбнулся директор. – Бенош – это сценический псевдоним, который придумали клоуны.

– А кто родители этого мальчика? – поинтересовался я.

– Он сирота, – проговорил директор.

– Мальчик-сирота по имени Шарль, – задумчиво проговорил я и поднялся. – Господин директор, могу я попросить вас об одном одолжении? – он вытянулся в струну. Я положил на стол несколько крупных купюр и сказал:

– Я буду поддерживать ваш цирк, а вы маленького клоуна. Пусть он не меняет свой сценический псевдоним. Пусть он всем представляется – Шарль Бенош.

– Обещаю, что в новой программе, мы так и объявим: рыжий клоун – Шарль Бенош! – пообещал директор. Я поклонился и вышел.

На улице меня чуть не сбил с ног вихрастый паренек. Он удирал от толстой девочки, которая кричала что-то грубое ему в спину.

– Простите, ваша честь, – улыбнулся мальчик, собираясь прошмыгнуть. Я задержал его, желая расспросить про мальчика-помощника клоунов, но, увидев на правом предплечье родинку в виде запятой, онемел. Передо мной стоял малыш, которого мы искали десять лет.

– Тебя зовут Шарль? – спросил я.

– Нет, меня зовут Бенош, – ответил он гордо, вырвался и убежал.

– Мой дорогой мальчик, мой милый Шарль, прости, что я сразу не рассказал тебе обо всём, что сразу не забрал тебя с собой. Я растерялся. Да, да, растерялся. Впервые я не знал, что делать, как поступить. Я пошёл искать тебя среди пестрых цирковых вагончиков. Меня остановил добродушный толстяк, поинтересовался, что я здесь ищу, и усмехнулся.

– Легче поймать ветер, чем нашего Беноша.

Я повернулся и побрел к экипажу, поджидавшему меня у выхода.

– Симона, ты была права, – сказал я, усаживаясь напротив. – Это тот самый мальчик, которого мы должны спасти.

Шварц посмотрел на Шарля, улыбнулся.

– Вы помните этого господина?

Шарль кивнул. Картинка прошлого так ясно всплыла в его памяти, словно всё происходило пару минут назад. Высокий господин смотрит на него добрыми глазами и улыбается. А ведь он, Шарль, чуть не сбил его с ног, убегая от Матильды, дочери директора. Господин, почему-то говорит с ним шёпотом. Это веселит Шарля. Он показывает ему язык и мчится прочь. Он увлечён игрой, ему нет дела до господина, расхаживающего по задворкам цирка. Пусть волнуются и переживают взрослые. А ему, Шарлю, нечего бояться. Он давно не бродяжничает. Он обрёл надежную защиту в лице Лелэ и Бебэ. Теперь он – клоун, рыжий клоун Бенош. Шарль улыбнулся:

– Я помню этого господина.

– Прекрасно, – проговорил Шварц и продолжил чтение письма.

– Мама, мама, мы нашли мальчика, которого надо спасти! – закричала Симона, вбегая в дом. Евгения подняла на меня испуганные глаза.

– Да, дорогая, Шарль нашёлся, – улыбнулся я.

– А где, где он? – воскликнула она.

– Он служит в цирке рыжим клоуном, – ответил я.

Евгения прижала ладони к губам, воскилнула:

– Слава Всевышнему, сын Натали и Эдуарда жив!

– Да, Шарль, ты не наш сын… – Шварц сделал паузу.

– Что? – спросила Симона.

– Что? – выпрямил спину Шарль.

– Ты не наш сын, Шарль, – ещё раз повторил банкир. – Ты сын женщины, в которую я был безнадежно влюблен. Так же безнадежно, как Шварц Штанцер в Аспазию Ля Руж… Я впервые увидел Натали на балу и потерял рассудок. Я пошёл к ней через весь зал, забыв о правилах приличия, забыв обо всём на свете. Она показалась мне эфемерным созданием. Я боялся, что её сейчас не станет, что я не смогу поговорить с ней. Не знаю, почему мне захотелось сказать ей несколько слов? Я даже не подумал о том, что могу скомпрометировать её, что мой поступок могут неверно истолковать.

– Что вам угодно? – загородив Натали собой, спросил человек в дорогом мундире, украшенном орденами.

– Позвольте засвидетельствовать своё почтение, – проговорил я, понимая, что совершил непоправимую глупость.

– Эдуард Бенош, – протянув мне руку, представился он. Шварц посмотрел на Шарля поверх стекол, сказал:

– Да, да, молодой человек, Бенош – это фамилия ваших родителей.

– Удивительно, – проговорил Шарль. – Это имя придумала Лелэ. Почему она так меня назвала? Я никогда не задавал ей этот вопрос. Я просто принял своё новое имя, как подарок. Я с гордостью носил его все эти годы, не подозревая, что это – моя фамилия, – он улыбнулся. – Приятно вновь обрести потерянное родство. Вот только мне не ясно, куда подевались все мои многочисленные родственники? Неужели они не хотят воспользоваться частью предназначенного мне наследства? Или они ни о чём не подозревают?

Шварц Штанцер пожал плечами, опустил голову, продолжил чтение.

– Эдуард Бенош оказался удивительным человеком. Мы с ним подружились. Я стал бывать в их доме, большом красивом доме, где собиралось много удивительных людей. Там я познакомился с Евгенией Штанцер – матерью Симоны…

Если бы я знал о том, что Эдуард Бенош возглавлял тайное общество товарищей по оружию, я бы попытался что-то предпринять, как-то помочь Натали и Шарлю. Но… я обо всём узнал слишком поздно, когда дом Бенош был превращен в груду развалин, в свалку разбитых надежд.

– Прошу тебя, отыщи моего Шарля, – прошептала умирающая Натали. – Прислуга увела его куда-то, когда начался этот погром. Я знаю, знаю, он жив. Он не должен погибнуть. Он не виноват ни в чём. Найди его, Джордж. Спаси его…

– Десять лет прошло, прежде чем мы отыскали тебя, Шарль Бенош. Но… – Шварц откашлялся. – Когда мы приехали в цирк, чтобы забрать тебя с собой, мы увидели лишь обрывки афиш, полощущиеся на ветру. Цирк уехал. Евгения залилась слезами. Я, как мог, утешал её. А она плакала всё громче и сильнее. Тогда я побежал на поле, нарвал ей подсолнухов и, опустившись на колено, проговорил:

– Мы отыщем его непременно.

Евгения прижала подсолнухи к лицу, затихла. Мы вернулись домой, пригласили Шварца, составили завещание. Это письмо я написал через пару дней один. Мне нужно было собраться с мыслями, успокоить своё рвущееся из груди сердце. Это письмо – моя исповедь. Если её читает Шварц Штанцер, то значит, что дурной сон Евгении сбылся. Нас нет… А вы – есть! Будьте счастливы. Любите друг друга, как брат и сестра. Будьте лучшими друзьями. Будьте кем хотите, только будьте, будьте…

Ваш Джордж Стовассер.

P.S. Да, совсем забыл сказать, что Натали Бенош родилась на краю земли, в городке Шарлоттенберг. Может быть, вам, Шарль, захочется отыскать это место. Удачи.

Шварц снял пенсне, закрыл папку, улыбнулся:

– Теперь вам известно всё.

– Спасибо, дядя Шварц, – проговорила Симона, облегченно вздохнув. – Какое счастье, что Шарль мне никто. Потому что никто – это значит всё, целый мир, целый земной шар, который я могу обнять, прижать к груди.

Она поднялась, обхватила себя руками за плечи, зажмурилась. Ждала, что Шарль поднимется, поцелует её. А он сидел каменным идолом и смотрел на книги за спиной Шварца.

– Что с тобой, Шарль? – спросила Симона, открыв глаза. – Ты не рад? Ты испугался того, что я захочу стать твоей женой, да?

– Нет, нет, – проговорил он, потерев виски. – Просто… Могу я взять книгу?

– Книгу? – Шварц посмотрел на него с досадой. – Зачем она вам?

Шарль поднялся, подошёл к книжному шкафу, взял книгу в старом переплете, раскрыл, улыбнулся.

– Да, именно эту книгу читал мне перед сном добрый сказочник. А чтобы я не забыл его сказки, он положил между страниц цветок – незабудку, – Шарль повернулся, показал Симоне цветок.

– Какое чудо! – воскликнула она. – Сколько лет этому цветку?

– Вечность, – ответил Шарль, вдохнув аромат книжных страниц.

– Теперь я понимаю, что тогда, перед сном твой отец рассказывал мне сказку своей любви, – закрыв книгу, сказал Шарль. На обложке было написано «Справочник по астрономии». Симона рассмеялась.

– Да, папа любил читать сказки из словарей и научных трактатов по банковскому делу. Он хотел, чтобы его дочь была самой образованной девушкой на планете. И вот я…

Шарль обнял её и поцеловал в губы. Первый раз. Симона не ожидала. Она посмотрела на него растерянно.

– Люблю, – прошептал Шарль и чуть громче повторил, – Я люблю тебя, Симона.

Она зажмурилась, подняла голову. Шарль коснулся губами её лба, глаз, щёк, припал губами к губам, как к источнику.

Они не видели, как Шварц Штанцер тихонько вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Он прошёл на террасу, где поджидала его Аспазия Ля Руж. Она поднялась ему навстречу и спросила:

– Ну, как?

Вместо ответа, Шварц обнял её, принялся кружить.

– Что вы делаете? Прекратите немедленно. Я сейчас упаду. Пощадите меня, Шварц, – простонала Аспазия. – В моём возрасте нельзя делать таких резких движений.

– В вашем возрасте, дорогая, самое время делать такие движения и совершать безрассудства, – расцеловав её в обе щеки, проговорил Швар.

– Что вы себе позволяете? – воскликнула она, вырвавшись из его объятий.

– Выражаю радость, – улыбнулся он. – Вы были правы, Аспазия, Шарль любит Симону. Любит по-настоящему. Вы победили!

– Если я – победила, значит, вы – проиграли. Неужели вас так радует проигрыш? – спросила она.

– Нет, – мотнул он головой, продолжая счастливо улыбаться. – Меня радует ваша прозорливость, ваша женская интуиция, ваша неприступность, ваша… мадам Ля Руж, позвольте вас поцеловать.

– Нет, – гордо вскинув голову, сказала она.

– Я так и знал, – вздохнул Шварц, порывисто обнял Аспазию и поцеловал в губы.

– Вы… вы… – она растерянно на него посмотрела, отвернулась.

Шварц обнял её за плечи, сказал:

– Простите. Простите, милая Аспазия. Считайте мой поступок глупым ребячеством. Отругайте меня. Только не молчите, умоляю.

Она повернулась и поцеловала его в губы. Отстранилась, покраснела, потупила взор, проговорила:

– Если бы вы знали, как давно я ждала от вас этого глупого ребячества, Шварц.

– Но, почему же вы..? – воскликнул он. Она подняла голову, посмотрела в его округлившиеся от удивления глаза, призналась:

– Я играла роль неприступной гордячки, чтобы скрыть свою беззащитность. Я ведь не умею справляться со своими чувствами. Не умею. Вот что я сейчас наделала? Что наделали мы с вами? Как мы после всего произошедшего будем смотреть друг другу в глаза?

– С любовью и нежностью, – проговорил Шварц, взяв её руки в свои.

– А как мы будем смотреть в глаза вашей жены? – спросила Аспазия, высвобождая руки.

– У меня давно нет жены, дорогая мадам Ля Руж, – улыбнулся Шварц. – Я – вдовец.

– Что вы говорите? – нахмурилась она. – Нынче утром я беседовала с мадам Штанцер в саду.

– Аспазия, – рассмеялся он. – Женщина, которую вы считаете моей женой – моя экономка. Я овдовел семь лет назад.

– Шварц… – Аспазия прижала руку к груди. – Но почему, почему вы ничего не сказали мне? Почему?

– Боялся, что вы прогоните меня, – признался он.

– Как глупо, – вздохнула она. – Почему вы решили, что я вас прогоню? Разве я могу прогнать человека, который мне дорог, которого я… – она прижала ладонь к губам, испуганно посмотрела на Шварца.

– Так, так, так, Аспазия, почему вы замолчали? – спросил Шварц, убирая руку Аспазии ото рта. – Прошу вас, договорите то, что хотели сказать.

– Которого я… люб-лю, – прошептала она. Он крепко обнял её, прижался к пылающей щеке, сказал:

– Аспазия, вы сделали меня самым счастливым человеком на планете. Подумать только, пятнадцать лет потребовалось, чтобы услышать единственные нужные слова, в которых заключен смысл моей жизни, смысл нашей будущей жизни, Аспазия…

Симона и Шарль подъехали к цирку в кожаном ландо, запряженном четвёркой шоколадных лоснящихся лошадей. Матильда выронила из рук ведро с водой, замерла, наблюдая, как, одетый в светло-золотой костюм, Шарль поддерживает под локоток девушку, одетую в чёрное платье-капкан. Как они неспешно идут к балаганчику клоунов, как приплясывают Лелэ и Бебэ, как они хлопают по спинам лошадей, усаживаются в коляску и уезжают.

– Папа, папа, ты видел? – запоздало крикнула Матильда, со злостью отшвыривая ведро.

– Что случилось? – выбежав на её крик, спросил директор цирка. Матильда махнула рукой в сторону удаляющегося ландо и затопала ногами.

– Что всё это значит? Что за самоволие в твоем цирке? Они что, хотят сорвать представление?

– Не волнуйся, дорогая, – Рудольф Велзер попытался улыбнуться. – Они вернутся. До представления ещё четыре часа.

– Всего четыре часа! – крикнула Матильда. – Что ты будешь делать, если они не вернутся? Если они вообще не вернутся в твой цирк?

– Я что-нибудь придумаю, – неуверенно проговорил директор, направившись к балаганчику клоунов.

Он понимал, Матильда права – случилось непоправимое: он потерял своих лучших клоунов. Он знал, что это произойдёт рано или поздно. Он был готов к этому с того самого момента, когда к нему зашёл высокий господин и оставил годовую выручку только за то, чтобы малыш Бенош не менял свой сценический псевдоним. Если бы они не сорвались с места в тот же день, то он мог бы остаться без клоунов уже пятнадцать лет назад. Немалый срок – пятнадцать лет. Где они только не побывали за это время…. Он сколотил себе приличное состояния, выдал замуж Матильду. Что ещё нужно?

Рудольф Велзер уселся перед зеркалом, нацепил на голову рыжий парик, улыбнулся:

– Мне нужен цирк, потому что он – вся моя жизнь. Без него я умру. Только здесь в цирке я чувствую себя нужным. Только здесь.

Он прикрепил себе большой красный нос, провёл белилами по лицу, подмигнул своему двойнику в зеркале?

– Проблема решена, приятель! Сегодня на арену цирка выйдет непревзойденный клоун – Руди – красный нос! Наконец-то исполнится моя заветная мечта стать клоуном. Наконец-то никто не посмеет осуждать меня за тот выбор, который я сделал. Все будут считать меня героем, потому что я спасаю программу.

Лошади дружно бежали по дороге. Лелэ восторженно восклицала и всплескивала руками. Бебэ снисходительно улыбался и кивал прохожим. Симона и Шарль беззаботно смеялись. Всем было весело.

– Лелэ, скажи, а почему ты назвала меня Бенош? – поймав её взлетевшую вверх руку, спросил Шарль.

– О-о-о, – закатив глаза, пропела она. – Однажды я услышала… Нет, дело было не так. Однажды я шла по улице, а мимо медленно ехал экипаж, чем-то похожий на наш, на этот экипаж. Там лошадей было меньше, поэтому он и ехал не очень быстро. А может быть не поэтому, а потому, что в экипаже сидела сахарная красавица. Нет, она не была сахарной, она была очень-очень красивой и какой-то ненастоящей. Она сидела вот так, – Лелэ приняла позу, в которой сидела сахарная красавица, прикрыла глаза, пару минут помолчала, а потом затараторила:

– Барышня была одета во что-то воздушное. Белая кружевная пена окутывала её шею и руки, возвышалась над волосами. А волосы у нее – медь, сверкающая медь начищенных труб. На висках завитки. Глаза спрятаны за чёрным бархатом ресниц. А рядом с нею – мальчик. О-о-о-о… – Лелэ закрыла глаза. – Видение этого мальчика до сих пор будоражит моё воображение. Это был не ребенок, а трехлетний ангелочек с пухлыми румяными щёчками и крупными, как вишни, глазами. Он тоже был одет во что-то кружевное. Увидев это сахарное семейство, я замерла, – она замолчала, показав, в какой позе она остановилась на тротуаре. Шарль с Симоной переглянулись, подумав о своём гипсовом Ангеле из пансиона.

– Я стояла и смотрела на видение сахарного семейства, а вокруг меня кричали: Бенош, Бенош, Бенош! – продолжила Лелэ восторженно таинственным голосом.

– Бенош, – повторила я, решив назвать этим именем своего малыша. – Имя досталось тебе, Шарль.

Лелэ улыбнулась, подумав о том, что впервые спокойно сказала о ребенке, которого у неё никогда не будет. Зато у неё есть взрослый Бенош и не очень взрослая Симона, которые везут их с Бебэ в гости к богатому дядюшке.

– А знаешь, Лелэ, ведь я – тот самый сахарный трехлетний мальчик, которого ты тогда видела, – сказал Шарль.

– Ты? – она отмахнулась. – Да ну тебя.

– Лелэ, Шарль Бенош – моё настоящее имя, – улыбнулся Шарль. – Бенош – это фамилия моих родителей.

Лелэ побледнела, вдавилась в сиденье, ушла в себя.

– Мы ценим шутки, сынок, – проговорил Бебэ. – Но мы никогда никого не дурачили.

– Он вас не дурачит, – воскликнула Симона. – В нашем доме есть портрет маленького Шарля и Натали Бенош в белоснежных кружевных одеждах. Лелэ очень точно их описала. В тот день, о котором рассказывала Лелэ, семейство Бенош ехало от художника Бодлера, который писал портрет Натали по просьбе моего отца.

– Правда? – с надеждой посмотрев на Симону, спросила Лелэ.

– Да, да, Лелэ, дав Шарлю имя – Бенош, вы вернули ему его фамилию, – проговорила Симона. – Если бы вы назвали его по-другому, мы бы никогда не отыскали его. Спасибо вам, дорогая Лелэ.

Лелэ замахала на неё руками, уронила голову на колени. Бебэ погладил её по спине.

– Ну, вот, новый номер – клоунесса залилась слезами. Так дело не пойдёт. Нам ещё вечером веселить почтеннейшую публику. Соберись, возьми себя в руки.

– Сегодня вечером мы вас никуда не отпустим, – сказала Симона. – Мы вас похитили, чтобы пригласить вас на званый ужин с лучшими людьми.

– Нет, нет, – встрепенулась Лелэ. – Я не останусь ни на какой ужин.

– Останетесь, – с нажимом проговорила Симона, – потому что лучшие люди – это вы с Бебэ, мой дядюшка Шварц, мадам Ля Руж и мы с Шарлем. Сегодня наш день. День счастья, день исполнения желаний и надежд. Вы же давно хотели сбежать из цирка и отправиться в путешествие по миру, – Лелэ кивнула. – Так вот, Мари, считайте, что ваше путешествие уже началось.

– Ах, душа моя, ты знаешь моё имя, – прошептала Лелэ, прижав ладони к груди.

– Да, – улыбнулась Симона. – Теперь я вас всегда буду звать – Мари. А вас – Михаэлем.

Бебэ крякнул, потер нос, улыбнулся, проговорил:

– Умеете вы растрогать даже самых бесчувственных, дорогая Симона.

– Вы не бесчувственные, – нежно посмотрев на него, сказала Симона. – Вы – самые замечательные люди, умеющие раздаривать своё душевное тепло, свою доброту и сердечность, ниспосланную нам с небес.

– «Даром получили, даром отдавайте», – проговорила Лелэ. – Дарите, даруйте, одаривайте других.

– «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнёт; а кто сеет щедро, тот щедро пожнёт»,¹ – улыбнулся Бебэ, продолжая тереть свой нос, чтобы скрыть растерянность и непрошенные слёзы. – Мы никогда не гнались за богатством, довольствовались тем, что есть.

– «Кто любит серебро, тот не насытится серебром; и кто любит богатство, тому нет пользы от того. И это суета!»² – проговорила Лелэ, подмигнув Шарлю.

– Спасибо вам, дорогие мои Мари и Михаэль, – сказал он. – Ваши мудрые уроки помогли мне стать хорошим человеком.

– Прощай, рыжий клоун, здравствуй, Шарль Бенош, – проговорила Симона.

Коляска остановилась возле дома с белыми колоннами. Шарль помог дамам. Привратник распахнул двери в новую жизнь, полную неожиданных событий и новых впечатлений…

ШАРЛОТТЕНБЕРГ

Город Шарлоттенберг – маленькое чудо на краю земли. Несколько десятков домиков гнездятся на огромной отвесной скале, в которую с ревом ударяются волны холодного океана. Время от времени вдоль горизонта проплывают белые глыбы айсбергов. Северная строгая красота неяркой природы завораживает. В этой неяркости, неброскости, неприметности, невзрачности заключена небывалая сила очарования. Невозможно отвести взгляд.

– Ах, какой трепетной радостью переполняется моё сердце! – шепчет Симона, присев возле странного цветка, похожего на коралловые пирамиды, соединенные между собой стреловидными зелеными стеблями. Красным маячком торчит он из-под земли, раздвинув вокруг себя подтаявший на солнце снег. Ровный серо-коричневый круг, внутри которого находится цветок, напоминает арену цирка. Шарль скептически улыбается:

– Цирк… арена… – как давно это было, словно в прошлой жизни. А прошёл всего лишь год. Только год. Уже год. Целый год. Их с Симоной год, начавшийся в доме-дворце с колоннами и множеством слуг в золотых ливреях…

Лелэ и Бебэ сидели за столом с растерянно удивленными лицами. Видеть их такими для Шарля было большой неожиданностью, хотя и он вёл себя не так, как всегда. Вместе с клоунской одеждой он снял с себя шутовскую маску, стал задумчиво-серьёзным. Усевшись за большой обеденный стол, сервированный дорогой посудой, Шарль перенёсся в своё детство. Картинки прошлого так живо воскресли в его памяти, что Шарль удивился:

– Почему этого не случилось раньше? – и сам себе ответил. – Наверное потому, что обстановка была не такой, неподходящей. В ней дремавшее сознание не могло пробудиться. Рядом были люди, которые не могли приоткрыть занавес прошлого, зажечь софиты, осветить сцену, на которой разворачивалось действо.

А теперь прошлое ожило. Шарль увидел Натали Бенош, одетую в простенькое платье, как у прислуги. Зачем ей такой наряд? Чтобы никто не узнал в ней жену руководителя тайного общества. Натали проплывает тенью по комнатам. Эдуард Бенош, одетый не менее скромно, останавливает её, целует руку, что-то шепчет, извиняется. Натали грустно улыбается, исчезает. Чуть покачивается тяжёлая портьера, прикрывающая дверь, за которой скрылась Натали.

– Как жаль, что я втянул тебя во всё это, – вздыхает Эдуард. – Надо было отослать тебя обратно в Шарлоттенберг вместе с твоей младшей сестрой Оливией. Но… Я слишком поздно узнал о готовящемся заговоре. Оливия уже дома, на краю земли. А мне остается свято верить в то, что люди одумаются. Иначе… Иначе о семье Бенош останутся лишь воспоминания…

Эдуард приглаживает тёмные волосы, придирчиво осматривает себя в зеркале, распахивает дверь в ярко освещенную комнату, где его ждут товарищи по оружию…

Звякнула упавшая вилка. Шарль очнулся. Лелэ подмигнула ему:

– Привет! Хорошо, что ты вернулся. Мы с Бебэ решили откланяться.

– Мари, мы же договорились, что сегодня вы наши гости, – проговорила Симона с упреком.

– Мы уже достаточно погостили у вас, дорогая, – сказала Лелэ, поднявшись. – Симона, господин банкир, мадам, вы должны нас понять. Мы не можем сидеть за столом, зная, что с минуты на минуту начнётся представление в цирке. Люди, купившие билеты, не должны страдать из-за того, что бессовестные клоуны не завершили свою трапезу.

– Да, Шарль, Лелэ права, – откашлявшись, сказал Бебэ. – Мы должны ехать. Ты же знаешь, сынок, мы никогда никого не подводили.

– Знаю, – улыбнулся Шарль. – Мы с Симоной проводим вас.

– Поступайте так, как считаете нужным, – сказал Шварц Штанцер, поднявшись. – Было приятно с вами познакомиться.

– Нам тоже, – в голос ответили Лелэ и Бебэ и поспешили к выходу.

Когда за ними закрылась дверь, Шварц облегченно вздохнул:

– Первый раз ужин был таким…

– Напряженным, – подсказала Аспазия.

– Да, – подтвердил Шварц. – Мы слишком, слишком разные люди, чтобы так сразу найти общий язык. Кстати… – он посмотрел на Аспазию изучающе. – А ведь мы с вами, дорогая мадам Ля Руж, тоже не сразу нашли общий язык. Зато теперь…

– Теперь мы с вами – лучшие друзья, Шварц, – улыбнулась она.

– Нет, – покачал он головой. – Мы – больше, чем друзья. Мы… – он поднялся, взял её руки в свои, проговорил:

– Аспазия, будьте моей женой.

Она часто-часто заморгала. Хотела что-то сказать, передумала, высвободила руки, прижала их к лицу.

– Вы мне отказываете? – лицо Шварца стало белым.

– Да, – прошептала она. – Ой, нет, нет, – она убрала руки от лица и с жаром заговорила:

– Шварц, я совсем растерялась. Я не знаю, что мне делать, как поступить…

– Принять моё предложение, – сказал он, опускаясь перед ней на колени. Она провела рукой по его тёмным, с редкой сединой волосам, улыбнулась:

– Пожалуй, вы правы, мне стоит принять ваше предложение, Шварц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Второе Послание к Коринфянам 9:6.

Вернуться

2

Екклесиаст 5:9.

Вернуться