Владимир Семенов
Студенты

Защита Каро-Канн

Приказ ректора Ивановского энергетического института имени Ленина о зачислении нас на первый курс вышеозначенного ВУЗа был вывешен в институтском фойе 25 августа 1981 года, но особого ажиотажа приказ этот ни у кого не вызвал, поскольку к этому времени все и так уже знали, кто поступил, а кто нет. Накануне всех абитуриентов собрали в одной из аудиторий Б-корпуса института, там и зачитали списки поступивших. Причем сразу называли номер группы, в которой нам предстояло провести пять лет. Я услышал свою фамилию, когда перечисляли 12-ю группу. Номер группы нам тогда ни о чем не говорил, поэтому аплодисментов или криков разочарования никто не издавал. Потом заместитель декана по младшим курсам ПромТеплоЭнергетического факультета (ПТЭФ) Марк Романович Шингарев, зачитывавший эти списки, объявил, что студентампервокурсникам, нуждающимся в предоставлении общежития, нужно подать в деканат соответствующее заявление. Это выглядело странно, поскольку мы уже дважды до этого писали такие заявления, одно при подаче документов в приемную комиссию института, другое совсем недавно, с неделю назад… Ну, нужно, так нужно, напишем еще. Может, у них общежитие предоставляется в зависимости от количества поданных заявлений. Потом, позднее, мы выяснили, что общежитие предоставили всем, изъявившим желание там проживать. Правда, практически сразу после оглашения списков мы высадились в одном из колхозов Ивановской области для уборки картошки, и вселение в общежитие состоялось уже ближе к концу сентября, числа что-то вроде 25-го или 26-го. Кстати, занятия в институте начались не с 1 сентября, как в школе, а с 1 октября. Общага ПТЭФ находилась на проспекте Фридриха Энгельса, рядом с садом имени 1-го мая. Еще пару лет назад эта общага была хим-теховской (принадлежала химико-технологическому институту) и состояла из двух корпусов, соединенных тамбуром-переходом. Наш институт каким-то образом оттяпал у них один корпус, и в тамбуре-переходе выложили кирпичную стенку, которая закрепила автономию каждого общежития. На входе в общежитие висел стенд с текущей информацией, вроде графика дежурств вахтерш, которых у нас было четыре. Самой покладистой из них была баба Нюра, которая никогда не вмешивалась в студенческую жизнь и всегда открывала дверь припозднившимся гуленам, возвращавшимся в пенаты после 12 часов ночи (в полночь дверь закрывалась на навесной чудовищного размера замок). А самой вредной была Полина Сергеевна. На вахте она принимала неприступный, как цитадель, вид и всю свою смену неутомимо воевала со студентами. Речи не могло быть о том, чтобы впустить в общежитие кого-либо после того, как радио на вахте пропищит «В Москве полночь, в Петропавловске Камчатском 9 часов утра», и приходилось кому-то (бывало, и мне) лезть в окно на первом этаже. Это бы еще полбеды, влезть в окно не так уж и трудно, и Полина Сергеевна не из-за этого имела репутацию зловредной особы. Беда, что она шпионила по всей общаге, выявляла нарушителей тишины и порядка. После 11 вечера в ее дежурство лучше было даже не кашлять. А уж если где-то звякнул стакан, разубедить ее, что это не обязательно пьянка, было невозможно. Когда она сидела за своим столом на вахте, категорически нельзя было позвонить по телефону, потому, что этот телефон «не для развлечения тут поставлен», а для передачи ей важных сведений от … от кого надо. Ну и что, что этот «Кто надо» ни разу не звонил! Позвонит, когда будет нужно. Да что там телефон… Мимо нее вообще нельзя было пройти, чтобы она проходящего не отсканировала и не спросила, куда тот идет. Она не просто спрашивала, но требовала сообщить ей маршрут и цель перемещения по вверенному ей на 12 часов общежитию. Месила она, конечно, в основном первокурсников, потому, что ребята вторых-третьих курсов ее просто посылали далеко, а четвертый и пятый курсы внимания на нее обращали не больше, чем на кактус в кадке, стоявший там у окна. Нам бы тоже так поступать, но мы, первокурсники, Полину Сергеевну побаивались. Все нарушения, которые она выявляла за дежурство, отражались в докладной записке на имя коменданта общежития Белкиной О. Н. и в копии декану факультета Пыжову В. К.. Хорошо еще, что особых последствий ее полицейская деятельность никогда не имела, потому что до декана эти докладные, скорей всего, не доходили, а комендантше Белкиной и без Полины Сергеевны было чем заняться. Она успевала за год дважды выйти замуж, и ей не хотелось ни на что больше не отвлекаться, чтобы не потерять ритм… …Что-то меня не туда потащило. Я всего лишь хотел сказать, что на стенде, который висел недалеко от входа в общагу, вывесили списки студентов по комнатам. Я, держа в руках свой скарб в виде чемодана и сумки спортивного типа, нашел свое имя в этом списке в пятой комнате. В фойе общаги стояла такая кутерьма, что спрашивать, где тут пятая комната, я не стал и наугад побрел по коридору, в то крыло, что было слева от входа. Потом сообразил, что даже если я найду комнату, без ключа мне в нее не попасть. Вернулся к вахте и пробился к вахтерше. Дежурила Мария Николаевна (это я потом узнал), бабушка внешне лет за восемьдесят. На мой вопрос, как мне попасть в пятую комнату, она бросила взгляд на щит с ключами, висевший на стене справа от нее, и голосом тридцатилетней женщины ответила:

– Ключей нет. Значит, взяли.

– А где она, пятая комната?

– Там, – она кивнула в сторону коридора, куда я и шел.

– Спасибо, – сказал я и пошел в свою комнату. Моими соседями по комнате оказались два Андрея, Германсон и Мирнов. Андрюху Германсона я уже знал, мы с ним жили в одной комнате на абитуре. С Андреем Мирновым познакомился уже в пятой комнате. По праву зашедших первыми они уже разобрали кровати, оставив мне ту, которая была ближе к входу. Особой разницы я не увидел. Комната была квадратной, где-то 3,5 на 3,5 метра. Стол, три кровати, три стула, полированный бельевой шкаф, настенная застекленная полка. Грязноватый потолок, стены с наполовину отслоившимися бежевыми обоями, деревянный пол, крашенный еще в ту пору, когда Иваново было Иваново-Вознесенском. Большое трехстворчатое окно, цветастые шторы на кривых металлических гардинах. На потолке висела лампочка без абажура. Кажется, ничего не забыл. Хотя нет, забыл. На подоконнике лежали шахматы. Деревянная коробка с черно-белыми квадратиками, сильно исцарапанная и в красноватых брызгах, как разделочная доска после помидора. Но все же это была шахматная доска, выглядевшая в общаге инородным телом, как микроскоп в яранге. Я взял коробку в руки и встряхнул ее. Внутри глухо бренькнуло.

– Чьи шахматы? – спросил я.

– Местные, – пожал плечами Андрей Мирнов. – Видно, забыли жильцы… Из бывших. Сейчас выбросим…

– Не спеши, – возразил ему Андрей Германсон. – Шахматы не помешают. Придется мне их просто по фамилии называть, раз и тот и другой назвались Андреями. Они оба были из городка Мантурово Костромской области и знали друг друга с детства. Поскольку третьего человека из Мантурово в нашем институте не нашлось, Германсон, парень очень ловкий, уговорил комендантшу Белкину третьим жильцом в пятую комнату вписать меня. Причем, как сказал Андрей, ему даже не пришлось на ней жениться. Когда он успел это провернуть, если все были на картошке? В том и дело, что не все. В том и дело, что ловкий парень Германсон, в отличие от нас, других первачков, попал не на картошку, а в небольшую студенческую бригаду, трудившуюся на строительстве нового В-корпуса института. Чистое везение, конечно, потому что никакими строительными специальностями Андрей не владел и весь месяц, который мы провели в Южском районе в борьбе с картофелем, он носил кирпичи и раствор с первого этажа на третий. А жил в нашей общаге. Только не в пятой комнате, а где-то рядом. Пятую комнату долго не хотели освобождать бывшие пятикурсники, прикипевшие к ней душами и телами. Все это Германсон рассказал, пока я обживался в комнате и распределял свое имущество по вешалкам и полкам.

…Занятия начались, как я уже упомянул, с октября. Не помню уже, всегда они так начинались в нашем институте или в тот год что-то их задержало, но в аудитории мы попали не 1 сентября, как другие учащиеся, а 1октября, в четверг. Как и все нормальные первокурсники, первые дни мы ошалело носились по институту, изучая расположение аудиторий, кабинетов, лабораторий. Запоминали, где находится наш деканат и где в случае чего можно отыскать нашего куратора Светлану Ивановну, которая изо всех сил старалась видеть нас пореже. Первый учебный день начался с общего собрания в актовом зале института, что в А-корпусе на 3-м этаже. Всех первокурсников собрали к 9 часам утра, и мы сидели там до 10. Потом, когда всем сидеть уже надоело и свежеслепленные студенты стали легким гулом выражать недовольство затянувшимся ожиданием неизвестно чего, пришел некий человек. Сразу после него вошел еще один человек. Весь зал поочередно разглядывал вошедших, определяя на глаз, кто из них ректор Бородулин. Кроме нашей 12-й группы. Мы сразу правильно идентифицировали в вошедших ректора, и не только потому, что второй был значительно моложе первого. Просто мы узнали во втором Витьку Мырсикова, студента нашей группы, который еще до учебы приобрел некоторую известность своей способностью опаздывать везде и всюду. Мы, правда, даже предположить не могли, до каких границ может распространяться эта его способность. Судя по всему, его возможности в этом отношении границ просто не имели. Витька окинул взглядом зал и скромно присел в первом ряду между двумя профессорами. Профессора сразу же стали что-то жужжать ему в оба уха, возможно, сообщая, что это место для ректора. Следить за Витькиными приключениями было значительно интереснее, чем за ректором. Витька, передвигаясь исключительно по профессорским ногам, судя по их дергающимся телам, перебрался во второй ряд и на время угомонился. Ректор поздравил нас с поступлением в славный Ивановский энергетический институт и пожелал успехов в учебе. Уложившись в одну минуту, он торопливо ушел, словно более длительное нахождение в одном месте с 800 первокурсниками чревато для его здоровья. В следующий раз я увидел ректора через пару лет, когда мы с Витькой сидели на скамеечке на втором этаже Б-корпуса, ели мороженое и лениво спорили, нужно ли тащиться на лекцию по тепломассообмену (ТМО) или не тратить два часа своей жизни на эту муть. Да и не спорили даже, а так… Вяло обсуждали. Витька был то за, то против. И, вроде, надо бы – экзамен же будет, но делать там было абсолютно нечего, поскольку препод посещаемость своих лекций студентами никогда не проверял, а прошлогодние конспекты лекций и у Витьки, и у меня были. Я придерживался примерно такого же подхода, расходились мы только в тактике. Совсем сваливать было нельзя – после лекции шел какой-то хищный семинар, и я предлагал пойти на второй час пары, подремать там за девчоночьими спинками (из ребят на эти лекции ходили только сильно отмороженные ботаны). Когда я договаривал эту фразу, дверь перед нами открылась. Мы мельком бросили взгляд, кто там из нее вывалился, и чуть не подавились мороженым. Это был ректор. Он подозрительно глянул на нас, насупился, словно понял, что мы тут замышляем, но ничего не сказал и, закрыв дверь, пошел куда-то по коридору. Проводив его взглядом, мы посмотрели на табличку над дверью, откуда он появился, и прочитали: «Приемная ректора». Мы встали и рысью понеслись на лекцию. А в третий раз я его видел, когда через пять лет он нам вручал дипломы инженеров… После общения с ректором организационная часть дня для перваков нашего факультета продолжилась в аудитории Б-316. Там нас приветствовал декан ПромТеплоЭнергетического факультета Валерий Константинович Пыжов. Его ждать не пришлось, поскольку он пришел из актового зала вместе с нами. Валерий Константинович тоже пожелал нам хорошо учиться, чтобы не расстраивать пап и мам, а в недалеком будущем и жен с мужьями. Декан говорил чуть дольше, чем ректор, но и он скоро ушел. Его мы видели чаще, но праздниками эти встречи никто бы не назвал. Обычно мы, студенты, имели дело с замами декана, на первых курсах с Марком Романовичем Шингаревым, а на 4-ом и 5-ом курсах – с Евгением Николаевичем Гнездовым. А встречи студентов с деканом, если, конечно, не наткнуться на него в коридоре, как мы с Витькой на ректора, как правило, бывали накануне их отчисления из института. Ну или для вручения какой-нибудь награды, вроде почетной грамоты обкома комсомола одному нашему студенту-общественнику за то, что его дядя занимал в обкоме партии серьезный пост. Шучу. За большой личный вклад в укрепление дружеских связей между городом Иваново и побратимом из Польши городом Лодзь, куда наш общественник съездил по поручению комсомола. А завершился первый учебный день походом в институтскую библиотеку за учебниками. Каждому студенту-первокурснику полагалась стопка умных книг высотой почти в рост человека. Подозреваю, что, если бы абитуриентам на стадии подачи документов в приемную комиссию показали комплект учебников для первокурсника, конкурс в наш институт несколько бы усох. Или даже не весь комплект, а один только учебник по начертательной геометрии. То, что учебник был толстым и тяжелым, это еще ничего – они все там были такие, что сваи забивать можно. И то, что там шрифт был мелкий, вроде перла, тоже терпимо, хотя я не очень люблю мелкий шрифт. Раздражает он меня. Помню я, будучи школьником, даже «Трех мушкетеров» Дюма с иллюстрациями в мелком шрифте читать не стал. Хуже, что этот толстый с мелким шрифтом фолиант был написан таким высокоумным языком, что для того, чтобы понять, чему он учит, нужно сначала институт окончить, а потом читать. В «Трех мушкетерах» я хотя бы на картинки полюбовался, а тут… Тут, правда, тоже картинок хватало, но это были не те картинки, на которые хочется глянуть дважды. Врать не буду, учебник я, конечно, открыл и даже полистал, но читать – Боже упаси. Пока мы с Витькой, с которым спаялись, будучи в колхозе на картошке, угрюмо косились на груду учебников, которую, сгибаясь от тяжести, с мученическим видом протащил мимо нас один из студентов, стоявших впереди километровой очереди, прошелестел оптимистический слух, что учебников на всех не хватит, поэтому будут выдавать одну книгу на двух студентов. Стало полегче. А потом ко мне подошел Мирнов и предположил, что нам и на трех человек из пятой комнаты достаточно одного комплекта. Я не задумываясь, согласился. Торопливо подбежал Германсон, очередь которого уже приближалась к финишу, и мы стали распределять, кому что брать, а Витька (он жил с матерью в частном доме в районе Иваново под названием Воробьево) пошел искать себе напарника. Нашел в лице Юры Кулешова, жившего в районе автовокзала. Потом я потерял его из виду, поскольку подошла очередь Андрея Германсона брать книги, и мы, получив свою стопку, стали думать, как эту стопку телепортировать в общагу. Знали бы, что будет выдача книг, взяли бы с собой сумку, а так… Пришлось искать что-нибудь вроде веревки, чтобы сделать эту библиотеку транспортабельной. Мне веревка не попалась, а Мирнов нашел где-то красную атласную ленту – вроде тех, чем обматывают подарки. Мы обвязали три стопки этих кирпичей и собрались было на остановку трамвая №2, но нас остановил проходивший мимо сосед из шестой комнаты нашей общаги Серега Керенкер. Он, ставший с этого дня второкурсником, проинспектировал наш набор первокурсника и уверенно сказал:

– Из этой лабуды оставьте только вот эти три книги (он потыкал в стопку пальцем), остальные верните.

– Почему? – хором спросили Мирнов и я. А Германсон, выстоявший в очереди за учебниками два часа, посмотрел на Керенкера так, будто узнал в нем старого, давно разыскиваемого врага.

– Поверьте кадровому студенту, – веско сказал Серега и кивнул огромным носом. Нос у него был действительно большой. Нос как аргумент в пользу обоняния, если бы органы чувств решили бы выяснять, кто из них шестерых важней.

– Вы же в общаге живете, так? – спросил Керенкер, будто не к нам он заходит в комнату каждые два часа. То за сахаром к чаю, то за чаем к сахару, то ко всему этому за стаканом. А если ни сахара, ни чая нет, то просто потрепаться.

– Ну так, – вынужден был согласиться я, а за мной признались и Андреи. – Значит, через неделю-две от этой стопки у вас останется половина.

– А другая половина куда денется? – спросил Мирнов.

– Понимаешь, братан, – проникновенно ответил Керенкер, – наука пока внятно не объясняет этот феномен. Они просто растворяются.

Мы с Андреями помрачнели.

– И ладно бы просто растворились, да и ну их в заратустру, – продолжал Серега. – Так нет! В этой же библиотеке, куда вы в конце семестра придете сдавать чудом сохранившуюся пару книг, за остальные растворившиеся с вас взыщут 10-кратную стоимость. Есть мнение… – он понизил голос и оглянулся на библиотеку. – Есть компетентное мнение, что книги выдрессированы и возвращаются в библиотеку сами. Как почтовые голуби. – Ладно, Серег, серьезно, – хмыкнул Германсон, – куда деваются?

– Знал бы – сказал, – отрезал Серега. – А пока слушайте папу, он плохого не посоветует. И другой бесплатный совет, карапузы. Пишите лекции, и тогда эти сокровищницы человеческой мысли вам никогда не понадобятся. Кроме тех трех, что я вам указал. Аста маньяна, мучачос…

Он ушел, а мы стали думать, как быть. Несмотря на некоторые сомнения, мы решили последовать его совету и, как показало время, угадали. Недовольная библиотекарша долго упиралась, говоря, мол, приходите завтра, а то она уже и так переработала и немедленно закрывает лавочку, но все же книги обратно у нас взяла. А Витька… Он же без приключений не может. Он получил свою заветную стопку и попросил меня помочь ему отвезти их к нему домой. Юра Кулешов, с которым они, вроде, должны были разделить тяготы, связанные с перевозкой учебников, как-то неслышно пропал, и Витька, скрежеща зубами и обещая Кулешову завтра цирк с конями, запряг меня. Поскольку у меня книг не было – все три учебника унес Германсон в обмен на обещание, что сдавать обратно будем мы с Мирновым (как мы их сдавали, напишу потом, если не забуду), – пришлось запрягаться. Когда я взял свою стопку и прикинул ее вес в руках, обратил внимание, что все книги как близнецы.

– Да, они тут все как близнецы, – задумчиво ответил Витька на мои сомнения, – квадратные и толстые. Автору чем букварь толще, тем жирнее гонорар, вот они и стараются…

– Ты хоть смотрел, что тебе выдали? – спросил я, когда мы вышли из института.

– Ага, спроси еще, не прочитал ли я их, – отмахнулся Витька и зашагал к остановке трамвая. Я догнал его, и мы пошли вместе. Через некоторое время Витька, искоса кидавший мрачные взгляды на мою стопку (свою ему было не видно), притормозил. При дневном уличном освещении ему тоже стало казаться странным, что все книги идеально ровными кирпичами висели в моей стопке. Мы добрались до уличной скамейки и развязали мою стопку. Затем его. После вскрытия стопок минут пять я молча слушал, как Витька ругал библиотеку и Кулешова. Все восемь книг у него были по высшей математике, а у меня все шесть – по физике.

– Твою ж медь, что за день! – злился Витька. – Как утром разбил чашку, так и пошло все боком! Еще этот бабуин Кулешов сбежал… Пошли обратно.

А бабуин Кулешов, оказывается, не сбежал, а сидел у гардероба на первом этаже с двумя девушками из нашей группы – Леной Ваниной и Светой Долотовой и развлекал их анекдотами. Ванина и Долотова скооперировались насчет учебников, а Юра взял подряд (вот только немного народ рассосется) на доставку их книг к месту назначения. Не знаю, как мы с Витькой их не заметили, когда выходили.

– Что вы носитесь туда-сюда? – дружелюбно спросил Юра, когда Витька навис над ним…

…В первую неделю шли одни лекции, было интересно и даже немного весело. Все старательно записывали лекции в тетради, которые (стыдно вспоминать) в то время были отдельными для каждого предмета. Потом начались семинары и лабораторные занятия, и стало не так привольно. Преподы непринужденно обвешивали нас двойками, а двойка – это вам не обычная пара в школе. Двойка первокурсника в институте – это такая пакость, которую нужно было исправлять, и не когда-нибудь в светлом будущем, а сразу. А сразу преподу обычно было некогда. Он назначал какой-нибудь день, когда тебе больше всего неудобно, или, что было еще хуже, приглашал к себе на занятия с другой группой. И ты сидишь там, что-то считаешь или решаешь, а эта другая группа смотрит на тебя, вроде бы, с сочувствием, но и с опаской, мол, не заразный ли. Правда, так, в одиночку, мы отрабатывали свои двойки редко. Обычно почти всей группой. Что и говорить, в нашей 12-й группе были собраны одни профессора и академики, и мы обрастали двойками, как бараны шерстью, быстро и качественно. 13-я группа, где числился Мирнов, по успеваемости была еще хуже, а 15-я с Германсоном в составе – чуть лучше. Наиболее «продвинутой» по качеству студентов была 16-я группа, которая на занятиях частенько была представлена одними девчонками. А девчонок в энергетическом институте тогда было немного. У ребят учеба часто совпадала с другими, более важными событиями. «Если пьянка мешает учебе, то брось ты на хрен учебу свою», – пели ребята из 16-й группы. Да и не только из 16-й… Рассказывали, что наш деканат, зорко следивший за успеваемостью первачков (причем нам казалось, что старшими курсами они вообще не интересовались), даже удивлялся: откуда у них в этот год столько идиотов? Начинала наша 12-я группа свой пятилетний полет с 26-ю студентами на борту, а закончила с 16-ю. Причем на второй курс через год перевалилось только восемнадцать студентов, восьмерых потеряли, а за остальные четыре года только двух, и то по причинам, не связанным с учебой. Учеба припекала, но все же основная драма первых студенческих дней и недель у нас с Андрюхами разворачивалась не в аудиториях. В общаге она разворачивалась. Наша пятая комната прослыла в ней как образец… Как бы так сказать, чтобы звучало толерантно? В общем, нас приняли за образец того, как не должна выглядеть комната советского студента высшей школы. А чтобы понять, почему так получилось, надо, делать нечего, добавлять в рассказ Сашку Хасидовича. Сашка – личность многогранная, в своем роде талантливая, ему отдельный рассказ надо бы посвятить. А то и повесть. Может, когда-нибудь соберусь – напишу. Познакомился я с ним в то же время, что и с Германсоном, на абитуре. Все мы – я, Германсон и Сашка – будучи абитуриентами, жили в одной комнате. Не втроем, конечно… Утрамбовали нас, восьмерых абитуриентов, в эту комнату размером с собачью будку в общаге электроэнергетического факультета, там мы с ним и сдружились. К сожалению, Сашка даже с его талантами не прошел по конкурсу. Конкурс, кстати, на наш факультет был невелик – всего-то полтора человека на место, в институте он был самым маленьким. Проходной балл был 20.0 с учетом школьного аттестата, но Сашка их не набрал. Я бы отстегнул ему от своих, у меня было 22 балла, но такая благотворительность приемной комиссией не засчитывалась. Саня зачислился на заочный факультет и стал ждать повестку в армию, причем ждал ее в основном в нашей пятой комнате. А ожидание скрашивал бутылочным пивом. Мы особо не возражали, иногда помогая ему скрашивать, а чаще он и без нас справлялся. Сашка настолько примелькался в нашей общаге, что вахтерши были твердо уверены, что он живет в нашей комнате, и без возражений выдавали ему ключи, даже с утра, когда студентам, вроде бы, как они слышали, полагалось быть в стенах института. Если бы мы все разом пришли за ключом, они бы, конечно, сосчитали, что нас почему-то четверо, а не трое, как в других комнатах, но до этого как-то не доходило. В остальном пятая комната ничем не отличалась от остальных. Бардака в ней было не больше, чем в любой другой комнате нашего крыла, паутина в углах потолка тоже была не толще, чем у других. Ничего, что отличало бы нас от других обитателей общаги. Кроме Сашкиных бутылок. В первый раз, когда студенческий совет общежития застукал нас с пивной бутылкой (мы настолько свыклись с таким натюрмортом, что не обращали на нее внимания), нагло стоявшей посредине стола, Германсон отбрехался тем, что бутылка осталась еще от тех… И у нас используется для воды.

– А графин чем вам не подходит? – спросил председатель студсовета Алик Симонян. Мы посмотрели на графин, потом на Германсона, мол, давай, выкручивайся, раз взялся.

– Графин мы только получили, – соврал Германсон и только после вранья заметил стоявшую позади всех Белкину. Она легко могла его разоблачить, но лишь усмехнулась и ничего не сказала…

– Саня, ты достал своим пивом, – сказал я Хасидовичу, когда комиссия, сделав нам строгое внушение, ушла, а Сашка, наоборот, гремя свежими бутылками, пришел.

– Да, хорош! – поддержали меня оба Андрея. – Вот турнут нас из общаги, где ты будешь скрашивать ожидание?

– Плюньте! – посоветовал нам Сашка, вынимая бутылки. – Лучше попробуйте это «Жигулевское бархатное» пиво.

Мы попробовали «Жигулевское бархатное» и остались довольны. К мерам предосторожности мы добавили закрытую (чего раньше не делали) Мирновым на ключ дверь. Чем, кстати, был особенно недоволен Керенкер, который привык шляться по комнатам общаги, как кот, без стука. Придет, усядется за стол и, если в комнате что-нибудь едят или пьют, обязательно поможет. Если ничего не едят и не пьют и нет признаков, что это случится в ближайшее время, посидит три минуты и пойдет дальше… Через неделю студсовет накрыл нас с бутылками на столе во второй раз. На этот раз бутылок было уже три – две пивные и одна водочная. Сашка к водочной бутылке отношения не имел, на его совести была только пивная посуда. Он водку вообще не особенно любил, предпочитая пиво, неважно, разливное или бутылочное. Странно только, что пиво он любил, а человеком был не толстым, скорей даже, худощавым. А водку пил, конечно, но без любви. У Мирнова накануне в пятницу случился день рождения, и он разорился на бутылку «Столичной» за 4 рубля 12 копеек. Мы с Германсоном подарили ему складной туристический нож за 1 рубль 70 копеек и купили закуски в 23-м гастрономе, который располагался через дорогу от нашей общаги. Ну, если считать это закуской… Буханку хлеба, банку ставриды в масле, брикет холодца и четыре (знали, что будет Сашка) сырка «Дружба». Не посчитали только Керенкера, который со своим носом не мог не пронюхать о предстоящем событии и, конечно же, примкнул к нашей компании. От него отделаться не было никакой возможности, потому что он начал поздравлять Мирнова еще дня за три до дня рождения, а в сам день с утра густо клубился возле нашей двери. Сашка, поджидавший нас в нашей комнате, подарил Мирнову кипятильник и трехлитровую банку пива. Кипятильник, понятное дело, очень быстро, в стиле дрессированных учебников, растворился на общажных просторах. Мирнов, кипя возмущением и без кипятильника, оббежал всю общагу и принес откуда-то два других кипятильника, неисправных. Они долго потом валялись у нас на столе, пока кто-то не выбросил. А тот, новый, так и пропал… …Если бы студсовет проверил нашу комнату в пятницу вечером, то в субботу мы уже паковали бы чемоданы. А так… В субботу утром мы проснулись и пошли на лекцию. Какая-то сволочь придумала лекции в нашем институте начинать в 7:30 утра, поэтому просыпались трудно, хотя вечером кто-то из нас завел будильник. Эти будильники… Вечером, заводя этот механизм, мы убеждены, что будильник – очень полезное устройство, а утром, когда он звонит, бьем по нему кулаком, жалея, что под рукой нет молотка. В субботу ненависть к будильнику, который добросовестно старался отправить нас на учебу, достигла пиковых значений. Германсон, на прикроватной тумбочке которого стоял этот звонарь, не открывая глаз, зверскими ударами пытался попасть по кнопке будильника, но не попал даже по будильнику, не говоря уж о кнопке. Лупил по тумбочке. Ни в чем не повинная тумбочка затряслась под этими ударами, а будильник – со страху, наверное, – свалился на пол и звонил оттуда, но уже каким-то не своим голосом. Германсон, страшно ругаясь, но по-прежнему не открывая глаз, принялся шарить по полу, нащупал будильник и прихлопнул его, как муху. Будильник что-то там у себя повредил при падении, и с тех пор стал звонить не в то время, которое мы устанавливали, а когда ему вздумается. Раза по три за сутки, из них не реже двух раз ночью. Выбросили мы его, по-моему, в одно время с кипятильниками. Или нет, кажется, сначала Керенкеру подарили, а уже он его через неделю выбросил…

В общем, проснулись мы с чувством глубокой неприязни к окружающему миру, и то потому, что Сашка, ночевавший в Керенкерской комнате (там кто-то уехал на выходные домой), долго барабанил в дверь. Через дверь он утверждал, что у нас есть две бутылки пива, которые он специально вчера оставил на утро, чтобы его опухшая голова вернулась в свой обычный объем. Разбудить он нас разбудил, но вставать и идти открывать дверь никому не хотелось. Поэтому, не вставая, Германсон крикнул ему, что никаких бутылок вчера не было вообще, а была только банка пива, которая уже не только высохла, но даже успела покрыться изнутри паутиной. Обычные пауки такую паутину ткали бы дня три, а наши Ивановские уложились за ночь. Текстильный край, знаете ли… Сашка, как дятел, продолжал долбить дверь, и пришлось вставать. Сашка ворвался в комнату, залез в наш шкаф и вытащил оттуда две бутылки пива. Потом с тихим стоном открыл одну из них зубами и заглотил содержимое, будто прибыл к нам прямиком из недельного пешего тура по Сахаре. Хорошо еще Германсон успел вырвать у него вторую. Мирнов на бульканье попытался открыть глаза, не смог и тогда звуком трущихся друг о друга железяк проскрежетал:

– Подайте глоток бывшему имениннику. Это в расшифровке так, а скрежетал, конечно, он неразборчиво. Германсон посмотрел на меня, на бутылку и, добрая душа, протянул бутылку Мирнову…

Может показаться странным, что нас, пятерых здоровых парней, так развезло с бутылки водки и банки пива, но потом, когда разрозненные эпизоды (один одно вспомнит, другой другое) начали понемногу складываться в картину, то стало понятно, что бутылка водки – это было только самое начало. Сколько их всего было, бутылок водки и вина, сосчитать оказалось невозможным делом. Они каким-то образом оказывались на нашем столе, хотя никто не помнил, чтобы кто-то ходил в гастроном за добавкой. Самым неприятным в нашем банкете было то, что, похоже, к ночи размах празднования перерос наше крыло и выплеснулся на сопредельные участки общаги. Тревожно мы перебирали в памяти наиболее звонкие моменты прошедшего вечера, стараясь понять, пронюхал ли студсовет про наш праздник и, если да, то как нам себя вести. Покаяться, свалить все на Сашку или идти в отказ, мол, знать ничего не знаем, ведать не ведаем. Бывший именинник Мирнов так и не поехал на лекции, а мы с Германсоном с раскалывающимися головами поехали. Отоспались там на верхних рядах, часам к 11 ожили и к обеду вернулись в общагу. Наши оптимистические ожидания, что, может, не все знают про вчерашний праздник, не оправдались. Часов в 9 утра в комнату нагрянула комиссия студсовета с его председателем Аликом Симоняном и комендантом Белкиной. Кроме бутылок, выросших числом с прошлого раза до трех, комиссия зафиксировала блаженно спящих Мирнова и Сашку, благо дверь в комнату была не заперта… Надо отдать должное Сашке. Даже не пришлось валить все на него, он сам все взял на себя. Да, день рождения был у Мирнова, который понуро сидел на своей кровати, но пил он, Сашка, один. Почему тогда у Мирнова вид как у привокзального бомжа и шлейф от него в радиусе трех метров бьет такой, что нельзя спичку зажечь – вспыхнет? Так он простудился и только что выпил микстуру. Потому и в школу не пошел. Те двое, Германсон и Семенов, в школу пошли, а Мирнов болеет. А он, Сашка, за ним ухаживает. Наше крыло вчера вибрировало? Не, не слыхал. Кто я вообще такой? Друг комнаты. Никого он, понятное дело, не растрогал, хотя, как заметил Мирнов, наезжал один только Симонян, остальные молчали. Впрочем, эти молчуны у него вышколены, свистнет – через обруч прыгают. Как бы то ни было, нашу комнату вызвали на внеочередное заседание студсовета на ближайший понедельник…

…Итак, понедельник. Инквизиция собралась в красной комнате, в которой в обычные дни стоял телевизор, а по субботам его куда-то выносили и устраивали дискотеку. Время было вечернее, 19:00. Мы опасались, что этот трибунал устроили только для пятой комнаты, но и кроме нас там было комнат шесть-семь, причем пара женских. Пока общались с другими изгоями, ожидая вызова студсовета, узнали еще одну неприятную новость. Вроде бы, декан факультета Пыжов потребовал изыскать в нашем общежитии две комнаты. Причины назывались разные: то ли для вселения в них каких-то блатных, то ли для хозяйственных нужд. Эта новость никого не вдохновила… Нас вызвали первыми. Это опять немного напрягло, что-то в этом было намекающее на нашу неисправимость, но потом Германсон, включивший логику, предположил, что просто среди разгильдяев наша пятая комната по номеру идет первой. Мы зашли в комнату, огляделись. У телевизора стояла пара столов, за которыми сидели члены студенческого совета во главе с Симоняном. Их было пять или шесть. Симонян, с виду злой, как медведь-шатун, сидел в центре и злодейски (на наш взгляд) хмурился. Сбоку одного из столов сидел замдекана Марк Романович Шингарев и улыбался. Он всегда улыбался. Говорят, что с этой улыбкой за 30 лет он выгнал из института больше студентов, чем там училось на текущий момент. Ходили байки, что целые подразделения Советской Армии комплектовались отчисленными Марком студентами, и если бы боеспособность армии хоть сколько нибудь зависела от умения солдат вычислять интегралы, эти подразделения были бы наиболее боеспособными. Рядом с Марком сидела Белкина и задумчиво смотрела мимо нас. Не хмурилась, не улыбалась, просто смотрела сквозь. Возможно, в ее жизни намечалась очередная перемена, а тут мы со своими детскими проблемами…

Перед столами стояли три пустых стула, и мы сообразили, что эти стулья для нас. Стулья уже неплохо, а то ведь могли предложить нам и постоять. Но со стульями было как-то цивилизованней, что ли.

– Присаживайтесь, – хмуро предложил нам Симонян. – Разговор будет непростой.

Честно говоря, на простой разговор мы и не рассчитывали, и устремились к стульям. Минута нам потребовалась, чтобы на них угнездиться. Может показаться, что это многовато, но нас никто не подгонял. Кроме того, некоторое время мы на этих стульях ерзали, будто под ними развели костер. Дождавшись тишины, Симонян открыл заседание. Коротко, но емко и убедительно он охарактеризовал присутствующих здесь жильцов пятой комнаты как злостных рецидивистов. Они (мы), возможно, думают, что их вызвали первыми, потому что номер их комнаты идет первым среди других приглашенных комнат, но они ошибаются. Первыми они вызваны потому, что они первые бяки общежития. Если в общежитии где-то что-то происходит плохое, в трех случаях из четырех это устроили они (мы). Они и сами по себе крайне опасные типы, но у них еще есть жуликоватый дружок по имени Сашка, который, ожидая почему-то в их комнате повестку в армию, приобрел здесь сомнительную славу пивного короля. С первых дней они (мы), пользуясь доверчивостью деканата, проникли в общагу, ни на минуту не прекращали своей подрывной деятельности, разлагая личным примером наименее устойчивые в психологическом отношении студенческие массы. То, во что мы превратили комнату, которая хоть и раньше никогда не была среди лучших образцов жилых помещений, но все-же считалась пригодной для жизни… «Да… о чем это я?.. Да…» То, во что мы превратили комнату, нужно прямо признать вертепом. Потому что назвать этот вертеп комнатой для проживания советского студента язык не поворачивается. Пьянство, дебоши, попрание норм студенческого общежития – это наша повседневная деятельность, которую необходимо пресечь, и как можно скорее. И не только по причинам, вышеизложенным, но и… Тут Симонян сделал мхатовскую паузу и сообщил присутствующим, что в настоящее время стоит вопрос о предоставлении 2-х комнат данного общежития 2-м молодым специалистам, закончившим наш ВУЗ и принятым на работу в качестве преподавателей. А поскольку общага не резиновая, то комнаты можно только у кого-нибудь отобрать. Лучше, если у таких, как мы.

– А вы нас ни с кем не путаете? – раздался голос Мирнова.

Тишина, наступившая вслед за этим заявлением, напугала нас самих. Все изумленно уставились на нашу троицу, словно мы перед расстрелом потребовали застраховать нас от наводнения.

– А вас можно с кем-то спутать? – холодно поинтересовался Симонян.

– Значит можно, если вы рассказываете про нас эти небылицы, – сказал Германсон. – Ясно, что в нашем отношении вы просто пользуетесь устарелыми стереотипами. Несколько недоразумений превратили нас в монстров. А на деле мы обычные студенты, не лучше, но и не хуже остальных. Кстати, насчет комнаты… Вы, вероятно давно к нам не заходили, раз пользуетесь такими клише, как «вертеп»…

– А что нам мешает зайти к ним прямо сейчас? – спросил Марк, оборачиваясь к членам студсовета. – Я полагаю, времени это займет не больше минуты.

– Марк Романович, – Симонян сверкал черными глазами. – В общежитии нет другой комнаты, в которой мы бывали бы чаще, чем у них!

– Возможно, – согласился Марк. – Но мы здесь ставим вопрос об их дальнейшем проживании в этом общежитии, давайте учитывать все факторы, в том числе и те, на которые они ссылаются. Если это обман, то через минуту разговор с ними закончим. А если нет…

– У нас просто нет времени заново обходить те комнаты, которые мы вызвали на это заседание, – упирался Симонян.

– Это плохо, – огорчился Марк. – Комнаты нужно было обязательно обойти перед заседанием. Симонян побагровел.

– Я сейчас опишу вам пятую комнату, а потом мы пойдем и сравним то, что я вам рассказал, с тем, что вы увидите. Уверяю вас, что в моем изложении комната будет гораздо привлекательнее, чем на самом деле. Значит, так. Пойдем сверху вниз. На окнах, гардинах и шторах у них висит живописная паутина, метр на метр, толщина выдержит бегемота, не знаю, что там у них за пауки, но удивляюсь, как они сами в нее не попадаются. На потолке лампочка Ильича без плафона, от грязи практически комнату не освещает. Да, еще к потолку. Он у них черный, будто эти студенты ходят не по полу, а по потолку. Как мухи. Обои у них полуободранные. Цвет обоев еще летом был бежевый, а теперь это целая палитра цветов. Так, полки, стол, шкаф и стулья они, конечно, не успели разрушить, но использование этих предметов мебели у них ориентировано не на учебные или бытовые принадлежности, а на складирование пивных бутылок. Это если вкратце…

– Насчет лампочек и плафонов, – уточнил я. – Это наша проблема?

– Лампочки подлежат замене по мере их перегорания, – Белкина сфокусировала взгляд на нашей тройке. – Плафоны закупим и, где их нет, установим.

– Я не об этом, – недовольно сказал Симонян. – Никто не заставляет вас покупать плафоны и лампочки, но следить за комнатным оборудованием вы обязаны.

– Мы ходим по кругу, – заметил Марк. – Пошли в эту легендарную комнату. Пятая, кажется.

– С вашего разрешения, я не пойду, – отказался Симонян. – А то еще скажут, что я предвзято к ним отношусь.

Марк с некоторым удивлением посмотрел на него и поднялся.

– Как знаете, – сухо сказал он. – Я думаю, что достаточно будет одного-двух членов студсовета. Ну, и я взгляну…

Ключ от нашей комнаты был у меня, поэтому я поднялся со своего стула и вышел первым в коридор. Марк и два студсоветника, имена которых моя память не сохранила, вышли следом. Бяки помельче, чем мы, томящиеся в коридоре в ожидании своей очереди, встрепенулись, увидев выходящую процессию. Встрепенулись и испуганно вытаращились на нас. Возможно, они решили, что теперь «выпинывают» из общаги по одному, и меня повели собирать манатки. А конвой – чтобы не сбежал…

Шли недолго. Что там идти? В другое крыло этажа. Открыл дверь, сам вошел первым и зажег свет. Делегаты зашли за мной и остановились у входа. Ну, а если бы не остановились, я бы их остановил, а то куда с нечищеными ботами… У нас ковровая дорожка, как в Кремле, все блестит и сверкает. Я притормозил у большого настенного зеркала, взял расческу и причесался. Потом обернулся и посмотрел на Марка. Он с удивлением разглядывал комнату, в которую, по моему разумению, не стыдно было бы заселить даже принца Уэльского, забреди он в наши края. Я дождался, когда взгляды Марка и подручных Симоняна упадут на вазу с тремя малиновыми георгинами, которую мы поставили на прикроватную тумбочку Мирнова, и дружески им улыбнулся. За этими георгинами я вчера специально ездил к Витьке, и в нашем плане психологической войны против Симоняна они должны были сыграть роль контрольного выстрела в голову. Жаль, что Симонян улизнул. – Добро пожаловать в вертеп, – радушно сказал я. Улыбка Марка несколько потускнела, хотя и не исчезла совсем.

– Я вижу, ваш руководитель студсовета общежития несколько преувеличил масштабы разрухи в этой комнате, – медленно сказал он. – Во всяком случае, я и сам бы не отказался пожить здесь тридцать лет назад. Это обои такие?

– Не совсем, – пояснил я. – Листы бумаги, выкрашенные акварелью… – Понятно, – Марк повернулся к двери и пошел обратно.

Ребята из студсовета защелкнули обратно отвисшие челюсти и уставились на меня.

– Слушай, а когда вы успели все это провернуть? – спросил один из них. – Ведь еще в пятницу тут можно было снимать фильм о последствиях ядерной войны.

– Тут какая-то путаница, – пожал плечами я. – Давно уже. Даже немного надоело, подумываем сменить интерьер.

– Угу, – пробурчал второй. – Когда припрет, и не такое провернешь… Когда мы вернулись к месту аутодафе, у Симоняна был вид человека, который только что достоверно узнал, что в нашей общаге живут пришельцы с Альфы Центавра.

…Теперь отмотаю пленку обратно к субботе. Поскольку нам и без гадалки стало ясно, что ситуация не просто подгорает, а горит, как пионерский костер, нужно было что-то предпринимать, чтобы пятую комнату не заселили другими жильцами. Мы разработали план, который принялись претворять в жизнь немедленно, ведь обратный отсчет времени был уже запущен… В плане единственным пунктом стояло создание нового облика комнаты. Вчетвером (трое плюс Сашка) мы выдраили комнату, включая паутину над гардинами, которая, как упрекнул нас Керенкер, висела там с хим-теховских времен, никого не трогала и уж точно не устраивала пьянки. Он зашел к нам за кипятильником, на что Мирнов трагическим голосом сообщил ему, что новый кипятильник исчез, но он может предложить любой из двух неисправных. Отклонив это в высшей степени любезное предложение, Керенкер уселся на мою кровать и принялся наблюдать за процессом преображения комнаты, сопровождая его своими советами, которые мы пропускали мимо ушей. Вечером в субботу мы покрасили в комнате полы, поэтому ночевали где придется, в том числе и в шестой комнате у Керенкера. Он не сильно обрадовался и даже возражал, но его возражения во внимание приняты не были. Там ночевали Андрюхи, а я на 4-м этаже в комнате, где жили ребята из нашей группы, Серега Калакин, Славка Крылов и Андрей Кудряшов. Все они разъехались по своим Вичугам, и комната досталась мне целиком. Позвал Мирнова и Германсона к себе, мол, ну его, этого нытика Керенкера, но у них там сложился преферанс, и до утра они резались в карты. В воскресенье мы переклеили обои. Вернее, вместо обоев Андрюхи предложили другой вид интерьера. Мы купили три пачки бумаги стандартного формата А-4, покрасили ее с одной стороны в красный цвет и наклеили поверх обоев. Комната сразу приобрела вид пыточного застенка, но что-то, берущее за душу, в этом было. Потом пошли в универмаг на проспекте Ленина, что напротив кинотеатра «Центральный», и купили там зеркало, гардину и два настенных коврика, один из которых повесили над моей кроватью, другой над кроватью Мирнова. Ну, а над кроватью Германсона висело окно. Сашка тоже внес лепту в комнатные обновы, он принес небольшую ковровую дорожку, которую мы расстелили на полу, когда пол высох. Благодаря ей комната сразу приобрела вид апартаментов. Это еще не все. Там же в универмаге мы разорились на репродукцию картины Шишкина «Утро в сосновом лесу» в рамке из красивого багета. Довершала новый интерьер комнаты люстра. Ну, люстра не люстра, но плафон, хоть и незатейливый, теперь висел вместо голой лампочки. Лампочка, кстати, вполне чистая была, это Симонян приврал. В ночь на понедельник ближе к полуночи мы принялись приколачивать зеркало, гардину, коврики и картины на отведенные им места. На стук прибежал Керенкер и, затравленно глядя на наш трудовой энтузиазм, простонал, что только сейчас осознал, как счастливо прожил первые 19 лет своей жизни. Потому что нас в его жизни до этого не было.

…На какой-то период пятая комната стала самой популярной в общаге, причем популярность эта приняла формы паломничества. Народ под правдоподобными и не очень предлогами принялся ходить в нашу комнату. В день бывало до 10 человек, пришедших одолжить кипятильник. Мы уже подумывали написать на двери объявление, что кипятильника у нас нет, котенка нам не надо, а время можно узнать по часам на вахте. Или, может, установить приемные дни и часы? А то за неделю у нас перебывала вся общага. Удивляло, что некоторых посетителей мы принимали даже не по разу. Что они рассчитывали у нас обнаружить, приходя во второй раз? Не был у нас только один человек – Симонян. Такая идиллия продолжалась с вечера понедельника до ближайшей субботы, и идиллией нашу жизнь я назвал отчасти из-за того, что всю неделю у нас не было Сашки. А в субботу он пришел. Пришел не обычным способом, через дверь, а постучал в окно. Мы только проснулись и, как осенние мухи, бродили по комнате, собираясь на лекции. Сашка побарабанил в окно, и Мирнов, выглянув за штору, открыл одну створку. Сашка ловко вскарабкался на подоконник и спрыгнул на пол. – Полина не пропустила, – пояснил он усложненный способ своего появления в нашей комнате, – сказала, что меня велено не пущать ни под каким видом, – он поставил на стол свою звякающую сумку, уселся на стул и достал из кармана куртки небольшую бумажку белого цвета.

– Вот она, зараза! – он шлепнул бумажку на стол и засмеялся. Мы подошли к столу и стали рассматривать заразу с разных ракурсов. Это была повестка из военкомата о том, что призывник Хасидович Александр Николаевич обязан прибыть на призывную комиссию 2 ноября 1981 года.

– Дождался, значит, – Германсон взял повестку в руки, повертел ее и вернул Сашке. – Сразу заберут, что ли?

– Точно не знаю, но вряд ли, – Сашка засунул повестку обратно в карман куртки. – Ребята говорят, после призывной еще будет время, – он помолчал немного, глядя, как мы одеваемся.

– Сегодня гуляем! – вдруг объявил он. Потом, глядя на наши вытянувшиеся лица, добавил: – Да не тряситесь вы так. В кабаке гуляем, не здесь…

Вечером в ресторане «Россия», который располагался в гостинице «Советской», что на проспекте Ленина, мы провожали Сашку в армию. Нас было человек десять, Сашкиных друзей. Из студентов были только мы с Адрюхами и Паша Балин из нашей 12-й группы. Я не стал уточнять, откуда он знает Сашку, и не скрашивал ли и у него Сашка ожидание призыва в армию. Ничего особенно интересного в этих проводах не было. Кто хотел пить – пил, кто не хотел – не пил. Посидели чинно и благородно. Всего пару раз дело доходило до драк с другими отдыхающими. Сашка устраивал, конечно. Ему стало казаться, что в этот прощальный вечер все девушки должны быть с ним по первому зову. Ребятам, с которыми эти девушки пришли в ресторан, это не понравилось, и, если бы не мы, Сашкина физиономия сильно бы отличалась от фото в военном билете. Впрочем, ничего серьезного…

В воскресенье утром… Ну, как утром? Часов в 11 – нагрянул Симонян со своим дрессированным студсоветом. Невероятно, но опять с ними был Марк Романович Шингарев, наш замдекана по младшим курсам. Нам стало казаться, что он вообще из общаги не уходит. Интерьер нашей комнаты на момент появления комиссии выглядел так. Все валялись на своих кроватях. Я читал библиотечную книжку, ясное дело, не учебник, по воскресеньям учебники читать – это перебор, но интереса она у меня не вызвала, и я собирался швырнуть ее в сторону. Германсон читал недельной свежести «Советский спорт». Мирнов то дремал, то начинал ругать Сашку, что он своим грохотом не дает ему спокою. Сашка сидел за столом и играл сам с собой в Чапаева. Напомню, что игра нашего детства «Чапаев» игралась шашками. Нужно было щелчком по своей шашке снести как можно больше шашек противника. У кого на доске шашки остались, тот выиграл, у кого не осталось – проиграл. Но шашек у нас не было, на что Сашка мудро сказал: «Хоть шашки, хоть шахматы, хоть домино – один хрен». И стал играть в Чапаева шахматами. Щелкнет по королю белых, потом по ферзю черных – тем и развлекался. К появлению гостей у него на доске оставались по три фигуры с обеих сторон, причем нигде не было королей… Ну, и главное: на столе, конечно же, стоял, можно сказать, опознавательный символ нашей комнаты – бутылка пива. Только на этот раз не пустая, а неоткупоренная еще бутылка «Жигулевского». Теперь представьте, что вы входите в чужую комнату. Представили? На кого или на что вы взглянете в первую очередь? На обитателей комнаты или, может, под ноги, чтобы не споткнуться в незнакомом месте? А может, как настаивают дизайнеры, вы первым делом кинете взор в правый верхний угол? Вариантов много, но эти четверо, Марк, Симонян и два его подручных, немедленно уставились на эту бутылку и, даже если бы Сашка был игуаной, а бутылка мошкой, он все равно бы не успел незаметно слизнуть бутылку со стола. Хотя игуанам, говорят, доли секунды хватает…

«Откуда она там взялась, эта бутылка?» – думал я. Утром, когда ходили на завтрак, ничего там не стояло, когда вернулись – тоже. Потом, когда пришел Сашка, мы растеклись по кроватям и были уверены, что у нас на столе ничего нет. Кроме шахмат и Чапаева.

– Я знал, что они попадутся! – торжествующе воскликнул Симонян. – Пятая комната и пиво – слова-синонимы! Мы поднялись со своих лежбищ и тоже вытаращились на пивную бутылку.

– Это и есть их легендарный товарищ? – спросил у кого-то Марк, кивнув на Сашку.

– Он самый, – подтвердил Симонян, – ждет здесь армию, только армия его что-то не зовет.

– Через три дня иду служить, – рявкнул Сашка, взял бутылку и спрятал в карман своей куртки, – бутылка моя, – после этого встал и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Гости, толкаясь, бродили по комнате и поглядывали на нас. Теперь, когда призрак бутылки исчез, мы задышали свободней. А что? Мы были трезвые, следов бытового пьянства в комнате не наблюдалось. Даже шахматы – признак некоторого интеллекта – стояли на столе.

– Вы играете в шахматы? – спросил Марк. – На каком уровне?

– Сейчас я докажу вам, что эти пивоманы к шахматам никакого отношения не имеют! – крикнул Симонян. – Вы знаете, что я немного играю в эту игру. Не очень хорошо, но достаточно. Предлагаю пари. Я играю партию с любым из этих ребят и, если будет хотя бы ничья, сниму перед ними шляпу. А если выиграю, вы поймете, что шахматы у них – просто муляж! Идет?

– Идет, – ответил Германсон и подошел к столу. – Нам тоже интересно, муляж наши шахматы или нет.

Гости сгрудились возле стола, который пришлось выдвинуть на середину комнаты, чтобы участники партии могли сидеть друг напротив друга. Германсон быстро расставил фигуры, Симонян чуть медлил, больше поглядывая на Андрея, чем на шахматы. Видно, у него стали возникать какие-то смутные подозрения насчет муляжа шахмат. Андрею по жребию достался белый цвет, и он двинул пешку е2-е4. Симонян ответил движением своей пешки – с7-с6.

– Защиту Каро-Канн играешь? – хмыкнул Андрей. – Ну-ну.

– Чего? – упавшим голосом отозвался Симонян. Марк, стоявший рядом с Андреем, внимательно посмотрел на него, потом на Симоняна и покачал головой.

– Такой дебют называется защита Каро-Канн, – добродушно пояснил Германсон и двинул коня на с3. Симонян думал минут пять и ответил пешкой d7-d5. Андрей немедленно выдвинул второго коня на f3. Симонян «съел» своей пешкой пешку Андрея на е4, который в свою очередь забрал пешку Симоняна конем с3-е4 и, улыбаясь, похвалил Симоняна.

– Неплохо, прямо по учебнику.

Симонян, не отвечая, напряженно смотрел на доску. После еще пятиминутного размышления он двинул своего коня с в8 на d7. Андрей с той же доброй улыбкой выдвинул ферзя на е2 и посмотрел на соперника. Тот, обхватив голову руками, сверлил глазами шахматную доску. Капли пота появились у него на лбу, хотя у нас было не так уж и жарко. Прошло несколько минут, а Симонян никак не мог сделать следующий ход.

– Альберт, время, – недовольно сказал Марк.

– Да-да, – пробормотал Симонян и двинул второго коня с g8 на f6. Андрей засмеялся и послал коня с е4 на d6.

– Вам мат, сэр, – сказал он. Симонян, ставший багровым, хмуро смотрел на доску. Марк и остальные гости склонились над доской, словно на тех позициях, с которых они смотрели игру до этого, мат было не разглядеть.

– Это ловушка Алехина на шестом ходу, – сообщил Германсон, вставая, – он впервые применил ее в 1935 году в игре с Монером, а потом достаточно часто использовал, когда черные играли защиту Каро-Канн. Понятно, что против не очень сильных противников.

Симонян угрюмо молчал. Остальные, включая Марка, сдержано улыбались. – Может, еще партию? – предложил я. – Со мной?

Не дожидаясь ответа, я уселся напротив Симоняна и принялся расставлять фигуры.

– Наверное, вторая партия не обязательна? – тактично спросил Марк. К этому моменту Симонян уже успокоился, поднялся и нашел в себе силы сказать:

– Я был неправ. Приношу свои извинения.

– Ты сильный шахматист, – вынес вердикт Марк, улыбаясь своей знаменитой, шириной с километр, улыбкой.

– Не очень, – пожал плечами Германсон. – Средний. Всего лишь первый разряд. Симонян вздрогнул и пошел к выходу. Марк пожал нам руки и пошел за ним. Остальные тоже…

Часы «Slava»

Эти часы давно надо было отдать в ремонт. Это я про свои наручные часы «Slava» рассказываю. Весь последний месяц они капризничали, и чем дальше, тем больше. Конечно, я и сам пробовал их починить: и тряс, и к уху прикладывал. Отстают, хоть тресни. Как-то на днях я даже из-за них опоздал вечером в столовку в цокольном этаже общежития и остался голодным, потому что печенинка, которую я нашел в нашем комнатном шкафу и которой поужинал, была такая крохотная, что ее можно было не кроша скормить аквариумным рыбкам. Опаздывать я вообще не люблю, и обычно со мной это не случается. У нас в 12-й группе Витька есть по таким делам. Если не корчить из себя крутого, то «Slava» были часы как часы, не «Rolex», понятно, но время показывали то, какое было на самом деле. И вот с месяц назад я стал замечать, что отстают мои часы от жизни, как будто решили: тише едешь – дальше будешь. На полчаса в сутки стали отставать. А я не настолько слился с природой, чтобы, как, к примеру, зверобой Натти Бампо, узнавать время по солнцу. Да и край у нас не тот, где по солнцу можно что-нибудь определить. Очень уж редко оно нас радует своим присутствием на небосклоне. За год набирается дней семьдесят солнечных, не больше. Остальные двести девяносто пять пасмурные или дождливые. Дождливые дни – это еще не худший вариант, но только если бы мы находились в Южной Америке. Возьмем для наглядного пособия… Ну хотя бы Бразилию. В Бразилии, говорят, время определяют по дождям, которые там идут строго в определенное время. Ну и нафига им часы? Если достаточно по первым каплям с неба узнать точное время и сказать жене: «Мария-Луиза, 15 часов прокапало, я на футбол». У нас дожди Бразильской пунктуальностью не обладают – идут, когда им вздумается, мокрые и холодные, и чаще всего тогда, когда ты без зонта и капюшона… Ну и как тут без часов выжить и везде успеть? Если все у нас расписано по часам и минутам: когда просыпаться, когда на завтрак бежать, когда занятия в институте начинаются и, главное, когда заканчиваются. Без часов труба. С того дня, когда мне стало окончательно ясно, что визит в часовую мастерскую неизбежен, до дня, когда я туда направился, прошла неделя. Так уж сложилось. Часы я в последнее время носил не на левом запястье, а держал в прикроватной тумбочке в комнате общаги, чтобы они меня не сбивали с толку. Всю эту неделю я пытался жить по своим биологическим часам, которые, как утверждают люди, называемые учеными, есть у каждого человека. Впрочем, если такие часы и вправду у людей есть, то у меня эти часы опять не «Rolex», а по-прежнему «Slava». Иначе как объяснить, что лекция, по моим биологическим часам, уже минут 15 как должна закончиться, а препод продолжает что-то бубнить с кафедры. Или биологическая «Slava» утром у меня показывает еще только шесть часов ноль минут, а Мирнов с Германсоном, уже одетые в пальто, у двери спрашивают, почему я не иду на занятия…

Мне все время что-то мешало зайти в часовую мастерскую. Сначала незнание, где эти мастерские есть в городе. Ну, это ладно, это проблема небольшая. Тем более что абориген Витька сказал: этих мастерских в Иванове по три на квадратный метр. Больше, чем часов у населения. Просто сидят друг у друга на головах и клянчат у прохожих часы для ремонта. Правда, когда я попросил пару адресов поближе к нашей общаге, желательно вообще, чтобы из окна комнаты протянуть руку и отдать часы в починку (раз уж их так много), Витька вспомнил только два адреса: в «Доме быта» и в «Пассаже». Дом быта был тот, что на Фридриха. Так в Иванове народ называл проспект Фридриха Энгельса, который сейчас переименовался в Шереметевский проспект. «Дом», кстати, до сего дня стоит в том же виде, что в 80-е годы, правда, быта там давно уже нет. Ни в «Дом быта», ни в «Пассаж», что на улице Смирнова, тащиться не хотелось – далековато. И стоят в стороне от наших навигационных путей, мимо не ходим. Потом учеба сильно мешала. Она и так-то мешает студентам жить, а тут еще такая неделя выдалась – сплошные семинары да лабы. «Лабы» на студенческом сленге – лабораторные занятия. Они, такая уж это зараза была, больше всего донимали нас, студентов-первокурсников. В этих лабах, если что-нибудь накосячишь, то все… снимай панаму…

В этот раз мы с Витькой и Юркой Кулешовым, по мнению препода, уничтожили конденсатор на лабораторной работе по физике, и пришлось нам должок отрабатывать. Мы с Витькой и Юрой были категорически не согласны с такой оценкой наших действий в ходе лабы, но мнение доцента перевесило наши объединенные студенческие мнения, как гранитная глыба перевешивает кучку тополиного пуха. Лабораторная работа была по теме «Определение емкости электрического конденсатора». Конденсатор, если кто далек от физики, это такая пипка вроде пузырька с двумя проводочками. В электрической цепи он нужен, чтобы накапливать и тут же отдавать электрический заряд. Емкость конденсатора – это его основная характеристика, говорящая о том, какой величины заряд он может у себя аккумулировать. Это так если кратко, для чайников. На лабе группа делилась на группки, в зависимости от количества рабочих мест и личных предпочтений. Обычно мы сбивались в стаю из трех-четырех человек: я, Витька и Юра Кулешов. Если было четвертое место, добавляли кого-нибудь из девчонок. В нашей группе их было восемь, и преподаватели на лабах ни в коем случае не допускали женских группировок, с доказательным основанием полагая, что в этом случае риски аварий вырастают в разы. Наши девчонки славились своей способностью устроить короткое замыкание даже в простейшей электрической цепи. Но в этот раз мы действовали втроем, и на девчонок угробленный кондер свалить не удалось. Собрали цепь, позвали препода, он бегло глянул и кивнул, мол, можно. Замкнуть цепь доверили Кулешову, чтобы хоть чем-нибудь его занять, а то, пока мы с Витькой цепь собирали, он в основном глазел по сторонам да дельными советами мешал сидящей рядом другой стае из Груздева, Василискова и Перфильевой заниматься своей работой. Юра отважно повернул клавишу реле, и цепь запиталась. После этого он счел свой вклад в работу внесенным и отодвинулся в сторону. Витька регулятором установил в цепи напряжение, я записал величину напряжения в таблицу и сказал Юрке:

– Врубай конденсатор.

– А где он тут? – опасливо спросил Юрка, не двигаясь с места.

– Понятно, – сказал Витька и подключил к цепи конденсатор, соединенный с цепью параллельно. После этого мы с Витькой уставились на микроамперметр. А он, гад, не показывал ничего, вернее, показывал ноль. Юра подобрался поближе и тоже стал разглядывать микроамперметр.

– Ну что? – спросил он, переведя взгляд на нас с Витькой.

– Ничего, как видишь, – ответил я и разомкнул цепь. Потом позвал препода к нашему столу. Тот нехотя подошел, пару секунд рассматривал наше творение и недовольно нахмурился.

– Ну? – сказал он. – Вам что, отмашка нужна? Включайте.

Витька повернул реле. Микроамперметр не шелохнулся.

– Угробили конденсатор, – после небольшой паузы определил препод. – Молодцы. Всем по Нобелевской премии.

Мы пытались опротестовать этот вердикт предположением, что на момент проведения опыта конденсатор, возможно, был уже немножко «неживой», но я выше приводил сравнительную таблицу нашего и преподавательского весов, так что лабу нам не зачли. Хорошо еще, что препод согласился запустить нас к себе на следующий день с 16-й группой, а то задолженность подвисла бы. Подвисла у нас, а вынырнула бы в деканате, который ежемесячно проводил среди студентов-первачков что-то вроде классного часа по контролю успеваемости. Хорошо еще, что они не додумались родителей вызывать. А может, и вызывали, просто я не в курсе…

По окончании этой несчастной лабы мы с Витькой с горя пошли в пивной бар «Славянский» зализывать раны. Бар, название которого населением произносилось просто «Славянка», располагался недалеко от института, на улице Парижской Коммуны. Можно, конечно, было пойти на рынок на Рабочем поселке, где дислоцировалась еще одна точка по розливу пива, и похлебать янтарный напиток там. Точка была ближе, чем «Славянка», но наше горе было не той степени тяжести, чтобы пить пиво на улице в морозный январский вечер. Холодно. И туалета нет. Вернее, туалет был, но на другом конце рынка, а для людей, употребляющих пиво, этот фактор имеет значение. Юрка с нами не пошел. Сказал, что залижет раны дома самостоятельно крепким цейлонским чаем и музыкой группы «Бони М». Ну, вольному воля, спасенному рай…

Народу в баре было как всегда – не протолкнуться, и по меньшей мере две трети этого народа составляли студенты нашего ВУЗа. Мы вообще считали этот бар почти аудиторией института. Отмечали здесь дни рождений, начало и окончание сессий, провожали ребят в армию. Кружка пива здесь стоила 35 копеек, бутерброд с соленой щепкой, которую бармен называл килькой – 8 копеек. Были еще какие-то жутковатые пирожки с мясом и рисом, полакомиться которыми – нужно быть ну очень голодными. Стоили эти шедевры кулинарии копеек 20, не меньше. Мы с Витькой взяли по паре пива и один бутерброд. Больше двух кружек я никогда не брал, мне хватало. Я не особенный любитель пива, спокойно мог обойтись и без него, но более доступного для нищего студента алкоголя просто не было. Брали и водку, и даже коньяк, но повод для такого разорения должен был быть основательным. И уж никак не заваленная лабораторная работа. Витьке двух кружек было мало, он пиво любил, но его бюджет тогда был довольно скромен, и, прежде чем взять третью кружку, он всегда сначала сводил дебет с кредитом. В баре действовала хитрая система отпуска пива потребителю. Берешь пиво – значит, берешь и закуску. Хоть одну кружку, хоть сто – обязан закусить той отравой, которую предлагает бар. Мы это правило знали, не впервой сюда заплывали. Бутерброд, понятно, никто не ел, но, слава Богу, есть никого и не заставляли. А купить были обязаны… Мы отодвинули бутер подальше, чтобы не портил нам вид, и принялись за пиво. В баре все было как обычно. Пел Боярский о том, как тигры у ног его сели, у одного из столиков месили друг друга два синяка, ходил Ленин. Ленин, если кто забыл, в 80-е годы у нас все еще был почти иконой, что не мешало ребятам с коммерческой жилкой эксплуатировать его образ для собственных нужд. В Славянке это был мужчина, похожий на Ленина ростом и лысиной. Остальной реквизит – прищур, бородка и костюм с жилетом – добавляли к образу узнаваемые штрихи. Ленин в баре ничего не делал. Может, кто-либо, обыгрывай он образ известного человека рангом пониже, не гнушался бы и пиво доставлять от бармена на столик, получая за это процент от кружки, но не Ленин же. Все-таки вождь мирового пролетариата. Ленин просто ходил между столиков, митингов не проводил, на баррикады не звал, ничего не просил, вообще, кажется, рта не раскрывал. Иногда швартовался у столика с публикой поприличней и выпивал предложенную ему кружку пива. Причем всегда знал, где остановиться, спинным мозгом, наверное, чуял что, остановись он около ребят вроде нас с Витькой, никакого пива не получит… Спасибо не говорил, двух кружек за одним столиком не принимал, засовывал большие пальцы рук в жилетку, словно собирался сплясать еврейский танец 7-40, но не плясал, а уходил в подсобку. Через некоторое время появлялся опять… Я не стал бы описывать этот бар – что тут можно написать нового? Люди моего возраста все это помнят и без меня. Советский пивной бар… Если был хоть в одном из них – считай, был во всех. Просто, не зайди мы с Витькой в «Славянку» в тот вечер, не встретили бы говорящую собаку. Так что идем дальше. Мы не торопясь выпили пиво и пошли к выходу. Витькины часы показывали восемь вечера. Транспорт ходил вполне исправно, и мы прогулочным шагом направились по тротуару к остановке. От бара до остановки троллейбуса было довольно приличное расстояние, но дойти было можно. Летом мы вообще до Почтовой улицы ходили пешком. Там Витька садился в пятый трамвай, а я шагал в общагу. Летом, правда, теплее. Путь к остановке пролегал мимо строящегося многоквартирного дома с множеством разбросанных перед домом стройматериалов, причем стройплощадка почему-то была ничем не огороженной со стороны пешеходной дорожки. Площадка, конечно, освещалась, но пара лампочек только подчеркивала темноту. Строителей видно не было, да в это время с чего бы они там были? Кто охранял все это добро? Человеческая совесть. Да еще, может, 90-летний сторож, дремавший где-нибудь в сторожке…

– Ребята, выпить есть? – спросила собака, лежащая перед штабелем обрезной доски. Мы остановились, посмотрели на собаку, потом друг на друга.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил Витька.

– Нет, ничего, – ответил я, – только собака спросила, есть ли у нас выпить.

Собака грустно смотрела нас и, видно, ждала ответа.

– Нет, извини, – сказал Витька собаке.

– Жаль, – собака отвернулась и положила голову на лапы.

– У соседа тоже есть говорящая собака, – сообщил мне Витька, – но она разговаривает, только когда сосед в стельку… и не по-русски.

– Тебя как зовут? – спросил я. – Джек?

– Почему Джек? Что за стереотипы? Если лежу – значит сразу Джек. Феликс меня зовут, – собака посмотрела на нас укоризненно. Ну, Феликс так Феликс. Вполне себе собачье имя.

– Слышь, Феликс, может, тебе собачьего корма купить? – участливо спросил Витька. – Мы сейчас сбегаем в гастроном.

– Идите на х…, – выругался Феликс.– Купите собачьего корма и засуньте его себе в ж…

– Силен Фелька! Даже матом умеет, – одобрительно сказал Витька. На этом месте собака встала и потрусила куда-то к строящемуся дому, а голос продолжал сквернословить. Мы обошли штабель с другой стороны и увидели бомжеватого вида мужика в рваной фуфайке, лежащего на досках. И не холодно ему… А я уже было представил, как привожу в общагу говорящую собаку и церемонно знакомлю ее с вахтером Полиной Сергеевной. А потом она говорит, что, наверное, заработалась здесь, пора на пенсию…

…Во вторник в 14 часов мы разобрались с конденсатором. Получилось так, что нам даже не пришлось жертвовать семинаром по химии. Хотя собирались пожертвовать. Химичке мы наврали, что нас вызвали в деканат, и побежали в цокольный этаж Б-корпуса, где располагалась кафедра физики. И тут нам в кои веки повезло. Препод, увидев на пороге лаборатории наши физиономии, сообщил, что партия конденсаторов, один из которых как раз и отказался с нами сотрудничать, оказалась бракованной и он, препод, лабораторную работу нам засчитывает. Только на следующем занятии нам нужно будет оформить отчет. Ликуя, мы бросились обратно на семинар по химии. А там наш энтузиазм был потушен химичкой, которая, пожав плечами, сказала:

– Видно, вы разошлись с деканатом. Только сейчас оттуда за вами приходили. Ну, ничего, после занятия сходите еще раз.

Нас как ледяной водой облили. Это надо же так накаркать на самих себя! До этого дня я в деканате не был ни разу, если не считать трех минут в октябре месяце, когда я забегал туда за студенческим билетом. Витька и Юрка тоже без путеводителя деканат не найдут. И вот, когда мы возвестили химичке и части 12-й группы, чьи уши в тот миг были обращены в нашу сторону, что нас якобы вызывают в деканат, не прошло и 15 минут, как нас туда действительно вызвали. Так что не шутите с пространством, ребята. Там все слышно…

В девяти случаях из десяти в деканат вызывают не для того, чтобы погладить по головке и сказать, что ты молодец и гордость факультета, а наоборот, предупредить, что ты основной кандидат на вылет из института и военкомат уже интересовался твоим размером сапог. В десятом случае это будет что-нибудь нейтральное, вроде уточнения анкетных данных. Поэтому я стал перебирать все, что в последнее время происходило на свете с моим участием, могущее огорчить деканат, но ничего такого не припомнил. Ну да, были проблемы с некоторыми учебными дисциплинами, но не такие, чтобы деканат из-за этого делал мне козью морду. У нас есть ребята, у которых «хвосты» были пушистее, чем у кистеухих белок, и ничего. Вон они – сидят и радуются жизни. Юра с Витькой тоже явно напряглись, припоминая, где они могли наследить, но ясно было, что не узнаем, пока не придем туда… Химический семинар тянулся бесконечно долго. По моим биологическим часам, он уже дважды должен был начаться и закончиться, а химичка продолжала с садистской усмешкой вызывать к доске очередную жертву. Юрка успел получить двойку, а Витька с трудом вывернулся на тройку. До меня ход не дошел, а то, боюсь, пятерок рядом с моей фамилией в ее журнале не прибавилось бы…

Семинар через месяц наконец закончился, и мы, с трудом удерживаясь от галопа, пошли в деканат. Юрка без конца ныл, что химичка – стерва, потому что впаяла ему двояк, что физик – сволочь, потому что подсунул нам не те конденсаторы, и возмущался, почему до сих пор никто не догадался взорвать деканат. В деканате нас встретила молоденькая девушка по имени Татьяна. Их в деканате было две. Другую, что постарше, звали Светлана. Светлана, не обращая на нас внимания, копалась в бумагах, а Татьяна, сдвинув брови, грозно спросила, где нас носило.

– На занятиях. Мы, знаете ли, учимся, – с достоинством ответил Юра. Он перед дверью деканата преобразился. Выпрямился, приклеил к губам предупредительно-вежливую улыбу, ладонью зачесал светлые волосы назад и стал тем, кем, в общем-то, и был – интеллигентным парнем из хорошей семьи с традициями.

– На вас жалоба поступила, – строго сказала Татьяна, – декану.

– На нас троих? – уточнил я.

– Да.

– Мило, – оценил я. – От кого?

– Читайте, – Татьяна, оглянувшись на дверь декана, протянула нам листок бумаги, – только не вслух.

Я взял листок, ребята сгрудились возле меня и стали читать. Это была докладная от Горбуновой Полины Сергеевны, дежурного вахтера общежития ПТЭФ. Там излагались события прошедшей субботы, а именно вечерней ее части. Вечером около 18 часов в общежитие прибыли два студента 12-й группы Мырс и Кулешадзе (как потом выяснилось из их беседы). Целью прибытия они назвали студента той же группы Семенова из пятой комнаты. При этом сдать на вахту документы, удостоверяющие их личности, они отказались, говоря, что кто-то вот так сдал документ на вахту, а потом документ пропал. «После моего отказа в их допуске на территорию общежития студенты Мырс и Кулешадзе общежитие покинули, но по зафиксированным мной их голосам в пятой комнате спустя пять минут стало понятно, что они все же проникли в указанную комнату. Предположительно, через оконный проем…» Ну и дальше в том же стиле. Особенно в докладной подчеркивалось, что студент Семенов требовал от нее «не совать свой нос куда не надо» и угрожал, что он «его прищемит». Докладная заканчивалась просьбой принять к нам меры воздействия.

– Мы таких писем по три за день от нее получаем и декану, конечно, не показываем, – сказала Татьяна, когда я вернул ей листок, – но вы там смотрите.

Мы пообещали, что Полину Сергеевну будем обходить за версту, и ушли… Благодаря этим приключениям возможность попасть в часовую мастерскую в понедельник и вторник у меня была минимальной, а в среду шансы повидать часовщика вообще стремились к нулю. Это я как математик утверждаю. В среду с 16:00 до 17:00 я занимался высшей математикой у Клары Давидовны Затуловской на дополнительных занятиях в составе компании таких же «выдающихся» математиков, как и я. Клара была сложной личностью с характером из вольфрама. Она терпеть не могла коллег по работе – уж не знаю, чем они ей там на кафедре насолили. Не любила девчонок. К ребятам относилась чуть лучше, но как-то избирательно. Кого-то третировала по причинам, известным ей одной, к кому-то была вполне лояльна. Ко мне относилась, в общем, хорошо. Я старался в дни занятий по вышке быть в костюме, не приходил к ней на занятия с пивным перегаром, ну а курить я и так не курил. Клара это ценила, хотя все великие математики, говорят, были страшные неряхи, пьяницы и грубияны. Ну это Клары на них не было…

Она читала потоку лекции, а в нашей 12-й группе еще и вела семинары. По рассказам ребят из других групп, где Клара семинары не вела, жизнь у них была розовой, и все, кто умел складывать три плюс два, ходили отличниками. А нас грызли интегралы с дифференциалами и кипятил мозг метод Гаусса-Жордана для нахождения обратной матрицы. Интегралы мне поначалу давались с трудом. Упирались. Месяца полтора назад, зачислив на мой лицевой счет пару двоек, Клара предложила мне позаниматься дополнительно, пока я не увяз в этой трясине окончательно. По средам в 16:00. Я предложение Клары принял, а кто бы не принял? Не принять – это как если бы в той трясине, в которой я сидел по уши, мне на спину свалился бы валун. В среду с утра я побрился, надел костюм с галстуком, положил в карман свежий носовой платок и расческу и поехал в таком виде на занятия. Как обычно, народ приставал с вопросами, что у меня за праздник, нас ведь всегда веселит, когда видим кого-нибудь в костюме, а свадьбы поблизости нет. Я знал, что так будет, поэтому заранее приготовил несколько остроумных, как мне казалось, ответов. Вроде таких, что отмечаю день взятия Бастилии (14 июля) несмотря на январь, или жду Нобелевский комитет с премией по физике (за конденсатор)…

В 16:00 я сидел в одном из кабинетов А-корпуса и внимательно смотрел на Клару. В моих глазах светился ум, смекалка и интеллект, если, конечно, все это не одно и то же. В общем, все светилось, и я всем видом источал способность справиться с любым заданием от Клары Давидовны, которое ко мне поступит. Обычно она вела эти сверхзанятия так. Минут пять освежала в нашей памяти что-нибудь из прошлой лекции (обычно в нашей памяти ничего не освежалось), потом на доске решала уравнение, которое мы, математики, аккуратно переписывали в тетрадь. А в завершение выдавала студентам карточки с заданием, которое нужно было решить здесь и сейчас. Если не решил – ничего страшного, Клара доходчиво объяснит, в чем ошибка, и выдаст другую карточку. Те, кто решил свою задачу, уходили, остальные могли сидеть хоть до утра следующего дня. Уходить Клара не спешила – то ли так любила свою работу, то ли дома ее никто не ждал, но ни разу она не выказала свое раздражение, мол, из-за вас, остолопов, домой попасть не могу. Так было и сегодня. Почти так. Клара раздала карточки, уселась за свой стол и достала из сумки какую-то книгу. Может, детектив, а может, свежий математический задачник – мне не видно было. Не успел я вглядеться в карточку с заданием, как дверь позади Клары (она спиной к двери сидела, а мы лицом) со скрипом отворилась, и в кабинет заглянул мужчина лет сорока.

– Клара Давидовна, – сказал он. Шепотом, чтобы нас, гениев с мысли не сбивать, – вас Андрей Сергеевич просит зайти к нему.

– Сейчас? – спросила Клара.

– Да, – подтвердил мужчина и скрылся за дверью. Клара пошарила глазами по кабинету, остановила взгляд на мне и сказала:

– Семенов, Володя, сядь на мое место. Побудешь пока за меня. Смотри, чтобы тишина была.

Я перебрался на ее место, дождался, пока за Кларой закроется дверь, и сказал:

– Так, шантрапа, чтобы тихо тут у меня!

Шантрапа, ясно, сразу расслабилась, все полезли друг у друга списывать, хотя карточки были одна на другую не похожи. Тарахтели мы так минут десять, не меньше, пока кто-то из студентов не пошел к двери выглянуть в коридор, не возвращается ли Клара. Дверь, как я уже заметил, открывалась со зловещим скрипом, просто как в склеп какой, поэтому, услышав этот характерный скрип, я, не оборачиваясь, рявкнул:

– Дверь закрой, Топтыгин!

Почему сказал «Топтыгин», сам не знаю. Может, показалось, что открывавший зловещую дверь неуклюж, как медведь… Дверь с тем же скрипом захлопнулась, а в кабинете воцарилась тишина.

– Вован, ты, похоже, кого-то не того послал, – сказал мне Серега Калакин, парень из нашей группы. Это подтвердила и Клара, вернувшаяся к нам через пару минут. Она заняла свое законное место, что-то с минуту перекладывала на столе с места на место, потом посмотрела на меня и расхохоталась:

– Ты зачем нашего завкафедрой математики Медведева выгнал и Топтыгиным обозвал?

– Скрипел тут дверями, мешал заниматься, Клара Давидовна, – пояснил я, – а когда мне мешают заниматься высшей математикой, я и ректора не пожалею…

Клара была так довольна, что я обозвал ее завкафедрой Топтыгиным, что даже не стала проверять, как я решил свою задачу. К слову, я ее даже не прочитал…

…Но продолжу про часы. Первые три дня недели у меня выпали, поэтому я твердо решил, что уж в четверг после занятий обязательно рвану в «Дом быта» и сдам, наконец, часы в ремонт. А то самому уже стало неловко постоянно выспрашивать у окружающих, «сколько время» да «который час». Не получилось и в четверг. Из-за Леонова. Того самого, артиста Евгения Леонова, джентльмена удачи. Как мог Евгений Леонов помешать мне отнести часы в ремонт? Смог. Мы с Витькой вышли из чертежного зала после инженерной графики в Б-корпусе и собирались спуститься вниз к институтской столовой. Время было три – начало четвертого. Самое то, чтобы пообедать и на 2-ом трамвае доехать до площади Ленина, а там пешком по улице Громобоя к «Дому быта».

– Ты знаешь, что в нашем ликбезе сегодня Леонов выступает? – вдруг спросил Витька. – Как раз над нами, в актовом зале на пятом этаже.

– Какой Леонов? – равнодушно отозвался я. – Космонавт?

– Артист. Евгений Леонов.

– Нифига себе! А не врешь? Что-то я афиш не видел…

– Было объявление на входе в корпус, от руки на клочке туалетной бумаги накарябанное.

– А когда выступает?

– Вроде, сейчас, в три часа.

– Пошли посмотрим.

– Пошли. А ты же хотел часы…

– Часы не убегут, а Леонов может…

Мы поднялись на пятый этаж, открыли одну из двух здоровенных створок дверей и вошли в зал. Зал был сравнительно небольшой, во всяком случае, намного меньше громадного зала в А-корпусе, но тоже с рядами мягких кресел и сценой. По сцене бегал небольшой человечек, в котором мы узнали звезду советского кино Евгения Леонова. Ну не то чтобы прямо бегал, но довольно бодро сновал туда-сюда. Зал был почти пустой, и мы с Витькой, стараясь не топать, прошли поближе к сцене. Отсчитали от нее три ряда и уселись в четвертом. Хотя студентами мы стали менее полугода назад, жизнь как-то быстро научила нас не садиться в первый, а лучше и во второй и третий ряды, которые всегда были предназначены для официальных лиц. И неважно, что здесь даже первый ряд был практически пуст – сидела там только пара человек, судя по костюмам без галстуков, относившихся, скорей, к лицам полуофициальным. На нас с Витькой они не обратили внимания. Зато Евгений Леонов покосился на нас и слегка притормозил, словно раздумывал, не сделать ли паузу и не поприветствовать ли новых зрителей. Но тут на сцену выскочил новый персонаж, и великий артист упустил возможность сделать нам приятное. Потом, наверное, локти себе кусал – где он еще нас с Витькой увидит…

Пьеса с его участием шла минут сорок. Потом мы узнали, что кроме него в пьесе участвовали артисты областного драмтеатра, которые старались соответствовать великому Леонову, но, когда он появлялся на сцене, маленький и сутулый, остальные будто пропадали куда-то. После спектакля мы с Витькой били в ладоши, не жалея их, и кричали «Браво»!..

Так что с часами опять не получилось. Когда после спектакля мы, отстояв очередь в столовую, разом пообедали и поужинали, на Витькиных часах было уже шесть вечера. Какой уж тут «Дом быта».

…А в пятницу… Тут придется поподробней. Когда я вернулся в общагу, мои биологические часы показывали 18:40, и, взглянув на часы над вахтершей Полиной Сергеевной, я удовлетворенно обнаружил полную тождественность между живыми часами и их механическим аналогом. Если бы биологический хронометр не подводил по утрам, я, может, и не рвался бы отдавать часы в починку.

– Студент Семенов, 1 курс, пятая комната, следую по маршруту: институт – общежитие ПТЭФ – пятая комната. Жалоб и заявлений не имею, – отрапортовал я Полине Сергеевне и пошел в свою конуру.

– Глумление над дежурным вахтером? Завтра же доложу декану! – услышал я вслед недружелюбный крик Полины Сергеевны, но возвращаться не стал.

В комнате на стульях и кроватях проходила конференция с участием Германсона, Мирнова и соседей из 6-й комнаты, Керенкера и Женьки Ефремова. Про Керенкера я уже как-то рассказывал, это был веселый худощавый парень с большим носом, рассчитанным на двух человек, но доставшимся ему одному. Бесцеремонный, хамоватый, но в целом безобидный студентвторокурсник. Женя Ефремов, небольшого росточка парень, был с нашего потока, учился, кажется, в 17-й группе. Он был младшим по возрасту в нашей общаге, только преодолевший 17-летие, имел совершенно детское лицо, и, когда я встречал его в институте или общаге, мне всегда хотелось дать ему конфету. Несмотря на свой юный возраст, Женька любил выпить. Пил все, как губка. Может, хотел доказать всем, что он уже большой мальчик, может, еще что, но одно время мы были убеждены, что он сопьется. Женька удержался и окончил институт вместе с нами. Но до этого было еще далеко, а пока Женька скромно сидел на моей кровати и слушал Керенкера вместе с другими участниками конференции. Я согнал Женьку со своей кровати, уселся сам и тоже стал слушать, как Серега Керенкер агитировал слушателей пойти завтра после уроков на заработки. В то время была небольшая конторка по найму рабочих без устройства на работу. Что-то вроде биржи труда, но только с поправкой, что это были 80-е годы. По заявкам, поступившим от предприятий города, нанимали людей на конкретные объекты – на конкретное время, на конкретный вид работ. Время работы варьировалось от «немедленно», до «ближайшей ночи». 90 процентов наемников были студентами или профессиональными бомжами, но бывали и крепкие мужики, уже сбитые в бригады, подрабатывающие таким образом. Их на улице Громобоя знали и всегда наиболее денежные варианты откладывали для них. Платили по-разному. Можно было попасть на разгрузку сыпучих материалов, вроде цемента, и заработать на этом по червонцу (10 советских рублей) на человека, можно на погрузку ящиков в товарняк на железнодорожном вокзале и получить по три рубля на душу. А можно было наняться в одну из множества Ивановских текстильных фабрик и целую ночь катать тележки с ватой. Там выходила пятерка на клюв. У каждого из вариантов были свои плюсы-минусы. Самый денежный, с цементом, был плох тем, что после работы мы на 70 процентов состояли не из воды, как остальное человечество, а из этого самого цемента. Сутки потом мы дышали цементом, ели цемент, пили цемент. Плесни на нас ведро воды с песком, и мы превратились бы в памятники. Катать вату было, конечно, легче, но ее катать приходилось целую ночь, да еще и утро прихватывали. Смена была с 22:00 до 6:00. Рассчитывались где как. Где-то сразу, где-то к концу недели, а где-то к концу месяца. Причем чем дальше, тем хуже становилось. В описываемое время, а это 1981 год, даже самые скупые из нанимателей – текстильщики – платили сразу после смены, а года через 3–4 даже за цемент, за который сначала рассчитывались чуть ли не до начала разгрузки, теперь норовили отдать попозже. Ребята рассказывали, что кого-то и надували. Нас, правда, нет. У нас временной период найма был ограничен учебой, поэтому в основном мы старались попасть на текстильные фабрики в ночь. Ночь работали, а днем на лекциях отсыпались с широко раскрытыми глазами. Главное было не храпеть…

…Мне призыв Керенкера посвятить завтрашнюю ночь текстильной промышленности понравился. До стипендии было еще две недели, а у меня оставались только три рубля и какая-то мелочь. Правда, со дня на день я ожидал перевод от родителей, но пятерик лишним не будет. Найдем ему применение. В общем, все мы – я, Андрей Мирнов и Андрей Германсон – выразили поддержку Керенкеру и даже назначили его бригадиром на эту смену. В обязанности бригадира входили переговоры с администрацией предприятий, куда мы шли батрачить, и вытрясание с них денег по окончании смены. Лучшим бригадиром среди студентов был Федор, кандидат в мастера спорта по боксу в тяжелом весе, с которым я позже населял в нашем общежитии 23-ю комнату на 4-х-5-х курсах. Лучшим бригадиром он был не из-за того, что был боксером. В деле общения с конторами и администрациями от мордобоя как раз лучше отказаться. Лучшим он был потому, что доводил представителей нанимающей стороны до истерики скрупулезным выспрашиванием мельчайших деталей работы, ее опасностей и времени расплаты. Настоящий бультерьер был. В тот единственный раз, когда наша бригада после разгрузки технической соли (даже не цемента, хотя соль – тоже удовольствие сильно ниже среднего) получила на руки по 12 рублей, бригадиром был Федор…

Керенкер, получив звание бригадира, вырос в собственных глазах метра на два, приосанился и постановил, что сбор бригады завтра на улице Громобоя, в здании конторы в 16 часов.

– Зачем так рано? – спросил Германсон.

– Слушайте папу Керенкера, – сказал бригадир. – Придем позже, 8-е марта разберут, и мы поедем на Меланжевый. Оно вам надо?

Резон в этом был, ведь на Меланжевый комбинат пришлось бы ехать куда-то на край света, а фабрика имени 8-го марта была рядом.

– Вот ты, бригадир, и иди туда к 16-ти, чтобы 8-е марта не уплыла, – предложил я, – а мы к шести подойдем.

– Так, бунт на корабле? – строго спросил Керенкер. – Всех уволю, наберу новый экипаж!

– Ладно, только я еще Витьку приведу, – не стал бунтовать я. – Он давно просится с нами на дело.

– Приводи, – великодушно разрешил босс. – Но только его одного. Чем больше трудяг, тем меньше тугриков на нос.

Все посмотрели на его нос и кивнули… Так что не получилось у меня и в пятницу с часами. Получилось только в следующий понедельник. Впрочем, до понедельника была еще ночная смена на Меланжевом комбинате, о которой тоже нужно рассказать. Была суббота, было воскресенье. В общем, обо всем по порядку.

…Наш бравый бригадир Керенкер свое бригадирство начал с того, что прошляпил набор трудящихся на фабрику имени 8-го марта. Он бы и Меланжевый упустил, если бы не Витька. Витька, ясное дело, опоздал. Тут уж ничего не поделаешь. Хоть говори ему, хоть молчи – он все равно придет позже назначенного времени. Хоть на 5 минут, но позже. Я ему не раз говорил: «Ну выползай ты из дома раньше, если склонен к опозданиям!». Но Витька – это такой тормоз, что даже выходя из дома раньше на те же 5 минут, он обязательно вспомнит что-нибудь важное, вроде забытого дома зонта, и вернется. Или, наоборот, зонт возьмет, но на полпути к остановке 5-го трамвая решит, что зонт ему сегодня не понадобится. И тоже вернется. А уж если ничего такого с ним не случится, значит, 5-й трамвай собьется с графика и вовремя не придет. Или придет, но забитый народом так, что мышь не влезет, не то что Витька. Так что Витька всегда найдет возможность опоздать…

Серега Керенкер объяснил свою бездарность в качестве бригадира обстоятельствами непреодолимой силы. Фабрика 8-го марта не получила нас в качестве ценных работников не из-за того, что он ворона и растяпа, а потому, что вообще не прислала заявку. Ну и причем тут он? Потом, правда, выяснилось, что заявка от фабрики была, но диспетчер конторы, сидевший на распределении рабочей силы, туда по-тихому отправил своих корешей. Легче нам от этого не стало, и пришлось сидеть на скамейке и ждать у моря погоды. Потом наш бригадный генерал Керенкер, сидевший с нами с проницательным видом, еще раз сходил к диспетчеру и узнал, что Меланжевый комбинат сначала заявку прислал, но потом ее отозвал. Так что текстильщики все отпали, и вату покатать не удастся. Мы совсем загрустили. Особенно я. Разгружать цемент или что-нибудь из такого же перечня работ мне как-то совсем не улыбалось, и я объявил, что возвращаюсь домой. Ну их, эти гастроли, у меня еще целая трешка в кармане лежит, дня три продержаться можно, даже не переходя на диетическое питание. И тут с доброй улыбкой входит Витька. На часах шесть часов вечера, договаривались на четыре. Ничего нового. Все и так сидели с угрюмым видом, и Витькино явление с задержкой в два часа взрыва радости тоже не вызвало. Оказалось, что он единственный, кто угадал с явкой, а кому это понравится?.. Витька пожал всем руки и огляделся. К моменту его появления в конторе наша бригада была там в единственном числе. Время от времени заглядывали какие-то синяки, просачивались в комнату диспетчера, дверь в которую была полуоткрыта, и возвращались обратно.

– Витек, привет! – крикнул кто-то.

Мы повертели головами и уставились в проем диспетчерской двери. Судя по тому, что в конторе никого больше не было, привет прилетел оттуда.

– Здоров, Колян, – ответил Витька.

– А ты что, его знаешь? – спросил я.

– Сосед мой, – сказал Витька и уселся рядом. – А что?

Бригада немного ожила.

– Может, ты сходишь, побазаришь с ним насчет работы? – спросил Мирнов. – А то торчим тут, позабыты-позаброшены.

– Так вы что, безработные? – удивился Витька. – А я думал, вас тут ценят…

– Ценят. Так ценят, что никакой работы… – буркнул Германсон. – Сидите, говорят, отдыхайте…

– Кто говорит?

– Да друг твой, Колян.

– Щас все уладим, – пообещал Витька. – Какая работа нам по плечу?

– Любая, где побольше платят и поменьше вкалывать, – дружно ответила бригада.

– Ладно, понял, – Витька встал и направился к Коляну.

– Погоди, я с тобой, – подпрыгнул Керенкер, вспомнив, что он бригадир. – Не спеши, – посоветовал ему Витька, и бригадир, насупившись, вернулся на место. Через минуту Витька вернулся с вестью, что Меланжевый с нетерпением нас ждет. Просто весь высыпал к проходной комбината, готовит транспаранты, каравай хлеба, а оркестр уже дудит в фанфары. Бригада радостно всколыхнулась и дружно пошла к выходу из конторы. На пороге Витька остановился и сказал:

– Ну вы езжайте, а я догоню… Мне тут надо заскочить в одно местечко. Где Меланжевый, знаете?

Оказалось, что более точного адреса Меланжевого комбината, чем «у черта на куличках», никто из нас не знает. Я там никогда раньше не бывал, остальные ребята, как выяснилось, тоже.

– Я знаю, – тихо сказал Керенкер.

Мы повернулись к нему. Бригадир по-прежнему сидел на скамейке и страдал. Ему казалось, что с приходом Витьки его авторитет бригадира безвозвратно потерян и что теперь он такой же рядовой член бригады, как и мы.

– Серега, чего ты там расселся? – спросил я. – Веди, раз знаешь.

– Никто тебя с бригадиров не снимал, – поддержал меня Германсон. – Давай, шевели копытами.

Керенкер вскочил, убитое выражение лица сменил на начальственное и поскакал впереди нас.

– Витек, – на скаку обернулся он, – бригада ждать не будет…

– Напугал ты его до дрожи, – пробурчал Мирнов.

…Турне начали на автобусе с остановки у кинотеатра «Современник». Потом на площади Революции пересели в троллейбус и минут сорок ехали по вечернему городу. Я особенно не вглядывался в полуосвещенные улицы, отчасти по причине «что я там не видел?», отчасти из-за замороженных окон. На улице было довольно морозно, в автобусе еще морозней, а в теплом троллейбусе я согрелся и, усевшись на освободившееся место в конце салона, клевал носом. Когда Серега Керенкер курлыкнул «Выходим!», я не сразу понял, что это относится и ко мне. Остальная бригада тоже смахивала на зомби. Выкатившись на остановке, мы побрели за Керенкером к переходу через улицу. Минут через десять подошли к длинному строению из нескольких корпусов разной высоты. Наверху самого высокого из них красовались два слова: «Камвольный комбинат».

– Ты куда нас привел, Сусанин? – раздраженно спросил Мирнов. – Зачем нам Камвольный комбинат?

Керенкер скорчил одну из своих гримас и этой маской посмотрел на нас. Сморщились щеки, лоб, сморщился даже нос, превратив лицо 19-летнего парня в 91-летнего деда. Обычно это нас смешило, но не в этот раз. Поняв, что хлопать в честь возможностей его мимики никто не будет, он вернул лицу обычное выражение и задал дурацкий вопрос:

– А нам не на Камвольный разве?

Бригада, согрев его теплыми, дружескими выражениями, приводить которые здесь я не буду, пошла к остановке. Недоволен был даже Женька, его оруженосец.

– Ну перепутал, вы, что ли, не путаете никогда? Сразу в панику, – бурчал бригадир, плетясь за нами.

Решили, что народ на остановке подскажет путь к Меланжевому вернее, чем Керенкер. Так оно и оказалось, и еще минут через тридцать–сорок мы стояли перед проходной искомого комбината. Удивительное, невероятное дело – на проходной нас ждал Витька…

Надо бы заканчивать с этим походом на заработки, но не могу не досказать этот эпизод до конца. Лучший номер бенефиса бригадира Керенкера в эту ночь был еще впереди. Серега Керенкер был убежден, что на этот раз он уж точно разжалован из бригадиров в рядовые, и топтался на проходной вместе с нами. Но никому не хотелось вступать в контакт с администрацией комбината, пусть даже на уровне мастеров, в распоряжение которых мы обычно поступали, и на вопрос вахтера «Какого хрена мы тут околачиваемся?», мы снова вытолкали Керенкера на первый план…

Работа была отчасти такой, как и ожидалась. Отчасти не такой. Вернее, не для всех такой, как мы рассчитывали. Трое из нас – Витька, Германсон и Мирнов – получили назначение на склад готовой продукции и перекладывали там какие-то тюки со стеллажа на стеллаж, а остальные – Керенкер, Женька и я – получили по тележке и возили с этого самого склада в цех то нитки, то пряжу, а из цеха на склад рулоны ткани. Из склада в цех путь пролегал по длинному, метров в 150, коридору, обратно был тоже не меньше, так что примерно к середине смены мы уже едва таскали ноги, не то что тележки. Норовили свернуть куда-нибудь, посидеть в какой-нибудь нише, откуда нас выковыривал свирепый мастерюга с усами Тараса Бульбы и клятвами, что мы гроша ломаного не получим за такую работу. Мы вяло огрызались, поднимались и ковыляли по коридору. Коридор был довольно узкий, две тележки в ряд не помещались, и мы тащились друг за другом. В начале смены переговаривались, что-то рассказывали, потом в основном шли молча… Да, еще одна деталь, самая важная. По всему коридору были протянуты какие-то разноцветные кабели – зеленые, красные, желтые – и лежали они почему-то не в коробах или хотя бы у края стены, а извивались по всему коридорному полу. Сначала мы, ведомые инстинктом самосохранения, старались на них не наступать, перешагивали, перепрыгивали, но уже к середине ночи перестали обращать на них внимание и брели, не разбирая, где там кабель, а где не кабель. И вот часов уже в пять утра, когда до окончания смены оставался час, мы двигались с энергией пленных румын, колонной – впереди бригадир Керенкер, за ним Женька, замыкающим я. Вдруг я вижу, как Женька, идущий передо мной, наступает на желтый кабель и с легким писком исполняет цирковой акробатический этюд. Он взлетает на полметра вверх и приземляется обратно, причем не выпуская тележку из рук. Хотел я удивиться и похвалить Женьку, мол, сколько у него нерастраченного задора, но не успел, потому что в ту секунду, когда Женька начал взлет, бригадир Керенкер, не оборачиваясь и не видя, что происходит за его спиной, произнес:

– Да, пацаны, забыл вам сказать… На желтый кабель не наступайте – мастер сказал, иногда пробивает…

В пять утра, спустя семь часов с начала смены. Приземлившись, Женька – кроткая душа, ответил:

– Напомни завтра.

С минуту мы, включая Керенкера, хохотали, свалившись на тележки… Только с получением денег Серега Керенкер справился без фокусов. Хотя нет, с фокусами. Он остался дожидаться открытия кассы, а мы уехали в общагу переодеваться и оттуда в институт на лекции. Так что до обеда мы его не видели, а когда приехали с занятий, Керенкер грустно поведал нам, что по субботам, не говоря уж про воскресенья, касса не работает. Все погрустнели, а я стал подсчитывать, на сколько мне хватит оставшихся двух рублей. Я потратил в институтской столовой вместо стандартных 50 копеек на комплексный обед целый рубль, потому что решил, что с дополнительной пятеркой рублей можно почувствовать, каково оно – быть на уровне Ротшильда. Я набрал вкусностей, от которых, пока их уничтожал, чуть не лопнул. …Подсчет мелочи после обеда показал, что от голода не помру, но конкуренцию с Ротшильдом надо прекращать. В понедельник Керенкер, вместо занятий сгонявший на Меланжевый, наконец, привез долгожданную денежку. Нашел каждого из бригады и вручил по новенькой, хрустящей бумажке голубоватого цвета с изображением Спасской башни Кремля. Пожал каждому руку (во всяком случае, нам с Витькой пожал) и сказал, мол, обращайтесь, если понадобится что-либо организовать или возглавить… …После субботних занятий, а они закончились в 11 с минутами, я спросил у Витьки, работает ли по субботам «Дом быта» на Фридриха. Витька ответил, что работает.

– Тогда сейчас рвем в общагу, забираем у Носа деньги, и я бегу в часовую мастерскую.

Витька план одобрил, но предупредил, что сопровождать меня туда не сможет, поскольку в городе проходит ряд мероприятий, на которых его присутствие обязательно. Я ответил, что уже достаточно взрослый и даже через день бреюсь, поэтому надеюсь дойти до «Дома быта» и без него. На этом мы прения закончили и, веселые, поехали в родную общагу. А там, как уже известно, Керенкер разнес мои планы в клочья. И Витькины, кстати, тоже… Я все равно решил сходить в этот самый «Дом быта», чтобы хотя бы убедиться, что часовщик там действительно есть. Витька, чье обязательное присутствие на упомянутых им мероприятиях перешло в категорию факультативного с оттенком нежелательного, объявил, что пойдет со мной. – У меня еще много дел на сегодня, – пояснил он, – но все вечерние.

– Пошли, – согласился я. Ходу там было минут на 10–12 прогулочным шагом, и скоро мы уже рыскали по трем этажам «Дома», разыскивая часовую мастерскую. Нашли химчистку, прачечную, парикмахерскую, фотоателье, ремонт одежды и обуви, ремонт бытовой техники. Не нашли только часовую мастерскую.

– Ну и где она? – спросил я Витьку, когда мы, оббежав весь «Дом», вернулись на первый этаж. Витька пожал плечами. Потоптавшись в фойе первого этажа, мы зашли в парикмахерскую, а потом в прачечную. В обоих местах на вопрос, где тут часовая мастерская, нам ответили: «Там». При этом указывая в разных направлениях. Выйдя из прачечной в полной уверенности, что часовая мастерская – это глубоко законспирированная организация, куда без пароля и двух рекомендаций не попасть, мы вдруг углядели в стене крошечное оконце с такой же крошечной табличкой, надпись на которой можно было прочесть, только если у вас с собой есть лупа. Заинтригованные, мы подошли поближе и, обладая орлиным зрением, прочли: «Ремонт часов». Оконце было закрыто. Для тех, кто не понял, что оно закрыто, на фанерке, закрывающей оконце, кнопкой была пришпилена бумажка со словом «Закрыто».

– Закрыто, – сказал Витька на тот случай, если я все равно не понял, что мастерская закрыта. Я ответил, что сам вижу, но, как любой советский человек 80-х, получивший трехкратное подтверждение, что то, что мы искали, закрыто, я постучал согнутым пальцем по фанерке. Фанерка со скрипом отворилась, и оттуда высунулся нос, по своим габаритам не уступающий Керенкерскому. Я бы подумал, что это и есть Керенкер, если бы не знал, что тот в общаге. Нос принадлежал другому человеку, но, если бы кто-нибудь сказал, что это дедушка Керенкера, я бы не стал спорить.

– Ну? – спросил нос.

– Часы можно сдать в ремонт? – спросил я.

– Написано же: закрыто, – сказал дедушка Керенкера. – Читать умеешь? – В понедельник будете работать? – спросил я.

– В понедельник нет, – подумав, ответил дедушка, – приходи во вторник. К девяти. И фанерка захлопнулась.

– Во вторник он работает, – пояснил мне Витька. Может, он думал, что я глуховат.

– Слышал, – буркнул я.

– Пошли в «Пассаж»?

– Пошли.

До «Пассажа» мы не дошли, потому что, проходя мимо «Современника», прочитали афишу, что здесь идет фильм «Тегеран-43». Решили, что «Тегеран» нужней и пошли в кино. Мне фильм не понравился, как сейчас принято говорить, «не зашел». Я так и не понял, почему Ален Делон, наверное, главная европейская звезда кино тех лет, играет в фильме эпизодическую роль. Денег на более серьезную роль для него у «Мосфильма» не нашлось, что ли? А Витьке фильм показался вполне ничего…

…В воскресенье я от нечего делать решил прогуляться к «Пассажу» и посмотреть, что с часами там. Мы иногда заходили в этот, по нынешней терминологии, «торговый центр», а тогда просто «универмаг». И назывался он как-то иначе, а почему его прозвали «Пассаж», никто не знал. «Пассаж», если я ничего не путаю, означает эмоциональную реплику или, если в музыке, быструю смену одного ритма на другой. Впрочем, может, это слово имеет и другие значения, всех их не упомнишь. Там был комиссионный магазин (комок), где стояли импортные магнитолы. На них мы и ходили любоваться. Помню, сверкали там «Sharp» и «Sony» с множеством ярких лампочек и стоившие 1200 и 1500 рублей соответственно. Мы подсчитывали, сколько ночей на текстильных фабриках нужно катать вату, чтобы купить эти японские машины, и приходили к выводу, что столько ваты в городе нет. Оглядываясь, уходили и обещали себе, что когда-нибудь и у нас будет такая техника…

«Пассаж» не работал. На стеклянных дверях изнутри висела табличка с наиболее часто встречающимся в магазинах словом – «закрыто». Почему и на сколько закрыто, никто в те времена не пояснял. Закрыто, и все. Может, навсегда, а может, через пять минут высунется рука и повернет табличку другой стороной – «открыто». Я эти пять минут постоял возле двери, наблюдая, как народ подходит к дверям. Народ читал табличку, все равно дергал дверную ручку, спрашивал меня, когда откроют, и, получив уклончивый ответ, уходил. Но уходили не все. Некоторые, заподозрив по моему поведению, что не иначе сейчас выбросят какой-никакой дефицит, кидали якорь поблизости. Через пять минут я ушел.

…Теперь про понедельник. То, что это тяжелый день, знают все, кроме нашего деканата. Вернее, деканат тоже знает, но пришел к выводу, что для таких бездельников, как мы, он (понедельник) все равно не настолько тяжел, как им хотелось бы. И утяжелил его следующим образом: все перваки, кто имел две и более задолженностей, были приглашены на дружескую беседу за чашкой чая в деканат к 12-ти часам. Наша группа явилась в полном составе. У меня было как раз две пробоины – по вышке и, до сих пор смешно, по немецкому языку. Немецкий у нас вела Марина Сергеевна, молоденькая выпускница универа, больше похожая на прилежную восьмиклассницу, чем на преподавателя. Я не удивился бы, если бы она приходила на занятия с двумя бантами на двух косичках и горько плакала, если пришлось бы кому-то ставить четверку вместо пятерки. Как ее можно было принимать всерьез? Мы до поры и не принимали. Дружно смеялись над ее манерой вести занятие. Ей втемяшилось в голову, что мы все уроженцы Берлина и на ее уроках должны забыть русский язык и лопотать только по-немецки. О чем-то чирикала все два часа, мы переставали ее понимать со второй минуты, поэтому, кто во что горазд, занимались своими делами. Я играл в морской бой или крестики-нолики с Витькой или с Юркой Кулешовым, Ленка Ванина вышивала салфетку, кто-то вообще дремал, положив перед собой листок с надписью «Не беспокоить». Очень скоро выяснилось, что эта восьмиклассница свирепа, как Комодский варан, и в журнале контроля успеваемости накидала нам по мешку двоек… Да Бог с ней, не о ней речь, а о серьезном разговоре в деканате. У ребят, вообще-то, были задолженности в более тяжелой форме, по начертательной геометрии, по физике, по той же вышке и – самое страшное – по истории КПСС (Коммунистической Партии Советского Союза). С моей точки зрения, немецкий язык был не тот предмет, из-за которого могли вытурить из института (кстати, я ошибался – такие случаи были), и опасаться нужно было только вышку. Да и там я ходил к преподавателю Кларе Давидовне Затуловской на дополнительные занятия и по ее отношению ко мне чувствовал, что тройка от меня не уйдет. Поскольку в каморке Марка Романовича Шингарева вся 12-я группа не помещалась, он отконвоировал нас в кабинет напротив деканата.

– Значит, так, граждане хулиганы, алкоголики, тунеядцы, – улыбаясь, сказал Марк.

Эта улыбка в заблуждение никого уже не вводила. Наслышаны были про его улыбку. Самая добрая из этих улыбок была, когда он на прощание махал ручкой отчисленному из института студенту.

– Учиться вы частью не можете, частью не хотите. Может, кто-то уже понял, что выбрал не тот путь, так вы не стесняйтесь, говорите. Мы снимем с вас этот груз и сделаем все, чтобы вы не мучили ни себя, ни нас.

Мы выслушали начало его речи в суровом молчании. Да и дальше в основном молчали. Никто никакие грузы снимать с себя не собирался. После увертюры Марк перешел к основной части. Каждого из нас он подымал с места и спрашивал, как он собирается жить дальше. Что-то записывал в своей книжечке. Дойдя до меня, он прищурился и сделал улыбку пошире:

– Шахматист? – память у него была приличная, что и говорить.

– Да, – ответил я.

– За факультет играешь?

– И за факультет, и за институт, – осторожно ответил я. Никогда не знаешь, куда вывернет человек, в руках которого власть над студентами.

– А Германсон как поживает?

– Утром был в порядке.

– Это хорошо. Скажи мне, пожалуйста, – иезуитски улыбаясь, спросил Марк, – как может человек, играющий в шахматы на уровне сборной института, не ладить с математикой, а? И там и там, вроде, думать надо, а?

Я не знал, что ответить, поэтому молчал.

– Не знаешь? И я не знаю. И немецкий… Тебе самому не стыдно? Я бы еще понял, чертежи не получаются или закон Кулона в голову не лезет. Даже твои проблемы с высшей математикой понять могу, хотя и не понимаю. Но немецкий язык? У нас иностранные языки изучаются для того, чтобы вы могли технические термины на других языках понимать. В немецком таких терминов десятка полтора всего, ты их запомнить не можешь?

Ну, это он загнул – про полтора десятка. И вообще… Послушал бы разок нашего Комодского варана… Я пообещал Марку, что с немецким справлюсь, с математикой разберусь, и он от меня отцепился. Рандеву продолжалось долго, часа полтора. В конце Марк пригрозил, что имеющие задолженности студенты к сессии допущены не будут, еще раз посоветовал нам потихоньку собирать котомки в дальнюю дорогу и отпустил…

С 14:00 до 15:50 мы отсидели последнюю пару, и я полетел в общагу за часами. Часы лежали в моей прикроватной тумбочке, и я твердо решил, что сегодня их отремонтирую или хотя бы сдам в ремонт. Правда, если все сложится. Если «Пассаж» будет работать, а в «Пассаже» будет работать часовая мастерская. В пятой комнате застал Германсона, который внимательно читал свежий номер «Футбол-хоккей». Я забрал из ящика свои неисправные часы, потом подумал, что неплохо бы знать точное время, и спросил Андрея:

– Ты никуда не собираешься в ближайший час?

– Нет, – ответил Андрей, – а что?

– Дай свои часы, а то не уверен, успею ли я до закрытия. Андрей снял свои часы и протянул мне. Я надел их на правое запястье и побежал к выходу. На пороге столкнулся с Мирновым.

– Куда путь держишь? – спросил Мирнов.

– «Пассаж». Часы. Ремонт, – на бегу ответил я и помчался дальше.

– Постой! – крикнул Мирнов. – Возьми и мои.

– А что с ними? – притормаживая, поинтересовался я. – Встали сегодня, думаю, от твоих заразились.

– Ну, давай.

Мирнов протянул мне свои неисправные часы, и я побежал. И Пассаж работал, и часовую мастерскую нашел. Часовщик возился с посетителем, объясняя тому, что его часы проще выбросить в ту мусорную корзину, что у входа, чем чинить. Прочитав на табличке, что часовщик работает до 18 часов, я не стал дожидаться, что ответит посетитель, и пошел в любимый комок полюбоваться на «Sharp» и «Sony». «Шарпа» уже не было, а «Соню» осматривал какой-то бородатый толстячок в дорогой дубленке. Я расстроился и прошелся вдоль прилавка в надежде найти там что-нибудь, что будет радовать глаз, когда магнитол не будет. Не нашел ничего такого и остановился у входа. Вскинул руку, посмотрел на часы Германсона: было начало шестого, потом решил сверить со своими. Вынул их из кармана, посмотрел – они стояли. Приложил их к уху: точно, стоят. Да и с чего им ходить? Я вспомнил, что всю неделю их не заводил. Потом мне захотелось взглянуть на часы Мирнова, которые заразились часовой болезнью от моих. Достал и их, тоже приложил к уху. Стоят. В общем, картина на тот момент выглядела так. На запястье одни часы, в правой руке другие часы, в левой третьи. Подняв голову, я увидел, что толстячок смотрит на меня с ужасом и держится за карман, в котором, видимо, лежал бумажник – такой же толстый, как и он сам. С чего я решил, что бумажник толстый? Ну, не с рублем же в бумажнике он за «Sony» пришел. Потом до меня дошло, почему толстячок на меня смотрел, как Пьеро на Карабаса. Пожалуй, я и сам бы удивился, увидев у кого-нибудь в руках одномоментно трое часов. Я бы, пожалуй, тоже подумал, что это вор-карманник, специализирующийся по часам. И если бы у меня был бумажник, в этот момент я тоже бы за него ухватился. Я вышел из комиссионного и пошел к часовщику. Мои часы «Slava» с 27 камнями он починил через полчаса, заменив там какую-то пружину, за которую я заплатил 80 копеек, а про Мирновские сказал, чтобы я выбросил их вон в ту корзину у входа. Я не согласился и ушел. Проходя мимо корзины, я не удержался и наклонил голову, чтобы разглядеть содержимое корзины. Думал, что там полно часов, но она была пустая… …Когда через сорок лет я решил написать этот очерк, вспомнил, что эти часы, если никто не выбросил, должны лежать в коробке в моем кабинете. Они там и лежали. Я покрутил колесико и часы «Slava» пошли. Правда, отстают, но немного, в сутки примерно на минуту. Или это много? Может, в ремонт их отнести?…

Талисман

С Леной я познакомился на дискотеке в канун нового 1982 года. В последнюю субботу декабря. Не знаю, кому пришла в голову идея провести дискотеку в институте – в фойе только что построенного корпуса «В», но хуже места для скачек (тогдашний молодежный сленг), просто не придумаешь. Институт и дискотека. Обхохочешься. Тем не менее, студенческого народа набилось на эту дискотеку куда больше, чем ходило на занятия, и не только потому, что танцы по-прежнему гораздо веселей учебы. Просто нас туда почти загнали. Деканат через старост групп объявил, что явка на дискотеку для первокурсников обязательна. Ничего реклама, да? Сразу после такой рекламы студент начинает думать, как бы отползти в сторону. Он же знает, что ничего из того, что является обязательным, хорошим никогда не бывает. Явка на дискотеку обязательна! Субботник, одним словом… Кому может понравиться мероприятие, будь оно хоть трижды дискотекой, на которое ты должен явиться обязательно? На котором тебя пересчитают и грозно рявкнут: «Иди, веселись, а мы тут постоим, на тебя полюбуемся». Потом, где-то за месяц до праздничной дискотеки, всем первокурсникам вручили пригласительные билеты. Почти клеймо на лоб. Для студента пригласительные билеты тоже обладают отпугивающим свойством, обычно их нам раздавали на те мероприятия, куда народ приходилось сгонять дубинками. Ну как пригласительные билеты?.. Клочки бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом. Кроме билетов, в рекламной кампании использовались и другие способы привлечения студенческой популяции, вроде красочных объявлений, которые висели на каждом этаже института, о том, что 26 декабря 1981 года в 19:00 Дед Мороз ждет студентов на Новогодний бал. Будут призы и подарки…

Кстати, с подарками надули. Призы давали, это верно, но для этого как минимум нужно было попрыгать в мешке, принять участие в какой-нибудь дурацкой викторине или на худой конец рассказать стишок. Да и призы то… Институтский бюджет разорили не сильно. Лучшим призом из тех, что я застал, была копеечная коробка с фломастерами. Но неважно – призы, надо признать, все-таки вручали. А подарки нет, хотя, может, я не все значения этого термина знаю и что-то такое было. В общем, никто не взревел от восторга, узнав, что дискотека состоится в институте. Последнее место на Земле, где ей бы быть, но спасибо, хоть в фойе, а не в деканате. Ну не та эта арена, институт, где можно расслабиться, размякнуть и оттянуться по полной, а не скакать в напряженном состоянии в готовности немедленно рассказать второй закон Ньютона применительно к большим скоростям. И кто их там знает, может, по дискотеке будет бродить сам декан, не исключено, что даже под маской Деда Мороза, и разглядывать, как мы тут колобродим. А потом, глядишь, и выдаст кое-кому почти такие же пригласительные билеты, только в военкомат… С другой стороны, жить и всего на свете бояться тоже как-то не очень…

Тем более, что дискотека – это все-таки не семинар по физике, не понравится – откочуем в другое место. В общем, я пошел. Многие из ребят, которых я знал, тоже. Дискотека, грохотавшая в огромном фойе, кишела студентами, когда мы – я с Витькой, Андреем Германсоном и Андреем Мирновым – втиснулись в скачущую толпу. Там я с ней и познакомился. Чаще всего с девчонками мы знакомились как раз на дискотеках, хотя и не только там. Подклеить подругу можно было и в кинотеатре, и в столовой, и у кого-нибудь в гостях. Когда мы с Витькой выходили прошвырнуться вдоль проспекта Фридриха Энгельса, бывало, прилипали к девчонкам и на улице. Конечно, многое зависело и от девчонок, некоторые прилипаться не желали и на дружеское предложение провести вечерок вместе не велись. Пройдет такая пара снежных королев с задранными выше лба носами мимо нас с Витькой и глазом не моргнет, хоть ты колесом крутись перед ними. Мы с Витькой благодаря опыту, который сын ошибок трудных, на таких фройляйн старались не заморачиваться. Времени жалко было. Растормошить можно было любых королев (почти любых), но если они изо льда, то растают не сразу, а только если наши горячие сердца будут долго стучать рядом. Ключевое слово здесь – долго. Это в то время, когда мимо нас дрейфуют задорные улыбчивые красотки, всем своим видом убеждая нас, что пчелки полетели не на тот мед…

…Звали ее Лена и училась она, как и я, на первом курсе нашего института. Только на ТЭФе, теплоэнергетическом факультете. Поскольку этот факультет готовил специалистов по воде и девчонок училось там больше, чем ребят, то некоторые называли этот факультет русалочьим. Я слыхал и другое название, попроще – водяные. Она пригласила меня на белый танец, который, словно по заказу, объявили сразу, как только мы влились в коллектив. Не успел я молвить что-нибудь галантное, вроде «с удовольствием» или «к вашим услугам», как она уже разместила свою левую руку на моем плече. Грохот дискотеки не позволял слышать все то, что мы орали друг другу в уши, поэтому я не сразу разобрал, что зовут ее Лена, и пару раз назвал ее Ирой. Она не расстроилась, потому что все равно не расслышала. Потом я узнал, что свое имя ей не нравится, и она подумывает переименоваться. Я ответил, что мое меня устраивает и из вежливости спросил, на каком имени она думает остановиться. Лена сказала, что еще не решила точно, но ей по душе что-нибудь французское.

– Как тебе имя Сюзанна? – спросила она.

Я ответил, что имя в порядке.

– А Лилиан? – Тоже неплохо, – одобрил я, – но все зависит от отчества. – Причем тут отчество?

– Ну, если ты будешь зваться, например, Лилиан Дормидонтовна, народ будет смеяться. У тебя какое отчество?

– Васильевна.

– Тогда тебе лучше стать Марфой. «Марфа Васильевна я», будешь говорить. Она прыснула. Мне она понравилась тем, что была веселой и со светлыми волосами. Однако тратить на Лену всю дискотеку я не собирался, тут было полно красивых девчонок. Даже странно как-то. По институту ходишь-бродишь и за целый день ни одной не то что красивой, просто симпатичной девчонки не запеленгуешь. Взгляд не на кого уронить. Но сегодня (как они это делают?) куда ни глянешь – одни милые лица. Правда, я обнаружил, что в число этих красоток на дискотеке входит и девушка по имени Света, с которой я встречался некоторое время назад, и настроения эта новость мне не прибавила. Черт ее принес на эту дискотеку, мало, что ли, развлечений в городе перед Новым годом? Тем более, училась она не в нашем энергетическом, а в текстильном институте. Я не сразу опознал ее, но, когда в толпе споткнулся о чей-то враждебный взгляд и через некоторое время осознал, что это Светкин, появились даже мысли о более раннем, чем планировал, уходе. Нахмурившись, я посмотрел на Витьку, раздумывая, как уговорить его свалить отсюда в более «приличное» место, а то мы со Светкой расстались не вполне дружелюбно и я опасался, что ей придет в голову продолжить выяснение отношений. Потом решил, что, если начну бегать от всех девчонок, с которыми встречался, тогда лучше вообще не высовывать носа из общаги. Ну а рассмотрев, что Светка крепко держит за руку парня, по виду увальня и недотепу, совсем успокоился. Понял, что ей не до меня… Когда в очередной раз заиграла музыка под медленный танец, я размышлял, что лучше, пригласить вон ту симпатяшку в сиреневом комбинезоне или выйти с ребятами на улицу – подышать. Вдруг чувствую, что меня кто-то дергает за рукав. Я повернул голову и увидел, что за рукав держится эта самая Лена.

– Приглашаешь? – задорно спросила она.

– Приглашаю, – нехотя согласился я и проводил взглядом Витьку, который устремился к сиреневой симпатяшке, как магнитик к холодильнику. Мы потоптались с Леной этот медляк, потом я отвел ее к месту с видом на елку, где, по моему мнению, ей должно было понравиться, и пошел на улицу. На улице было довольно тепло для декабря, около нуля, и я немного походил взад-вперед, здороваясь со знакомыми ребятами. Замерзнув, вернулся в фойе и подошел к Витьке, который что-то нежно кудахтал стоявшей рядом девушке в сиреневом комбинезоне. Мне он не обрадовался.

– Привет, – сказал я сиреневой.

– Привет, – удивленно ответила девушка.

– Я босс этого приставалы, так что, если он будет плохо себя вести, скажешь мне.

Она округлила глаза. Потом наморщила узкий лобик, вроде как задумалась, хотя, судя по кукольному личику, задумываться – это не ее. Витьке такие девчонки снились по ночам.

– Тебя тут один колобок искал, – мстительно сказал Витька.

– Какой колобок?

– Вот такой ширины, вот такой вышины, – пояснил Витька, показывая габариты руками. Сиреневая захихикала.

– Кстати, вон он, – кивнул куда-то мне за спину Витька.

Я обернулся, никакого колобка не увидел, зато увидел, что ко мне приближается та самая девушка, которую я вроде бы надежно пристроил у елки. Это она, что ли, колобок? Я оглядел ее повнимательней. Ну, небольшого росточка, да. Ну, слегка склонна к полноте, к старости, годам к тридцати, располнеет, да мне-то что? Сейчас она еще очень даже ничего. Это Витька любитель тощих, как из супового набора, девчонок. А полных и маленьких он не переносит, скорей всего, боится на них наступить. Сам-то он 188 в сантиметрах, если ростомер не врет.

– Давай потанцуем? – предложил колобок.

– Давай, Ира – вздохнул я.

– Марфа Васильевна я, – укоризненно ответила она. Витька с сиреневой дружно засмеялись. Я тоже. А колобок хохотал больше всех. Так мы с ней и познакомились. Постепенно я запомнил, что ее зовут Лена, запомнил даже фамилию. Тогда была Капитонова. Жила она в городе, недалеко от института, в местечке, которое называлось Рабочий поселок. С родителями и бабушкой, маминой мамой, все как полагается в сбалансированной семье. Обычно на ее приглашения зайти к ней в гости я отвечал отказом, но однажды зашел. Был голоден и рассчитывал, что Лена меня накормит чем-нибудь домашним. Борщом с фасолью на первое и жареной картошкой с грибами на второе. С третьим я решил не гадать и правильно сделал. Лена меня не только не накормила, но и познакомила с родителями и бабушкой. Бабушка еще ничего, поскольку я ее видел только мельком, а родители мне не понравились. Впрочем, как и я им. Отец Лены, бравый прапорщик, сидел дома почему-то в форме, а мама, такой же колобок, как и дочь, сразу же стала допытываться, давно ли мы знакомы. Я посидел там полчаса и удрал несолоно хлебавши. А вот Лена в нашей общаге бывала частенько. «Проходила мимо и зашла», – говорила она. Садилась на мою кровать и рассказывала нам о Франции. Она бредила этой страной, мечтала выйти замуж за француза и уехать в Париж. А в Париже гулять по Монмартру и площади Пигаль. Андрей Германсон охотно беседовал с ней на тарабарском языке, который называл французским (он его в школе изучал, но сам признавался, что, кроме слов «Au revoir», ничего оттуда не вынес), о творчестве Стендаля и Золя, французских писателях XIX века. Каким-то образом Лена его понимала, тем более что в спорных моментах они переходили на русский. Из их бесед я запомнил только, что «Пармская обитель» кишмя кишит романтикой, а концовка скомкана. Андрей Мирнов в то время был увлечен медсестрой из ВУЗовской поликлиники, что на улице Громобоя, и другими девушками временно не интересовался. Он хмуро кивал Лене, когда она приходила, и больше не обращал на нее внимания. Она даже жаловалась мне, что при встрече с ней в институте он не здоровается. Я ей сказал, чтобы она не расстраивалась, примерно через месяц Андрей поправится и будет здороваться. Характером Лена обладала жизнерадостным и импульсивным, в выражениях не стеснялась. Не кисейная барышня, одним словом. Да и не попадались мне в нашем институте кисейные. В общем, со знакомством с Леной мы разобрались, теперь расскажу, что было дальше.

В то время, в декабре 1981-го и в начале января 1982-го, мы с Мирновым и Германсоном не учились, а в составе студенческого строительного отряда трудились на строительстве Тепличного совхоза, что в местечке Ново-Талицы. Да, было и такое, что стройотряд работал не только в летнее, каникулярное, время, но и зимой. Тепличный совхоз был стройкой союзного значения и должен был снабжать население города свежими овощами. Честно говоря, я не заметил, чтобы после ввода в строй «Тепличного» в магазинах овощей стало больше, чем обычно, но я и не эксперт по таким вопросам. Может, и стало… Когда стали набирать студентов в стройотряд, вся пятая комната нашего общежития оказалась в нем. Сначала в отряд вступили оба Андрея, а потом, чтобы не скучать одному в комнате, и я. Не самое умное решение в моей жизни, все-таки задача студента – сначала учиться, а уж потом что-то строить. Работали мы полный рабочий день, с 8-ми утра до 5-ти вечера с часовым перерывом на обед. Наша бригада в какой-то мастерской резала стеклорезом стекла и перетаскивала их к каркасу теплиц. Крепить стекла на теплицах нам не доверяли и правильно делали, мы даже при переноске на пятьдесят метров стекла побили немало. Но, что интересно, никто из нас при этом серьезно не порезался. Однако было два эпизода, когда отсутствие такого рода травм можно было объяснить только чудом. Сначала наш студентработяга Павел Коротков из ЭЭФа (электро-энергетический факультет), переносил уже обрезанное по размерам стекло от стола стекольщика к стопке, откуда мы уже их несли в теплицы, и опрокинул всю стопку на себя. Когда его вытащили из-под миллиона осколков, выяснилось, что у него не было ни одного пореза. А потом плохо закрепленное на теплице стекло свалилось под ноги проходившему человеку – и также без последствий. Странно, что этим человеком в обоих случаях был Паша Коротков.

– Паша, ты заговоренный, что ли? – спросил его кто-то.

– Практически да, – ответил Паша и показал нам какую-то старинную пуговицу. – Меня мой талисман бережет.

– Лучше бы он тебя подальше от стекла держал, чем каждый раз из-под осколков вытаскивал… – проворчал командир нашего стройотряда.

В начале января мы закончили временную трудовую деятельность и вернулись за парты. Заплатили нам рублей по 60, пояснив, что главное для нас не деньги, а участие. Как у спортсменов-олимпийцев…

…Поскольку сессия уже показалась из-за горизонта, а я за месяц прилично подотстал от одногруппников, пришлось учебой заняться всерьез. Ну как всерьез… Не днем и ночью, как кот ученый, конечно… Но набеги в пивной бар «Славянский» пришлось сократить. Посещение кинотеатров с болью в душе свел до минимума, ходил только на гиперкрутые фильмы, вроде «Кто есть кто» с Бельмондо или американский фильм «Бездна». Городские дискоскачки тоже в этот период обходились без меня. Витька как-то один справлялся. Чертежи и лабораторные работы никто для меня не отменил, хотя деканат, надо признать, для нашего стройбата ввел на этот семестр мораторий на отчисление по неуспеваемости. Низкий поклон им, конечно, за это, только программу обучения все равно пришлось выполнять. Уже не помню как, но выполнил. Мало того, и сессию я сдал без завалов в плановые сроки. Даже изловчился получить «хорошо» по материаловедению и обработке конструкционных материалов. Сдача сессии в заданных временных рамках позволила мне поехать на каникулы к родителям в далекий от Иванова Казахстан. Там за десять дней я выспался, как пожарный на дежурстве, и отъелся так, что еле влез в одежду, в которой приехал. Дома на книжной полке я обнаружил небольшой красивый камень золотисто-коричневого цвета.

– Что за камешек? – спросил я отца.

– Тигровый глаз, – ответил он. – Хороший камень. Пишут, что помогает при гипертонии, сердечно-сосудистых проблемах.

– А где ты его откопал?

– В универмаге.

– Дорого?

– Не знаю, у матери спроси, она платила.

– Рубль, – крикнула из другой комнаты мама.

«Дорого», – подумал я. Два комплексных обеда в институтской столовой. С другой стороны, раз дорого, значит, вещь стоящая. Дело в том, что я после случаев с Павлом Коротковым подумывал тоже завести себе что-нибудь вроде амулета или талисмана и ходить с ним на наиболее кусачие занятия или на экзамены. В то время многие ребята подсели на такие талисманы, в обязанности которых входило отпугивание неприятностей и привлечение удач. Поэтому отправился в универмаг в надежде купить себе тигровый глаз и назначить его личным талисманом.

– Да что вы все на тигровые глаза набросились? – удивилась продавщица на мой вопрос, почему я не вижу на витрине искомый камешек. – Кончились они. Расхватали, как горячие пирожки.

Огорченный, я вернулся домой и рассказал отцу про ситуацию с тигровыми глазами в торговой сети. И про то, что хотел иметь этот камень в качестве талисмана.

– Только тигровый глаз и никакой другой? – спросил отец.

– Я ему почему-то доверяю, – пояснил я, поглядывая на камешек на книжной полке.

– Так возьми наш, – предложил отец, – мы другой купим.

На это я и рассчитывал и тут же переместил тигровый глаз в карман брюк. Вернувшись с каникул в родную общагу, я показал ребятам, обоим Андреям и Витьке, свой талисман и заявил им, что теперь фарт и я неразделимы и неразличимы. Ребята с интересом повертели в руках мой талисман, а Андрюха Мирнов пробормотал:

– Поглядим, сказал слепой.

Случай проверить талисман в действии мне выпал очень скоро, недели через две после возобновления занятий в институте. Мы с Витькой решили, что лекция по истории КПСС в этот день лишняя, и бодро вышагивали в обратном от лекционной аудитории направлении, в сторону пивной точки на рынке. Мы, конечно, не могли знать, что этот предмет через десять лет станет неактуальным, а тогда он раздражал нас обилием дат, по которым большевики устраивали свои дела, проводили съезды и конференции, уходили в подполье и возвращались из него. Лекции по истории КПСС читала нам Виолетта Николаевна Иванова, крупная суровая дама, с громким низким голосом и своеобразным чувством юмора. На лекциях она размахивала руками, как дирижер симфонического оркестра, жестикулировала и всю лекцию была в движении. Рассказывая про ушедшую в подполье партию большевиков, она для иллюстрации сильно топала ногами по полу. Мы подпрыгивали от этих ударов и сочувствовали большевикам. Ребята звали ее Вендетта Николаевна, за глаза, ясное дело, но она это знала и, говорят, ей это имя нравилось больше паспортного. У Вендетты Николаевны было одно ценное качество – она никогда не проверяла явку на лекции, что и дало нам с Витькой возможность заменить лекцию на пиво. В общем, идем мы с ним довольные жизнью и буквально в паре шагов от института нос к носу сталкиваемся с Марком Романовичем Шингаревым, заместителем декана по младшим курсам. Ни свернуть, ни нырнуть под какую-нибудь лавку возможности у нас не было, тем более что он сразу же уставился на нас своими семафорами.

– Так, – сказал он, когда мы остановились около него, – студенты первого курса 12-й группы Семенов и Мырсиков. Куда путь держим? По моим ощущениям, у вас сейчас идет лекция, нет?

Я посмотрел на Витьку, Витька на меня. Как выкрутиться, в голову ни мне, ни ему ничего не приходило. Вдруг я вспомнил про талисман и сунул руку в карман. Сейчас потрогаю тигрушу, и Марк, улыбнувшись (он часто улыбался) скажет: «Да ну ее, эту лекцию, пошли пивка хлобыстнем!» Я уже приготовился и сам улыбаться, но улыбка так и не сформировалась, потому что карман был пуст. И я вспомнил, что сегодня камешек остался лежать в моей прикроватной тумбочке в общаге. День не предполагал каких-либо опасностей, и я решил, мол, пусть талисман отдохнет.

– Не придумали, что соврать? – спросил Марк. – Тогда думайте, а завтра в 9:00 придете с вашей версией ко мне в деканат. Идите. Нет, не в бар «Славянский», который вы не успели залегендировать под библиотеку, а на лекцию…

Мы развернулись на 180 градусов и пошли на лекцию по истории КПСС. Вендетта была очень удивлена, увидев нас на входе в аудиторию, но ничего не сказала, только кивнула, мол, располагайтесь. Мы сели на первый ряд, на тот случай, если Марк решит удостовериться, что мы действительно находимся на лекции. И даже пытались записывать некоторые даты, прозвучавшие в лекции. Марк, конечно, не пришел…

Утром после первой пары мы с Витькой стояли у входа в наш деканат и отшлифовывали в окончательной редакции наш вариант причины, по которым мы попали на Марка, а не на лекцию.

– Значит, так, давай еще раз, последний, – сказал я. – Я шел за фотографией в фотоателье, а ты за молоком в продуктовый.

– А почему нельзя фотографию забрать после занятий? – сымитировал Марка Витька.

– Потому что фотоателье закрывается в три.

– А почему нельзя молоко купить после занятий? – тем же голосом спросил Витька.

– Потому что молоко после трех уже разбирают.

– А на занятия, значит, наплевать, да?

– Нет, сразу же после получения фотографии и покупки пакета молока мы собирались галопом вернуться на лекцию.

– Почему сразу не сказали?

– Вас увидели, растерялись.

– Ладно, лоботрясы, чтоб в последний раз!

Таков был наш сценарий беседы с Марком в деканате. Ну а кроме сценария, в моей ладони лежал талисман. Я погладил его прохладную грань и посмотрел на Витьку.

– Если кто нас и спасет, то он, тигровый глаз, – задушевно сказал я.

– Как бы нам тигровую задницу не показали, – кисло сказал Витька и открыл дверь в деканат. Мы скромно зашли в комнату, где сидели две миловидные девушки, Светлана и Татьяна. Одна из них была секретарем, другая делопроизводителем. Они без интереса посмотрели на нас и продолжили копаться в своих бумагах. Девушки негромко переговаривались между собой, не обращая на нас внимания, рассчитывая, видимо, что мы сами объявим цель визита. Пришлось так и сделать.

– Нас Марк Романович на девять вызвал, – признался я.

– А сейчас сколько? – куда-то мимо нас спросила Светлана.– Девять пятнадцать.

– Закончилась пара, мы и пришли, – сухо пояснил Витька.

– Марк Романович у декана, ждите, – еще суше сказала младшая из них, Татьяна.

Мы не стали спорить. Присели на два стула, стоявшие у стены, и стали ждать. Минут через пять из кабинета декана вышел Марк и бросил на нас взгляд голодной росомахи. Я сразу же забыл, кто из нас с Витькой за фотографией, а кто за хлебом…

– Пришли? Хорошо. Сейчас идите во двор, там между корпусами А и Б стоит мебельный фургон. В нем стоит письменный стол. Перенесете стол сюда, в кабинет декана, и упаси вас Бог что-нибудь там поцарапать. Тот стол, что стоит в кабинете декана сейчас, отнесете завхозу. Где найти завхоза, знаете?

– Знаем, – немедленно ответил я, хотя и понятия не имел ни о каком завхозе.

– Тогда действуйте-злодействуйте.

Когда мы с Витькой возвращались в учебную аудиторию, я снова достал из кармана тигровый глаз.

– Храни меня, мой талисман, – продекламировал я.

– Храни меня во дни гоненья, – продолжил Витька, – во дни чего-то там… не помню.

– Я тоже, – сказал я…

…Как-то в середине семестра Андрей Германсон сказал:

– Возьми тигровый глаз с собой на дежурство, проверим его в сложных условиях.

Надо пояснить про дежурство. Дело в том, что мы записались в оперативный отряд факультета, который обеспечивал порядок на факультетских и общеинститутских мероприятиях. Ну там пропускной режим, недопущение конфликтов среди студентов и тому подобные дела. Надо ли говорить, что наше участие с красными повязками на рукавах на этих мероприятиях всегда вносило лишнюю сумятицу. В ближайшую субботу наш оперотряд подрядился на дежурство на дискотеку в КИП – комбинат искусственной подошвы, что на улице Поляковой. Каким боком наша институтская дружина касалась КИПа, мы так и не узнали, зато были наслышаны, что дискотека там жуткая, постоянные драки, даже милиция лишний раз старалась туда нос не совать. Еще на подходе к Дому культуры этой подошвы я обратил внимание на странную вонь, источник которой был невидим, но, чем ближе мы подходили к ДК, тем сильнее пахло. От входной двери несло так, будто ее только привезли с помойки, где она пролежала пару лет. – Крыс они тут травят, что ли? – предположил Германсон. Или мы что-то не так поняли, или остальной народ оказался умней нас, но из всего оперотряда численностью 24 человека на дискотеку пришло трое, я и два Андрея. Не пришел даже командир отряда Круглов Саша. В опорном пункте милиции, в который, судя по аромату, народ сносил дохлых кошек, мы разделись и надели повязки на рукава. Еще когда снимали куртки, обратили внимание, что никого из отряда не видно.

– А ты адрес не перепутал? – спросил Германсон у Мирнова.

– Тут в городе один КИП.

– А где тогда наши?

Дежурный милиционер, пожилой старший лейтенант, посмотрев на нас, покачал головой и сказал:

– Может, посидите здесь, посмотрите телевизор?

Мы отказались и пошли выполнять свой долг, который ждал нас на втором этаже Дома культуры КИП. Культуру, может, там и можно было бы найти, но только не в дискотечные дни. Когда мы, три богатыря, зашли в битком забитый зал, толпа с огненнокрасными от водки лицами угрюмо уставилась на нас. Мы на них. Я залез в карман брюк и потрогал тигровый глаз. Если талисман и в самом деле талисман, самое время ему это доказать. Только мы вступили на эту арену, как с правой стороны, если от двери, прилетел дикий крик. Даже не знаю, что должно произойти, чтобы так кричать. Может, увидеть поезд, мчащийся прямо на тебя, может, палец дубовой дверью прищемить. Мы посмотрели друг на друга и пошли в сторону воплей. Возле стены, вдоль которой стояли стулья, качалась вдрабадан пьяная девица и зверским криком подбадривала своего дружка. Дружок растекся возле стульев и никак не хотел собраться в кучу. Вернее, не мог, хотеть-то он хотел. Дергался, извивался, но, к огорчению своей подружки, на ножки не вставал.

– В следующий раз, если я сюда попаду, приду таким же, – сказал Мирнов. Под косыми взглядами мы обошли танцпол и остановились возле двух девиц, вцепившихся друг дружке в волосы. Мешать мы им не собирались, упаси Бог, просто посмотрели женский рестлинг с первого ряда. Битва, правда, оказалась просто разогревом перед другим, более статусным боем. Два крепких с виду парня подошли к сцепившимся подружкам и, хоть и с трудом, но растащили их, хотя мне казалось, что для этого потребуются два трактора. Освободив подружек, парни принялись месить друг друга с таким энтузиазмом, что дискотеку пришлось приостановить. Это для начала. А потом мы увидели, что такие схватки у них поставлены на поток и бойцы только ждут своей очереди. И перестали обращать на них внимание. Несколько раз выяснить, кто тут самый широкий, предлагали и нам, но как-то обошлось. Нет, мы точно были не робкого десятка. Бывало, дрались и поодиночке, и командой. Андрей Германсон, помню, вообще был опытный поединщик. Мы часто выставляли его на бой с чужаками, особенно нерусскими, и Андрей обычно выходил победителем. Так что нельзя сказать, что мы дрожали как осиновые листки, но два часа провести в таком напряжении – удовольствие среднее. Ребятки хотя бы подкреплялись водкой…

– Талисман работает, ребята, – объявил я, когда после дежурства мы вернулись в общагу живые и невредимые. Ребята спорить не стали.

Рассказал об этом испытании Лене, когда она появилась в общаге. Лена внимательно выслушала, тщательно осмотрела камень и пожала плечами:

– Тигровый глаз – просто красивый камешек, даже его лечебные свойства ничем не подтверждены, – заявила она. – Выдумал себе талисман…

– Такой вот я выдумщик, – я отобрал у нее свой талисман и спрятал его в карман.

…Шла обычная студенческая жизнь. Мы посещали лекции – не те, которые нам нравились (нам никакие не нравились), а на которых препод проверял явку. Удирали с них при первой возможности, ходили на семинары, с которых не очень-то удерешь. С удовольствием заходили только на спорткафедру, там можно было поиграть в настольный теннис. Мы с Андреем Германсоном числились в лыжной группе, о чем я узнал уже ближе к концу первого курса. Мы с ним ни разу там не были, поскольку играли в шахматы за институт и считали себя важными птицами, потому что шахматистов было сравнительно мало. Сравнительно с легкоатлетами, которыми институт кишел. Кроме них, институт славился женской баскетбольной командой, которая одно время даже играла в общесоюзной лиге. А шахматами институт не славился, и мы тихо возились в своей песочнице, выигрывали первенство среди ВУЗов города, но дальше города не высовывались, поэтому общественность о нас даже не знала. Наш институтский шахматный коуч и по совместительству главный лыжник Николай Александрович Гущин никаких сборов с нами не проводил, никогда за нас преподов не просил. «Завалили экзамен? Ну, что ж, учите лучше», – было его кредо по отношению к нам. Думаю, он был прав… Да, кстати о лыжах. В одно прекрасное мартовское утро Гущин, увидав нас с Германсоном у теннисного стола, попросил нас, когда устанем, зайти к нему. Устать мы не успели, нужно было топать на пару, но все равно зашли. Николай Александрович потер свой сизый нос и грустно сказал:

– Все ребята, кончилась ваша лафа.

Мы вопросительно уставились на него. У нас, оказывается, была какая-то лафа.

– Я увольняюсь, – пояснил наш тренер, – ухожу в строительный. Вас с собой не зову. Поэтому теперь лучше ходите на занятия по физвоспитанию, – он печально усмехнулся, а мы, конечно, расстроились.

В этом смысле, да, с его уходом мы опять как простые студенты должны включать в свое расписание занятия по физо. Раньше, когда все шли на спорткафедру бегать, прыгать и сваливаться с брусьев, я искал себе партнера по теннису, а если не находил, просто гулял. Это если после физо еще были другие занятия, а если их не было, просто уходил.

– А шахматы кто будет курировать? – спросил я.

– Колесников, завкафедрой, – подумав, ответил Николай Александрович. – На него не рассчитывайте. Шахматы тут вымрут, как трицератопсы. Он на них смотрит, как папуасы на ночной горшок. Слона называет офицером, а ладью турой.

Почти так и было. О том, что нам с кем-то надо было играть, бывало, узнавали на следующий день после несостоявшегося матча. А освободить студента от занятий, чтобы он смог вдумчиво подготовиться к шахматной партии, – об этом и речи не было. Но это бы еще ничего. Хуже, что пришлось теперь ходить на занятия по физвоспитанию и, что совсем плохо, пришлось ходить на лыжах. А с лыжами я никогда не дружил. Просто пробежать ногами – пробегу не хуже других, но если на лыжах – приползу последним. На следующий день после старта. Особенно запомнился мне эпизод с зачетом по лыжному спорту. Или это был не зачет, а что-то вроде контрольного занятия. Надо было пробежать вокруг озера, что было (и есть) в местечке Курьяново, это пара остановок от института. Трасса там была длиной что-то около трех километров. Побежали все сразу, и парни, и девчонки, понемногу вытягиваясь в одну линию на лыжне. Бежали все кучно, только вокруг меня никого не было, потому что вокруг меня была вьюга. Это я так энергично, как байдарочник на горной речке, работал палками. Если я начинал махать ими медленнее, начинал катиться назад. Я мог бы махать палками еще сильнее, но тогда в радиусе пяти метров поднимался такой буран, что я терял из виду лыжню. В общем, дистанцию я прошел предпоследним, когда группа уже собиралась уходить, посчитав, что я улизнул с трассы. Отдышавшись, я гордо сообщил преподу, что я не есть последний, что позади меня кто-то крался. Препод сначала не поверил, но, пересчитав группу, согласился подождать еще. Последним, копируя поступь шагающего экскаватора, финишировал Бахтыбек Умаров, который увидел столько снега только здесь, в Иванове. Нет, в Киргизии, откуда он приехал учиться, рассказывал Бах (Витька немного сократил его имя, и оно зазвучало), снег тоже бывает, особенно в горах, но лыжи в домашний обиход все-таки не входят…

…Следующий эпизод с участием моего талисмана был уже с летнюю сессию. Дело в том, что оба Андрея, Германсон и Мирнов, были страстными преферансистами. Вернее, Андрей Германсон был просто преферансистом, не страстным. А вот Андрей Мирнов – тот да, тот был фанат преферанса. Мог играть и день и ночь без перерыва на сон и обед. Но, кроме фанатизма, Андрей обладал еще и талантом. Ведь известно, что преферанс, хоть и является карточной игрой на деньги, но отличается от игры в дурака тем, что результат в большей степени зависит от умения, а не везения. У Мирнова было все – и везение, и умение. Он вообще был очень умным парнем. Ярче всего это проявлялось в учебе. Не сказать, чтобы он сильно корпел над учебниками или задерживался в учебных аудиториях дольше других ребят, но на занятиях и, что еще важнее, на экзаменах всегда мог найти решение в тех ситуациях, когда нужно было заставить работать не только мозги, но и подключать интуицию. Голова у него была светлая, что для успеха в преферансе условие абсолютно необходимое. И все бы ничего: играете в преферанс, ну и играйте на здоровье. Но преферанс – это игра на деньги… Хотя, говорят, играют и на интерес, но вяло…

А в те времена любая игра, где звенела монета или шуршали банкноты, государством всячески преследовалась. Но любителей преферанса это не останавливало, тем более что выигрыши-проигрыши наших студентов-преферансистов исчислялись всего лишь рублями, реже десятками рублей. Это не тысячные ставки, которые, как мы слышали, делали профессиональные игроки, поэтому особой охоты за преферансистами у нас не было. Кроме одного случая. Обычно ребята, страдающие преферансом, собирались в чьей-то комнате общаги вечером и расписывали пулю, или как там у них называется партия, всю ночь до утра. Чаще всего по пятницам, если не планировали в субботу осчастливливать институт своим посещением, или по субботам, чтобы отоспаться в воскресенье утром, когда в общаге еще была относительная тишина. Играли и в другие дни, если преферансный зуд становился нестерпимым, правда, это было, скорее, исключение. Но иногда, когда обстановка позволяла, слет четверки преферансистов происходил у кого-то на квартире из числа ребят, живших в городе. Этот вариант был для студентов, конечно, предпочтительней. По квартире не шлялись дежурные преподаватели, деканат и общажный студсовет и не заглядывали им в карты. Можно было перекусить чем-нибудь домашним и запить свежим чаем или кофе. Можно было даже разговаривать своим голосом, а не хриплым шепотом. Время от времени Андрей Мирнов проводил свои ночи на одной из таких квартир. Германсон преферанс хоть и уважал, но за пределами общаги, кажется, не выступал. И вот в одну из ночных посиделок пулю расписывали в квартире студента нашего института по фамилии Борисов, и Андрею Мирнову повезло ощипать хлебосольного хозяина квартиры рублей на 50. Приличные, надо сказать, деньги в то время. У нас вахтерши в общаге получали по 60 рублей в месяц, да и не только вахтерши. Но, с другой стороны, если ты проигрываешь такие деньги, значит, они у тебя есть. Как бы то ни было, Андрюха за вечер разбогател на полста рублей и в гармонии с собой и всем белым светом вернулся в общагу. Остальные преферансисты тоже разбежались, только бедолаге хозяину пойти было некуда. И не на что. От этого, или по какой другой причине ему стало грустно, и он решил поделиться своим горем с папой. А папа у нас был не просто папа, а партийный чиновник областного уровня. И даже был знаком с ректором института. Утерев горькие слезы сынули, папа снимает трубку телефона и звонит ректору. Мол, распустил ты брат-ректор своих студентов до крайности. И живут они у тебя не на стипендию, а на нетрудовые доходы, полученные в азартных играх. Того и гляди скоро против советской власти пойдут. Запиши фамилию – Мирнов. Ректор встрепенулся и приказал по фамилии Мирнов подобрать факультет, в котором он обретается. Быстро вычислили, что преступник учится на ПТЭФ. Декан нашего факультета тоже встрепенулся, прилетел к ректору, и стали они думать, как Андрея извести. Вряд ли долго думали, потому что ежу понятно, что от студента проще всего избавиться, завалив его на сессии. Только вот от сессии остался один небольшой кусочек в виде последнего экзамена. У Мирнова это была инженерная графика.

– Инженерная графика? – уточнил ректор. – Прелестно! Вызовите ко мне Коновалова.

И сидят с деканом, радостно потирают руки. Теперь пару слов про Коновалова. Еще недавно этот самый Коновалов был доцентом кафедры конструирования и графики, парторгом той же кафедры и в целом был преуспевающим и перспективным членом профессорско-преподавательского состава института. Говорили, что и докторская диссертация у него уже лежит в столе, ждет сигнала. И тут все в одночасье переворачивается. Попадает Коновалов в вытрезвитель – было тогда такое учреждение для подобранных на улицах города пьяных граждан. Милиция подбирала и свозила туда. Там пьяницу принимала такая же милиция и размещала на ночлег в прохладном помещении казарменного типа. Утром будили и, приняв от постояльцев 5 рублей за услуги, отпускали. И все бы оно ничего, да вслед, по месту работы или учебы, пользователю услугами вытрезвителя шло письмо, уведомляющее руководство учреждения, предприятия или учебного заведения, что в их ряды затесался человек, сверх меры потребляющий алкоголь. Для принятия мер. И меры принимались, быстрые и жесткие. Помню двух или трех ребят, попавших в вытрезвитель, и это было их последнее приключение в качестве студентов. Так вот, попадает наш Коновалов в вытрезвитель. Как он туда попал, точно никто не знал. Говорили, что его забрали из ресторана, где он что-то там отмечал и по такому случаю набил кому-то морду. Эта версия слабо вяжется с реалиями. Ну, во-первых, сорокалетний Коновалов был довольно хилого сложения, его физические упражнения сводились к ходьбе по лестнице с первого этажа Б-корпуса на третий и обратно два раза в день, поэтому не очень верилось, что такой Тайсон мог кого-то побить. Если, конечно, в другом углу ринга не был боец еще более хлипкий. А во-вторых, менты в случае драки везли клиентов не в вытрезвитель, а в отдел. Так что битье морд в ресторане в качестве причины появления Коновалова в вытрезвителе можно исключить. Слышал я и другую версию, которая больше похожа на правду. После ресторана Коновалов вместо того, чтобы взять такси и спокойно приехать домой, пошел пешком. Решил освежиться. На холодке, а было это в начале апреля, его слегка развезло, что привлекло внимание проезжавшего экипажа машины патрульно-постовой службы. А эти ребята мимо прилично одетого человека даже с небольшими признаками опьянения (бомжа они бы даже не заметили) никогда не проезжали. Вот он и загремел туда. После этого карьера Коновалова поступательное движение приостановила. Уволить его не уволили, но парторгом человек, побывавший в вытрезвителе, быть не мог. Из доцентов кафедры его перевели в простые преподаватели и предупредили: один неверный шаг – чихнул не вовремя или, не дай Бог, возразил начальству – и все, ты свободен, как весенний ветер. Коновалову поставили задачу завалить Андрюху на последнем экзамене по инженерной графике, назначить ему пересдачу в последний официальный день сессии и завалить повторно. «Все понял?».

Коновалов щелкнул каблуками и сказал, что сделает.

– Только никому ни слова! – наверняка строго сказал ректор.

– Понимаю, – наверняка ответил Коновалов и в обстановке строжайшей секретности пошел готовить завал Мирнову. Они думали, что про это дело знают только они трое, ректор, декан и Коновалов. Наивные, как белки на фабрике меховых изделий. В ту минуту, когда Коновалов еще только получал инструкции от ректора, весь институт уже знал, что на Мирнова готовится охота. А к вечеру этого дня весь полумиллионный город уже обсуждал эту историю в деталях. Наша пятая комната тоже обсудила эту историю в деталях и решила, что, конечно, на экзамене завалить можно и нобелевского лауреата в той области, по которой принимается экзамен, но облегчать задачу Коновалову не будем и подготовим Мирнова, насколько возможно лучше. Чертил Андрей достаточно хорошо, поэтому больше натаскивали его по теории. Ну и перед уходом я вручил Андрею тигровый глаз. На экзамен пришел декан факультета Валерий Константинович Пыжов собственной персоной и сидел там, пока Мирнов отвечал свой билет. 13-я группа, в которой учился Андрей, открытым голосованием решила запустить его на экзамен первым, чтобы в аудитории было как можно больше свидетелей вероятной расправы. Будь он последним, как любят сдавать экзамен некоторые расчетливые студенты, шансов у него совсем бы не было. А так – общественность наблюдает все-таки… Андрей взял билет и заявил, обращаясь куда-то между преподом и деканом (поди знай, кто тут теперь главный), что готов отвечать без подготовки.

– А чертеж? – ядовито спросил Коновалов.

– Начерчу при вас, – ответил Мирнов.

Студенты, сидевшие в аудитории (зашла пятерка, а потом один вышел – другой зашел) отложили свои поделки и напрягли уши. Декан кивнул, и Андрей уселся на стул рядом с Коноваловым. Быстро начертил свой чертеж, без запинки отбарабанил теорию и скромно уставился на препода. Препод кисло улыбнулся и принялся заваливать Андрея дополнительными вопросами. И не просто вопросами, а загадками, ребусами и шарадами. Времени на подумать не давал, ответы Андрея прерывал и всячески старался его запутать. Но Андрей, умница, отвечал на все вопросы, даже на те, которые выходили за рамки курса. Полчаса Коновалов играл с Андреем в КВН, пока не выдохся. Двойку ставить было нельзя. Препод с тревогой посмотрел на декана, тот на препода. С минуту, говорят, длилась немая сцена, потом декан пожал плечами и сказал:

– Решать вам, но очевидно, что студент предмет знает.

– Удовлетворительно, – объявил Коновалов, обрадованный тем, что теперь невыполнение задачи ректора он сможет свалить на декана.

– А плюс один бал за ответ без подготовки? – нахально спросил Андрей. Установилась такая тишина, что, пролетай тут моль, народ слышал бы хлопанье ее крыльев. Коновалов побагровел и вписал в Андрюхину зачетку «хорошо».

– Говорят, вы в преферанс хорошо играете, – сказал Коновалов, протягивая Андрею зачетку.

Андрей спрятал зачетку в карман кожаного пиджака, поправил галстук и пошел к двери.

– За это в вытрезвитель не попадают, – сказал он у двери и вышел. Аудитория и вся группа, прильнувшая чебурашьими ушами к двери с другой стороны, грохнула от смеха. Ухмыльнулся даже декан. А Коновалов вскочил и в ярости бросился за Андреем. Со скоростью болида он промчался по коридору и скрылся в дверях кафедры.

– Нормальный камешек, – сказал мне Мирнов, возвращая тигровый глаз. – Успокаивал, когда меня тянуло Коновалова – чтоб ему в следующей жизни быть футбольным мячом! – убить с особой жестокостью.

…Раз уж мы заговорили про экзамены. Стартовали они в конце мая в виде зачетной недели, а с началом июня началась собственно сессия. Шесть зачетов и четыре экзамена. Экзамены были по инженерной графике, иностранному языку, химии и физике. Школьные, если не считать графики. Я готовился и к зачетам, и тем более к экзаменам очень тщательно, не пропустил ни одного вопроса. Это я про шпаргалки. К каждому экзамену я изготавливал шифровки на узких листках бумаги, сложенных в гармошку. За три-пять дней переписывал туда весь курс лекций. Кроме немецкого языка. Этот предмет у нас вела Марина Сергеевна, очаровательное создание, которую вы обязательно выберете натурщицей, если надумаете писать картину «Девочка играет с котенком». Я имею ввиду девочку. Впрочем, и котенка, если с воображением у вас все в порядке, тоже. У нее были губки бантиком, огромные голубые доверчивые глаза, русая челка и злобный нрав, способный запугать крокодила. Так вот, она объявила (кстати, обманула), что мы можем на экзаменах пользоваться учебником и словарем. Ну а раз так, зачем тогда шпоры готовить? Кроме шпаргалок, на экзамены я приносил свой талисман. Он лежал в нагрудном кармане рубашки, вел себя тихо, не подсказывал, но почему-то я чувствовал себя уверенней, чем, например, на зимней сессии, когда камня со мной не было. И экзамены сдавал на порядок лучше. И инженерную графику, и физику, и даже Марину Сергеевну сдал на «хорошо» Оставалась только химия. Я немного расслабился. Последний экзамен – и здравствуйте, товарищи каникулы! Впрочем, нет, после экзаменов вся наша команда собиралась потрудиться в стройотряде «Авангард» на строительстве объектов сельхозназначения в Южском районе Ивановской области. А уж потом каникулы. Лена была в курсе моих экзаменационных оценок. Сама она училась не лучше, чем я, а в эту сессию даже хуже. Один экзамен она уже завалила, один сдала на «хорошо» и еще по одному вымучила тройку – вот и все ее достижения. У нее тоже оставался последний экзамен – по физике. Лена боялась его больше всего, зубрила день и ночь, и в этот период я видел ее редко. Я уже упоминал, что к моему тигровому глазу она относилась скептически. Или даже не скептически, а просто отрицала способность материальных вещей стимулировать удачу или защищать от чего-либо плохого. Я с ней никогда по этому вопросу не спорил, отчасти потому что было лень, отчасти из-за того, что и сам в душе сомневался, что маленький камешек смог заставить преподавателя Копеина поставить мне на экзамене по инженерной геометрии оценку «хорошо» вопреки его намерениям. Тем более, что Копеин за эту четверку истрепал целый моток моих нервов. Тигровый глаз мог бы позаботиться и о более спокойных способах получения хороших оценок, хотя нельзя требовать от талисманов все, что тебе хочется. Возможности у них тоже не беспредельны, а результат все-таки был. Вечером накануне своего (мой последний был через день) экзамена Лена ворвалась в нашу комнату. На моих часах «Slava» было около восьми. Мирнов уже сессию сдал и уехал в родное Мантурово, а мы с Андреем Германсоном валялись на своих кроватях и делали друг перед другом вид, что готовимся к экзамену. Я перелистывал тетрадь по химии, но мозг выталкивал любую информацию обратно, поэтому я больше размышлял, чем занять себя до отъезда в стройотряд. Сессия заканчивалась 25 июня, в пятницу, а стройотряд начинался 1 июля, в четверг через неделю. Целую неделю нужно было жить в осточертевшей общаге и чем-то себя развлекать. О чем думал Германсон, я не знал, но вздыхал он тоже невесело. – Дай мне свой талисман для полевых испытаний, – с порога заявила мне Лена.

– Каких полевых испытаний? – удивился я.

– Полевых, боевых, клинических – всех, каких хочешь.

– Я никаких не хочу, – сказал я, – талисман давно испытан, соответствует ГОСТу. Вчера Мирнов спасся от Коновалова и Пыжова, нашего декана…

– Слышала…

– С помощью моего талисмана, кстати. Хотя он был недоволен.

– Кто был недоволен, Мирнов?

– Талисман. Говорит, что не хочет по рукам ходить.

– Дай его мне, – потребовала Лена, – хочу его испытать на экзамене по физике.

– Не дам, – отрезал я.

– Жадина!

– Погодите, я выйду, – попросил Германсон, скатываясь с кровати на пол, – а то вы тут сейчас поубиваете друг друга, а мне скажут: не остановил, не предотвратил. Ну вас…

Андрей ушел, а я колко напомнил Лене:

– Кое-кто не верит в способность булыжников приносить своим хозяевам хорошие оценки на экзаменах.

– Не верила и не верю!

– Ну да, женская логика. Не верила и не верю, а талисман дай. Зачем тебе талисман, в который ты не веришь? Талисман тем и силен, что в него верить надо!

– Понимаешь, я очень боюсь завтрашнего экзамена по физике, – призналась Лена. – До дрожи. Умом понимаю, что мне помогут только знания, а не какие-то там амулеты или обереги, а душа у меня, видно, все-таки суеверная, просит подстраховать чем-нибудь волшебным.

– Может, как-нибудь с душой договоришься? Это ведь, кроме всего прочего, опасное дело, – понизив голос сказал я.

– Почему?

– Потому. Чужой талисман может помочь, а может все сделать наоборот. Так может навредить, что мама не горюй.

– Мирнову же, ты сам сказал, помог.

– Помог, – согласился я, – тут уж не угадаешь. Я ведь Мирнова предупредил, что талисман может переметнуться на сторону Коновалова, но у него ситуация, сама знаешь, какая была. Он решил рискнуть.

– Да? – Лена задумалась.

– Конечно. Это, Лена, дело скользкое. Кроме того…

– Что «кроме того»? – Лена с тревогой уставилась на меня.

– Да так, ничего особенного, – задумчиво ответил я. – Я тут на днях заходил в научку, взял там книжку про талисманы…

– Ну…

– Ты знаешь, христианская церковь сильно против них. Просто до отлучения от церкви. Магия, говорят, однако!

– А сам почему не боишься?

– Как «не боишься»?.. Боюсь. Узнают – буду ходить отлученный, как Лев Толстой.

– Ну, меня, чтобы отлучить от церкви, нужно сначала прилучить к ней, – весело сказала Лена. – Так что давай сюда свой талисман!

– Ты что, некрещеная? – спросил я.

– Нет.

– Ну, держи тогда, нехристь, – я достал из прикроватной тумбочки камень тигровый глаз и протянул ей, – после экзамена сразу верни.

– Ладно, – крикнула Лена, схватила мой талисман и убежала.

На следующий день я начал ждать ее часов с 12-ти. К этому времени Лена должна была бы отстреляться. В двенадцать ее не было, не было ее и в час. Я задумался. Экзамены у всех начинались одинаково, в 9 утра. Для того чтобы экзаменоваться, утро – самое время, не зря же говорят: утро вечера мудренее. Голова еще свежая, соображалка работает на максимальных оборотах. Так что к часу уже можно бы и сдать, даже если зашла не в первых рядах. Когда Лена не пришла и к двум часам, а в это время препод уже обычно сдает контрольные ведомости в деканат, я понял, что что-то пошло не так. Отбросив экзотические причины ее отсутствия, вроде «бежала, споткнулась, упала, закрытый перелом», я остановился на наиболее правдоподобной версии – завалила и не хочет никого видеть. Ну, ничего, отойдет и придет. Она же знает, что талисман мне нужен. А что ей талисман не помог, так я же предупреждал, что талисманы – дело тонкое. Если ты ему не понравился, сливай воду… Самому вечером тащиться за талисманом к ней домой меня совсем не манило, там ведь папа прапорщик в военной форме, которая у него вместо пижамы, там мама с анкетой-вопросником наготове, и проходить еще один тур общения с ними мне не хотелось. В этот день Лена так и не пришла. «Тяжело отходит», – подумал я, но успокоил себя тем, что уж утром-то она придет наверняка. К утру доктор время ее немного полечит, и она принесет мне мой талисман. А мне, чтобы я не переживал, сейчас пришлет телеграмму и с вахты продиктуют текст: «Подожди немножко, скоро буду. Капитошка».

Как там индейская народная изба называется, «фигвам»? Вот-вот. Утром, в 8:20 выходя из комнаты по направлению к площади Пушкина на остановку трамвая №2, я попробовал выбросить Лену из головы и сосредоточиться на предстоящем экзамене. Мешала злость. В таком состоянии я добрался до института, а в нем до аудитории, где должен проходить экзамен. Лена сидела на скамеечке напротив экзаменационной аудитории и с милой улыбкой поглядывала вокруг. Зараза! Я поздоровался с одногруппниками, пожал руку Витьке, который почему-то не опоздал на экзамен, и подошел к ней. Уселся рядом и протянул руку.

– Давай камень, – тихо сказал я.

Незачем привлекать внимание группы к взаимоотношению полов.

– Он и правда работает, – каким-то виноватым голосом сказала Лена, не делая при этом попыток что-нибудь достать из сумочки или кармана.

– Без тебя знаю, – злобно пробормотал я. – Камень давай.

– Я вчера пятерку получила.

– Рад за тебя, – без тени радости сказал я и пристально посмотрел на нее. – Ты меня сейчас убьешь, – убежденно сказала Лена, искоса поглядывая на меня.

– Не подсказывай мне готовых решений, – сурово ответил я. – Где камень, я тебя спрашиваю.

– Я его потеряла, – прошептала Лена и немного отодвинулась.

Что-то такое я предчувствовал. Что-то мне подсказывало, что свой талисман я назад не получу. Не знал только причину. Она могла «занять» его кому-нибудь из своих одногруппников, заваливших экзамены и нуждавшихся в поддержке талисмана. Могла показать его папе, и тот забрал его для продвижения по службе. Могла вообще подарить преподу, принимавшему у нее физику, за отличную оценку. В знак уважения. А она его всего лишь потеряла.

– Вчера не смогла к тебе зайти, бегала по магазинам, искала такой же камень. Ты бы и не заметил. Но такого же не нашла, нашла немножко другой, вот смотри…

Она достала из своей крохотной сумочки размером с кошелек коробочку и протянула мне. Я покосился на коробочку и разглядел в нем что-то ярко-желтое, совершенно не похожее на мой талисман.

– Как ты его потеряла? – хмуро спросил я. – И где?

– Не знаю. Если бы знала, пришла бы и подняла. На экзамене он был, после экзамена в столовой был. Я доставала его…

– Зачем?

– Просто полюбоваться.

– В столовой есть надо, а не на камни любоваться!

– Можно же и есть, и любоваться.

– Так, может, он там и лежит? Народ ходит, ест и любуется?

– Не лежит, я обшарила всю столовую, опросила поваров, никто ничего не находил.

– Понятно, – процедил я. Дверь в аудиторию отворилась, и химичка пригласила первых десять добровольцев. А у аудитории мялось человек 6–7, не больше. Остальные что-то не спешили закончить сессию. Я поднялся и пошел к открытой двери аудитории.

– Возьмешь этот талисман? – спросила Лена, все еще протягивая мне коробочку.

– Это не талисман, – отказался я.

– Постой, – попросила она.

– Ну, – я остановился и посмотрел на нее. – Что?

– Хочешь, твоим талисманом буду я? – спросила Лена.

– Ты?

– Да. Все говорят, что я приношу удачу.

– Ладно, лезь в карман, – я похлопал по карману рубашки.

– Нет, серьезно, – продолжала Лена. – Я буду сидеть на этой скамейке и талисманить отсюда. Я кивнул и зашел в аудиторию, закрыв за собой дверь. Через час вышел оттуда.

– Ну, что, пятерка? – подбежала ко мне Лена.

– Угу, почти.

– Четверка?

– Уже ближе.

– Неужели всего лишь тройка?

– Еще немного, и ты угадаешь.

– Завалил?! – испугалась Лена. – Со мной, живым талисманом?

Я обошел ее и молча двинулся к выходу. Она осталась на месте, видимо, чутьем поняв, что сейчас талисманам лучше держаться от меня подальше. Я шел и размышлял, как быть с талисманом, заводить ли новый или нет. Так и не решил тогда, потому что мысли перебрались на химию. Неприятно, конечно, завалить экзамен, но сильно я не переживал. «Ничего, – подумал я, – три дня на пересдачу у меня есть, пересдам. А то ж еще вчера я не знал, чем себя занять. Главное, чтобы живых талисманов поблизости не было…» Через три дня я пересдал этот экзамен. Химичка даже не дослушала мой билет, нервно черкнула в зачетке – «удовл.», и сессия для меня закончилась. Еще через пару дней я уехал с Витькой, Серегой Калакиным и Андреями Мирновым и Германсоном в небольшой поселок в десяти километрах от Южи строить животноводческий комплекс. С Леной мы больше не встречались. В общагу, во всяком случае, она ко мне не приходила. В институте, конечно, сталкивались и даже здоровались, но без приязни. И дело, конечно, не в потерянном талисмане… Больше никаких талисманов у меня не было – ни живых, ни каменных. Не доверяйте им, ребята, в самый нужный момент они подведут. Рассчитывайте только на себя. Ну, если только в лечебных целях…

Стройотряд «Авангард»

1 июля 1982 года мы высадились из автобуса в небольшом городке Южа примерно в ста километрах от Иванова в сторону стыка Владимирской и Нижегородской областей. Мы – это студенческий строительный отряд (ССО) «Авангард» Ивановского энергетического института (ИЭИ) в количестве 24 человек. Название у отряда было, что и говорить, затасканное. Дело в том, что стройотрядам нельзя было называться как-нибудь ярко, улыбчиво, вроде «Отважного электрода» или «Атомной лопаты». Все названия утверждались где-то в стройотрядной выси и должны были отражать что-нибудь серьезное и возвышенное и даже каким-то образом ориентировать нас на лучезарное будущее. Относительно нейтральное название – Ваганты (это бродячие артисты) всегда было занято. Оставались только вот такие, как у нас: «Авангард», «Юность», «Комсомолец», имени кого-то или чего-то. Андрей Германсон рассказывал, что на утверждении названий отрядов они с командиром нашего стройотряда Кругловым пытались протащить название «Альтаир» или «Орион». Тоже не Бог весть какие названия, но даже они не прошли. Кто-то главный посоветовал Круглову с Германсоном не витать в звездном небе, а спуститься на землю. Ну, «Авангард» так «Авангард». Мы, если честно, вообще не обращали внимания на эти названия, украшавшие нашивки на куртках, которые и надевали всего-то пару-тройку раз. Моя куртка, в которой я стою на фото с Витькой, валялась потом у меня в общаге целый год, пока кто-то не взял «поносить»…

…Недавно с удивлением прочитал где-то в интернете, что в некоторых учебных заведениях СССР студенческие стройотряды были обязательной дисциплиной. Вроде как студентов, не отбатрачивших в ССО, не переводили на следующий курс. Любопытный подход. Может, у кого-то было и так, но у нас, в ИЭИ, стройотряды являлись делом добровольным. Правда, был один нюанс. Мелкий, но все же… Студенты, не засветившиеся летом в ССО, осенью направлялись на картошку в подшефный колхоз. А стройотрядовцы нет. Так было до третьего курса включительно. Осенью 1984-го, когда мы перевалили за 3-й курс, нас всех, практически 4-курсников, загнали на картошку без сортировки – и кто был в стройотряде, и кто грелся на летнем солнышке дома. После четвертого курса стройотрядов у нас уже не было. Вернее, стройотряды были, нас в них не было. Зато были военные сборы под Нижним Новгородом, в местечке под названием Пыра, была производственная практика на ТЭЦ. Но это, что называется, совсем другая история. Стройотряды нашего энергетического института в плане назначения строимых объектов ничем не отличались от стройотрядов любых других вузов. Коровники, свинофермы. Реже жилые домики типа маленьких коттеджей, на одну-две семьи. Иногда, впрочем, наши отряды, как я слышал, возводили строения, относимые к энергетическому хозяйству: котельные, насосные станции, электрические подстанции. Мне не довелось, а кое-кто из ребят в этом деле поучаствовал. В стройотряды брали почти всех, кто хотел. Почти, потому что стройотряд – это все-таки не ясельная группа детского сада, стройотряд что-то строить должен. А раз так, то понятно, что в стройотрядах были востребованы студенты, имевшие строительные специальности. Пробегать мимо пару раз в день и орать, что мы опять вместо работы валяем дурака мог только один человек в отряде – командир, остальные должны были вкалывать. А чтобы вкалывать хоть сколько-нибудь эффективно, нужно было уметь это делать. Приветствовались специальности каменщиков, штукатуров-маляров, кровельщиков, стропальщиков, столяров-плотников, даже не подтвержденные свидетельствами об имеющейся подготовке. Таких ребят брали в любой отряд, даже переманивали друг у друга. Так что в стройотряде студенты со строительной подготовкой были элитой. Ну, или без рабочей квалификации, но «с руками», потому что у ребят, ставших студентами со школьной скамьи, строительной специальности взяться было неоткуда. Брали и «без рук», кому-то ведь надо было смешивать раствор, таскать этот раствор с места на место, да и кирпичи тоже сами на стены не прыгали, их нужно было туда доставить. Дел хватало всем. Отряд наш был не из крупных, всего 24 человека вместе с командиром Сашей Кругловым. Он учился на курс старше нас и, помню, был редким пронырой. Всегда что-то с кем-то решал, договаривался, мудрил и хитрил. А еще он был командиром нашего факультетского оперативного отряда, где мы с ним и познакомились. В общем, прирожденный начальник. Стройотряд в силу командирских полномочий набирал лично Круглов по критериям, понятным только ему. Эти критерии, видимо, вообще не предусматривали наличие строительной специальности у кандидатов в отряд, иначе как объяснить, что из 24-х человек только двое или трое ребят что-то умели мастерить? Да и это их качество выяснилось, когда мы уже двигались к месту назначения. А когда Круглов их «собеседовал», он такими глупостями не интересовался. Отряд он набрал за пару дней. Сначала выбрал Андрея Германсона, которому предложил стать комиссаром отряда, а потом, когда Андрей согласился, с его помощью втянул в этот отряд почти всю нашу 12-ю группу. Ребят, конечно – девчонок в отряд не брали. Втягивал надежным, проверенным способом – обещанием хорошего заработка. Не секрет, что к 80-м годам XX века почти никакой идеологической подоплеки у стройотрядов уже не было, была обычная летняя шабашка. Студенты, особенно из небогатых, стремились за лето заработать себе на полусладкую жизнь, вот и вся идеология. Про то, какую деньгу зашибали стройотряды, говорили разное. Мне не раз приходилось слышать студенческие байки о тысячных заработках в особо фартовых шабашках, но всегда с чьих-то слов, живьем таких любимцев фортуны никогда не встречал. Слыхал и про лютое кидалово студентов, когда им не заплатили ни рубля. До сих пор не знаю, в каком из этих вариантов больше вранья. Круглов собрал небольшой отряд, бывали отряды и по полсотни и больше. Все определялось наличием работы. У нас вроде бы маячили какой-то не то коровник, не то свинарник и пара домиков для жилья. На общем собрании перед отъездом в Южу договорились при расчете применить социалистический принцип распределения благ, все заработанные деньги в общий котел и дележ поровну, вне зависимости от личного вклада каждого. Командир должен был получить 20% сверху, комиссар – 10%, а завхоз-казначей – 5%. Круглов, глядя на нас (в глазах святая правда), утверждал, что рядовой стройотрядовец за два месяца получит 800 рублей. Но оговаривался, что это если все будет хорошо, а если хорошо пойдет не все или даже совсем наперекосяк, всего по 600. Мы, развесив уши, слушали и радостно улыбались. Мы заранее смирились, что все у нас будет наперекосяк, но даже 600 рублей в 1982 году считались деньгами. Инженер, закончивший наш вуз, за редким исключением, получал 120 рублей в месяц…

…Мы с сумками и рюкзаками повыпрыгивали из автобуса марки ЛАЗ, который Круглов зафрахтовал для доставки стройотряда из Иванова до Южи. Выехали в 6 утра, приехали около 12. Сто километров за 6 часов – так себе результат, но мы были счастливы, что этот ЛАЗ вообще доехал. Дорога на Южу закончилась чуть ли не сразу за Иваново, дальше было ралли по бездорожью. Мы трижды останавливались на мелкий и средний ремонт по часу каждый, мы застревали в грязи, и автобус приходилось почти выносить на руках, мы даже одно время ехали не в Южу, а куда-то (навигаторов же не было) параллельно. Ехали молча, потому что при попытке сказать слово легко было прищемить язык. В Юже мы разделились. Командир с большей частью отряда взвалил на себя главную и денежную задачу – строительство коровника-свинарника собственно в Юже, а возведение двух домиков для молодых специалистов в Богом забытом поселке Мугреевский возложил на нашу бригаду. Чтобы бригада не чувствовала себя обделенной любовью руководства, с нами поехал комиссар отряда Андрюха Германсон. Состав бригады был следующим: кроме Андрея, в ней был я, Витька, Серега Калакин, Андрюха Мирнов, Слава Крылов и Юра Кулешов. Кроме двух Андреев, остальные представляли 12-ю группу. Я одобрительно отнесся к составу бригады, все в ней были свои ребята, а для морального климата этот фактор был определяющим. Свою миссию в деле строительства домиков я представлял смутно, потому что до того дня не удосужился овладеть хотя бы мало-мальски относящимся к зодчеству ремеслом.

«Ну ничего, – решил я, – начну с должности подсобного рабочего, а потом пригляжусь к мастерам и сам начну делать карьеру».

В тот момент я опасался, что в бригаде только у меня в графе «Наличие строительной специальности» стоит прочерк, а уж остальные в отряде, наверное, что ни боец, то Растрелли. Потом, пока на попутках добирались до поселка Мугреевский, Витька шепотом спросил меня, не знаю ли я, кто будет строить эти чертовы домики, потому что про других не знает, но он, Витька и Юра Кулешов (100%) даже не знают, в какой руке держат мастерок. Я с интересом посмотрел на него и бодро ответил:

– Что такое мастерок?

Мы посмеялись, но…

Поселок Мугреевский разместился на берегу своей главной достопримечательности – озера под названием Святое. Мугреевцы никогда не упускали случая сообщить нам, что, кроме озера, ничего святого у них нет. Мы в свою очередь разместились в общежитии школы-интерната. Детвора из интерната на каникулы разъехалась по родным местам, и мы на два месяца захватили покинутый ими небольшой одноэтажный дом. Впрочем, не весь дом, весь для семи человек был ни к чему, а одну комнату чуть побольше других. Судя по гипсовому бюсту Ленина, у них там была Ленинская комната. Втащили туда семь кроватей, несколько табуреток и вымели с пола несколько слоев грязи. Немного не понравилось отсутствие простыней и наволочек, но, с другой стороны, кто мы такие, чтобы интернат делился с нами предметами роскоши? Директрису интерната Полину Ивановну, женщину лет, на наш взгляд, около ста, мы иногда, примерно раз в неделю, видели прохаживающейся по коридору мимо нашей комнаты. Может, она прибегала убедиться, что мы еще не разобрали интернат на недостающие на стройке домиков материалы? Материалов там и правда вечно не хватало…

Закончив уборку, мы бросили у кроватей свои манатки и сгрудились вокруг стола. Достали водку, складные стопки и бутерброды, предусмотрительно заготовленные еще накануне. Выпили раз-другой, потом свалились на кровати и мирно дремали, когда пришел Германсон и позвал нас на встречу с самим директором торфопредприятия, который как раз прибыл в Мугреевский. Ясно, что не полюбоваться на нас, а для каких-то своих целей. Высочайшая аудиенция состоялась ровно в 16 часов по местному времени в маленькой конторке на берегу Святого озера. В конторке конторщик со странной кличкой Рубероид, тощий пропитой мужичок в сером халате и засаленной кепке, завел нас в тесную, освещавшуюся тусклой лампочкой конуру, где лежали какие-то инструменты, носилки, тачки, лопаты. На стеллаже желтели несколько строительных касок. В конуру ворвался мужчина лет сорока в джинсах и, видимо, назло жаре под 30, в черном кожаном пиджаке. Он окинул нас пристальным взглядом, который наверняка считал рентгеном, и жизнерадостно гаркнул:

– Привет молодым строителям коммунизма!

Молодые строители коммунизма из-за этого вопля окончательно проснулись, вяло поздоровались в ответ, и директор торфопредприятия по имени Сергей Сергеевич (фамилию мы так никогда и не узнали) продолжил:

– Вам предстоит построить два жилых дома для молодых специалистов и их семей. Поскольку фундамент для этих домов был уже возведен вашими предшественниками в прошлом году и задача в этом направлении упрощается, вам поручается, кроме того, построить гараж. Питаться будете… Кстати, где вы будете питаться? Ладно, разберемся…

Мы, выпучив глаза, уставились на него и добросовестно старались вникнуть в смысл его слов, но так и не поняли, причем тут какой-то гараж. Кстати, чтобы потом к этому не возвращаться… Никаких гаражей мы не строили и даже разговоров об этом не возникало. Что-то директор напутал. Дальше Сергей Сергеевич рассказал нам о замечательных местах, где нам предстоит жить два месяца, о Святом озере, на дне которого местные монахи после революции спрятали свои сокровища.

– Сокровищ так никто и не нашел, – лукаво усмехнулся директор, – может, вам повезет.

– А Холуй далеко отсюда? – спросил Андрей Мирнов.

– Не очень… Километров 20, – повернулся к нему директор. – Сейчас заработаете деньжат и купите там себе по лаковой миниатюре.

То ли он шутил, то ли правда не знал, что лаковая миниатюра – это последнее, о чем подумает студент, когда начнет тратить деньги…

Пожелав нам всяческих успехов и предложив обращаться к нему по любому вопросу в любое время, Сергей Сергеевич исчез из нашей жизни навсегда. Все остальные вопросы мы решали с пропитым конторщиком Рудольфом Рубероидом (может, это фамилия была, не кличка?), причем эти вопросы нужно было уложить до 11 утра. После 11-ти Рудольф уезжал «на другие объекты». Так он называл свое времяпровождение, посвященное принятию внутрь спиртосодержащих жидкостей. Рудольф пил все, что крепче лимонада, не отказывался даже от одеколона «Шипр», а между питием спал. Но утром, часов уже с пяти, Рудольф, к его чести, всегда был на месте, принимал и выдавал все, что подлежало приему и выдаче. У нас рабочий день начинался с шести утра, так что нас такой его график работы вполне устраивал. Ну, а то, что с 11-ти Рудольф был недоступен… Что ж, c`est la vie. С питанием мы действительно разобрались, причем без участия Сергея Сергеевича. Андрей Германсон договорился с завстоловой торфоразработчиков, что нас примут на котловое довольствие в вышеупомянутой столовой. Ели мы в столовой бесплатно. Ну, не то чтобы совсем бесплатно, не в коммунизм попали, а с условием вычета съеденного из суммы окончательного расчета. Кормили, надо признать, хорошо. Огромные порции, котлеты из мяса, борщ до краев тазика, даже добавку никто не брал, хватало того, что получали сразу. Все в столовой было хорошо, иногда даже весело, особенно когда начинали хохотать поварихи. Их до икоты смешил Юра, который ковырялся в еде с таким видом, будто с трудом находил в тарелке съедобные крохи среди дохлых мышей. Рабочие торфопредприятия обед не таясь запивали пивом, а пиво разбавляли водкой. Не каждый день, конечно, но частенько, и никто им за это касторку не прописывал. Может, потому что некому было. Бригадир у торфяников был такой же выпивоха, как и остальные мужики. Мы смотрели на них без зависти, сами по субботам пили водку, как верблюды, после чего шли в поселковый дом культуры на танцы драться с местными, а в воскресенье отсыпались. С местными отношения были сложными, особенно поначалу. Вернее, так: с девушками отношения были хорошими, с парнями плохие. Хуже от этого было, конечно, местным парням. Мы всегда держались вместе. Задевали одного, сразу рядом было шестеро. Мы первыми (если не считать Юркины фортели) заваруху не начинали, но, если что, били первыми. Никаких рыцарских поединков! Нападали сразу всем отрядом, что местным ребятам было непривычно. А шестеро, потому что Юра Кулешов, аристократ в пятом поколении, боец был неважный, и мы старались его в драку не выпускать, хотя ему очень хотелось. По этой причине на субботних дискотеках иногда именно он выступал детонатором мирной, вроде, обстановки. Потом, через пару недель, взаимоотношения с населением поселка понемногу устаканились, и кое-кто из местных ребят даже стал заходить к нам в апартаменты по субботним вечерам со своим горючим. Так топор войны и зарыли…

…Первый день продолжился разведкой местности. Прошлись по поселку, который оказался очень большим, где-то услышали, что населения тут около 5 тысяч. Нашли пару магазинов, уяснили в каких из них какая водка (везде была «Русская» за 4 рубля 42 копейки), и вышли куда-то к лесу. У самого леса набрели на полуразрушенное каменное строение, которое оказалось бывшим барским домом. В Витьке немедленно проснулся археолог, и он с энтузиазмом принялся лазать по развалинам, рискуя свернуть себе шею. Нам стоять на жаре и ждать, пока он наиграется, было неохота, и мы пошли обратно в поселок. Витька вернулся, когда мы уже играли в футбол во дворе общаги. В одной комнатке нашли футбольный мяч и вечером, когда жара спала, мы носились по двору, пугая гусей, пришедших посмотреть на игру. Потом пошли на озеро мыться, потому что душ не работал. На следующий день Славка, который был самым рукастым из нас, его починил, и, хотя горячей воды не было, вечером можно было смыть с себя все, что налипло за день.

Первый рабочий день, который пришелся на пятницу 2 июля, начался с устройства летнего туалета. В общаге было два туалета, отдельно для девочек и мальчиков, но, со слов директрисы интерната, оба были неисправны. В чем там была неисправность, выяснить нам не удалось, туалеты были заперты и для верности заколочены. В день приезда мы бегали куда-то в заросли за дом, но два месяца так не побегаешь, поэтому двое из нашей бригады остались мастерить из досок клозет, остальные пошли к пустырю, где нам предстояло построить домики. Пустырь был весь покрыт бурьяном в наш рост, из-за чего мы не сразу нашли нужное место. Разыскать строительную площадку помог фундамент, изготовленный каким-то стройотрядом в прошлом году. Что за отряд здесь трудился и почему они выше фундамента не продвинулись, никто рассказать нам не смог. Некоторое время мы расчищали территорию вокруг фундамента, чтобы было куда складывать стройматериалы. Через пару дней конторщик Рудольф передал нам разборную будку, в которую мы по завершении рабочего дня складывали инструмент и некоторые материалы вроде цемента, на который местный народ поглядывал с неизменным интересом. Из будки никто ничего не крал, хотя там замочек был – подуй, и он развалится…

…Комиссар отряда Андрей Германсон уселся на край фундамента, расстелил перед собой проект домика и глубокомысленно уставился на него. Остальной отряд стал рядом полукругом и тоже принял участие в разглядывании чертежей и схем.

– Так, молодые строители коммунизма, – Андрей поднял глаза и посмотрел на нас, – у меня анод за катод заходит… Кому-нибудь доводилось строить что-то похожее? Или хотя бы видел, как строят, а?

Мы молчали.

– Что, совсем глухо? А зачем тогда в отряд полезли, если ни хрена не умеете?

– Затем же, зачем и ты, – возразил я ему. – Мы тут все великие зодчие.

– Мне вообще работать не полагается, – заметил Андрей. – Моя задача – смотреть за вашим моральным обликом.

– Смотрящих у нас хватает, – Витька сплюнул в сторону, – работать некому. Тебе надо было перед тем, как сюда ехать, узнать, кто что умеет. А то едем дворцы строить, а никто из нас даже во сне не видел, как их лепят. Это как?

– Да так, – разозлился Андрей, – критиковать легко, а у нас во всем отряде только два каменщика и полтора штукатура. Думаете, Круглов их отдал бы сюда?

– Славка Крылов, вроде, строил дом, – подал голос Серега Калакин.

– А где он? – встрепенулся комиссар. – А, ну да…

Славка с Юрой Кулешовым строили туалет типа сортир…

Дальше разделились. Андрей Германсон ушел решать вопрос со стройматериалами, поскольку даже нам, зодчим, было понятно, что для строительства дома потребуется брус, доска, кирпич, цемент, песок и еще куча всего, а нас с Витькой делегировал к Рудольфу за инструментом. Рудольф нам помог. Можно даже сказать, выручил. Узнав, что наш отряд состоит исключительно из крупных специалистов в области строительства домов, он, отсмеявшись, посоветовал нам обратиться к Ваське Хромому. Хромой – это фамилия, а не аномалия походки. Васька был уже на пенсии, но еще совсем недавно работал каменщиком в каком-то СМУ (строительно-монтажное управление). Пил, конечно, как рыба, но дело знал. Непьющего в этих краях было найти трудновато, даже если объявить конкурс. Рудольф дал нам адрес этого Васьки. Мы с Витькой взяли бутылку «Русской» и побежали искать Хромого. Так у нас появился настоящий каменщик. Василий оказался мужиком чуть за шестьдесят, еще очень крепким и, действительно, по обычаям земли родной, сильно пьющим. Он быстро возвел одну из стен дома, параллельно обучая нас работать мастерком, который называл кельмой, расшивкой и угольником. В процессе обучения он непрерывно удивлялся, как такие олухи, как мы, смогут в будущем стать инженерами и руководителями производств, если даже после пятого показа мы все равно держали своими клешнями кельму так, будто это взрывчатка. Но главным развлечением для него было обучение нас искусству нанесения штукатурки на внутренние поверхности стен. Вот тут он посмеялся вдоволь до хрипоты, пока в какой-то момент мы не добились того, что штукатурки на стену нанесли больше, чем на себя. Обычно бывало наоборот. А дальше наше мастерство только возрастало, и Васька скоро смеяться перестал. К концу рабочего дня Васька созревал для принятия допинга, выпивал граненый 200-грамовый стакан с водкой и исчезал до следующего утра. Иногда уходил в запой на три-четыре дня, и тогда стена у нас начинала заваливаться немного набок. Но даже попугая можно научить ругаться по-вьетнамски, вот и мы к концу месяца уже довольно ловко (как нам казалось) махали мастерками. Второй домик мы слепили уже без него, хотя Василий постоянно приходил на стройку и комментировал нашу работу не хуже, чем Николай Озеров (немного другой лексикой) хоккей с канадцами, пока ему не наливали стакан водки, которую держали в будке специально для него. После этого он репортаж заканчивал, укладывался в тенечке и громко храпел. От Василия, кстати, мы узнали про пасеку. Ладно, про налет на пасеку потом. …Домой в первый стройотрядовский день мы вернулись около девяти вечера. И застыли, глядя на творение рук наших умельцев, Славки и Юрки. Напротив входа в общагу красовался небоскреб высотой метра три, шириной не меньше двух и такой же глубины – летний туалет, сиявший свежей краской зеленого цвета. Габариты туалета позволяли посещать это место одновременно всей нашей бригаде, если не всему поселку. Над дверцей, с виду тяжелой, как у сейфа, на табличке Юркиным каллиграфическим почерком было написано «Обсерватория»…

В субботу мы работали до трех часов дня. Не потому, что мы такие уж ленивцы или в отряд затесались евреи, а из-за цемента и Васьки. Цемент просто кончился. Тут, конечно, целиком была наша вина, надо было запастись им заранее. А Васька заявил, что по субботе у него принципиальный подход, работает только до трех, а после трех в субботу у советского человека вступает в силу конституционное право на отдых. Он аккуратно вытер свою кельму, спрятал ее в футляр и сказал, что и нам можно сворачиваться. Мы посмотрели на Германсона, который для вида возмутился, но нарушать наши конституционные права не стал. Васька ушел, а мы с Андреем пошли искать Рудольфа, выбить из него этот самый цемент. В понедельник же надо чем-то с утра работать. Тогда мы еще не знали, что после 11-ти утра искать Рудольфа бессмысленно, и пришли в его келью. Келья была открыта, но Рудольфа, естественно в ней не было. И цемента не было. Впрочем, мы знали, где у него хранится цемент, – в той самой конуре, где у нас состоялось рандеву с директором торфодобытчиков. Конура была закрыта на амбарный замок.

– Что будем делать? – спросил меня Андрей.

– Подождем немного, – предложил я. – Может, отошел по делам фирмы. Мы подождали с полчаса, потом еще столько же рыскали по окрестностям, даже забежали в столовую, но Рудольфа не нашли.

– Ладно, завтра зайдем, – решил Андрей. – А если нет, то в понедельник. Рудольф мне говорил, что с пяти утра он всегда на посту.

Вернувшись на базу, мы занялись подготовкой к вечерним мероприятиям. Разведка донесла, что в поселковом клубе в тот день должна быть дискотека для молодежи. Она так и называлась – «Для молодежи». Может, у них были и другие варианты дискотек? Например, для тех, кто с сединой. Ну а что, в Иванове полно было танцевальных вечеров «для тех, кому за»: за тридцать, за сорок. Почему бы и здесь такое не устроить? Сегодня в 20:00 дискотека для молодежи, а завтра дискотека для пенсионеров, в программе кадриль и летка-енка. Подготовка к танцам у нас в основном свелась к распитию трех бутылок водки. Закуской послужили два сырка «Дружба», которые мы закупили оптом в ближайшем к нам магазине. Наевшись ими до отвала, мы ощутили, что к субботнему вечеру готовы.

– Так, ребята, – внушительно сказал Германсон, – сегодня наш первый выход на арену, от его результатов зависит судьба нашего дальнейшего пребывания в этой местности. Дадим слабину – перейдем в категорию второго сорта. Поэтому действуем следующим образом: топчемся вместе рядом…

– Всем смотреть на меня, – вставил Юра Кулешов, – я как самый высокий, буду боевым знаменем…

– Кого зацепят, бьем сразу, – не обращая внимания на Юркины репризы, продолжил Андрей. – Никаких «Пошли один на один» – налетаем стаей. Пусть сразу поймут: нас цеплять себе дороже.

– Понятно, – ответил за всех Андрей Мирнов.

В том, что сказал Германсон, в общем-то, ничего нового не было, мы и дома всегда так действовали. Иначе было не выжить… Настроение и так было неплохим, все-таки суббота, а впереди воскресенье – чего не жить! А три бутылки водки вообще подкрасили окружающий мир до пасторального пейзажа. На дискотеку мы прибыли в мажоре, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам – может, не все нам тут рады. Зашли под песню группы «Машина времени» «Поворот». Песню исполняла сотня пьяных глоток, полностью заглушивших вокалиста машины Кутикова. В исполнении пьяных глоток песня мне понравилась меньше, чем у «Машины времени», но ребята и не стремились доставить нам удовольствие, они просто поймали драйв. Первое время мы с удивлением разглядывали танцпол, стены которого были отделаны с экстравагантной роскошью, во всяком случае, мне еще не приходилось бывать на скачках в местах, где все задрапировано красной бархатной материей. Рубиновые отблески от мерцающих шаров на потолке получались из-за этого какими-то зловещими. Адаптировавшись, мы расположились небольшим кружком у одной из четырех стен недалеко от диджея, который, в отличие от тех диджеев, которых мы знали, неподвижно сидел над своей аппаратурой с напряженным лицом. Наши институтские диджеи, запустив песню, скакали вместе с нами, а между треками балагурили, сами смеялись над своими шутками, даже короткие байки успевали травануть, а этот что-то нервничал, как Штирлиц на встрече с женой. Потом мы, конечно, привыкли к его стилю, а тогда подумалось, что парень никак не может припомнить, выключил он газ перед уходом или нет. На следующих субботах, когда смотрели на Мугреевского диджея, гадали: если парень на дискотеке такой печальный, какой же он на похоронах?.. Следующим треком у них пошла песня Пугачевой про миллион алых роз, и я пригласил на танец симпатичную девушку в майке с АББА. Была такая шведская группа в 70–80-х. Не уверен, что песня была подходящей для медляка, и вообще, по моему мнению, это не слишком танцевальная вещь, но некоторые продолжали скакать в прежнем ритме. Часть танцующих разбилась на пары, и я решил, что не нарушу общей гармонии, если потанцую с девушкой по имени Марина. Ее имя выяснилось в ходе танца. Марина протянула ко мне тонкие руки с таким вдохновением, будто я потеряшка, потерявшийся десять лет назад, а теперь нашедшийся. За три минуты, или сколько там пела Пугачева про розы, она успела растолковать мне, что сегодня жарко, поэтому она так одета (одета она была, как и все остальные девушки: босоножки, брюки-бананы, майка), а на прохладную погоду у нее есть другой прикид. Что в следующую субботу ее на дискотеке не будет, она уедет к тетке в Южу, поэтому я могу ее не искать. Что вон тот парень, который стоит с таким видом, будто прищемил себе молнией часть тела и без симпатии смотрит на нас, это ее бойфренд. Вставить словечко мне никак не удавалось вплоть до последнего сообщения про ее парня. Тут она наконец замолкла и стала наблюдать, как я себя поведу, узнав про ее парня. Заметаюсь по танцполу, разыскивая выход, или рвану через окно? Увидев, что я не падаю в обморок и вообще ничего не предпринимаю для спасения своей жизни, Марина задумалась. Потом сообщила, что ее парень силен, как бык, убивает все, что приближается к ней на расстояние ближе метра, и в самое ближайшее время мне придется туго. А травмпункт до понедельника закрыт. Так что, если я хочу успеть завещать кому-нибудь свое ружье и велосипед, самое время начинать диктовать. Она все запомнит и передаст. Я повнимательней взглянул на этого Отелло, но ничего такого в его фигуре не узрел. Парень как парень. Ну, стоит с несчастным видом, а так ничего, что внушало бы ужас.

– Передай своему быку, – продиктовал я, – что я на тебя не претендую и он может забрать тебя в любое время.

– Поздно! – торжествующе объявила Марина. – Ты обречен!

– Ему надо было нацепить на тебя табличку «Не влезай – убью», – посоветовал я.

Она довольно захихикала и томно прижалась ко мне. Когда кончился танец, я отвел ее туда, откуда взял, и огляделся вокруг, не мчится ли на меня Маринин бойфренд, выставив бычьи рога. А он уже стоял рядом и не просто стоял, а ухватился за мою рубашку у локтя.

– Пойдем, поговорим, – предложил он мне.

Я резко выдернул рукав из его цепких рук и повернулся к нему вполоборота. Не люблю, когда цепляются к моей выходной рубашке, она у меня одна.

– Ну пойдем, – ответил я, продолжая следить за его стойкой. По позиции оппонента всегда можно определить, что он собирается предпринять. Будет нападать сразу или начнет с разговоров. Этот воевать, вроде, пока не собирался.

– Мишка! – громко, чтобы слышал вся дискотека, крикнула Марина. – Мы просто танцевали, не смей его бить!

Она возникла рядом с нами, счастливая от того, что оказалась в центре внимания. Я ухмыльнулся, и Мишке это не понравилось.

– Пошли, – сурово сказал он мне, но не успел сделать и шаг. Как и я, впрочем. Андрей Мирнов вылетел из-за моего плеча и нанес тяжелый удар Мишке. Девяносто Андрюхиных килограммов, вложенных в удар, снесли Мишку, как кеглю в боулинге. Где-то рядом, просто над ухом заработала пилорама, и эта пилорама бросилась на Андрея, целя острыми коготками в его лицо. Я успел перехватить Марину, схватив ее за запястья, но получил от нее такой пинок по голени, что чуть не улегся рядом с Мишкой. Не думал, что босоножкой можно так стукнуть. Она так остервенело рвалась к Андрею, что я подумал: проще было с Мишкой поговорить. Марина все-таки вырвалась из моих рук и, треснув меня сумочкой по макушке, бросилась вперед. Но уже не на Андрея, который, кстати, был к тому времени немного занят – молотил какого-то подбежавшего парня, а к своему быку. Она довольно быстро реанимировала его, подняла на ноги, и он даже успел принять участие в концовке битвы. Стройотряд «Авангард» тем временем в соответствии с утвержденным ранее планом действий в кризисный период набросился на тех ребят, которые вольно или невольно оказались поблизости. Я, быстро оценив обстановку (опыт), стянул рубашку через голову, но бросать на пол ее было жалко – затопчут, поэтому протянул рубашку Марине. Она оторопело взяла рубашку, глядя то на меня, то на Мишку. А я уже рванул к бородатому шкафу, который старался ухватить Юрку Кулешова за горло. Сильный удар в ухо заставил шкафа оставить Юркино горло в покое и переключиться на меня. Этот парень был действительно крепким, и будь у него больше навыков уличных разборок, мне пришлось бы туго. Вернее, не уличных, а дискотечных, в уличных немного другая специфика. Он никак не мог зафиксировать меня в одном положении, чтобы организовать встречу моего подбородка с его кувалдой (для того и сбрасывается рубашка), а я, вцепившись в ворот его майки, периодически массажировал его бородку. Юрка, подкравшись, хотел было внести свою лепту в разговор, но, получив от шкафа удар в лоб, отшатнулся. – Уйди! – рявкнул я Юрке.

– Ухожу, – согласился шкаф, приняв рекомендацию на свой счет.

Он начал отступать, но не успел. Я, правда, его не преследовал, но Витька, видно, освободившийся на другом участке фронта, прилетел шкафу ногой в бок. Это болезненный удар, в драке такой получить – приятного очень мало, и шкаф, накренившись, заковылял в сторону. Поле боя осталось за нами. Труднее всего было успокоить нашего комиссара Германсона. Он всегда долго остывал, первым шел в драку, последним выходил из нее. Вот и сейчас: все вроде уже отдыхают, инвентаризируют руки-ноги, пострадавшие в битве, а у Андрея еще не весь боекомплект израсходован, и он кружит по ратному полю, выискивая недружелюбные взгляды. Мирнов ходит за ним и убеждает, что на сегодня хватит, все довольны, будут и другие дискотеки. Наконец и Германсон успокоился.

– Просим наших дорогих гостей-студентов покинуть дискотеку, – объявил диджей.

Мы посмотрели на него. Это он нам, что ли? Щас посмотрим, кто ее покинет. Но, приглядевшись повнимательней, мы узрели рядом с диджеем человека в милицейской форме, который укоризненно глядел на нас. Не иначе, участковый? Терки с милицией в наши планы не входили, поэтому мы бодро двинули к выходу. Кто-то коснулся меня, и, обернувшись, я увидел Марину. Она протянула мне рубашку, хмуро глядя мимо меня.

– Держи. Я тебе не камера хранения.

– Спасибо, – поблагодарил я ее, – увидимся.

– В следующую субботу я у тетки буду, меня не ищи, – повторила она.

– Не буду, – пообещал я и пошел за ребятами.

Мы вышли на улицу и пошли в свою общагу, подставляя свои разгоряченные лица ветру, который как раз пролетал мимо.

– Нас хватило только на два танца, – констатировал Серега Калакин, – в следующий раз надо немного увеличить интервал.

– Некоторым, может, не спешить хватать чужих девчонок?– посмотрел на меня Слава Крылов. – А сначала осмотреться?

– Мы для того и приходили, – огрызнулся я.

– Отработали нормально, – вынес вердикт Германсон. – Еще пара таких ходок, и ребята будут здесь танцевать только с нашего разрешения. Мы засмеялись…

…В воскресенье Юра Кулешов отправился к озеру на поиск клада монахов. Он глубже других проникся легендой о спрятанных сокровищах монастыря в водах озера и решил, что если он немного поныряет у берега, то клад у него в кармане. День был очень жарким, делать нам все равно было нечего, и мы решили понаблюдать за его изысканиями. А заодно искупаться в озере. Так что на берег все пришли с намерением выжать из летнего дня максимум удовольствия. Под ногами у Юрки никто не путался, просто следили, чтобы количество его нырков в озеро равнялось количеству выныриваний. Поплавав, мы растянулись на травке у берега и грелись на солнышке, время от времени переворачиваясь, чтобы ни одна сторона тела не осталась непрожаренной. Юра к поиску монастырского загашника подошел основательно. Он раздобыл где-то ласты и маску для ныряния и с видом матерого дайвера свалился в озеро. Юрка, похоже, был убежден, что клад так и бросится на него, едва он окунется в воду. Главное – успеть отскочить, чтобы золотыми слитками не отдавило ногу. Почему-то в момент, когда кладоискатель погрузился в воду, вдруг налетел ветер и пригнал тучу. Эта туча спрятала солнце и сразу стало не так уж и жарко. Не знаю, насколько это взаимосвязанные вещи, солнце и пляжное лежбище, но лежать на берегу озера и переводить взгляд с тучи на нашего ихтиандра мне расхотелось. Пока собирал свою одежду, Юра вынырнул, держа в руках какой-то предмет. Мы заинтересованно подошли к берегу. Неужто и правда что-то нашел? Это был чугунный утюг, массивный и явно доэлектрической эпохи.

– Если этот агрегат припрятали монахи, то с сокровищами у них было совсем хреново, – сказал Германсон, разглядывая утюг.

Он взял его у Юрки и вертел в руках.

– Тяжелый, килограмм на пять потянет… Тут и клеймо какое-то есть…

– Что там написано? – спросил кто-то из ребят.

– Г. П. К. К. Рог, – прочитал Андрей, – Кривой Рог, что ли?

– Это все, что ты выудил? – спросил Юру Витька.

– Пока да, – ответил Юра, – потому что все это дилетантство. Поиск сокровищ надо ставить на научную основу.

– Это как?

– Я понял, что монахи не стали бы сваливать сундуки с драгоценностями прямо у берега, где их может подобрать любой дурак.

– А где они стали бы их сваливать? – полюбопытствовал Витька.

– Я думаю, в центре озера. Туда мне не доплыть, там как минимум с километр будет, поэтому нужна лодка.

– А ты донырнешь там до дна, Жак Ив Кусто? – спросил его Андрей Мирнов. – Сколько максимальная глубина в озере?

– Метров 5–6, говорят, – озабоченно ответил Юрка. – Акваланг нужен. Мы засмеялись, Юра нехотя признал, что найти в здешних местах акваланг будет затруднительно, и задумчиво сказал:

– Конечно, все непросто, но чувствую спинным мозгом: клад там. А было бы просто – давно бы нашли.

– Ты ищи клад не там, где тебе спинной мозг советует, а там, куда монахи могли его не только спрятать. И откуда могли достать обратно в случае чего, – сказал Славка Крылов. – У монахов тоже аквалангов не было, как же они собирались поднимать сундуки обратно?

– А они и не собирались его поднимать, – задумчиво ответил Юрка.

– А ты как это понял? – задал Серега Калакин вопрос, который у всех свисал с губ.

– Никто не станет прятать в воду то, что скоро собирается снова иметь под рукой. В воду прячут надолго. Это своего рода беспроцентный банковский вклад. Нет, монахи знали, что сокровища они больше не увидят, поэтому задача стояла именно такая – спрятать подальше и поглубже. А где поглубже? В центре озера. А дальше ищите-свищите. Озеро два километра в диаметре, хрен за жизнь найдешь, – Юра увлеченно излагал нам свои умозаключения, размахивая руками и не оставаясь в спокойном положении ни секунды. Раздраконил его клад, что и говорить.

– Ганс Христиан Кулешов, – покачал головой Андрей Германсон, наш бравый комиссар, – такие легенды насчет клада есть у любого водоема, которое больше лужи.

– Нельзя у человека отнимать мечту, – возразил Мирнов. – Ищи, Юра. В этом озере, если порыться, наверняка много чего есть.

– Вы даже представить себе не можете, сколько в этом озере всего есть! Даже оружие находят время от времени! Но вот чего там нет, так это клада монахов, – мы обернулись и увидели Полину Ивановну, директрису интерната.

– А как же легенда? – спросил Юра.

– Большое озеро, второе в области по зеркалу воды, на берегу монастырь XVI века – как тут без легенды? У нас даже одно время гуляла опись спрятанных сокровищ, записанная в школьной тетрадке по математике 60-х годов. Ладно, я не за этим пришла. Прибегал рабочий торфопредприятия, я как раз зашла в общежитие… Там вам цемент привезли. Просят принять и выставить часового, а то население растащит для своих нужд.

Андрей, прихватив с собой Славку, убежал, а мы, окружив Полину Ивановну, медленно пошли домой. Юрка, разочарованный до глубины души, продолжал пытать ее про клад монахов.

– Легенда не на пустом месте родилась, – утверждал он, – что-то такое все равно было. Монахи…

– Юра, деточка, – у нее после имени собственного всегда шла «деточка», – во-первых, никаких монахов не было…

– Как не было?! – воскликнул Юра. – А монастырь?

– Монастырь был женским, – сказала Полина Ивановна.

Мы засмеялись.

– Во-вторых, это он сейчас стал монастырем, а до революции был просто пустынью, – продолжала Полина Ивановна, – женская пустынь в лесной глухомани, вот что это было. Так откуда тут возьмутся, скажи на милость, сундуки с сокровищами?

– А что такое пустынь? – спросил Витька.

– Пустынь – это пустое место, где селились небольшие мужские монашеские общины, – ответила Полина Ивановна.

– Мужские?

– Сначала мужские, а потом стали возникать и женские. У нас тут до революции была женская Святоезерская Иверская пустынь. Потом в 17-м году монахинь, их тут было всего несколько человек, разогнали, часть построек сожгли, часть передали в торфопредприятие.

– Оно уже тогда было, что ли? – удивился Юра.

– Нет, торфопредприятие появилось чуть позже, в 30-х годах, – подумав, ответила Полина Ивановна, – какое-то время пустынь была бесхозной. В общем, ребятки, никаких сокровищ никогда не существовало.

– Жаль, – сказал Юра, – а то я их почти нашел.

– Думаю, если и есть в этих местах клад, то, скорей, в старой барской усадьбе, – веско сказал Витька. – Полина Ивановна, что в ней было после революции?

Полина Ивановна искоса глянула на него и улыбнулась.

– До войны там был магазин, потом здание кто-то поджег, и с тех пор стоят эти развалины, никак до конца не развалятся…

После обеда ребята опять пошли на озеро купаться, а мы с Витькой и Юрой пошли к барским развалинам на новые поиски сокровищ. Затея, конечно, грандиозная. Мало того, что целый день на солнце строим дом, так еще и в выходной вместо приятного времяпровождения на берегу озера нас снова понесло на солнцепек. Искать клад, который, если и был, то давно найден. Инициатором на этот раз выступил Витька. Юра после неудачи с кладом монахов уже несколько поостыл к кладоисканию, но, когда Витька шепнул ему, что знает точно, где закопан барский клад, согласился его сопровождать. Я долго упирался, говоря, что там, кроме полевых мышей, ничего они не найдут, что водичка в озере Святом в самый раз, но Витька, шельма, просто булькал энергией, и мне подумалось: а что если и правда найдет?

– Пошли, – сказал я, но предупредил. – Не больше часа.

Пришли мы на эти развалины часа в три, когда солнце жгло на полную мощность. Витька уговаривал нас с Юрой взять с собой лопаты, но не уговорил. Развалины были как развалины. Все, понятно, заросло бурьяном и деревьями, продираться сквозь которые было не особенно увлекательно. Витька вскарабкался на одну из сохранившихся стен и, как Илья Муромец на заставе, оглядывал окрестности.

– Идите туда, – сказал он нам, махнув рукой в сторону, которую он из каких-то своих соображений посчитал перспективной.

Мы прорвались, куда он показал, и обнаружили там квадратную площадку примерно четыре на четыре метра. Я огляделся и присел на какое-то полусгнившее корыто. Юра остался стоять и опасливо сказал:

– Тут, наверное, змеи.

– Только кобры, не бойся – подбодрил его Витька, подбираясь к нам с противоположной стороны, – это место я еще в первый раз подметил.

– А что в нем такого? – спросил я.

– Трава здесь не растет, видите? – Витька с видом исследователя прошелся по площадке. Травы и правда здесь было мало, в основном красноватая глинистая земля.

– Ну и что?

– Да странно это: везде трава прет, а здесь нет.

– Витек, ты умом всегда славился, – сказал я ему, – а «Авангард» тебя, похоже, совсем доконал. Каким образом отсутствие где-либо травы указывает на наличие клада?

– Да, Викторина, что-то тебя не туда повело, – поддержал меня Юрка.

– Слушайте сюда, тунгусы, – ответил Витька, – клад если и есть на свете, то здесь, в этих развалинах. А в развалинах мы находим явно аномальное место. Ясно, что напрашивается вывод…

– Ты напрашиваешься на пинок, – сказал я. – Пошли, Юра, еще успеем поплавать.

– Ладно, скажу вам последний довод, – Витька понизил голос, хотя в радиусе полутора километров никого не было.

– Ну.

– Полина мне шепнула, чтобы я обратил особое внимание на эту площадку. – Вить, у тебя в роду идиоты уже были или ты первый? – поинтересовался я. – Полина шепнула… А что ж она сама-то клад не выкопала?

– Этого я не знаю, – признал Витька. – Но уж больно место такое… Просто прет кладом от него!

Он приспособил валявшуюся неподалеку железяку под лопату и принялся бурить ею скважины. Юрка топтался рядом. А я снова присел на свое корыто и стал наблюдать.

– Вить, копни своим бульдозером вон там, – посоветовал я ему, – видишь, вроде будто рылся кто-то недавно. Не иначе старый барин проверял, не упер ли кто его золотишко.

Витька посмотрел, куда я ему указал, и подошел к этому месту. Там был крохотный пятачок земли, оттенком немного отличавшийся от остальных. Он вонзил железяку в землю и выковырнул оттуда небольшую пластмассовую коробку. Юрка воскликнул:

– Нифига себе, он и вправду что-то накопал!

Витька поднял коробку, повертел ее в руках и дернул крышку. Крышка легко слетела, и из коробки выпал листок. Листок отлетел к Юрке, который ловко его ухватил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.