Елена Ненахова
Наследие

Глава 1. Дом, милый дом

Я, как обычно по пятницам, сидел за стойкой бара со стаканом рома в руке. Какой по счету стакан, что был за бар – трудно сказать. Специально стараюсь уходить как можно дальше от дома, всегда в разном направлении. Шагаю, не разбирая и не запоминая дороги, пока не достигаю заветной цели: самого захолустного заведения, которое можно найти в пятничный вечер после полуночи. Одно из преимуществ больших городов – таких мест навалом, и при желании всегда найдешь что-то новое, но по сути, такое же злачное и до неприличия обыденное.

Во время своих пятничных вылазок я не ищу приключений: ни драк, ни романтических знакомств на одну ночь. Скорее, пытаюсь побыть с самим собой вне будничной суеты. Странный способ, не правда ли? Может быть, зато безопасный. Мой друг ром действует как анестезия, если освобожденные им же мысли начинают резать слишком глубоко. А весь антураж заведения: от запахов до ненавязчивой, приглушенной музыки, при необходимости вовремя вызволяет из цепкой хватки призраков прошлого.

Вибрация телефона в кармане куртки ненадолго вывела мозг из алкогольного дурмана. Номер незнакомый. Кому понадобилось звонить в половину второго ночи? Обычно я не отвечаю на звонки от неопределенных абонентов, но к тому времени уже успел изрядно опьянеть, так что идея поговорить с очередным майором полиции Наебайло, беспокоящегося о сохранности моих финансов, показалась забавной.

В трубке раздался низкий, глубокий мужской голос, но в тот момент, начисто лишенный интонационных красок. Я сразу узнал его, хоть и прошло двадцать лет. Голос моего старшего брата молниеносно прогнал весь хмель из головы и заменил его хаотичными, словно меняющиеся картинки в калейдоскопе, воспоминаниями. Такими же яркими, быстрыми, но одновременно тяжкими и безрадостными. Сломанная в юности ключица неприятно заныла. Брат безэмоционально сообщил, что наш отец скончался (туда ему и дорога), перед смертью оставив завещание, с которым его дети (оставшиеся трое из пяти) смогут ознакомиться после поминок, собравшись в семейном доме.

«Похороны назначены на вторник. Тебе здесь не рады, но последней волей отца было собрать нас всех, и я бы тебе не советовал ею пренебрегать». – Голос брата стал угрожающе глухим, как тихое рычание волков, обитающих в тех местах, где я вырос.

После связь оборвалась.

Резко стало нечем дышать. Легкие сжались в два крошечных лепестка, не давая сделать вдох. Как тогда… на болоте. Мне нужно на воздух.

Не помню, как вышел из бара и где бродил остаток ночи. Рассвет застал меня на берегу Невы, недалеко от Кунсткамеры. Какая ирония: «урод в семье» оказался рядом с коллекцией уродов Петра Великого.

***

Мною было принято решение лететь. Нет, меня не напугала явная угроза в словах брата, он более не вызывал того трепета, от которого сводит конечности. Я хочу поставить точку. Хочу увидеть его тело в гробу и наконец осознать, что все закончилось. По-настоящему. Навсегда. И еще… я так ни разу не был на их могиле, а это последнее, что от них осталось, во всяком случае, единственное, до чего можно дотронуться.

***

Самолет приземлился точно по расписанию. Транспорт в деревню, где прошли мое детство и отрочество, ходит еще реже, чем Летучий Голландец всплывает на поверхность в «Пиратах», поэтому я сразу поймал такси. Пейзаж менялся очень быстро: позади остались крохотные магазинчики, кирпичные и деревянные здания, обветшалые автобусные остановки, мигом переносившие рискнувшего забраться так далеко в советское время. Деревья росли выше и чаще, закрывая почти все небо. Листья больше не переливались сочным зеленым цветом, они постепенно приобретали иссиня-серый оттенок.

Таксист высадил меня на подъезде в деревню – дальше ехать не представлялось возможным. Я вышел из машины и вдохнул полной грудью сельский воздух. Он не изменился: свежий, с ноткой жимолости, опьяняющий и одновременно делающий голову ясной.

***

Дом моей семьи находится на высоком холме, достаточно далеко, с другой стороны деревни. Позади дома, снизу от холма, простирается топкое болото. Что за ним – никто бы не смог дать ответа: место то – гиблое. Да и к нему в гости деревенские без надобности предпочитали не захаживать. Вокруг дома всегда стоит туман, в зависимости от времени года, он либо густеет, либо чуть рассеивается. Когда бушует непогода, кажется, молнии так и норовят попасть в крышу, но из-за тщетности попыток, в бессильной ярости неистово бьют в землю, освещая ярким холодным светом полумрак вокруг дома. Современный Грозовой перевал, перекочевавший из СССР в постсоветское пространство. Он специально выбрал это место для постройки – ничто не должно было отрывать его и его семью от труда на земле и молитв.

Погруженный в свои мысли, я не заметил, как прошел деревню и приблизился к холму. Как и двадцать лет назад, дерево, изуродованное молнией, продолжало стоять рядом с домом, протягивая мертвый ствол, теперь больше похожий на обнажившийся скелет, к небу.

Шаг. Дышать становится тяжелее.

Молния бьет в дерево. Крепкая рука со всей силы бросает меня на землю.

Еще шаг. Меня знобит. Зубы выстукивают барабанную дробь.

Острая, нестерпимая боль в плече, и из глубины легких вырывается вопль, слетающий с губ пронзительным визгом.

Тупые рези в животе заставляют остановиться и, скорчившись, присесть.

Жестокий удар в живот обрывает мой визг. Резко перестает хватать воздуха. Мне нечем дышать.

«Молись, встань на колени и молись, греховное отродье!»

«Подняться!» – Приказываю себе. – «Вслух! Сосредоточиться на собственном голосе!»

«Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен….»

«Бог покарает тебя, грешник!»

«Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем…»

«Черти утащат тебя в ад!»

«То ль, как рощу сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь».

Дыхание выравнивается. Я встаю в полный рост, и кулаки непроизвольно сжимаются. В сумерках отчий дом смотрит на меня пустыми глазницами темных окон.

Дом, милый дом.

Я готов.

Глава 2. Дороги, которые нас выбирают

Я остановился на полпути к дому. Сейчас мне там быть необязательно. Меня очень давно ждут в другом месте.

Кладбище располагалось вблизи леса, такого густого и темного, что даже опытные деревенские грибники не рисковали заходить вглубь при свете дня, а уже надвигалась ночь. В лесу обитали волки, и порой селяне могли слышать вдалеке их протяжный вой. Впрочем, я не припомню, чтобы волк напал здесь на человека. Только если с наступлением холодов они могли попытаться загрызть забытую по пьяни во дворе скотину, как это случилось в двухтысячном году. Дед Архип сам был виноват. Не рассчитал с горилкой, заснул раньше, чем запер дверь в сарай. Проснувшись поутру, пошел доить свою Машку, а доить уже было некого. Горевал тогда дед Архип сильно: корова, считай, кормилицей его была, да к тому же стельная.

Я с трудом представлял, как буду искать их могилы. Помню, говорили, что похоронили почти на границе с лесом, но за двадцать лет кладбище прилично разрослось, да и в сгущающейся темноте надписей на надгробиях не разобрать. Пришлось включить фонарик в телефоне и довольно долго плутать среди памятников.

Когда я уже готов был сдаться и повернуть к дому, фонарик осветил родное, любимое с детства лицо. Данилова Людмила Константиновна. 1957-2003. На фотографии она была такой, какой я ее помнил: черные волосы, цвета вороного крыла, ни одного седого; точеные скулы, густые темные брови правильной формы и яркие глаза цвета ясного, чистого неба. С портрета мама смотрела на меня с нежностью, как будто все понимала и за все простила. Тут же рядом находились еще две могилы с общим памятником – Даниловы Анна Викторовна и Екатерина Викторовна. 1983-2003. Моя семья. Моя настоящая семья. И все, что от нее осталось – два холодных надгробия, на которых не было ничего, кроме имен и дат. Большего, видимо, не заслужили. Больной фанатичный ублюдок!

Я вдруг так пронзительно ощутил свое одиночество! Оно сдавило мне горло колючей лапой, не давая слезам покатиться из глаз. Лишь только ком в горле разрастался и, казалось, обжигал изнутри. Я не мог плакать тогда, не могу и сейчас. Появилось ощущение, будто меня обездвижили, и все, на что я способен – это только чувствовать боль каждой клеточкой своего тела, не в силах сделать ничего для того, чтобы от нее избавиться, даже закричать. Двадцать лет я выстраивал свою жизнь, пытаясь обрести если не счастье, то хотя бы спокойствие. Но стоило вернуться сюда, как все, что с таким трудом создавалось, рассыпалось. Медленно опускаюсь на колени, с равнодушием осознавая, что, если бы сейчас из леса вышла голодная стая волков, я был бы ей рад.

***

В доме горит свет. Толкаю входную дверь, она со скрипом поддается. Вхожу в темную прихожую и останавливаюсь.

«Алексий, – низкий голос раздается в глубине дома, – а мы тебя уже и не ждали. Ну что же ты там стоишь, как неродной? – Мне даже не нужно видеть лицо брата: всем своим существом чувствую, как оно исказилось при этих словах: «как неродной». – Проходи, ты как раз успел к трапезе».

Медленно снимаю верхнюю одежду и двигаюсь на звук его голоса, в столовую. Братья сидят за накрытым к ужину столом.

«Алексей». – Произношу я, останавливаясь в дверном проеме. Наши взгляды со старшим братом пересекаются, его глаза впиваются в мои, в них отражаются презрение и злоба.

Не опуская взор, я произношу: «Добрый вечер, Илья».

Затем кивком головы приветствую среднего брата: «Михаил».

«Илия». – Голос старшего понизился до глухого рыка.

Обстановка накаляется, я каждой порой чувствую всю мощь ненависти Ильи ко мне. Михаил же невозмутим, как и всегда, лишь переводит насмешливый взгляд светло-карих глаз то на меня, то на Илью. Михаил всегда любил наблюдать. Воцарилась звенящая тишина. Я не знаю, чем могла бы завершиться эта ситуация, если бы в столовую не вошла молодая женщина с подносом.

«Моя жена Ксения». – Представил мне девушку Илья.

И, обращаясь уже к жене, добавил: «Можешь идти. Поешь позже».

Говорят, первый ребенок похож на отца. В случае с Ильей это абсолютная правда: из нас всех он больше всего походил на него, и не только внешне: характером, фанатичным отношением к религии, в выборе женщин. Жена Ильи была примерно моей ровесницей, значит, разница в возрасте у них довольно приличная – лет десять точно. У отца с мамой разница была в 32 года. Что ж, брату есть, куда стремиться.

Михаил вышел из-за стола и принялся расставлять перед нами пиалы с дымящимся супом. Когда все было готово, Илья произнес: «Помолимся и поблагодарим Господа за хлеб наш насущный».

После чего он повернул голову в мою сторону: «Не прочтешь молитву, Алексий?»

Смотрю на брата в упор и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, отвечаю: «Спасибо за доверие, Илья, но за двадцать лет я, боюсь, позабыл слова».

Зрачки глаз брата сузились, верхняя губа чуть приподнялась. В этот раз ситуацию спас Михаил, с неизменной усмешкой уверив нас, что возможность прочитать молитву почтет за честь.

Не успел Илья поднести ложку ко рту, как та полетела на пол.

«Ксения!» – Заорал он.

Женщина вбежала в столовую.

«Я сколько раз могу тебе повторять, что еду нужно остудить перед подачей, заранее разложив или разлив по тарелкам!»

«Но я так и сделала…» – Ксения хотела продолжить, но пиала с супом уже запущена в нее, а мой старший брат угрожающе направляется к жене.

«Сколько раз мне тебе повторять, что еда должна быть горячей?! Я, что, по-твоему, свинья в хлеву?! Или я не заслуживаю горячей пищи, после того, как прогорбатился на всех вас целый день?!»

Тарелка со звоном разбивается о стену. Мама, зная нрав мужа, поспешно выводит нас из-за стола. Он перехватывает ее тонкую, маленькую руку и с силой сжимает запястье, причиняя боль…

Мой язык срабатывает быстрее мозга: «Сожрал бы и так, не поперхнулся бы».

Сначала Илья замирает, потом медленно поворачивает голову в мою сторону, смотрит, будто видит впервые, но губы уже расползаются в оскале. О да, он этого ждал. Брат ринулся на меня, раскидывая попадающуюся на пути мебель. Я молниеносно вскакиваю со стула. Натренированное за пятнадцать лет тело само уворачивается от летящего в лицо кулака; в это же время ладонь наносит удар-шлепок в пах. Илья сгибается пополам и сразу же получает коленом в лицо, следом – еще два быстрых, но сильных джеба, а тоби-маваши-гери отправляет его на пол.

Брат смотрит на меня снизу-вверх и хрипит, сплевывая кровь: «Наконец мужика в себе отыскал? Сейчас мы посмотрим, кто из нас мужик!»

«Братья, братья, – раздается голос Михаила, – побойтесь Бога, ну не при отце же!»

Михаил быстро приближается к Илье и шепчет тому что-то на ухо, помогая подняться. Ксения неотрывно и изумленно разглядывает меня. Я ловлю ее взгляд и теперь могу рассмотреть, насколько красива эта женщина. Мои глаза не отпускают ее, а по телу проходят горячие волны. Михаил провожает нашего брата до выхода из столовой, Ксения выходит вслед за мужем. На пороге она оглядывается, и, осознав, что я все еще смотрю на нее, поспешно и смущенно отворачивается.

Глаза неотрывно наблюдают, как удаляется ее точеная фигурка. И только после того, как силуэт женщины скрылся в темноте прихожей, до меня доходит: «Миша, а что ты имел в виду, говоря «не при отце»?»

Брат посмотрел на меня, как на несмышленое дитя: «Ну как же? Наш отец у себя в комнате, готовится к упокоению».

Только сейчас я замечаю, что в столовой нет зеркал. Ноги сразу становятся ватными. Я не знаю, зачем, но я направляюсь в его комнату. Мебели в ней нет, как и света, повсюду – зажженные толстые церковные свечи, а посреди стоит черный, лакированный, открытый гроб. Он лежит в нем со скрещенными на груди руками.

Слышу позади шаги Михаила.

«Вы с ума сошли?» – Хрипло задаю вопрос, оглядываясь на него.

Я готов поклясться – в этот момент глаза среднего брата сверкнули красным в темноте.

Глава 3. Загадка мертвеца

Я лежу на кровати в комнате, которая раньше отводилась мне. Признаться, я удивлен: за двадцать лет в ней ничего не изменилось. Та же мебель, ее даже не переставляли; стены мрачного серо-синего цвета, да и запах остался прежним. Не смотря на всю убогую аскетичность пространства и унылые краски, с этой маленькой частью дома у меня связаны хорошие воспоминания. В те вечера, когда его не было, Аня и Катя любили заходить ко мне. Мы обожали играть в жмурки. Забава была того веселее, что от ведущего очень сложно было увернуться – размер комнатушки не позволял. «Ваде» всего лишь следовало пошире раскинуть руки и двигаться на звук. Задачей остальных было этих самых звуков не издавать и, по возможности, застыть. А еще лучше, где-нибудь спрятаться: за занавеской или просто залезть на кровать. Не смеяться было трудно, особенно, когда Катя водила. Она смешно оттопыривала живот, нарочно косолапила, и пела «песню медведя»: «Мишка по лесу идет, мишка ягодки найдет, мишка ягодки сорвет, и детишек позовет. Дети малые придут, с мишкой зиму проведут».

Вдоволь наигравшись, мы падали на кровать, и мечтали, кем станем, когда вырастем. Катя хотела «о животинках заботиться», Аня – помогать Кате, а я был уверен, что стану летчиком. Заберу маму и сестер, и мы улетим туда, где мама будет печь свои изумительные творожные лепешки только для нас и где живет много разных животных, которых обязательно надо очень часто чесать и гладить. Потом приходила мама и пыталась уложить нас спать. Мы просили рассказать сказку, а она делала вид, что сердится, ведь время позднее. Но сказку всегда рассказывала. И всегда новую…

***

Меня разбудил глухой стук, доносившийся снизу. Я посмотрел на часы: 1:11. Надо же, даже не заметил, как вырубился, хотя был уверен, что не смогу уснуть так близко от его тела в гробу.

Стук усиливался. Не хотелось бы, но надо пойти посмотреть, в чем дело. Может, форточку не закрыли, тогда так и до утра простучит.

Я вышел из комнаты и спустился на первый этаж, покосился туда, где лежал труп. Хорошо, Михаил догадался закрыть дверь. Теперь виден только слегка мерцающий свет свечей, мягко струящийся из-под щели между дверью и полом.

Периодичные удары доносились из столовой. Действительно, форточка нараспашку. Я направился к окну, но закрыть не успел. Сзади послышался легкий звук шагов, и в этот же момент тонкие нежные руки обняли меня за плечи: «Лешенька, сынок…»

Я резко обернулся, сзади стояла мама.

– Мамуль, как ты тут…как такое возможно? – Обнимаю ее крепко-крепко, как в детстве. – Мамочка, я так скучал. Мам, я так виноват!

Она ласково смотрит на меня, потом прикладывает палец к губам, тем самым прося помолчать.

– Очень мало времени, сынок. Ты должен вспомнить, почему отец стал таким…

– Уродом?

– Нет, сыночек, пожалуйста. Вспомни, когда и как он обратился к вере? Почему стал таким религиозным? Вспомни, с чего все началось, это очень важно!

Из прихожей раздался скрип открываемой двери… но не входной. Господи, не входной!

Пытаюсь взять маму за руку, но пальцы сжимают воздух: «Вспомни!»

Я слышу звук шаркающих шагов. Он приближается. Оно идет прямо в столовую, прямо ко мне. Я каменею от ужаса. Ближе. Сердце пропускает удар, легкие опять отказываются дышать. Я не могу пошевелиться, ноги будто одеревенели.

Сначала снизу показалось пол стопы со скрюченными пальцами, потом костлявая, трясущаяся рука серо-синюшного оттенка взялась за косяк. Медленно, еле переставляя ноги, он полностью показался в дверном проеме. Голова низко опущена, спутавшиеся седые волосы закрывают лицо. Это идет прямо ко мне, неотвратимо.

Я не могу пошевелиться, не получается даже закрыть глаза. Не доходя до меня буквально трех шагов, он останавливается и чего-то ждет. Неожиданно настолько резко вскидывает голову, что я слышу, как хрустят его шейные позвонки. Абсолютно белые, выцветшие глаза уставились на меня, верхняя губа приподнялась, обнажая зубы. Невероятно большие, особенно клыки.

«Приехал. – Просипел он. До меня донесся сладковатый запах разложения. Мертвец потянул ко мне руки, а лицо исказилось мученической гримасой. – Мы все здесь останемся!».

С темно-синих вздувшихся тонких губ слетел громкий стон, в нос ударил могильный, сырой смрад.

Наконец я закричал; истошно, во все горло.

Просыпаюсь от собственного крика.

***

Похороны и поминки прошли спокойно. Могилу вырыли в самом начале кладбища, далеко от мамы и сестер, чему я был очень рад.

Людей было немного: я, братья, Ксения и нотариус. Никто из односельчан не пришел.

После поминок, мы все, кроме Ксении, собрались в столовой, где нотариус собирался зачитать нам завещание. Если честно, я не совсем понимал, что тут можно было завещать? От былой роскошной фермы остался только этот дом. Если дело в нем, пусть Илья и забирает. Заслужил, как-никак.

«Джентльмены!» – Начал нотариус.

О как! Сдается мне, господин писарь не совсем понимает, куда приехал.

«Мы здесь собрались, чтобы огласить и выслушать последнюю волю усопшего. Ваш уважаемый отец перед смертью привел дела в порядок. Все его документы были оцифрованы и закачаны в этот планшет». – Нотариус кивнул на стол, на котором лежал средних размеров гаджет.

«Ныне покойный Виктор Васильевич оставил письмо, где подробно излагает свою последнюю волю. С вашего позволения, я прочту».

«Я, Данилов Виктор Васильевич, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляю все свое имущество и ценные бумаги одному из сыновей. Так как я никогда не разделял своих детей, я дам каждому шанс вступить в права наследства. Планшет защищен паролем. Пароль, мои дорогие сыновья, вам нужно узнать, отгадав загадку:

1491 – Круг замкнулся, волки пируют,

Плотью невинной младенцы кормят своих матерей.

Много пространства, да за пределы не выйти.

Смерть пожнет души не только грешных людей.

2491 – Масса сплотилась, шагает синхронно,

Безостановочно.

Волки сходят с ума.

Зимы скроют саван осенний,

Вёсны – обнажат его до темна.

3491 – Много боли, много криков,

Неужели все было зря?

Нет, воле Божьей дано свершиться,

Волки, скуля, отводят глаза.

Итак, мои возлюбленные сыновья! Вам предстоит понять, что за событие загадано. Паролем же является место, рядом с которым все и происходило.

Каждому дается одна попытка. Кто угадает пароль, тот и станет моим единственным наследником. И начнем мы, пожалуй, по старшинству».

«Господа, – обратился к нам нотариус, – вас никто не торопит, можете думать столько, сколько пожелаете. Единственное условие, поставленное вашим отцом, – вы не покидаете пределов этого помещения и не пользуетесь никакими подсказками, тем более, интернетом. Илья Викторович, дайте знать, как будете готовы. Именно с Вас мы и начнем».

«Вспомни, с чего все началось. Вспомни!»

Кажется, я знаю пароль.

Глава 4. Познакомимся?

В эту ночь сон не шел, Вай-Фая здесь отродясь не было, трафик на фильмы тратить не хотелось, а из книг можно было найти только Библию. Но какой смысл, если все мы знали ее наизусть? Была мысль тихо, чтобы никто не услышал, выйти на «пробежку», но сейчас данная затея была рискованной – заметят мое отсутствие, могут начать и начнут задавать вопросы. А пока это совсем ни к чему. Поэтому просто терпеливо дождусь рассвета, осталось каких-то два часа.

Внезапно предрассветную тишину нарушил истошный крик, полный первобытного ужаса. Кричал Лешка. Ей-богу, я чуть не обделался. Кошмар, видимо, ему приснился. Я понимаю, много воспоминаний, но следует-таки поделикатнее: люди спать пытаются.

Должен признать, он меня удивил. Из худенького, слабого подростка превратился в физически крепкого мужчину. А как он Илюхе врезал! Прям Брендон Ли! Такая подготовка требует воли, терпения и дисциплины. И характер закалился – видно по тому, как он двигается, как говорит, как смотрит. Но, остался таким же впечатлительным. С другой стороны, что-то в этом мире должно быть неизменным, не правда ли?

А как он на девчонку смотрел! Да и она на него! Если бы Илюшенька заметил, одним трупом в доме мы бы не ограничились. И я сомневаюсь, что в этом случае Леше помогло бы это его кунг-карате-дзюдо. Вообще, говоря серьезно, Илье нужно лучше себя контролировать, тем более, если исходить из той версии, что отец решил сделать его своим приемником. Гнев и злобу необходимо направлять на решение проблем, а если их пока нет, молитва поможет на некоторое время усмирить внутренних бесов. Так нас воспитывал отец, если его методы можно назвать воспитанием, конечно. Хотя, сам тот еще был двойностандартный засранец: его собственные бесы бушевали, как и сколько хотели. Особенно распустились после рождения близняшек. Тогда он совсем крышей поехал.

Кстати, про крышу. Надо быть осторожнее. Все время забываю про то, что мои глаза сильно отражают падающий свет. Я думал, брата кондратий хватит – такое у него было испуганное лицо: с одной стороны – мертвец в гробу, с другой – сверкающие красным глаза в темноте. Тут, действительно, мозг может чутка не справиться.

Что ж, уже можно и вставать. Сегодня важный день.

***

Похороны прошли хорошо. В смысле, все вели себя адекватно: Алексей не грохнулся в обморок при виде тела отца вблизи, наоборот, подошел к гробу. Только стоял долго, всматривался в измененные смертью черты лица. Мне на секунду показалось, что он не удержится и потыкает труп пальцем, дабы убедиться, что старик на самом деле упокоился. Илья не метал в нашего младшего молнии из глаз и не двигал желваками. Он держался с достоинством, я бы даже сказал, торжественно. Ну может же, когда хочет! На самом деле, не до Алексея ему было. Он уже представлял, как огласят завещание, и, конечно же, как все сакральные знания перейдут к нему. И дом в придачу.

Наш Илья всю свою жизнь был верным опричником отца: выполнял его приказы, никогда не спорил и не отстаивал свое мнение. Иногда мне кажется, что и не было у брата никогда мнения, которое бы отличалось от отцовского. Илья ждет своего звездного часа, уверенный в своем праве. Но не думаю я, что все будет так скучно и просто. Зная отца, бьюсь об заклад, самое веселье ждет всех нас впереди.

***

А я был прав! Загадку придумал (Да как заморочился! Или, может, плюгавый ему помогал?) и шанс всем дал. Якобы. Дело в том, что никто из нас, если рассуждать логически, ответа знать не может. Выпускников исторических факультетов среди присутствующих не наблюдается, да и не сказал бы я, что бешеная эрудиция – конек нашего семейства. Да, отец участвовал в Великой Отечественной с тысяча девятьсот сорок третьего, но он никогда не рассказывал нам подробности. Он вообще о своей жизни до нас мало говорил. Я узнал о Синявинских высотах совершенно случайно. Отец ушел к деду Архипу, поминать сына старика – Григория. У мамы почти сразу после его ухода начались схватки. Илья кормил свиней, а я побежал за отцом и случайно подслушал их разговор.

Обоих ребят, Виктора и Григория, призвали на фронт в начале сентября тысяча девятьсот сорок третьего года, им было по восемнадцать лет. Они сразу попали в сорок пятую гвардейскую дивизию тридцатого гвардейского стрелкового корпуса, которая пошла в наступление и в последствии отвоевала высоту 43.3.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.