Марко Феррари
Диктатор, который умер дважды: Невероятная история Антониу Салазара

Переводчик: Анатолий Канев

Редактор: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Редькина, Мария Стимбирис

Верстка: Александр Абрамов

Дизайн обложки: Денис Изотов

Иллюстрации на обложке: Getty Images, Shutterstock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2020, Gius. Laterza & Figli

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Памяти Мануэла Карвалейру

и Жозе Фонсека-и-Кошты

1
Подолог, обрушивший империю

Португальская империя пала из-за человека по имени Аугушту Илариу[1], простого и скромного подолога. Он жил, ни на шаг не отступая от своего привычного распорядка, до утра 3 августа 1968 года – года, полного событий, ничуть не взволновавших дремлющую Португалию.

Суббота, 3 августа, казалась обычным днем: солнце взошло в пять утра, в газетах писали о Пражской весне, Том Джонс объявил о концерте в Лиссабоне, заработала автоматическая телефонная линия между столицей и Фару, самый пожилой португальский эмигрант приехал из Бразилии, чтобы погостить на родине, в Понта-Делгада состоялись похороны доктора Франсишку Луиша Тавареша, одного из основателей Республики. Командование вооруженных сил в Португальской Гвинее объявило об ожесточенных столкновениях: погибло 18 повстанцев и 5 солдат португальской армии. В газетах появились сообщения и о других павших военных: это были фурьер Антониу ду Нашименту Пиреш Кинташ из Брагансы и солдат Алвару Альберту Консейсан Тейшейра из Лиссабона, погибшие в Мозамбике, Эрнешту Жезуш Дуарте из Вила-ду-Конди и Раул Жоаким Кошта из Лиссабона, нашедшие свою гибель в Анголе, и командир Андре Родригиш Пинту из Резенди, убитый в Гвинее.

В тот день примерно в восемь часов утра на Руа-ду-Карму в Лиссабоне остановился служебный автомобиль, чтобы забрать «элегантного, высокого и худого» мужчину. Этим человеком был Аугушту Илариу, личный подолог председателя Совета министров, унаследовавший эту должность от отца. Его отец был родом из Визеу и учился в той же школе, что и Салазар. Он оставил сыну в наследство врачебную практику и ценного клиента. С Аугушту у Салазара установились такие же близкие отношения: подолог стал для него человеком, с которым можно было и поболтать, и помолчать. Молчать приходилось затаив дыхание – в те моменты, когда Аугушту обрабатывал его пальцы ножницами.

Подолог и диктатор – это были непростые отношения. Пока Аугушту вычищал грязь из-под ногтя его большого пальца, Салазар то предавался воспоминаниям молодости, то задумывался об их тайной круговой поруке. Отношения старого диктатора со своим доктором можно было назвать постоянными – они виделись каждые три недели. Регулярность этих встреч объяснялась не прихотью Салазара, а его физической потребностью. Салазар сломал правую ногу еще в молодости, но так и не восстановился. Его кости стали хрупкими, а на ступнях образовывались мозоли, причиняя боль. По этой причине он носил очень мягкие и тонкие, можно сказать, детские ботинки, а противники режима с некоторым презрением называли его Botas[2].

Автомобиль сорвался с места, но вскоре застрял в пробке – люди ехали к морю, на пляжи Оэйраша, Эшторила и Кашкайша. Прибыв в форт Санту-Антониу-да-Барра в Эшториле, Аугушту Илариу поприветствовал охранников, затем толкнул окованную железом деревянную дверь и на мгновение задержался в холле, чтобы рассмотреть азулежу[3] на стенах с иллюстрациями к поэме «Лузиады» великого Луиша де Камоэнса. Он поднялся по лестнице на первый этаж, затем на второй, там повернул направо и пересек длинный коридор со сводчатым потолком, объединявший два крыла форта. В помещении, известном как Ноев ковчег, Салазар обычно читал книги и газеты, обедал и принимал посетителей. Аугушту открыл четвертую дверь слева и вошел в разделенную аркой большую комнату с выкрашенными белой краской шкафами у каждой стены: эта комната называлась гардеробной. Справа был уголок, где дона Мария де Жезуш Каэтану Фрейре, экономка Салазара, вошедшая в историю, готовила еду для премьер-министра. Аугушту положил свой чемоданчик и начал готовить инструменты для лечебного педикюра.

В этот момент на третьем этаже Салазар надевал свой белый льняной костюм. Выйдя из комнаты, он проследовал по короткому коридору, спустился на два лестничных пролета, пересек «Ноев ковчег», вошел в комнату, где ждал Аугушту, поприветствовал его и попросил передать ему газеты, присланные из председательского дворца. Среди газет были The Daily News и The Ball State Daily, хотя его излюбленным чтением на протяжении десятилетий оставалось национальное издание Diário de Notícias – именно ему он некогда дал свое первое интервью в жизни. Из-за бюрократических проволочек документы председателя Совета министров не были готовы ко времени выезда машины из столицы, так что в форт они прибыли только поздним утром. В любом случае, было некогда говорить о музыке, театре или представлениях в Сан-Карлуш[4], как это происходило обычно.

Аугушту Илариу повернулся и принялся споласкивать руки в настенной раковине, думая о том, как вылечить искривление большого пальца, натоптыши, мозоли, грибок, бородавки и вросшие ногти председателя, как массировать его больную стопу – изъян, о котором знала только его семья и который держали в строгом секрете. Вдруг Аугушту услышал грохот и тотчас же оглянулся. Салазар, имевший обыкновение, садясь, плюхаться с размаху, недооценил расстояние до деревянного шезлонга с полотняной спинкой. Под его тяжестью полотно подалось, и Салазар ударился головой об пол. На глазах у Аугушту он на полу корчился от боли.

Подолог сильно встревожился из-за случившегося, а диктатор, напротив, казался спокойным. Аугушту в панике помог пострадавшему подняться и осторожно усадил его на стул. Отметив, какое у председателя бледное лицо, он предложил позвать на помощь, но Салазар отрицательно покачал головой.

Через несколько минут диктатор решил, что будет лучше держать произошедшее в тайне. Он потребовал, чтобы подолог никому не рассказывал об этом. Поколебавшись, Аугушту согласился и протянул Салазару стакан подслащенной воды, но тот снова жестом отказался. Оставив газеты на полу, Салазар молча ждал, пока Аугушту закончит свою работу.

Только один человек заметил, что произошло нечто странное, – экономка дона Мария. Но она подумала, что в доме просто хлопнула дверь. На всякий случай она все же спустилась вниз и сразу поняла, что председатель сильно ударился головой. В ужасе она попыталась убедить его немедленно вызвать врача, но Салазар снова отказался. Через пять дней предстоял плановый визит доктора Эдуарду Коэлью, приходившего раз в две недели, и премьер-министр не видел никаких причин торопить врача.

* * *

Холодок ужаса пробежал по всему его телу. Он почувствовал, что внезапно постарел. Он привык тщательно себя контролировать, однако на этот раз, похоже, телесная немощь могла взять верх над силой духа. Ему было 79 лет, но, помимо возраста, на него давило и другое тяжкое бремя, которое он нес с 1932 года, – власть. Его тайной силой была невидимость. Его здоровье не привлекало внимание до того самого проклятого августа 1968 года. Салазар управлял империей из чего-то вроде одиночной кельи в Сан-Бенту[5], которую он почти никогда не покидал. «Для меня политика – это работа», – говорил Салазар, когда его приглашали посетить подвластные ему обширные территории по всему миру. Даже Лиссабон казался необъятным Салазару, любившему фамильный дом в селении Вимиейру, огород, виноградник, прогулки, праздник Вознесения, который он никогда не пропускал. Но если что и казалось ему совершенно непозволительным, так это то, что дом, стены и поля Вимиейру, расположенного в муниципалитете Санта-Комба-Дан округа Визеу, приходили в запустение так же, как и его империя. С прохудившейся крыши белого здания осыпалась черепица, сад за домом дичал и зарастал бурьяном, а у него не было времени заняться родовым гнездом, потому что приходилось думать о том, как отразить нападения в Анголе, защитить мирных жителей в Мозамбике, изловить партизан в Португальской Гвинее, остановить студенческие акции протеста. Не говоря уже о непримиримых внутренних противниках и эмигрантах, которые разоблачали его во всех уголках Европы, не понимая миссии, возложенной на него судьбой. Миссии спасти бывшую Португальскую империю от распада: «Одна родина, единая и неделимая», как любил он повторять в своих выступлениях по радио.

Объектом поклонения стал не его образ, а его имя. Он был тишиной, тайной, невидимкой, он был подобен Богу и стоял лишь на одну ступень ниже верховного небесного владыки. Ему нельзя было себя показывать. У него не было ни возраста, ни тела, ни чувств. Он не говорил прямо, а вещал как оракул, иносказаниями и символами, и то, что он говорил, нужно было истолковывать и переводить на язык простых смертных. Как и Бог, он каждому назначал его судьбу: богатые должны были оставаться богатыми, бедные – мириться со своей долей, оппозиционеры – подвергаться репрессиям, которые он называл «своевременной встряской» и «предостережением, призывом не идти дальше по неверному пути». Конечно, он допускал возможность прощения, но лишь на словах, а не на деле, дабы не разорвать паутину непреложных принципов Нового государства – своего политического и организационного детища, основанного на двух незыблемых понятиях: корпоративизме и колониализме. Этой паутиной была система строгая и сдержанная, незаметная и непроницаемая, несокрушимая и непреклонная; система, возвышающая роль государства, одного из старейших в мире, роль Церкви – одной из самых сильных и традиционных, и роль исторического пути – одного из самых значительных на всем земном шаре.

Бессмертие этой системы было в его руках. И тело, разумеется, не могло его предать, думал он, любуясь закатом с террасы форта Санту-Антониу-да-Барра в Эшториле и отмечая для себя, что империя по-прежнему на своем месте, такая же непоколебимая, как и он сам, за пределами горизонта открытий и неизведанного океана, который его предки пересекали безо всякого страха. Он представлял в уме крошечные зернышки на карте – остановки на морском пути в Индию: Мадейра, Порту-Санту, Азорские острова, Кабо-Верде, Гвинея, Сан-Томе и Принсипи, Кабинда, Ангола, Мозамбик, Гоа, Даман и Диу, Португальский Тимор и, наконец, Макао.

Все замерло в его мыслях: настоящее, прошлое, будущее. Он был мозгом Португалии, он помнил все остановки кругосветного путешествия по Индийскому пути, хотя никогда не совершал его. Ему казалось, что это он открыл архипелаг Кабо-Верде, завоевал Гвинею и Анголу, достиг Гоа и Малакки, это он торговал рабами и пряностями, это он был богатым адмиралом, бедным кормчим, повелителем бурь, головорезом, жертвой крушения империи. Он мечтал перевозить на кораблях рабов из Ажуды, сопровождать на работу шахтеров из Дондо, сборщиков кофе из Уиге и какао из Сан-Томе, лесорубов из Гвинеи, рыбаков из Кабо-Верде, рабочих из шахт Кабинды, алмазоискателей из Луанды, йогов из Гоа, торговцев из Малакки, топасов[6] из Тимора, игроков и сутенеров из Макао. И если в этих фантазиях среди мангровых зарослей и лиан, лесов и змей ему встречался кто-нибудь из населявших форт Санту-Антониу-да-Барра, какой-нибудь ветеран войны, Салазар неизменно сокрушался о потере Португальской Индии – это было единственным подлинным сожалением всей его жизни.

В ночь на 22 июля 1954 года, когда индийские солдаты и сепаратисты заняли Дадру, колониальный механизм дал сбой. Две недели спустя пал Нагар-Хавели. Была сформирована проиндийская администрация, а сама территория вошла в состав Индии только в 1961 году. Это было первое неслыханное оскорбление, нанесенное потомкам Генриха Мореплавателя. Салазар долго хранил фотографию человека по имени Анисету ду Розариу, который был сержантом небольшого индо-португальского полицейского участка в Дадре и в момент восстания пожертвовал собой – ради всех детей империи. Он стал первым героем деколонизации. Салазар воспринимал эту потерю как проклятие: лишиться даже одного порта на Дороге специй означало для него разрушить весь маршрут, связывавший португальские владения от метрополии до заморских колоний. Об этом говорил и представитель Лиссабона на процессе в Международном суде ООН в 1960 году, отстаивая принадлежность португальскому государству территорий Дадры и Нагар-Хавели.

Без этих маленьких бусин – некогда покоренных земель – четки лузитанского христианского мира казались порванными, а год спустя они потеряли и форт Сан-Жуан-Батишта-де-Ажуда, без особых усилий аннексированный Дагомеей, которая позже стала Бенином. Поэтому Салазар, несмотря ни на что, стоял насмерть и удерживал оставшуюся часть Индийского пути, чтя священную миссию, возложенную Богом на португальских христиан, дабы они вывели заблудшие народы из бездуховной тьмы анимизма и научили их истинной вере. И хотя он не сомневался, что рано или поздно Бог призовет его к себе, он хотел жить вечно благодаря своей империи: «Я хотел бы насладиться зрелищем того смятения, в которое впадет страна, когда меня не станет». Он был существом высшего порядка, как Бог, Богоматерь Фатимская или Иисус, сошедший на землю; он был всем и ничем, бесконечностью и могуществом. Он воплощал в себе и дух нового португальского Средневековья, встроенного в контекст XX века, и необъятную ширь Атлантического океана, и морскую связь между Европой и Востоком, и вызов неизведанным землям, и гордый блеск открытий и завоеваний. Господь Вседержитель положил руку Свою на плечо Генриха Мореплавателя и возложил на него задачу покорять океаны. Итак, земледельческому народу Португалии, малочисленному и незначительному, предстояло дать христианское имя и христианское будущее огромному миру – миру, простиравшемуся за пределы мыса Доброй Надежды, теплых морей Индии и холодных морей Китая.

* * *

Аугушту Илариу был охвачен смятением и страхом. Вернувшись в Лиссабон, он взял ручку, бумагу и написал: «Достопочтенный господин Председатель, в состоянии глубокой тревоги и растерянности я покинул сегодня Вашу резиденцию. Я молю Бога, господин Председатель, чтобы такое опасное падение не имело никаких последствий. Выражаю Вам свое глубочайшее уважение и надеюсь, что Вы находитесь в полном здравии. Извините, если потревожил».

Но легче ему от этого не стало, и, терзаемый дурными предчувствиями, он вернулся в форт, чтобы лично передать конверт, который пролежал всю ночь в атриуме на первом этаже. В десять часов утра следующего дня Антониу да Силва Телеш, начальник секретариата Салазара, увидел конверт, вскрыл его и прочитал письмо. В то время в президиуме Совета министров не было управляющего делами. Салазару помогали только два секретаря – Силва Телеш и Анселму Кошта Фрейташ, которые каждый день поочередно ездили из Лиссабона в Эшторил, чтобы разбирать корреспонденцию.

Анселму Кошта Фрейташ был молодым предприимчивым человеком. Цвет его глаз менялся от освещения – от голубого в пасмурную погоду до зеленого в солнечную. Ему едва сравнялось 30 лет, но в шевелюре уже виднелась проседь. Из семи детей в семье он был самым младшим и уже в три года лишился матери. Несколько дней назад, 23 июля 1968 года, он женился на Даниэле, дочери майора Сарсфилда Родригиша (которого Салазар хорошо знал, потому что несколько раз приказывал его арестовать). Церемонию бракосочетания проводил старший брат Анселму – Мануэл, бывший священником. Именно Анселму первым заметил некоторые загадочные изменения в поведении диктатора после того, как тот упал.

Письмо от подолога Антониу да Силвы Телеша читал затаив дыхание. Как только Салазар показался в кабинете, распространяя слабый запах бальзама, Антониу сразу спросил:

– Как вы себя чувствуете, господин Председатель? Я только что узнал из письма Илариу, что вы пострадали при падении!

Салазар пожал плечами и ответил:

– О, господин Илариу мне написал? Да, это правда. Я собирался сесть в кресло, но оно неудачно стояло, и я промахнулся – упал на пол, ударился затылком. Чувствую некоторое онемение в теле, мажу больное место специальным кремом, и мне уже лучше.

И Салазар тут же отправил ответное письмо Аугушту Илариу: «Похоже, никаких других последствий падения, кроме ушиба, нет. Большое спасибо».

На самом деле головная боль мучила его, и довольно сильно. Поэтому 6 августа Салазар принял своего лечащего врача Эдуарду Коэлью, который провел быстрый неврологический осмотр и не обнаружил никаких «подозрительных» изменений. Несмотря на это, доктор был встревожен. Лицо его вытянулось, рот превратился в нитку, а на широком лбу появились неожиданные морщины – признак внутреннего напряжения. В тот день он объяснил Салазару и доне Марии, что в результате падения могла образоваться внутричерепная гематома, которая может развиваться и незаметно – в течение нескольких дней, недель или месяцев. Поэтому он попросил незамедлительно с ним связаться, если появятся какие-нибудь странные симптомы. Салазар был спокоен, но выказывал некоторую нерешительность. Доктор Коэлью уже распланировал отпуск: сначала он поедет в путешествие по Рейну, затем в Эльзас и, наконец, в Париж – навестить своего сына Алвару, который работал в университете и занимался исследованиями в области клеточной биологии. Однако он решил отложить поездку и забронировал номер на 15 дней в Hotel Estoril Sol, расположенном в нескольких километрах от форта.

Это беспокойство было продиктовано причинами не медицинского, а личного характера. Эдуарду Коэлью был лечащим врачом Салазара с 1945 года и испытывал к нему искреннюю симпатию. Он прекрасно изучил физические и психические реакции его организма.

В нескольких письмах, адресованных диктатору, врач описывал себя как «преданного друга, который благодарен за привилегию заботиться о здоровье своего пациента». Салазар же подарил доктору свою фотографию с памятной надписью: «Врач и пациент – это два человека, которые посвящают свою жизнь друг другу до окончательной победы над болезнью и смертью». Вера Салазара в «окончательную победу над болезнью и смертью» объяснялась тем, что Эдуарду Коэлью считался легендой медицины. Он был одним из лучших современных кардиологов Португалии и первым преподавателем кардиологии на медицинском факультете Лиссабонского университета.

Но их связывала и общая история. Оба они были родом из португальской сельской местности, глухой и туманной, архаичной и провинциальной: Салазар – из Бейра-Алта, а Коэлью – из Минью. Доктор часто вспоминал, что в начальных классах ему приходилось каждый день проходить по три километра пешком – от дома до школы. Возможно, еще и поэтому он так не любил дискомфорт. У входа в аудиторию, где он преподавал, Коэлью повесил табличку со словами: «Не обращайте внимания на критику, она исходит от близких мне людей».

Коэлью учился в Коимбрском университете вместе с Антониу Эгашем Монишем, получившим в 1949 году Нобелевскую премию за изобретение префронтальной лейкотомии, которая впоследствии была преобразована американскими хирургами в полноценную лоботомию (с пересечением большого числа нервных волокон). Эдуарду Коэлью защитил докторскую диссертацию под руководством Мониша, стал его ассистентом и женился на одной из его племянниц. Эдуарду был рядом со старшим коллегой в четыре решающих момента: славы, успеха, драмы и смерти. Слава пришла к профессору 28 июня 1927 года, когда он провел первую в истории церебральную ангиографию – метод, позволивший увидеть сосуды головного мозга с помощью рентгенографии с контрастом и обнаружить опухоль. Эдуарду Коэлью находился в проявочной рентген-кабинета: именно он, осознав, что процедура сработала, вскричал: «Эврика! Эврика!» Он был рядом и тогда, когда Мониш стал лауреатом столь желанной Нобелевской премии, принесшей ему международное признание. Кроме того, Коэлью был свидетелем драмы, которая произошла 14 марта 1939 года. На прием к Монишу пришел Габриэл Кодегал де Оливейра Сантуш, который на протяжении 9 лет страдал от психических проблем. Пациент попросил выписать ему более серьезные препараты, но, как только Мониш взял бланк рецепта и приступил к делу, он почувствовал, что ручка выскочила из руки. Это была первая пуля, попавшая в него. После пятой он попытался встать, но Габриэл выпустил в него еще две пули. Эгаш Мониш выстоял перед потоком свинца. У пациента оставался только один патрон. Он выстрелил, но промахнулся. Не заметив этого, он вышел в коридор и принялся кричать: «Я убил доктора Эгаша Мониша!» Через несколько секунд в сопровождении еще одного врача появился Эдуарду Коэлью, который работал на том же этаже. Профессор, лежавший в луже крови, произнес театральным тоном: «Дайте мне спокойно умереть. Я смертельно ранен. Это чудовище изрешетило меня пулями. Я больше не могу». Эдуарду Коэлью вызвал скорую помощь, которая немедленно прибыла, и профессор Эгаш Мониш выжил. А когда нобелевский лауреат действительно умер, Коэлью тоже оказался рядом. Это был холодный день 13 декабря 1955 года: тогда у Эгаша Мониша случился острый приступ подагры и открылось сильное желудочное кровотечение. Он умер у Коэлью на руках.

С тех пор Коэлью опасался, что и Салазар станет жертвой столь же внезапного приступа. Доктор и диктатор познакомились благодаря семье Серраш-и-Силва из Коимбры – очень близкими знакомыми Салазара. Коэлью тоже сумел с ним подружиться. Салазар как-то даже подарил доктору пару туфель и неоднократно преподносил ему цветы. В Сан-Бенту доктор Коэлью чувствовал себя как дома: созрели ли овощи в огороде, снесли ли куры свежие яйца, привезли ли фрукты из Санта-Комба-Дана – дона Мария всегда приглашала его за стол. Они обедали вместе, и казалось, что они находятся на ферме, а не в резиденции премьер-министра.

Взгляд на море

Монотонная и скучная жизнь форта Санту-Антониу-да-Барра шла своим чередом, как и каждое лето. Последнее публичное выступление Салазара состоялось 13 июля на демонстрации транспортников, державших одинаковые лозунги – «Транспортники благодарят Салазара». 26 июля Салазар и его экономка дона Мария по традиции переехали в Эшторил. Их переезд в форт позволил устроить ежегодную уборку кабинетов в Сан-Бенту. Построенная по распоряжению Филипе I внушительная крепость с подъемным мостом – она была возведена для защиты устья Тежу – располагалась на Авенида Маржинал, тянущейся от столицы до Кашкайша. В крепости был устроен летний лагерь Института Одивелаш – школы для дочерей военных. Салазар сам оплачивал аренду части здания, которую занимал. Каждый год он составлял контракт с таблицами предстоящих расходов. Для порядка он также велел присылать ему прейскуранты из других пансионов Португальской Ривьеры, но свой выбор всегда останавливал на Санту-Антониу.

После опасного падения он не скрывал от самых близких, что его мучили головные боли, с которыми он пытался бороться, принимая аспирин. Но основное его внимание было сосредоточено на составе нового правительства, войне в Африке и Пражской весне. Он решил, что посоветует своим министрам не посещать роскошные приемы, запланированные на начало сентября Патиньо и Шлюмберже, которые хотели превратить Португалию в центр мирового космополитизма. Первый прием готовил «король олова» – боливийский магнат Антенор Патиньо – в Алкойтау, между Кашкайшем и Эшторилом. Затем, уже через день, должно было последовать второе празднество: господин Пьер Шлюмберже, женатый на португалке, собирался устроить его в собственном загородном доме в Коларише. Оба нувориша очень хотели сделать себе имя. Шлюмберже называли «сеньор пять процентов», потому что своим состоянием он был обязан системе исследования скважин, которую изобрели его отец и дядя, Конрад и Марсель Шлюмберже. Ее использовали все крупные нефтяные компании. С каждой добывающей установки он имел те самые 5 %.

В действительности же вышло так, что влиятельные люди, прибывшие со всего мира, настолько заполонили аэропорт Лиссабона, что носильщики сваливали груды чемоданов Louis Vuitton на тележки, а затем беспорядочно распределяли их между «роллс-ройсами», ожидающими снаружи. Это вызвало немало стычек среди гостей.

Воспользовавшись приездом такого числа далеко не бедных персон, местные землевладельцы, братья-близнецы Франсишку и Карлуш Палья, организовали сельский фестиваль-арраял – с быками, танцами, асадо[7] и накрытыми столами на свежем воздухе. Известная актриса Жа Жа Габор, урожденная Шари Габор, американка венгерского происхождения, была поймана с поличным – в ее чемодане нашлись полотенца из отеля Palace в Эшториле, – и только вмешательство американского посольства спасло известную даму от скандала. Порядок нарушила неугомонная дочь президента Республики Наталия Томаш, решившая принять участие в празднествах: это создало определенное напряжение между двумя высшими должностными лицами португальского государства.

Со взглядом, который все сильнее казался устремленным в пустоту, Салазар прислонился к стене террасы форта Санту-Антониу-да-Барра и обозревал необъятные просторы океана. Затем он, опустившись на очень крепкий и надежный стул, принялся смотреть в бинокль на проплывающие мимо лодки и наблюдать за людьми, загорающими на скалах. Он, должно быть, знал, кто та женщина или тот мужчина: за кем-то из них, возможно, следили агенты политической полиции ПИДЕ, а кто-то уже был однажды арестован и затем освобожден. Эти люди зависели от него, он был залогом как счастья, так и свободы этих людей. И все же эти летние и естественные радости казались ему уступкой, которую он делал народу. Не слишком доверяя теперь другим креслам, он сидел только в кресле «Алабама» – с ножками из бука, большими подлокотниками и обитыми мягким материалом корпусом и спинкой. Несмотря на свою мнительность, в тот месяц Салазар согласился сфотографироваться. В обед он сидел за самым обычным столом: вышитая скатерть, посередине – ваза с цветами. На нем были белая одежда и темный галстук. Он принимал президента Республики Америку де Деуша Родригеша Томаша, чтобы обсудить перестановки в правительстве.

А 15 августа Салазар с распростертыми объятиями принимал писательницу и журналистку Кристин Гарнье и ее нового мужа, которые решили остановиться на несколько дней в эшторильском отеле. Счет был оплачен премьер-министром из собственного кармана. Еще в 1951 году Кристин Гарнье, побывав в Португалии, написала книгу «Отпуск с Салазаром» (Vacances avec Salazar) и познакомила европейцев с этим сдержанным и скромным человеком. Найдя общий язык с писательницей – как говорят, единственной женщиной, к которой он открыто проявлял платоническую любовь, – Салазар впервые заговорил с ней о смерти. Вечный диктатор чувствовал себя все ближе к Творцу, но и сожалел о том, что его собственное творение терпит крах. Он не мог удержать время, хотя его старый карманный хронометр Roskopf никогда не останавливался ни на мгновение, и он сам заботился о том, чтобы ежевечерне заводить его перед сном. Предметы, окружавшие его, оставались неизменными: тот же фотоаппарат Zeiss Ikon, та же кожаная сумка, всегда набитая бумагами и книгами, та же бритва, тот же лосьон после бритья Floid, та же прогулочная трость, та же ручка, те же точилки – штук 20, не меньше. Он хранил все эти вещи, потому что так он хранил время, которое они отражали, – несмотря на то, что тем летом он почувствовал внезапную потребность ускорить события.

Итак, 19 августа он объявил о создании нового правительства и встретился с новоназначенными министрами. Вскоре, 26 августа, он написал письмо главе самопровозглашенной Биафры, где заверил его в полной поддержке со стороны Португалии независимости этого сепаратистского государства. Однако политическая активность Салазара была обусловлена внутренним чувством, которого он никогда раньше не испытывал, – телесным беспокойством. Кризис случился уже 27 августа, когда голова разнылась так, что он принял аспирин и позвонил врачу. С тех пор головные боли участились.

В самом конце августа, 31-го числа, его крестница Мария да Консейсан де Мелу Рита, известная как Микаш, довольно близкий диктатору человек, также прибыла в форт Санту-Антониу-да-Барра, вернувшись вместе с мужем из отпуска в Алгарве. Она встревожилась, увидев состояние Салазара, а он постарался ее успокоить. На следующий день президент Томаш посетил Салазара и нашел в его хорошем расположении духа. Первое заседание нового кабинета министров состоялось 3 сентября в Лиссабоне. Салазар выглядел молчаливым и отстраненным. На следующее утро ему было трудно подписывать обычную корреспонденцию, почерк стал неуверенным. Ночью диктатора мучили сильные головные боли. Приехавший доктор Коэлью констатировал, что правая нога Салазара не гнется, а память ослабла. На следующий день в форт прибыл доктор Луиш Ферраш де Оливейра, офтальмолог, который осмотрел глазное дно диктатора. По его мнению, существовала вероятность того, что образовалась гематома, сдавливающая мозг. Тем временем клиническое состояние ухудшалось – начали появляться симптомы гемиплегии с правой стороны, отчего стало понятно, что гематома находится в левом полушарии мозга. В тот момент Коэлью и Ферраш решили обратиться к неврологу Миранде Родригишу и нейрохирургу Морадашу Феррейре, но затем остановили свой выбор на нейрохирурге Антониу де Вашконселуше Маркеше, с которым они и договорились о визите в Эшторил на следующий день, 6 сентября. После тщательного осмотра врач рекомендовал немедленную госпитализацию.

Самая длинная ночь режима

Наступил вечер, закат окрасил небо разноцветными полосами, и тьма постепенно накрыла курортные городки. Мало кто знал, что это был закат португальской империи. Сидя на заднем сиденье машины, рядом с Коэлью и Вашконселушем Маркешем, Салазар смотрел пустым взглядом, не веря в то, что с ним происходит: он считал себя вечным. Впереди сидели водитель Мануэл и начальник ПИДЕ Фернанду Эдуарду да Силва Паиш. По дороге оба врача пытались проверить когнитивные способности диктатора, но тот не мог ответить даже на простые вопросы – в каком университете он учился, в каком году его окончил. Водитель остановил «кадиллак» у дверей лиссабонской больницы Капушос, где врачи уже готовились делать электроэнцефалограмму, и Салазар выбрался из автомобиля сам, но прошел совсем немного: за ним должны были вывезти кресло-каталку. Ему требовалась помощь, и, усевшись, он тихо сказал, обращаясь больше к себе, чем к другим: «Это невероятно, просто невероятно».

Вскоре после этого Салазар с врачами направился в больницу в Сан-Жозе, чтобы сделать рентген. Ни одно, ни другое обследование не позволили поставить определенный диагноз. Было решено поместить Салазара в больницу Красного Креста в Бенфике, куда он прибыл в половине двенадцатого ночи и был размещен в палате 68 на шестом этаже, где освободили целое крыло.

Заместитель государственного секретаря президиума Совета министров Паулу Родригиш приказал цензурным службам вырезать любые новости, касающиеся здоровья премьер-министра. Министр Гомиш де Араужу, поговорив с президентом Республики, заранее привел в боевую готовность некоторые воинские части, а министр внутренних дел Гонсалвиш Феррейра Рапазоте подготовил немедленный план обеспечения безопасности.

В тот вечер, когда «кадиллак» председателя Совета министров покинул Эшторил, сотни гостей со всего мира съезжались в имение, расположенное в нескольких километрах от города, в Алкойтау: начиналась вечеринка «короля олова» Антенора Патиньо. Верхушка режима разделилась – на тех, кто танцевал с миллионерами и аристократами, и тех, кто в тревоге спешил в больницу Красного Креста.

Несомненно, это была самая длинная ночь португальского режима – столь же длинная, как ночь 25 апреля 1974 года, которая привела к Революции гвоздик. С прибытием Салазара в больницу Красного Креста отношениям между диктатором и властью, казалось бы, должен был прийти конец. И если португальская элита переживала эти события с тревогой, то страна спала глубоким сном, не подозревая, что спустя почти полвека наступил неожиданный переломный момент. Врачи тем временем спешили к постели самого «долговечного» диктатора на планете. Коэлью предложил, чтобы операцию на мозге проводил Морадаш Феррейра – известный оппозиционер, связанный с Португальской коммунистической партией, – но в тот момент доктор находился на Мадейре, и его кандидатура отпала.

Диктатора подвергли всевозможным обследованиям. Врачи были настроены скептически – организм Салазара не справлялся. Вашконселуш Маркеш выслушал мнение выдающегося профессора Алмейды Лимы, также срочно вызванного в больницу Красного Креста, и, по согласованию с собравшимися коллегами, принял решение об операции. Представители власти, собравшиеся в соседней комнате, дали свое согласие. Кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра, наставник Салазара на пути к власти, совершил соборование.

Мария Кристина да Камара сделала анестезию. Салазара отправили в операционную, где, помимо Вашконселуша Маркеша, ждали одетые в операционные халаты Алвару де Атаиде, Лукаш душ Сантуш, Жоржи Манасаш и Фернанду Силва Сантуш. Также присутствовали Эдуарду Коэлью, Алмейда Лима, Биссайя Баррету, Лопеш да Кошта, Жуан де Каштру, Ана Мария Монтейру, Жуан Беттанкур и другие. Некоторые из них были известными членами масонских лож: Биссайя Баррету, Алвару де Атаиде, медицинский эксперт Фернанду Тейшейру, нефролог Жасинту Симоэш.

По странному стечению обстоятельств Салазар оказался под ножом хирурга Алвару де Атаиде, известного оппозиционера. Он был сыном полковника Алвару Паэша де Атаиде, возглавившего вооруженный бунт против диктатуры. Великий магистр масонской ложи, а также ученик первого португальского лауреата Нобелевской премии Эгаша Мониша, Алвару де Атаиде открыто поддерживал любые шаги оппозиции, включая выдвижение кандидатуры «бесстрашного генерала» Умберту Делгаду на президентских выборах 1958 года, которые закончились его поражением. Затем Делгаду был изгнан из страны и убит 13 февраля 1965 года вместе со своим секретарем, бразильянкой Аражарир Морейрой ди Кампуш, при попытке нелегально проникнуть в Португалию.

Алвару де Атаиде, в хирургических перчатках и с маской на лице, увидел перед собой на операционном столе своего злейшего врага, чью жизнь ему предстояло спасти – и тем самым продлить существование самой старой диктатуры в мире. И тем не менее именно он вскрыл череп Салазара при помощи дрели, переложив на Вашконселуша Маркеша задачу оперировать субдуральную гематому, расположенную в левом полушарии. Операция была проведена всего за два часа. Коэлью первым объявил руководству страны, что это была простая гематома, которую благополучно удалили. Затем было решено рассказать о случившемся Португалии и миру, и был составлен медицинский бюллетень, к которому приложила руку цензура: внутричерепная гематома превратилась в просто гематому, а утро – в ночь. В девять утра радиогазета Emissora Nacional голосом Педру Моутинью объявила об операции. A в девять вечера был выпущен новый бюллетень с подробностями случившегося: Салазар был «успешно прооперирован по причине субдуральной внутричерепной гематомы», после операции «его состояние улучшается на глазах», восстановление «проходит нормально».

Бюллетень от 8 сентября был еще более оптимистичным: пациент питается нормально, разговаривает с врачами, заживление послеоперационной раны идет хорошо. Несколько дней спустя, чтобы продемонстрировать, что все в порядке, Салазар принял в больничной палате своих сестер Марту, Марию Леопольдину и Лауру. Благодарственные мессы были проведены в нескольких приходах, даже в часовне больницы Красного Креста: перед входом толпились тысячи людей, чтобы поставить свою подпись под листком с поздравлениями, размещенном в вестибюле. В медицинском бюллетене от 14 сентября сообщалось о вероятном возвращении премьер-министра в свою резиденцию. Вот как Мария да Консейсан де Мелу Рита, верная крестница Салазара, вспоминает свой первый с ним разговор в больнице: «Он не говорил. Мне показалось, что он меня узнал, но я не была уверена. Я навещала его еще несколько раз, и, когда я входила в палату, он говорил односложно и почти всегда невнятно. Не знаю, узнавал ли он меня. Стоит упомянуть о визите Кристин Гарнье – она специально приехала из Парижа. Мне рассказывали, что она испытала потрясение, увидев "сеньора доктора" в таком состоянии». В прошлом она общалась с Салазаром очень тепло, и эта встреча оставила ее «в большом расстройстве».

Несмотря на оптимизм официальных бюллетеней, в народе шептались, что у диктатора нет шансов на восстановление. Москва даже обратилась к оппозиционным силам, посоветовав быть наготове, чтобы объединиться и окончательно свергнуть диктатуру, а подпольная радиостанция Патриотического фронта освобождения призвала к формированию гражданских комиссий на рабочих местах и революционных комитетов, которые должны были функционировать как органы надзора. Но ничего из этого не вышло.

Поворотный момент наступил 16 сентября. Утром Коэлью рассказал Салазару, какую операцию тот перенес. Профессор Вашконселуш Маркеш не одобрил действий своего коллеги. В обеденный час в палату вошел доктор Алвару де Атаиде. Закончив есть, Салазар, почувствовав резкую головную боль и положив руку себе на лоб, сказал стоящему рядом с ним врачу: «Я очень огорчен. О Господи!» И потерял сознание прямо в кресле. Ему немедленно оказали помощь. Было диагностировано кровоизлияние в правое полушарие мозга, тогда как в прошлый раз было поражено левое. И снова весь португальский политический мир кинулся к постели председателя Совета министров.

* * *

«Течение этого клинического случая и регресс всех симптомов болезни, – пишет доктор Коэлью, – не позволяли предвидеть такое тяжелое осложнение, которое случилось 16 сентября, когда произошла острая церебральная сосудистая катастрофа с кровоизлиянием в правое полушарие. Салазар прижал руку ко лбу из-за сильной боли, воскликнув "О Господи!", и тут же впал в кому. Немедленное вмешательство доктора Атаиде, который уже находился в палате пациента, способствовало преодолению кризиса. Я прибыл через несколько минут. Мы снова вызвали нейрохирурга профессора Алмейду Лиму, а затем и других врачей».

Время перемен

17 сентября в 5 вечера в Беленском дворце, резиденции президента Португалии, состоялось заседание Государственного совета под председательством формального главы государства Америку Томаша. На этом заседании присутствовали представители высшей власти. В своем докладе Томаш предложил заменить Салазара: врачи были единодушны в своем вердикте, что он не сможет вернуться к исполнению функций главы администрации. В ходе последовавших дебатов Мариу де Фигейреду, президент Национальной ассамблеи, выступил за то, чтобы отложить выбор преемника; Антониу Фуртаду душ Сантуш, второй вице-председатель Национальной ассамблеи, заявил, что он против скоропалительной замены; Фернанду Пиреш де Лима, первый вице-президент Корпоративной палаты, решительно воспротивился замене; Албину Суариш Пинту душ Реиш проголосовал за выборы нового председателя; Марселу Каэтану высказался за временного председателя без немедленного назначения преемника; Жуан Пинту да Кошта Лейте посчитал, что неприлично подыскивать замену Салазару, пока тот еще жив, и что следует оставить за президентом право назвать критерии выбора подходящего кандидата; генерал Фернанду Сантуш Кошта заявил, что Салазар должен умереть в своей должности и со всеми полномочиями; адмирал Мануэл Ортинш де Бетанкур также делегировал выбор Америку Томашу; Педру Теотониу Перейра высказался против идеи замены еще живого Салазара; Жозе Суариш да Фонсека также был против немедленной замены; Жуан Антунеш Варела заявил, что основополагающие принципы государства должны оставаться незыблемыми. Под конец пожизненный член Государственного совета и личный советник Салазара Клотариу Луиш Супику заявил, что выступает за временное назначение человека, который впоследствии станет постоянным председателем.

Это была бурная и ожесточенная дискуссия. Именно Марселу Каэтану указал на возможное промежуточное решение: в Органическом законе государства[8] было прописано назначение временного исполняющего обязанности председателя Совета министров во время войны. В ходе дебатов обсуждался даже вопрос о похоронах Салазара. Суариш да Фонсека предлагал определить место погребения, но Америку Томаш сообщил, что председатель Совета министров уже выразил желание упокоиться там, где он родился. Кроме того, президент отметил, что его тоже отталкивает идея о немедленной замене Салазара, но первостепенные интересы нации требуют, чтобы это было сделано как можно скорее. Поэтому он оставил за собой право выслушать каждого члена Государственного совета в ходе частной аудиенции, чтобы решить, кто способен занять пост председателя.

По предложению американского посла, к которому обратились представители португальской власти, Салазара посетил Хьюстон Мерритт, профессор неврологии и декан Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета в Нью-Йорке, где в 1964 году сам Коэлью прочитал две лекции. Не прошло и двух суток после приглашения, как американский невролог прибыл в Лиссабон; 18 сентября он опубликовал заявление, в котором отметил: «К сожалению, возвращение [председателя Совета министров] к обычной деятельности было внезапно прервано два дня назад церебральной сосудистой катастрофой – кровоизлиянием в правое полушарие головного мозга. Это кровоизлияние не было связано с субдуральной гематомой, от которой он страдал ранее, а стало следствием разрыва сосуда в мозге. Председатель Совета министров отважно борется с болезнью. В первую очередь благодаря своему огромному мужеству и силе воли он сумел пережить первое поражение мозга. Несмотря на всю тяжесть ситуации, есть надежда, что он переживет и второе».

Пессимистическая оценка профессора Мерритта, осторожно употребившего глагол «пережить», вызвала тревогу в политическом мире Португалии. Обсуждался вопрос о временном заместителе, что предлагал также и Коэлью. В Беленском дворце постоянно толклись врачи – то приезжали, то уезжали. Также были проведены консультации с четырьмя специалистами международного уровня. Папа Павел VI послал Салазару апостольское благословение. А 25 сентября Америку Томаш в сопровождении врачей отправился в палату номер 68 больницы в Бенфике. От имени команды медиков Вашконселуш Маркеш заверил главу государства, что Салазар не выживет или, в лучшем случае, будет пребывать в таком состоянии, что не сможет выполнять свою роль. Алмейда Лима и Миранда Родригиш также были согласны, что повреждения необратимы, в то время как Эдуарду Коэлью указал на возможность улучшения состояния или даже возвращения к нормальной жизни. Профессор Мерритт поддержал мнение о необратимых изменениях.

В Беленском дворце состоялось еще одно совещание. По мнению ведущих докторов, выход из комы еще не был победой: тяжким последствием могла стать гемиплегия – паралич правой или левой половины тела. Один из врачей заявил, что существуют две основные гипотезы: либо Салазар не выживет, либо у него останутся тяжелые нарушения, например деменция. Обращаясь к президенту Республики, Коэлью решительно протестовал против этого диагноза, хотя и признавал, что в таком состоянии Салазару будет трудно оставаться на посту премьер-министра – во всяком случае, поначалу. Сам Коэлью рассчитывал, что интеллектуальные способности диктатора восстановятся на 80–90 %, а двигательные – на 60–70 %. К нему не прислушались, и его мнение было отвергнуто руководством учреждения. Вашконселуш Маркеш заявил, что Салазар в лучшем случае останется инвалидом.

Будучи в коме и все еще находясь в палате 68 больницы Красного Креста, Салазар был заменен на посту премьер-министра. Президент Республики выслушал мнение военных, которые гарантировали сплоченность вооруженных сил даже в том случае, если на должность председателя Совета министров будет избрано гражданское лицо. Еще 25 сентября Томаш втайне сообщил Марселу Каэтану, что выбор падет на него. А ночью 26 сентября он объявил по радио и телевидению об освобождении Антониу Салазара от должности и о назначении на этот пост Марселу Каэтану, который 27 сентября был официально утвержден новым председателем Совета министров – спустя 40 лет, 4 месяца и 28 дней правления Салазара.

В своей официальной речи Каэтану отметил, что до сих пор страной управлял гениальный человек, но отныне ею будет руководить правительство, состоящее из обычных людей, таких же как и все. В палате 68 больницы Красного Креста заканчивалась агония диктатуры, длившейся с начала XX века. За этим неожиданным закатом наблюдала со свирепой гримасой на лице дона Мария, которая занимала палату через две двери от покоев великого больного и неизменно стояла у его постели или в коридоре, выходя только для того, чтобы помолиться в больничной часовне. Она отдавала строгие приказы всему медицинскому персоналу и выбирала тех, кому будет позволено приблизиться к палате 68.

На первом заседании Совета министров Каэтану предложил, чтобы Салазар, уже имевший Большой крест ордена Башни и Меча, был награжден также орденом Генриха Мореплавателя, который вручался только главам государства. Ему также были гарантированы пожизненная рента и возможность проживания в Сан-Бенту. Между тем он по-прежнему находился в больничной палате в Бенфике с Вашконселушем Маркешем, который лишь пожимал плечами: «С точки зрения медицины он должен быть уже тысячу раз мертв. Если он сопротивляется, то лишь благодаря своему сердцу и силе воли».

* * *

В потоке бреда, который исходил из уст Салазара в палате 68, разве что дона Мария могла разобрать односложные слова. Она прислушивалась к невнятному лепету диктатора и понимала, что он хотел сказать. В его голове умещалось все Новое государство – но голова была больна. На вопрос, почему в Сан-Бенту так мало книг, Салазар неизменно отвечал: «Я держу книги в голове, мне не нужно держать их на полках».

Когда цензура позволила публиковать новости о колониальных столкновениях – только в виде некрологов, крайне редко это были озаглавленные материалы из одного–двух абзацев, – диктатор наклонялся над газетной страницей, чтобы прочитать имена павших, затем выписывал их на маленький листок бумаги и смотрел на буквы, пока они не укладывались у него в голове. Только после этого он медленным жестом выбрасывал газету в урну, как бы отправляя души упомянутых лиц в рай, который, по его мнению, был уготован тем, кто сражался и погиб за свою страну, христианство и миссию Португалии в мире. В его мемориальном архиве был собран полный список погибших в колониальных дебрях, где молодые люди и совсем юноши из Португалии защищали угасающую империю. И если другие колониальные державы уступили давлению со стороны местных, предоставляя независимость территориям, разбросанным по континентам (Великобритания создала в 1931 году для этой цели Содружество наций), то Салазар отвечал, что история Португалии диктует сохранение колоний. «Мы – народ, который нелегко и даже болезненно переносит крупные вливания новых идей», – оправдывался он. А как же народы покоренных заморских земель, поставленные на колени инквизицией?

Салазар размышлял о своем политическом пути, и, пожалуй, чаще всего в его жалком бормотании звучало слово неблагодарность. Те, кто сражался теперь против Португалии, учились в школе, которую он высокопарно назвал «Дом учащихся Империи». Она располагалась в саду Арку-ду-Сегу в Лиссабоне. Десятки и сотни стипендиатов из колоний прошли через это заведение: Амилкар Кабрал, уроженец Бафаты, второго города Гвинеи; анголец Агоштинью Нето, который после окончания медицинского факультета в 1958 году воевал против Лиссабона; другой анголец, Марио Пинту де Андраде, филолог, поэт, как и Нето, которому удалось даже поступить в Сорбонну; Алда Эшпириту Санту, поэтесса из Сан-Томе…

Он позволил им считать себя частью великой истории Португалии, познакомиться со столицей, учиться в строгих аудиториях университетов Лиссабона и Коимбры, проникнуться культурой и овладеть профессией – а теперь они восстали против привилегий и прочих милостей, которые даровал им народ Генриха Мореплавателя! На деле же доступ к образованию был очень ограниченным и контролировался. Например, жителей Португальского Тимора до 1970 года зачисляли в лузитанские университеты только по два человека в год. «Нельзя ожидать от нас совмещения цивилизаторских действий и деятельности в мировой истории», – открыто заявил диктатор, отмечая, что судить действия Португалии по отношению к колониям должен Бог. «За Анголу, за Мозамбик, за Гвинею! Вперед!» – бормотал он в полубреду. «Великие державы, – сказал он однажды в эфире Emissora Nacional, – должны понять, что единственное решение для Африки – португальское. Остаться там, преодолеть трудный этап. Независимость – дело очень небыстрое. Европе потребовались столетия, чтобы стать сегодняшней Европой. В Африке на это уйдет много времени – возможно, 300 лет. Примитивные народы не могут быстро перейти от одной стадии к другой».

Он хорошо помнил их имена, даже в беспамятстве, казалось, затуманившем его разум. Время от времени он открывал глаза, выступал на воображаемых импровизированных митингах в палате 68 больницы Красного Креста. Затем умолкал, потому что у него в голове крутились списки ПИДЕ. Он хотел знать имена и фамилии тех, за кем следили, кого преследовали, сажали в тюрьму, пытали. Он изучал их одного за другим, рассматривал фотороботы, пытался понять, почему они так упорно придерживались своих идей, – но затем разрывал очередной список, переданный ему Силвой Паишем, директором ПИДЕ. Это были напечатанные на машинке и размноженные на ротаторе страницы, которые почти сразу желтели, а чернила на них выцветали. Ему нравилось гладить отпечатанные слова, не пачкая кончики пальцев. Он словно ласкал лица людей, запечатленных на фотографиях. Еще в 1933 году, в год создания Нового государства, он организовал ПВДЕ (Полицию надзора и защиты государства – Polícia de Vigilância e Defesa do Estado), позже, в 1945 году, преобразованную в ПИДЕ, которая стала его глазами и ушами, – и теперь он мог контролировать каждый вдох и выдох народа. Методы физических и психологических пыток, к которым прибегала ПИДЕ тогда, когда ей вздумается, воспринимались Салазаром как «здоровые психические реакции». Он установил непосредственные отношения с гестапо и пригласил нациста Йозефа Крамера, высокопоставленного эсэсовца, провести специальный курс по пыткам. Капитана Крамера, коменданта концентрационных лагерей Нацвейлер-Штрутгоф, Аушвиц II / Биркенау и Берген-Бельзен, прозвали Бельзенским зверем за жестокость по отношению к заключенным: их безжалостно убивали, а трупы сваливали в кучу. Впрочем, Салазар отвергал некоторые нацистские методы, предпочитая пытки бессонницей или водой.

Перед его глазами открылся целый мир: ему не нужно было путешествовать, не нужно было встречаться с людьми, не нужно было лететь на неустойчивых самолетах или плыть на тихоходных кораблях в далекие края, не нужно было посещать экзотические города с напыщенными названиями вроде Лоренсу-Маркиш или Порту-Амелия (в честь последней португальской королевы), не нужно было бродить по отдаленным колониальным центрам наподобие Макао или Дили. Эти отпечатанные листы рассказывали диктатору о быте каждой улицы, каждой школы, об условиях жизни обитателей колоний и тех, кто, спасаясь от слишком пристального внимания ПИДЕ, бежал в более отдаленные земли, не зная, что и там доносчики, как тень, преследуют их день и ночь. Впрочем, пока не зародились освободительные движения, спецслужбы закрывали глаза на диссидентов, которые влачили жалкое существование на задворках империи. И вот что интересно: когда делегация прибывала из какого-нибудь города Анголы или Мозамбика, из Португальского Тимора или Сан-Томе и Принсипи, Салазар проявлял невероятную осведомленность о местах и людях. Он мог спросить, как поживает сапожник Мануэл, кузнец Луиш, таксист Мариу или преподаватель философии Тереза. В его списке были жители Мадейры и Азорского архипелага. Однажды один адвокат с Мадейры, директор крупной компании, сумел добиться через знакомых аудиенции у Салазара, с которым они вместе учились в Коимбрском университете. Они долго вспоминали юность и товарищей по учебе, живых и мертвых, прославленных или безвестных, а затем адвокат описал ему критическое положение своей компании из-за долгов перед государством. Выслушав, диктатор любезно проводил его до двери – с улыбкой, но в полном молчании. Он вернулся к столу, где лежало досье на его выдающегося соученика, – то есть он заранее прекрасно знал о проблемах однокашника.

Теперь, в полумраке, который окутал его память, пораженную сначала гематомой, а затем кровоизлиянием в мозг, он пытался поговорить с каждым из этих людей, чтобы доказать, что интересы государства важнее каждого совершенного им поступка и каждой нанесенной обиды. Но он не мог – задыхался, потел, хрипел. Таким Салазара увидел Марселу Каэтану, посетивший его 30 сентября в новом звании премьер-министра. Перед Каэтану лежал другой премьер-министр, который «скоро умрет», как он однажды выразился.

Находясь в коме, между жизнью и смертью, Салазар страдал от почечной недостаточности и нарушений метаболизма. Но в больничной палате 68 Салазар был не один. Рядом с ним молилась дона Мария, Вашконселуш Маркеш следил за ним, а доктор Коэлью, который обычно посещал его трижды в день, спасал в случае серьезных кризисов: во время комы их было шесть. Совместно со специалистами Коэлью даже прибегал к дефибрилляции, чтобы купировать приступ наджелудочковой тахикардии. В последние дни октября Салазар пришел в сознание, улыбался и внятно отвечал на вопросы врачей. Дона Мария в углу, накрыв голову вуалью, плакала и целовала четки. Но в ноябре его состояние ухудшилось из-за пароксизмальной тахикардии. Даже самые близкие к диктатору врачи считали его смерть скорой и неминуемой. Вопреки ожиданиям, в конце ноября Салазар поправился настолько, что мог принимать посетителей, – и тогда врачебный совет больницы Красного Креста рекомендовал перевезти пациента в резиденцию Сан-Бенту, как и планировал Совет министров. По странному совпадению, в палате 81 той же больницы находился член Государственного совета и председатель Национальной ассамблеи Мариу де Фигейреду, друг юности Салазара. Они вместе учились в семинарии в Визеу, и Фигейреду, как тень, сопровождал диктатора на протяжении всей его политической карьеры.

В бюллетене от 29 ноября говорилось о том, что Салазару больше не требовались искусственная вентиляция легких и кормление через желудочный зонд: он проводил время, сидя в кресле, отвечая на вопросы врачей, медсестер и постоянных посетителей. Решение было принято: 6 декабря объявили, что Салазар вскоре покинет больницу Красного Креста и отправится в свою резиденцию. Но медицинский бюллетень, выпущенный в тот день, таинственным образом оказался аннулирован. Последнее предложение, в котором говорилось, что в Сан-Бенту Салазара будет обслуживать его личный врач – доктор Коэлью, распорядился вырезать сам президент Республики. Коэлью был этим явно раздосадован, и поэтому больница решила отложить выпуск заключительного медицинского бюллетеня до 13 декабря.

Коэлью несколько раз просил Америку Томаша принять его, чтобы прояснить это недоразумение. Наконец, 10 декабря он вошел в ворота сада Беленского дворца. Президент сухо сообщил ему, что рядом с Салазаром должен находиться доктор Вашконселуш Маркеш. После бюллетеня от 13 декабря, в котором говорилось, что Салазар выйдет из больницы к «концу следующей недели», Коэлью начал получать телефонные звонки от самых разных журналистов, среди которых был также редактор ежедневной газеты Порту O Primeiro de Janeiro, который попросил его прояснить вопрос, связанный с истинным состоянием здоровья создателя Нового государства. Несколько слов, сказанных журналисту из Порту (тот превратил их в целое опубликованное интервью), оказались в центре ожесточенных споров в политических кругах. За этим последовала дальнейшая отсрочка выписки высокопоставленного пациента из больницы Красного Креста.

Возвращение в Сан-Бенту

Наконец настало 5 февраля 1969 года – день выписки Салазара из больницы. У его постели находилось 17 медсестер, готовых к ритуалу фотографирования. За время пребывания в больнице Салазара осмотрели 43 медика различных специальностей, а в операции участвовали 13 врачей. Несколькими днями ранее, во время визита Карлуша Ларруде, профессора оториноларингологии медицинского факультета Лиссабонского университета, Салазар, прежде чем показать по просьбе врача язык, в качестве доказательства своего выздоровления заявил со свойственным ему сарказмом: «Я ничего не покажу, у меня короткий язык!» Затем, по окончании визита президента Республики Томаша, Салазар сказал Коэлью: «Он – святой человек». О своей замене на посту председателя Совета министров, столь желанной для самого Томаша, он не знал. По дороге из больницы Красного Креста к Салазару обратился журналист государственного телевидения RTP и спросил его о состоянии здоровья. Диктатор ответил, что ему лучше. Тогда журналист задал второй вопрос: «Что вы думаете о профессоре Марселу Каэтану?» Салазар, не зная о том, что Каэтану занял его место, небрежно ответил: «Это большой политик, но очень амбициозный!» Через три дня после возвращения Салазара домой его близкий друг, кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра, провел с ним около часа. Выходя из дворца, кардинал рассыпался в восторгах: «Какая разительная перемена! Несомненное выздоровление! Если бы я сам прежде не видел его страданий, я бы не поверил, что он был в столь плачевном состоянии! Мы обсудили текущие проблемы Церкви – он дал мне столько поучительных советов!»

Природа встретила начало 1969 года зимними холодами, и Салазар, окруженный врачами и медсестрами, почувствовал в себе силы вернуться к управлению страной. Первым делом он попросил, чтобы ему предоставляли еженедельные отчеты директора ПИДЕ, которые, к счастью, дона Мария откладывала и хранила. Кипа отпечатанных на машинке листов содержала вожделенную для Салазара информацию о положении дел в Португалии и колониях. Кроме того, ему было любопытно узнать, удалось ли агентам поймать каких-нибудь врагов или подпольщиков. Он снова почувствовал себя хозяином миллионов жизней. Печальные вздохи подозреваемых сладко звучали в его голове, снова готовой разложить по полочкам самые разные процессы: аресты, преследования, доносы, судебные расследования, приговоры, вынесенные в упрощенном порядке, постоянные пополнения в рядах узников концентрационного лагеря Таррафал в Кабо-Верде или Форте-де-Кашиаш: катакомбы этого форта были превращены в своеобразное закрытое озеро, из которого торчали головы пытаемых людей, лишенных всякой надежды.

К счастью для себя, Марселу Каэтану оставил на своем посту прежнего министра внутренних дел Антониу Мануэла Гонсалвиша Феррейра Рапазоте, назначенного в августе предыдущего года самим Салазаром. Адвокат из Брагансы заменил Алфреду душ Сантуша Жуниора, уставшего, вероятно, от своей первостепенной задачи – систематических репрессий. Гонсалвиш Феррейра Рапазоте был многим обязан Салазару, при этом он назвал «марселизм» новой политической весной. Между двумя министрами существовала определенная преемственность. Душ Сантуш, уроженец Визеу, врач, в прошлом мэр Гувейи (он руководил городом с окончания Второй мировой войны до 1959 года), принадлежал к буржуазии португальского региона Бейра-Интериор. При нем министерство получило контроль над всей государственной администрацией, мэрами, губернаторами, парламентариями, представителями корпораций и т. д. Его преемник, также выходец из северной элиты, сразу же начал контролировать провинциальную «знать» и пресек незаконную миграцию. Оба они также отвечали за управление экономикой страны на всех уровнях, проверяя соблюдение норм, определявших цены на сельскохозяйственную продукцию, и правил доступа на рынок, а также выдавая разрешения на производство определенных товаров по отраслям промышленности. Таким образом, Министерство внутренних дел представляло собой основополагающий элемент той автономии Нового государства, которая не желала никоим образом зависеть от мирового рынка.

Гонсалвиш Феррейра Рапазоте получил от Марселу Каэтану поручение разыгрывать фарс у постели диктатора: тот верил, что по-прежнему находится у власти. В феврале Рапазоте дважды ездил в Сан-Бенту, чтобы доложить Салазару о политической и военной ситуации в метрополии и колониях, обострившейся прежде всего из-за войны в Анголе. После первой встречи доктор Коэлью поинтересовался у Рапазоте: «Неужели правительству безразлично, что у Салазара прекрасно восстановилось не только физическое состояние, но и умственные и психические функции? Мы что, живем в стране сумасшедших?» Рапазоте ушел, ничего не ответив. А что он мог сказать? Что Салазар стал жертвой цензуры, которую сам же и ввел? В беседе с диктатором – теперь уже бывшим – Коэлью спросил, не устал ли тот от таких долгих переговоров с министром внутренних дел. Салазар ответил: «Я не устаю, я могу в течение часа, двух, трех обсуждать какую-нибудь проблему с министрами. Но если они не делают выводов из этих бесед, я теряю свое время, а они – свое».

По такому же сценарию прошел и визит президента Америку Томаша. Салазар недоумевал, почему президент так упорно мусолит это несчастное кровоизлияние в мозг вместо того, чтобы обсудить множество важных нерешенных проблем – от колониальной войны до вопросов корпораций (с которыми, разумеется, необходимо разобраться как можно скорее для оживления экономики), от протестов молодежи до вымирания сельской местности из-за растущей эмиграции. Великий фарс ограничивался внешними аспектами. Вникая в детали отдельных вопросов, старый политик, возможно, почувствовал бы что-то неладное.

С тех пор Салазар ежедневно принимал двух–трех визитеров – как правило, под конец дня. Это были министры, губернаторы, друзья, доверенные лица, руководители ПИДЕ и корпораций. На всех этих людей распространялся приказ нового председателя Совета министров (он же бывший президент Республики): притворяться, что Салазар все еще руководит Португалией и колониями. Чтобы сделать спектакль более правдоподобным, собеседникам часто приходилось говорить гадости о Марселу Каэтану или Америку Томаше, чтобы польстить самолюбию бывшего диктатора. Одним из первых к нему приехал его друг Жоржи Перейра Жардин: он долго делал политическую карьеру, а затем переключился на африканскую промышленность. В 1952 году предприниматель Раул Абекашиш попросил его стать управляющим фабрикой Lusalite в мозамбикском городе Дондо. Там Жардин близко подружился с Яном Смитом, премьер-министром Родезии (ныне Зимбабве), и Хастингсом Камузу Бандой, президентом Малави. Салазар поручил Жардину найти дипломатический способ разрешения запутанной ситуации в португальской колонии, и тот разработал так называемый Лусакский план[9], а также наладил контакты с некоторыми функционерами ФРЕЛИМО – Фронта освобождения Мозамбика. Поэтому спецпредставитель Салазара, несмотря на меняющуюся политическую ситуацию в Лиссабоне, мог отчитываться только перед тем, кто поручил ему вести переговоры. Когда стало известно о встрече Салазара с Жардином в Сан-Бенту, в высших эшелонах португальской власти началась паника.

Когда Салазар почувствовал, что готов вернуться к своей привычке читать газеты, это создало проблемы для его ближайшего окружения – доны Марии, невозмутимого телохранителя Агоштинью Барбиери Кардозу, крестницы диктатора Марии да Консейсан де Мелу Риты, пользовавшейся его доверием, секретарей Антониу да Силвы Телеша и Анселму Кошты Фрейташа. С юности Салазар особенно любил газету Diário de Notícias, которая в его правление была превращена не только в своего рода рупор правительства – но и в голос португальской интеллигенции с громкими именами (в их числе были и представители оппозиции), такими как Жуан Жозе Кокофел, Луиш Франсишку Ребеллу и Эдуарду Лоуренсу. Директор газеты Аугушту де Каштру Сампайю Корте-Реал и бывший диктатор шли по жизни, руководствуясь одними и теми же принципами, хотя Корте-Реал, родившийся в 1883 году, приобрел важный жизненный опыт еще до появления Нового государства.

Аугушту де Каштру, родившийся в Порту, тоже учился в Коимбрском университете на юридическом факультете и стал известным адвокатом, журналистом, дипломатом и драматургом. Одним словом, это был человек, который добивался успеха во всем, к чему бы ни приложил свои способности. Умеренный республиканец и ситуационист по убеждениям, Аугушту сначала, с 1919 по 1924 год, был редактором газеты Diário de Notícias, а затем переключился на дипломатическую карьеру, которую он воспринимал как своего рода изгнание, хотя и занимал высокие посты (возглавлял португальское посольство в Лондоне в 1924 году, в Ватикане с 1924 по 1929 год, в Брюсселе с 1929-го по 1931-й и с 1935-го по 1938-й, в фашистском Риме начала 1930-х годов, а затем, после Второй мировой войны, – в Париже). Он очень хорошо разбирался в отношениях между Муссолини, которым он восхищался, и де Голлем, с которым он не очень ладил, между британским двором и папским престолом, между американскими спецслужбами и разработчиками плана Маршалла, в составлении которого участвовал и он сам в качестве представителя Португалии. Во время войны де Каштру поддерживал связи с Берлином через барона Вернера фон Райнбабена, сотрудника немецкого Красного Креста, который посетил Лиссабон в мае 1941 года. Тогда барон подтвердил де Каштру, что Гитлер восхищается салазаровским порядком и признает европейский плюрализм.

Поверив в Новое государство, де Каштру снова возглавил любимое периодическое издание диктатора (собственно, сам Салазар и поставил его на эту должность) и, не падая духом, руководил лиссабонской газетой в течение 30 лет – с перерывом на два года в Париже. Он также был назначен генеральным комиссаром Выставки португальского мира 1940 года – парада достижений Лузитанской земли и демонстрации ее мирового влияния. Кроме того, де Каштру был депутатом, членом совета директоров Компании газа и электричества, Ангольской компании по сельскому хозяйству, Бразильской академии литературы и искусства, Международной академии португальской культуры, а также занимал много других должностей. Он добился большого успеха как театральный деятель, поставив несколько пьес, которые он писал с юности и вплоть до 1950-х годов.

Де Каштру был настолько близким другом диктатора (он посещал премьер-министра раз в неделю, чтобы совместно с ним проанализировать политическую ситуацию), что в Лиссабоне его считали «глазами и ушами Салазара». Лишь однажды он позволил себе нарушить волю верховного лидера, когда после смерти президента Кармоны в 1951 году вознамерился начать кампанию за то, чтобы его друг занял и этот пост, но был немедленно остановлен как цензурой, так и предостережением самого председателя Совета, который по-прежнему намеревался сохранить единую партию – Национальный союз. Взгляд де Каштру – тревожный, сквозь монокль, а позже сквозь круглые очки – мог парализовать собеседника. Прежде чем начать говорить, он закручивал свои усы на американский манер, а объясняя размахивал руками. Салазар к нему прислушивался – больше, чем к кому бы то ни было еще из португальской элиты; он выиграл в конкуренции с другими журналистами, также очень близкими к Салазару, – это были Раул Регу из República и Норберту Лопеш из респектабельного издания Diário de Lisboa. Де Каштру всегда был сильно занят и не слишком вмешивался в жизнь газеты, которую считал своей игрушкой. Зачастую он приходил в редакцию в четыре утра (скажем, после ночи, проведенной за прослушиванием фаду или в ночном клубе в Байрру-Алту), чтобы посмотреть макет газеты, которую он десятилетиями отправлял в печать без лишней суеты, но и без больших задержек.

Узнав о выздоровлении своего друга, Аугушту де Каштру ни секунды не сомневался в решении главы государства, которому не хватало смелости сказать Салазару правду. Необходимо было продолжать притворяться: в конце концов Салазар был нацией, душой Португалии, символом империи – империи, которая еще держалась. Да и кто из окружения диктатора не был ему чем-нибудь обязан? Глядя в глаза собеседникам, редактор понял, что все они по-прежнему зависят от Салазара.

Однажды утром де Каштру пришел в свой кабинет, как это было ни удивительно (потому что от привычки являться на работу рано он давно отказался). Служащие, которые, постучавшись в дверь, заходили в кабинет главного редактора, обнаруживали, что тот сидит со взглядом, устремленным в никуда, и трет большую родинку на правой щеке, на уровне уха. Выйдя из оцепенения, де Каштру спросил, есть ли в редакции новички и что это за люди, а затем велел вызвать их к себе. Это были молодые выпускники, трудившиеся в отделе новостей. Они впервые видели так близко главного редактора – одного из самых известных людей Португалии, но почти чужого для рядовых сотрудников, учитывая, что он практически махнул рукой на газету. Де Каштру был удостоен Большой национальной премии по литературе, а в Порту, на родине, его признали лучшим журналистом по версии Национального союза журналистов, «Каса да Импренса» (частного учреждения социальной солидарности), ассоциации журналистов и литераторов Порту и издательского дома Jornalis. Его слава множилась, а роль, которую он играл в жизни столицы и страны, стала еще более весомой. Де Каштру оглядел по очереди каждого из молодых практикантов, поднял свои небольшие ладони и велел им объехать всю страну, чтобы выяснить прошлое Салазара. Именно им предстояло написать первую правдивую биографию создателя Нового государства: он считался вечным, и никто еще не написал ни строчки о жизненных этапах, от Вимиейру до Сан-Бенту, которые привели его к вершине Республики.

Система, разработанная де Каштру, была основана на тщательном перечитывании – и переписывании! – страниц его газеты. Для начала требовалось должным образом отразить каждую встречу теперь уже бывшего председателя Совета министров, чтобы заново напечатать первую полосу. Затем было необходимо переписать все статьи, где упоминались новые политические деятели «марселизма» и сам Марселу Каэтану в качестве главы государства, а вместо них добавить, например, рекламу или фельетоны. Де Каштру являлся в редакцию ночью, когда копии газеты, предназначенные для киосков и подписчиков, уже были готовы, и приступал к работе, чтобы создать один уникальный экземпляр для своего друга Салазара.

Передовая статья почти всегда посвящалась ежедневным встречам бывшего диктатора в своей резиденции: ее писали в соответствии с указаниями секретарей. И даже если встреча оказывалась безрезультатной, как часто жаловался Салазар, самого факта приезда министра, губернатора, главы ПИДЕ или еще какого-нибудь выдающегося деятеля в Сан-Бенту было достаточно для заголовка на личном экземпляре газеты. Затем в этот экземпляр вставлялась биографическая статья о Салазаре, где описывалась его карьера – карьера выходца из глухой провинции, который покорил вершину империи, созданной Генрихом Мореплавателем. По любопытному совпадению, Генрих Мореплаватель носил титул герцога Визеу – города, в котором учился португальский диктатор (тогда еще будущий). Эти биографические статьи и сегодня составляют основу наших знаний об этом загадочном человеке. Его личная история отразила в себе весь путь Португалии – от фиаско монархии до мира «Битлз» и «Роллинг Стоунз».

2
От Вимиейру до Лиссабона

«Результат сочетания несочетаемого: убогая душа деревенского крестьянина из Санта-Комба-Дана, раздутая в своей убогости семинарским образованием, книжным антигуманизмом Коимбры, суровой и трудной профессией финансиста, которую он избрал», – так писал великий Фернандо Пессоа об Антониу Салазаре во времена, когда тот переживал стремительный политический взлет. Глядя в окно текстильной компании в одном из центральных районов Лиссабона Байша Помбалина, Бернарду Суариш, он же Фернандо Пессоа, мечтал «путешествовать по неведомым, или воображаемым, или просто недосягаемым странам»[10], о чем и писал в «Книге непокоя». Руа-душ-Дурадош становится лабиринтом, где Португалия преодолевает путь от величия эпохи завоеваний до колониального упадка: «Быть может, в путешествиях рождается ощущение освобождения? Я могу испытать его, отправившись из Лиссабона в Бенфику, и испытать его глубже, чем тот, кто едет из Лиссабона в Китай, потому что если освобождения нет во мне, то для меня его не будет нигде».

Покойный Антонио Табукки[11] писал: «Нет такого салазаровского проекта, который Пессоа не высмеял бы в поэтической форме. Так, длинное стихотворение от 29 июля 1935 года "Наша новая держава", ирония которого направлена на Новое государство, заканчивается следующими словами:

К Вере путь тяжел и долог;
Нынче вряд ли кто поймет –
Где священник, где теолог.
На Брехне Вранье женато,
Нет надежды на развод.
Нас Всевышний не осудит,
Наши помыслы чисты!
Сплетня, что жратвы не будет.
Эскапизм! Возвеселимся!
Нынче – на обед мечты![12]

Национальное радио принадлежит тем, кто, по его словам, исполняет сольный номер перед мертвым микрофоном.

Не щадит Пессоа и фамилию Салазара:

Ох, господин Салазар-то!
Весь из сала да из азарта.
Если сало кто-нибудь съест
Или останется слишком мало
Сала,
То, кроме азарта,
Ни навара, ни фарта.
[…]
Тиранчик пить не хочет,
Он только зубы точит.
Он, как воду,
Пьет свободу,
Он терзаем жаждой!
Так, что на базаре
Прячет свой товар торговец каждый.

Возвращайся в семинарию, пишет Пессоа, проваливай! Ветер дует встречный – вали отдыхать. Ты уже свел свои счета, как ты умеешь это делать. Я надеюсь тебя увидеть в доме Вельзевула (март 1935 г.)».

4 февраля 1935 года, за несколько месяцев до своей смерти 30 ноября того же года, Пессоа опубликовал в газете Diário de Lisboa статью, в которой, критикуя проект закона Жозе Кабрала о разгоне тайных обществ (в частности, масонских), он открыто выступил против диктатуры, возглавляемой бывшим преподавателем из Коимбры. В этой статье поэт окончательно дистанцировался от своего памфлета 1928 года под названием «Междуцарствие. Защита и оправдание военной диктатуры в Португалии», где, не поддерживая государственный переворот 1926 года напрямую, он доказывал временную необходимость военного правительства для восстановления общественного порядка в государстве, полном, по его мнению, «самоубийственных» противоречий. Отмечая извечный конфликт между республиканцами и монархистами, Пессоа утверждал, что Португалии не хватает национальной идеи, несмотря на величие империи, раскинувшейся по разным континентам.

* * *

Это противоречие между величием и скромностью сопровождало возвышение Антониу де Оливейры Салазара, «счетовода, открытого врага человеческого достоинства и свободы государства», как писал Пессоа. Его путь от простого крестьянина до преподавателя, от эксперта по финансам до авторитарного и непримиримого государственного стратега, конечно же, невозможно было себе даже вообразить 28 апреля 1889 года, когда он родился в скромной деревушке Вимиейру в муниципалитете Санта-Комба-Дан, насчитывавшей тогда 580 жителей. Из благ цивилизации в ней был только телеграф. Его отцом был Антониу де Оливейра, а матерью – Мария ду Резгати Салазар. С самой юности он предпочитал зваться материнской фамилией: у Марии были испанские корни, а фамилии отца недоставало оригинальности – она была широко распространена в том районе. Это была бедная крестьянская семья с пятью детьми, из которых Антониу был младшим – и при этом единственным мальчиком. Условия их жизни улучшились, когда семья Перештрелу пригласила отца Салазара в качестве управляющего в поместье, где производили вино, масло, выращивали овощи, зерновые и фрукты. Антониу Шавиер Перештрелу Корте-Реал, бывший губернатор Порту-Алегри, редактор газеты Viriato в Визеу, был последним потомком древней и богатой семьи с большими земельными владениями.

Салазар был крещен 16 мая, Перештрелу и его дочь Мария стали крестными родителями малыша. Антониу де Оливейра-старший зарабатывал в поместье кое-какие деньги, а в дополнение к этому, расширив часть дома, сделал из него общежитие для сельхозрабочих, которых нанимали со стороны. Кроме того, он занимался посредничеством при продаже недвижимости. Все эти обстоятельства позволили семье отправить детей в школу: Марта, старшая дочь, выучилась на преподавателя начальных классов, а Антониу получил образование у Жозе Дуарте, муниципального секретаря и местного преподавателя, который давал уроки прямо у себя дома.

Журналисты, посланные Аугушту де Каштру, записали воспоминания сестры Салазара Марты: «Он мало шутил, предпочитал гулять со своей собачонкой, был застенчивым и милым, любимцем нашей матери. Когда она ругала нас за какую-нибудь провинность, именно он бежал к ней, чтобы попросить прощения. Ему было невыносимо видеть, как мы плачем». Салазар вырос в католической провинциальной Португалии, хмурой и мрачной: она оставалась равнодушной к тому, что происходило в больших городах, будь то республиканское восстание военного гарнизона в Порту 31 января 1891 года, быстро подавленное, или убийство короля Карлуша I и принца Луиша Филипе 1 февраля 1908 года, или последующее восшествие на престол Мануэла II Браганса, прозванного Неудачливым, или агония системы и рождение Республики в октябре 1910 года.

Антониу был привязан не только к матери, но и к природе: он любил животных, растения и цветы. Чтобы мальчик мог продолжить учебу, родители хотели отправить его учиться в Визеу, но он был слишком застенчивым и нелюдимым для школы-интерната. На помощь пришел приходской священник и попросил семью отправить Антониу в семинарию. Таким образом после получения начального образования будущий диктатор поступил в епархиальную семинарию в Визеу, средневековом городе, богатом памятниками и каменными историческими зданиями. Салазар благополучно влился в коллектив и прошел трехлетний курс теологии, по окончании которого в 1908 году опубликовал свою первую работу, перенасыщенную мистицизмом. Тогда же он написал первое стихотворение «Роза», полное детского романтизма. Журналисты Diário de Notícias также записали рассказы тех, кто учился вместе с ним в семинарии: однокашники указывали на его скрупулезность и неукоснительное соблюдение правил, что также подчеркивал и каноник Антониу Баррейруш, человек большой богословской культуры, взявший будущего политического лидера под свое крыло. Баррейруш говорил о Салазаре так: это был блестящий, беспокойный и любопытный ум, но прежде всего это был человек, приверженный дисциплине. На фотографиях будущий диктатор запечатлен как «падре Салазар» – в черной тунике, с приятной и спокойной улыбкой.

Из семинарии в Визеу молодой Антониу отправился в соседний Колежиу-да-Виа-Сакра, чтобы окончательно определиться со своим призванием. Он очень хорошо справился и с первой частью общего курса колледжа, который он окончил 18 июля 1909 года, и со второй частью (это был дополнительный курс по филологии), добившись отличных оценок, особенно по истории, португальскому языку, французскому языку, географии и математике. Летом 1910 года он вернулся в Вимиейру, и крестная мать Мария де Пина де Перештрелу предложила ему учиться в Коимбре. «У твоего сына нет никакого призвания быть священником. Ему нужно оставить семинарию. Он умный, он должен учиться», – сказала она его отцу.

В то лето молодой Антониу был увлечен Фелисминой де Оливейра, которой он отправил послание на День святого Валентина. Затем он отправился учиться в Коимбру: будущий диктатор жил в скромной комнате в Кураса-да-Эштрела, но обедал в доме Перештрелу, часто посещал дома состоятельных горожан и гулял под руку с красивыми дочерьми городских богатеев по набережным Мондегу, в то время как Фелисмина, оставаясь у себя в деревне, тосковала по нему и, возможно, не могла себе простить, что не ответила на его ухаживания.

В том году, когда Салазар поступил сначала на филологический факультет, а затем почти сразу перешел на факультет права, была провозглашена Республика. В Коимбре теперь братались студенты-консерваторы и студенты-республиканцы, а католики, такие как Салазар, выступали против антиклерикализма только что провозглашенной Республики. Антониу вступил в Академический центр христианских демократов, где познакомился с людьми, которые стали ключевыми фигурами в его политическом восхождении: среди них были Мануэл Гонсалвиш Сережейра, будущий кардинал Лиссабона, Жозе Нозолини и Диогу Пашеку де Аморим. Позже он познакомился с Мануэлом Родригишем Жуниором, также выпускником семинарии и будущим министром юстиции. Еще один новый знакомый, Фернанду Баэта Биссайя Баррету Роза, врач, оставался близким другом Салазара на протяжении всей жизни. Они еще не осознавали, что их круг станет новой политической элитой страны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В данном издании мы старались следовать современным рекомендациям для воспроизведения португальской фонетики в русском языке, за исключением устоявшихся имен и названий. – Прим. ред.

Вернуться

2

Ботинки (порт.)

Вернуться

3

Азулежу (порт. azulejo) – традиционные португальские изразцы для украшения наружных и внутренних стен.

Вернуться

4

Национальный театр Сан-Карлуш – оперный театр в Лиссабоне, основанный в 1793 году.

Вернуться

5

Дворец Национального собрания Сан-Бенту – резиденция португальского парламента в Лиссабоне. Построен в XVII в. Позади здания расположен особняк, который с 1938 г., когда в него въехал Салазар, стал резиденцией премьер-министра.

Вернуться

6

Топасы – потомки от браков португальцев с местными жителями Восточного Тимора, говорившие на австронезийском языке тетум.

Вернуться

7

Асадо – техника приготовления мяса на гриле или вертеле.

Вернуться

8

Органическое законодательство – это законодательство, регулирующее основы государственного строя и равное по силе конституции.

Вернуться

9

Лусакский план – план деколонизации Мозамбика, предполагавший предоставление стране независимости с сохранением гарантий для проживающих там португальцев.

Вернуться

10

Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ад Маргинем, 2020.

Вернуться

11

Антонио Табукки (1943–2012) – итальянский писатель и публицист, переводчик, филолог-португалист, исследователь творчества Фернандо Пессоа.

Вернуться

12

Эта и следующая цитаты приводятся в переводе Е. Витковского.

Вернуться