Горохов Александр
Эра акынизма

От автора

Какая прелесть летняя ночь!

Нет, не на севере, не на Урале, Сибири или Псковщине, где долго не заходит солнце, а как только уйдет, скроется из вида, начинает зудеть комар и не даст покоя. Зудит и зудит, отвлекая от размышлений и созерцаний. И некогда уже взглянуть на небо, луну, невозможно отвлечься, только и делаешь, что шлепаешь ладонями по щекам, голове, шее, прочим не закрытым одеждой частям, чтобы отогнать настырных, отравляющих жизнь, наглых и кровожадных насекомых.

Прелестна южная летняя ночь! Когда после немыслимой духоты, после семи потов, измотавших несчастного горожанина за день вдруг сразу, в мгновение, будто в театре опустили занавес, а свет включить забыли, наступит темнота. Такая, что не то что зги в зубах вороного коня, очков на собственном носу не видно. Кромешная! И непонятно, откуда, из каких ледников вмиг взметнется и обожжет ветер.

Будто жиган полоснет бритвой. И снова исчезнет.

И главной среди этой тьмы станет тишина. Июльская тишина. И удивившись: чего это всё молчит – выглянет луна. Сперва безразлично-холодная.

Белая. Потом порыжеет, словно пшеничный блин на раскаленной сковороде у тетки Иринки на Петров день. Осветит подобревшая луна окрестности, и многое чего можно увидеть в этом свете. И из людской жизни, и из других сфер… А чего не увидишь, так додумаешь!

И никто не посмеет нарушить эту вековечную тишину. Только сверчок стрекотом своим разрежет ночное пространство. Еще только июль едва добрался до сер едины, а он уже свиристит. И вроде бы знаешь, что крыльями трется – от того и получается скрип. Знать-то знаешь, да кто ж в такое поверит! Какие крылья! Небось в дудку дует или свисток, а ни какими ни крыльями. Кто их видел, эти самые крылья? Да никто! А он свиристит, свиристит. И в такт его дудке начинают мерцать звезды. Сначала почти не видно, потом ярче, а после и вовсе пойдут в пляс, да так смачно, что и месяц не удержится, начнет притопывать, а потом пустится вприсядку.

А ты, наглядевшись на эту небесную круговерть, вздохнешь, вспомнишь про разное и размечтаешься. И среди этой внезапно нахлынувшей, проникшей в самую душу бесконечности становится одинаково близким и то, что было вчера, и то, что случилось за две, три, а то и пять тысяч лет до этой ночи. Глядишь на близко-далекое, черное до фиолетовости пространство и размышляешь. Думаешь вроде бы ни о чем, а потом из этого самого ничего появится рассказ. А может, и повесть…

Вместо предисловия

Единство разрушилось в одночасье. Мелкая, незначимая по понятиям космоса, но гигантская для Земли глыба своим ледяным дыханием коснулась планеты, скрылась в бездне Вселенной, окончательно разрушив уравновешенность этого мира.

Катастрофа была глобальной. Тем, кто уцелел, уже не хватало сил передвигать каменные глыбы, раздвигать воды, управлять людьми, их мыслями. Направлять их на сотворение, а не на уничтожение.

Страх и Алчность завладевали смертными.

Время мыслей, подтвержденных знаками, увиденными в бесконечном космосе один-два раза в тысячелетие, ушло.

Стражники Бога долго сопротивлялись. Сначала на дальних подступах обстреливали толпу из арбалетов. Потом из катапульт закидывали глиняными горшками с горящей нефтью. На ближних подступах стреляли из луков. Сотни длиннополых попадались в замаскированные ловчие ямы с острыми кольями на дне, но лезли и лезли. Где их главари вербовали столько беглых рабов, полусгнивших, прокаженных, калек и уродов? У кого научились опаивать их маковым зельем, жрецам было неведомо. Толпы длиннополых множились и плодились, как саранча. Палками они забивали насмерть всех попадавшихся. Те, у кого не было палок, рвали свои жертвы руками. Они приближались и приближались. И не было на них затмения солнца, наводнения или еще каких заранее рассчитанных явлений, чтобы испугать, остановить, потом заговорить и обернуть против своих вождей. Великие боги, наверное, хотели испытать жрецов и стражников. А может быть, разуверились в них. Разочаровались. Данные Богом знания пропадали втуне. Строить обсерватории и плотины прекратили. Новые сорта злаков не выводят. Из тех, кто уплывал на запад, не вернулся никто. Зачем знания, если плодятся уроды, а проказу жрецы не хотят лечить? Зачем знания, если ими манипулируют в послеобеденных дискуссиях только для утоления своего тщеславия?

Стражники строились в острую черепаху, плотно сомкнув щиты, выставив перед собой короткие копья, вклинивались в толпу, убивали десятка два длиннополых и отходили назад. Толпа расступалась, отбегала, а когда черепаха отступала, опять продвигалась вперед, упорно шла к главному храму. Никто не кричал. Раненые и те молчали. Стражников теснили. Медленно день за днем. Длиннополые выигрывали. Стратеги были бессильны. В конце концов стражники ушли за ворота и заперлись в храме.

Жрецы спешно укладывали в тайники и замуровывали самые главные книги. То, что было вечно. С потерей остального они смирились. Но пусть сохранится хотя бы главное. То, что когда-нибудь, потом, когда никого из них уже не будет, объяснит, откуда мы все. И те, которые забрасывают с той стороны храм факелами с горящей смолой, и те, которые для них же пытаются спасти главные и вечные знания. Откуда мы и зачем.

Наверное, впервые жрецы поняли назначение. Наверное, впервые заложенный инстинкт начал работать. Они могли еще уйти через подземные выходы. Могли укрыться в тайных секретных залах и переждать нашествие, но тогда погибли бы знания. Длиннополые стали бы искать жрецов, и кто знает, вдруг да наткнулись бы на спрятанное. Знания, оставленные богами, осмысленные и понятые за тысячелетия, не должны были погибнуть. Пряталось то, чего нельзя было спрятать. Прятались мысли. Они стоили слишком дорого, чтобы обменивать на них свои жизни. Жрецы замуровали последнее. Больше замуровывать было опасно – могли не успеть, и, увидев открытый тайник, длиннополые стали бы искать другие.

Стражников почти не осталось. Можно обрушивать колонны. Пусть хаос запутает следы, пусть поглотит как можно больше длиннополых. Пусть наступит мрак.

– Боги, простите нас и заберите нас к себе.

Победный вой тысяч ворвавшихся длиннополых заполнил храм

Колонны рухнули. Вой победы сменился воем ужаса и боли.

Огонь охватил руины.

Предводители длиннополых видели пылающие книги. Видели погибших жрецов. Некоторые книги по их приказу выхватывали из огня, но остальные уже горели.

Невозможно было до них дотянуться, вытащить, прочесть, чтобы потом, когда все забудется, выдав за свои мысли, воплотить в основу нового храма и стать рядом с богами.

Огонь пожирал прошлое. Пожирал будущее. Пожирал время записанных мыслей, услышанных от богов, у природы, осмысленных и понятых. Пожирал время, в которое из замеченных явлений, не видимых и не понимаемых людьми, мудрецы складывали цепочки знаний, понимали связь между этими цепочками и законы бытия, движения, жизни. Эти знания позволяли невозможное делать доступным. Жрецы передвигали многотонные каменные глыбы, превращали их в пылинки, а потом складывали, заново создавая крепости. Раздвигали воды рек, и люди переходили по дну на другие берега. Перемещались во времени и могли читать мысли других. Но всё это достигалось сложением воли и способностей каждого. Достигалось, лишь когда складывались знания и возможности каждого в ЕДИНОЕ. Так буквы, ничего не значащие значки, складываясь знающими грамоту, превращаются в СЛОВА, а складываясь невеждами, ни во что не превращаются.

Наступало время больших потерь и мелких достижений.

Наступала эра видимых вблизи очами понятий. Очевидность стала мерилом правильности идей. Очевидность владык, озвученная к ним приближенными и вбитая в мозги остальному большинству.

И пошли через долгие времена караваны пустозвонов. И запели акыны с ишаков про красивые глаза, глубокие, как озера. Про высокие горы, про черное горе, посланное за непослушание владыкам и непонятным богам. Про золотое солнце, зеленые плодородные сады и нивы, в которые попадут лишь те, кто будет беспрекословно подчиняться. Запели про вечное счастье, но не теперь, а потом, когда-нибудь, счастье для всех, которое наступит, если…

И золото стало мерилом жизни. А власть мерилом золота и знаний. И появились алхимики. И расплодились проходимцы. И стали чужие мысли выдавать за свои. А свои – за мысли Бога.

Наступила новая эра. Эра акынизма.

Часть первая

История Преображенска

1

Пройдя через вокзал, построенный еще во времена, когда железнодорожное сообщение возглавлял Феликс Эдмундович, раз и навсегда наведший порядок в этом ведомстве, пассажиры московского поезда оказывались на привокзальной площади города Преображенска. Даже если бы они не захотели, то и тогда бы увидели огромный транспарант, по соцстаринке нарисованный жирными метровыми белыми буквами на красном ситце.

«ПИЗ – НЕТ» загадочно отрицала, а может быть, утверждала надпись.

Кто такой или лучше сказать, что такое ПИЗ, в Преображен-ске знал каждый. У истоков его создания стоял другой незабвенный вождь – Лаврентий Павлович.

Еще во время войны, когда партия сказала: «Надо!», а комсомол ответил: «Есть!» по его прямому указанию сюда пригнали тысячи четыре интеллигентов из обеих столиц, и те, которые не загнулись после года корчевки леса, строительства бараков и цехов, были определены для работы в шарашке и цехах созданного ими же завода ПЯ № 64. Этот ПЯ был частью гигантской программы, которую потом назвали «Ядерным щитом Родины» и после разоблачения культа личности переименовали в Преображенский инструментальный завод, или сокращенно ПИЗ.

ПИЗ, как писали в прессе (конечно, не о нем, а вообще), выдавал на-гора сверх плана детали к атомным бомбам, а позже боеголовкам баллистических ракет. Вначале этими деталями были обыкновенные болты, только не железные, а из урана. Куда их вворачивали, никто не знал, а вот вытачивали на обыкновенных токарных станках. Стружку в конце смены взвешивали, прессовали на маленьком паровом прессе в конце цеха и под надзором трех гражданско-военных представителей вывозили с завода.

Куда эта стружка девалась, никто не знал. Не положено было.

Со временем на заводе стали делать и другие детали. А потом и целые узлы. Работали здесь хорошо, народ был сообразительный и мастеровой. Да и не удивительно. Большинство жителей составляли потомки реабилитированных интеллигентов, так сказать, первого призыва. После пятьдесят третьего года ехать им было некуда. Квартиры в столицах, откуда их забирали, давно заселили другие, а здесь какая-никакая хибара была у каждого. Да и завод периодически строил жилье и, как сказал классик, улучшал квартирный вопрос.

Так что интеллигентных рож в городе в конце пятидесятых годов, к неудовольствию местного райкомовского начальства, было многовато. Зато детей этого начальства учили бывшие профессора университетов, в поликлинике сначала младшим медперсоналом, а потом участковыми служили врачи-убийцы из «кремлевки». А зубным кабинетом руководил старичок, делавший коронки самому Иосифу Виссарионовичу.

Дети начальства от таких учителей, как правило, не умнели, уж очень много водки потребляли перед их зачатием местные управители, да и врожденный комплекс рефлексов больше располагал младших к фискальству, лености и хитрости, чем к трудолюбию, уму и порядочности. Однако дети самих бывших врагов, воспитанные на рассказах родителей и выученные ими не хуже чем в элитных столичных школах, вырастали на радость родителей.

Со временем рос и завод. Вместе с ним хорошел Преображенск. Те из молодежи, которые не хотели покидать ставший родным город, женились, примиряя родителей. Вырастали внуки, которые уже и вовсе не помнили истоков возникновения ПИЗа.

Даже афганская война пощадила город. Из сотен призывников абсолютно все вернулись живыми и невредимыми. Наверное, судьба щадила родителей. Наверное, всё, что они должны были испытать, произошло в начале их жизни в этом городе и перед этим. Жизнь становилась спокойной сытой и предсказуемой.

Но тут наступила перестройка.

2

Перестройка в Преображенске ознаменовалась двумя событиями. Во-первых, активистами общества «Знание» из булыжников и цемента был сооружен памятник жертвам репрессий, к которому родственники погибших приносили на Пасху цветы, а шестидесятники с гитарами пели на Первое мая песни.

Во-вторых, первый секретарь райкома ушел на пенсию, а на его место, как сообщала районная газета «Новый путь», единогласно при трех воздержавшихся и двух против, был избран новый секретарь. Правда, газета не сообщала, что он был племянником прежнего. Раньше, по дядюшкиному протеже новый возглавлял комсомол. Было ему тридцать семь лет. Окончил кое-как местный пединститут. Ничего порочащего, кроме любви к официанткам железнодорожного ресторана и комсомолкам райкома после обильных застолий по случаю революционных праздников, за ним не числилось, поэтому инструктор обкома, прибывший пособить племяннику, так и сказал на парткоме:

– Виталий Ильич Лизов любит людей, и те отвечают ему взаимностью.

«Против» были директор ПИЗа Виктор Петрович Коротов, который метил на эту должность поставить своего приятеля – секретаря парткома завода, и, естественно, сам секретарь заводского парткома, но их связей не хватило. В министерстве опасались делать любые телодвижения, не зная чего ждать от нового ЦК, а в обкоме первый секретарь дружил с дядюшкой Лизова.

Семена вражды были посеяны, но сама вражда разгорелась в полную силу после очередного политического события.

Начались выборы на Всесоюзную партийную конференцию, а затем и в народные депутаты СССР. Население, затаив дыхание и не отрываясь от местного телевидения, следило за процессами пробы сил. В районе снизилась преступность, так как серьезные правонарушители должны были оценивать политическую ситуацию. Того же они требовали от своих младших, скажем так, коллег.

Начальство чего-то говорило на собраниях, и хотя смысл речей был не ясен, но все отчетливее прояснялось, что свобода слова по мере приближения выборов к финалу превращалась в свободу выражений.

В открытой и подковёрной борьбе за делегатские мандаты победили Коротов и парторг. Сказался профессионализм производственников и солидные средства авангардного предприятия ВПК.

То, что происходило на открытых заседаниях конференции и съезда, видел по телевизору каждый интеллигент в стране, слушал, развесив уши, и обсуждал с друзьями, на работе, в семье, а чуть позже, когда начали шпынять КГБ, в общественном транспорте и на митингах. Однако мнение этих придурков мало интересовало людей серьезных и деловых, таких как Коротов и парторг Витов. Они боролись за мандаты не для того, чтобы поболтать с трибуны и показаться на экране перед всей страной, а с практическими, далеко идущими целями. Ключевым словами их цели стало – информация и связи. Этим они, простите за каламбур, всецело и занимались.

Оценив обстановку, выявили наиболее перспективных и влиятельных людей из окружения лидеров нового ЦК и установили с ними, насколько это было возможно в эпоху борьбы с алкоголизмом, дружеские отношения.

Делалось просто. В перерыве между заседаниями они подходили к интересующему их человеку, представлялись, рассказывали в двух словах, но весьма красочно о своем предприятии, его колоссальных возможностях, предлагали поддержку и оставляли визитки. Визитки были тогда в новинку и впечатляли. Взамен они получали телефон имярека. Во время обеденного перерыва случайно оказывались вновь рядом с имяреком, обедали за одним столом, приглашали к себе в гостиницу и там вдалеке от посторонних глаз закрепляли знакомство.

Надо сказать, что в качестве гостиницы использовалась четырехкомнатная квартира сестры зам. директора по кадрам. Квартира эта была не где-нибудь, а в высотном доме. Вроде бы это мелочь, но, учитывая, что из мелочей и складываются большие события, мы расскажем и об этом эпизоде.

3

У многих жителей Преображенска в столицах остались родственники, не пострадавшие в потрясениях соцэпохи. Некоторые из них, как тогда выражались, продолжали занимать высокие посты. Как правило, это были посты в ученом мире. Там если везло и товарищ советский ученый не слишком высовывался, то можно было получить высокий пост, Сталинскую премию и квартиру. Так было и с мужем сестры Завидского Ивана Викторовича, заместителя директора ПИЗа по кадрам. Был он отставным полковником, прошел Отечественную войну, службу окончил начальником штаба дивизии, которая базировалась в Преображенске. За время службы обзавелся обширнейшими связями среди местных руководителей. Помогал иногда и Коротову. То направит роту солдат для подсобных работ во время строительства жилого дома, то пригласит после митинга на Седьмое ноября в полковую баню. Да мало ли чем может помочь самостоятельный человек, начальник штаба, к тому же член райкома.

Узнав, что Иван Викторович уходит в отставку, Коротов попросил его приехать. Прислал машину и за бутылочкой армянского коньяка уговорил взять в свои руки кадры завода. После недолгих уговоров тот согласился. Тем более что уезжать из Преображенска Завидский не собирался, был еще крепок, жил в получасе ходьбы от заводоуправления, да и работа представлялась, скорее, ответственной, чем тяжелой. Коротов получил к себе в заместители великолепного дипломата, умудренного армейской службой, который на равных мог говорить с любым городским чиновником и отстоять интересы завода или если и проиграть, то с минимальными потерями. Между ними установилась, нет, не дружба, но теплые доверительные отношения. Поэтому, когда вопрос с поездкой на конференцию был решен, Завидский предложил Коротову поселиться в квартире его сестры. Муж ее, профессор МГУ, год назад умер. Дети жили самостоятельно. Огромная профессорская квартира, вдобавок шикарно обставленная, в центре Москвы, была бы неоценима для, так сказать, неформальных встреч. В ответ на вопрос директора: «А как же сестра?» Иван Викторович просто ответил, что ее он пригласит на все лето к себе. А еще лучше, если Коротов сделает им путевки в санаторий. Естественно, Коротов предоставил для самого Завидского, его сестры и жены бесплатные путевки сначала на месяц в Кисловодск, а затем еще на два месяца в Ялту. Все были довольны. Коротов очередной раз похвалил себя за то, что вовремя взял такого ценного кадра по кадрам. А Завидский – что догадался так удачно обеспечить отпуск себе и сестре с женой.

Уход за квартирой и приготовление еды было оставлено за домработницей, которая всю свою жизнь присматривала за профессорской семьей, за что была устроена покойным профессором лифтершей и жила в служебной квартирке в этом же доме.

Провизию, чтобы начальству не тратиться, передавал с московским поездом раз в неделю из Преображенска зам по снабжению. Директорский водитель, который вместе с автомобилем прибыл из Преображенска своим ходом, получал ее на вокзале. Самого водителя поселили у домработницы. Таким образом, все было продумано и учтено до мелочей.

Только работай, только наводи контакты. Обзаводись связями. Делай карьеру и себе, и заводу. И городу.

За неделю работы конференции и две недели после нее директор и парторг стали своими людьми во многих ведомствах, от которых зависела жизнь завода и его благополучие. Когда же стали депутатами съезда, эти связи многократно упрочились и расширились. Они получали такую ценную информацию о предполагаемых судьбах страны, что во многое не могли сразу поверить. И, приехав домой, после некоторых колебаний поняв, что вдвоем им все равно не управиться со всем надвигающимся, созвали ближний круг. Самых приближенных, проверенных и надежных замов и друзей. Надо было вырабатывать стратегию действий.

4

Пока Коротов и Витов заседали в Москве, Виталий Ильич Лизов, почувствовав себя единоличным хозяином в городе, тоже действовал.

Расчет бывшего комсомольца не блистал новизной. Не утруждая себя хитроумными комбинациями, решил просто, в стиле комсомольского вчера. Ход его мыслей, если отбросить высокопарные атрибуты, сводился к следующему: «Чем я активней выполняю решения партии, тем заметнее для начальства, любимее им и, следовательно, недосягаемее для врагов. Два-три энергичных мероприятия, и я в обкоме. А там другой уровень, другие перспективы. Оттуда дорога в ВПШ (для непосвященных молодых читателей – высшую партийную школу) при ЦК и, если повезет, в дипломаты, а не повезет – в обком, минимум завотделом или вторым секретарем. А это уже нечто!» «Нечто» у Лизова означало поездки в капстраны руководителем тургрупп, отпуск в санаториях ЦК, соответственно, «забугорные» продукты, о поликлинике он по молодости еще не думал, но медсестры в санаториях… и так далее.

Идея первого мероприятия возникла при возвращении ранним утром в понедельник с дачи. Обкомовские дачи были на левом берегу Волги, и, чтобы не ехать в объезд через мост, в тот раз он решил воспользоваться паромом. Обычно полупустой паром был переполнен дачниками и жителями ближайших деревень, которые ехали с огромными корзинами и ящиками первых помидоров в город на базар.

«Пора заканчивать этот бардак!» – сам себе сказал Лизов. В райкоме он после планерки вызвал начальника райотдела милиции майора Котова и устроил тому разнос.

– Партия поднимает сельское хозяйство! У меня голова болит днем и ночью, где взять рабочие руки для совхозных полей, рассаду сажать, прополку делать, урожай собирать, а в город из села толпы спекулянтов едут помидорами спекулировать. Начальник милиции потакает спекулянтам! Что ты сделал для борьбы с этими перерожденцами? Ничего! Партбилет положишь на стол! Почему в совхозах нет помидор, а у этой сволочи полно? Они их воруют на совхозных полях, а милиция спит! Или ты с ними заодно?

– Они помидоры в теплицах выращивают, рассаду еще в феврале сажают. А в совхозе только в апреле, и то не везде, – пытался объяснить майор.

Но Лизов знал, что ему надо.

– Чтобы через три дня не было этих спекулянтов! Все гнезда спекуляции уничтожить! Не то пеняй на себя!

Начальнику милиции оставалось только сказать: «Есть» и выйти из кабинета.

На следующий день началась война с теплицами. Под вой баб и матерщину мужиков сооружения из полиэтиленовой пленки, проволоки и досок крушили защитнички правопорядка. Многим из них было это дело не по душе, но служба есть служба.

Через три дня Лизов отрапортовал в обком об изыскании резервов рабочей силы для сельскохозяйственных работ и усилении борьбы со спекуляцией на 240 процентов.

В обкоме сутки молчали, но, поразмыслив, одобрили. Областная газета обосновала действия, подвела политический базис и похвалила Лизова.

Второе мероприятие, и как оказалось главное, Лизову подсказала центральная пресса. Имя профессора Углова не сходило со страниц газет того времени. Его заметки о вреде алкоголя тревожили душу беременных женщин и партработников. Слова «отравленный алкоголем генофонд нации» входили в обиход телевизионной жизни.

Почувствовав особую перспективность борьбы с алкоголизмом и пьянством, Лизов начал действовать на следующий же день после изучения знаменитого постановления ЦК «О мерах по борьбе с…», ну, в общем, с пьянством.

5

Собрав верные кадры, перекочевавшие через несколько месяцев после его назначения из комсомольских кабинетов в райкомовские, Лизов высокопарно обрисовал и одобрил линию ЦК и напоследок спросил:

– Ну, товарищи руководители, чем будем отвечать на постановление ЦК? Что мы можем сделать на нашем участке работы? Прошу, высказывайтесь.

Тема кадрам была близка, однако совсем не в том плане, чтобы активно со всем этим бороться. Особого энтузиазма она не вызывала. Поэтому фантазии комсомольско-райкомовских работников хватило на рейды по злачным местам, борьбу с самогоноварением, лекции о вреде алкоголя в клубе, а также во время политинформации в первичных организациях.

– Нет, дорогие соратники, так дело не пойдет! – ответил Лизов на это мелкотемье. – Партия начинает не кампанию по борьбе с несколькими отщепенцами, а борьбу за нравственность народа. Наша задача быть в первых рядах.

Начиная говорить, Лизов и сам толком не знал, чем закончит, но в процессе словоблудия он вдруг представил себя в роли И. В. Сталина, его захлестнула мания величия и грандиозности открывающихся перспектив. Он осознал впервые свои властные возможности, речь его стала неторопливой, движения плавными, и ему показалось, что в руках его дымится трубка.

– Наша задача, товарищ Горюшев, – в обращении Лизова к главному снабженцу района послышался даже сталинский акцент, известный Лизову по кинофильмам, – не в лекциях для пьяниц в медвытрезвителе, хотя и этим заниматься надо, наша задача в ликвидации всех источников пьянства.

– В смысле? – Горюшев ничего не понял.

– В смысле прекращения продажи алкоголя на территории района полностью!

– А план?

– А план, товарищ Горюшев, мы с вас спросим. Только делать его на водке и спаивать народ – строитель коммунизма – партия вам больше не позволит.

За пять минут Лизов прекратил продажу спиртного в ресторанах, кафе, магазинах.

– Виталий Ильич, – заметил начальник милиции, – самогонку гнать начнут.

– Сахар с сегодняшнего дня выдавать по талонам, три килограмма в месяц на человека, – подытожил глава райкома. – Вопросы есть?

Вопросы были, но задавать их присутствующим совсем не хотелось.

Протокол заседания был немедленно отпечатан. Каждый получил свое направление действий. Каждый видел только проблемы. Только проблемы. Один Лизов видел перспективу. Один он чувствовал себя на коне.

Следующим утром на все предприятия были отправлены телефонограммы с требованием к руководителям и парторгам немедленно организовать общества борьбы за трезвость, вовлечь в них всех сотрудников и через три дня доложить в районный штаб борьбы за здоровый образ жизни.

Машина закрутилась.

На удивление многих райкомовцев, обнаружились энтузиасты этого дела. Особенно среди женщин. Движение, как написала местная газета, «набирало силу».

Эта же газета, как и местный радиоузел, без перерыва освещали борьбу с алкоголизмом, пьянством, разгильдяйством. Приводили примеры повышения производительности труда, возвращения пьяниц в семью. Освещали безалкогольные свадьбы и прочее, прочее, прочее.

Одновременно обнаружились и проблемы. Снизился травматизм, но повысилось число отравлений. Главврач местной больницы стал подумывать о диссертации на тему «Лечение отравлений спиртосодержащими товарами бытовой химии». Больница переполнялась гражданами, отравившимися политурой, денатуратом, муравьиным спиртом, шампунями, тормозными жидкостями и антифризами. Сметливые алкаши пили все. На местной фабрике по ремонту радиоприемников умельцы додумались разводить клей БФ водой, перемешивать массу палкой, жидкость процеживать через марлю и пить. Через сутки троих радиоумельцев спасли, вырезав им полжелудка. Один, которому досталась самая густая часть напитка, был погребен со слипшимся желудком под рыдания супруги, которая краснела на поминках от отсутствия алкоголя на столе.

Через неделю из магазинов исчезла зубная паста, одеколоны, лосьоны и эликсиры. Аптеки перевыполнили план по продаже спиртовых настоек боярышника, подорожника и других трав, растворов фурацилина, борного спирта. Ботинки горожан были не чищены – не стало обувного крема. Все сладкое из магазинов исчезло. Скупили также томатную пасту и дрожжи. На рынке не стало зерна и фруктов. Противостояние началось.

Родители по ночам гнали самогон. Малолетки нюхали в подвалах клей «Момент», предварительно выдавив его из тюбика в полиэтиленовый пакет. Те, кто постарше, вместо «Момента» прыскали в пакет «Дихлофос» из аэрозольного баллончика или бензин, сворованный из авто.

Город разделился на проверяющих и потребляющих, борющихся с зеленым змием и гонящих через змеевик.

Наиболее примитивно гнали так. В сладковатую воду, полученную добавлением сахара, варенья, повидла, измельченных яблок, груш, вишни с дач или из распаренного зерна, добавляли дрожжи. Выдерживали несколько дней в тепле до той поры, пока бражка начинала подниматься и пухнуть. После проверки на градус, обнюхиванием и облизыванием пальца, окунутого предварительно, эту жижу процеживали и наливали на треть в ведро.

Посредине ведра устанавливали на крестовину или проволочный постамент мисочку, а сверху на ведро ставили таз с холодной водой. Щели между ведром и тазом заматывали для герметичности бинтом, смазанным в жидковатом тесте. Это хитроумное сооружение собиралось на газовой плите. После завершения вышеописанного действа перекрещивались и зажигали под ведром слабый огонек. Воду в тазу периодически по мере нагревания меняли. Через часок или более газ выключали. Сооружение разбирали, из мисочки сливали самогонку, набирали в столовую ложку, поджигали спичкой и пробовали – горит ли. Долго глядели на синеватый, трепещущий от дыхания огонек и по количеству оставшейся в ложке воды определяли, сколько получилось градусов. Для подтверждения пробовали и, если сразу понять было сложно, пробу повторяли. Затем аппарат собирали в той же последовательности, и история повторялась. Засыпали под утро.

На работу шли с больной головой. И весь день ждали, когда же эта работа закончится, можно будет прийти домой и поправить здоровье. Народ стал раздражительный, злой и подозрительный. В гости ходить перестали – вдруг там гонят? А если гонят, то ни за что не откроют дверь. Страшно – вдруг это участковый или проверка. Так же гнали и участковые, и даже следователь районной прокуратуры.

Интеллигенция действовала иначе. Те, которые работали в НИИ или заводской лаборатории, стали пить казенный спирт.

Качество положенных экспериментов и анализов компенсировалось опытом и фантазией исследователей. Когда же контроль за спиртом привел к невозможности продолжения ряда перспективных направлений исследований, техническая интеллигенция разобрала по домам стеклянные змеевики и наладила выпуск продукта в ночное время, слившись, таким образом, в интересах с народом.

Качество змеевиковой продукции было несравнимо выше ведерно-мисочно-тазового, и народ, наверное, впервые после Октябрьской революции признал интеллигенцию как передовой отряд трудящихся масс. А силу знаний – выше силы матерного слова или кулаков.

6

Преображенские, так сказать, деловые люди восприняли действия партии, и особенно ее местного лидера товарища Лизова, вначале с недоумением, а затем с восторгом. Кавказские и среднеазиатские торговцы стали активнее привозить фрукты и сладости, местные спекулянты потихоньку торговать самогонкой, водкой и сахаром, завезенными из соседних, не столь активных в борьбе с пьянством областей. Однако эти действия жестоко преследовались и карались местной милицией.

– Ну и дебилы! Они на этой водке всю страну просвистят. Ну и хрен с ними. Так им и надо. Прошла зима, настало лето – спасибо партии за это! – воскликнул, осознав перспективность ситуации, Васька Лынь, бывший столичный студент, приехавший к брату погостить после годовой отсидки за фарцовку джинсами. – Колюня, жизнь только начинается! Бросай свою шоферскую деятельность – начинаем бизнес.

– Я самогонкой торговать не буду, – сразу отрезал брат.

– Какая самогонка, что я дурак, что ли. Коля, мы с тобой займемся медом. Подумай сам. Сахар дают по талонам. Значит, его не хватает. А с медом бороться никто и никогда не станет, потому что это лечебный натуральный продукт. Понял? Мы с тобой на этом меде такую «капусту» забацаем. Через год на своей «волжанке» ездить будешь. На полных законных основаниях. Слушай меня!

– Ну? – без энтузиазма ответил брат.

– Коля, я завтра же поеду по области. Гадом буду, все деревни объеду, со всеми стариками на всех пасеках переговорю, ульи им новые привезу, все лето крутиться буду, им помогать, а за это они со мной медом расплатятся. А уж медок мы с тобой сами продавать будем.

– Кто же тебе кататься по области разрешит, ты что, спятил?

– Все продумано, Колян. – Глаза Васьки блестели, и он вдохновенно продолжал: – Устраиваемся заготовителями в райпотребсоюз. Чтобы все на законных основаниях. Сами вырастили, сами продадим. Зампредседателя мой кореш, я через него джинсы по всей области толкал. Хотел, когда меня схомутали, заложить, но не стал. Подумал, еще пригодится. Куда он теперь денется. Он у меня – вот где.

Глядя на Васькин кулак, Николай задумался. Пожалуй, и вправду все на законных основаниях. Работать они могут где захотят. В свободное время пчел разводить и лечебный мед производить не возбраняется. А продавать излишки тоже никто не запрещал.

– Ну, давай, Васек, попробуем, только учти, никаких выпендрежей. Всё на законных основаниях. Никакой самодеятельности. Понял? А то снова сядешь, годом уже не отделаешься, – подытожил Николай.

– Все будет хоккей, брательник!

Так начался бизнес братьев Яыневых. Старый подельщик Лыня, зампредседателя райпотребсоюза, действительно помог. За неделю он оформил в райпотребсоюз Ваську заготовителем, Николая – водителем. Заму они, конечно, о своих планах говорить не стали.

За зиму братья объехали почти все деревни области, в которых хоть кто-то занимался медом. Уговорили стариков. На все зарабатываемые деньги заготовили новые ульи, весной съездили на Украину, купили пчел и начали ждать результатов.

Основные заготовки яиц, кур и прочего шли ни шатко ни валко, однако и здесь братья потихонечку стали приторговывать и менять – то птицу, то сметану и масло на чай и на вещи. В Пре-ображенске на базаре все это продавала себе и братьям не в убыток тетка – сестра их матери.

При зарплате в девяносто пять рублей у братьев в месяц получалось по шестьсот, а то и больше.

Но основные деньги потекли осенью и зимой, когда ожидание основного сбора меда закончилось и началась его активная заготовка и продажа. Таких сумасшедших денег получить от своей «медовой» деятельности братья не ожидали. Тетки для торговли уже не хватало, и братья привлекли для этого живших в областном центре двух других теток и жену брата их отца, инвалида войны. И тем было радостно получить лишнюю копейку, и братьям выгодно – своим и платить меньше надо, и посторонних в деле нет.

К весне братья стали обдумывать, как бы через дядьку, инвалида войны, оформить автомобиль и какой. Сначала решили – «Волгу», но, поразмыслив, прикинули, что высовываться ни к чему, и остановили свои интересы на «Ниве», у которой и проходимость повыше, и загрузить ее можно не хуже.

7

После первого возвращения из Москвы домой, а таких поездок впоследствии было множество, Коротов и Витов созвали ближний круг. Самых приближенных проверенных и надежных замов и друзей. Надо было вырабатывать стратегию действий. Основное, что было ими уяснено в московских встречах и беседах – огромные, ни с чем не сравнимые перемены в жизни и управлении страной начинаются. Партию явно стремились убрать от управления государством. Ориентироваться на нее было глупо. На первый план выступало слово «деньги». В Москве были организованы первые кооперативы, через которые деловые директора заводов уводили из своих предприятий заработанные рабочими деньги. Грех было упускать такую возможность.

Коротов и Витов привлекли всех родственников, и в Преобра-женске были организованы ремонтные, строительные, торговые, пошивочные кооперативы. Был организован городской совет кооператоров, который возглавил тесть Коротова. На ПИЗе были упразднены ремонтные службы и отдел сбыта товаров народного потребления. Вместо них ремонтом занялись кооперативы, сбытом – торговый дом, который принадлежал, естественно, жене Коротова. Но верхом деятельности было создание Центра научно-технического творчества молодежи при горкоме комсомола. Руководил этим центром сын Коротова, любимец семьи, названный в честь деда. Петр только что окончил московский энергетический институт и немного разбирался в компьютерах.

По заводу был издан приказ об освоении современных вычислительных средств с целью повышения надежности и качества оборонных заказов.

Через друзей из министерства удалось получить целевым назначением солидные средства для закупки персональных электронно-вычислительных машин. В Москве через новые связи была закуплена огромная партия так называемых «экстишек» и 286 ПЭВМ. Прибыль оказалась столь впечатляющей, что Петр уговорил отца расширить эту деятельность. Вскоре через их комсомольско-молодежный центр компьютерами были оснащены все неподвластные Лизову городские структуры. Естественно, руководители этих организаций получили в подарок для своих детишек бесплатные компьютеры, а многие и упаковки с дензнаками.

Вскоре в городе, богатом деньгами, оживилась деятельность уголовников. Продавцы кооперативов стали жаловаться на вымогательство. Несколько директоров были избиты, а у зятя Витова сожгли новенькую машину – зеленые «жихули».

Коротов отреагировал на этот, как он выразился, «тревожный звонок» немедленно. На следующий день после сожжения он, как обычно обходя службы завода, зашел к своему заму по режиму, другими словами, к начальнику охраны завода, поговорив о проблемах секретности, бдительности и важности охранной службы на заводе, предложил:

– Ты, Коля, после работы сегодня заходи ко мне, детально обсудим проблемы. А то слышал, что в городе творится? Скоро и до завода уголовники доберутся, а мы здесь не бублики выпекаем.

Звягин, тридцатишестилетний отставной капитан КГБ, после ранения в Афганистане был назначен на завод вместо ушедшего на пенсию прежнего зама по режиму, мужика занудного и попортившего много крови Коротову. Назначен он был не сам по себе, а по просьбе Коротова.

Свою работу на заводе Коротов начинал в цехе, которым командовал отец Звягина. Звягин-старший, как тогда говорили, дал путевку в жизнь, а нормальным языком, выдвинул Коротова в комсорги завода, потом, когда уходил на пенсию, передал свой цех, самый большой и секретный на заводе. Из этого цеха Коротов и ушел в парторги, а затем в директора завода. За год до смерти старый Звягин пришел к Коротову, пришел строго официально, записавшись предварительно на прием, и, поговорив для приличия о планах завода, спросил:

– Ты, Виктор Петрович, знаешь, почему я к тебе не просто пришел, а записался на прием? А потому, что мне очень хочется, чтобы ты запомнил этот наш разговор. Витя, меня скоро не станет. Ты человек большой, сильный. Не забудь про моего Кольку. Парень он неплохой. Честный. Помоги ему. Сам он к тебе не придет, постесняется, да и трудно ему в твой кабинет попасть будет. Так что ты последи за ним сам. Например, через кадры свои. И помоги.

Коротов встречу эту запомнил и действительно следил за судьбой Николая Звягина. Когда того после ранения комиссовали, помог подлечиться в заводском санатории, а потом после окончательного выздоровления сам к нему пришел, поговорил о том о сём и сказал:

– Оформляйся на работу. Иди в отдел кадров, Иван Викторович в курсе. Принимай охрану завода. Обеспечивай его безопасность.

Конечно, этому разговору предшествовали длительные проверки документов Николая, улаживались отношения с министерским первым отделом и управлением кадров, у которых на это место были свои кандидаты, но в конце концов Звягин-младший получил должность.

Звягин весь день обдумывал приход Коротова и вечером, после работы, стоя в приемной, уже имел план разговора и некоторые предложения.

Выслушав его, Коротов сказал:

– Все, что ты, Николай Никитич, говоришь, надо делать. Но давай смотреть на проблему шире. Милиция не справляется со своими делами. Лизов только треплется и заставляет милицию воевать с алкашами и самогонщиками вместо бандитов. Надо помогать городу. Ты человек опытный. Не где-нибудь, в КГБ работал. Воевал. Тебе и карты в руки. Подбирай ребят толковых, афганцев, десантников. Сам знаешь кого, и организуй в городе охранное предприятие. Вступай в городской совет кооператоров, заключай договоры с кооперативами. А может быть, и напрямую с советом, и изводи эту сволочь, которая честным людям работать не дает.

– А как же завод? Вы меня что, увольняете?

– Нет, Коля, с завода я тебя не отпущу. Все кооперативноохранные дела будешь делать в свободное от работы время. Ну а если иногда на часок другой днем отлучишься, ничего страшного не будет. Транспорт у тебя есть. Подумай. И завтра же начинай подбирать боевую дружину. Дело, Николай Никитич, очень важное и не терпящее отлагательства.

Коротов достал из сейфа бутылку коньяка, налил себе и Звягину.

– За охрану и безопасность!

Звягин впервые пил вместе с Коротовым и воспринял это как переход их отношений в новую стадию. Он понял, что его жизнь опять меняется. Понял, что Коротов весьма обеспокоен ситуацией и рассчитывает на него. На его опыт, преданность, связи с афганцами, милицией, КГБ.

«Мудрый мужик, – подумал он про Коротова. – Все у него одно к одному. Каждое лыко в строку. И со мной так же».

– Виктор Петрович, я не подведу. Порядок будет.

– Хорошо. Тогда завтра в это же время подходи ко мне. Я тебя познакомлю с председателем совета кооператоров. Мужик он опытный, ветеран войны. Тебе с ним придется контактировать. Через его совет твое предприятие будет получать финансирование. А назовем его без словесных выкрутасов просто и ясно – «Защита» и добавим: «Союз ветеранов войны в Афганистане». Пойдет?

– Так точно, – отрапортовал Звягин.

– Тогда до завтра, и еще, я лично должен быть в курсе всех твоих дел и никто больше.

Коротов пожал Звягину руку и, пожелав удач, отпустил.

8

Несмотря на все недостатки, связанные с активной комсомольской юностью и карьеристскими заморочками, активно раздуваемыми партийным дядюшкой, Лизов был не такой уж плохой человек. Конечно, дуракаваляние в институте и райкоме комсомола подпортили его характер, но человеком он был не злым и месяца через два понял, что карьера карьерой, но надо и дело настоящее делать. За помидорные погромы и антиалкогольную истерию ему, как это ни покажется странным, стало со временем неловко. И перед собой, и перед людьми. Даже стыдно. Исправить этого своего греха он не мог, но решил заняться решением ежедневных проблем горожан, а там, глядишь, и забудутся глупости первых райкомовских начинаний.

Проблемы эти он знал по собственной жизни и по множеству звонков и писем от жителей Преображенска и района. Это была такая замшелая рутина, что выбраться из нее ко времени его прихода на должность стало почти невозможно. Водопровод, постоянно прорывающийся и оставляющий горожан без воды, привозной газ в баллонах, дрова и уголь для печек, разбитые дороги, нехватка мест в детсадах и много еще чего может перечислить вам за минуту любой, кто жил в провинциальном городе, а уж тем более руководил им.

Лизов после первых оплошностей начал действовать решительно, но осторожно. Узнав, что по области прокладывается газопровод на Запад, он, заручившись поддержкой обкома, уехал в Москву и пробил через Госплан изменения его пути на двести километров. Это было чудом, но перед его доводами и энергией смягчились матерые московские чиновники и пошли навстречу. Тем более что он предложил в помощь все имеющиеся у него строительные силы. А кроме того, обещал обеспечить питание строителей и проживание их, пока идет строительство. Был у него в районе вполне приличный санаторий. Так что строители экономили средства на возведение времянок, передвижных городков и многом другом, а Лизов, вернее Преображенск, получал газопровод в десяти километрах от города.

Пробив это, Лизов мертвой хваткой вцепился в обком и вырвал лимиты на проведение строительства городской газопроводной сети и соответствующей инфраструктуры. Организовал он и подвод газовых труб к обширному частному сектору города. Где выделял средства из своих скромных городских ресурсов, где заставлял выделять эти средства и рабочую силу директоров предприятий.

Вынудил подключиться к строительству и ПИЗ. Хотя Коротов упирался, тормозил это начинание, понимая, что в этом деле работает на Лизова, но в открытую отказать не мог. Тем более что районная газета и областное телевидение изо дня в день начали печатать статьи о том, что Коротов противится, не желает помочь своим рабочим и городу.

За год «газовая» эпопея была завершена. Лизов ликовал. Он почувствовал свою необходимость, настоящую значимость, пользу. Вместе с ним радовались горожане. Множество проблем отпадало. Решалось само собой только потому, что в городе появился газ. Авторитет Лизова стал настоящим. А для себя он понял, зачем он нужен. Чем должен заниматься.

Однако за этот год, когда он, как проклятый, ложился спать и просыпался с мыслью о том, где взять трубы, как починить экскаватор, где взять строителей и монтажников и прочее, прочее, прочее, произошли огромные перемены. Он их пропустил. Нет, конечно, формально он был в курсе перестройки, кооперативного движения, но не считал это главным, определяющим, думал, что это мелочи малозначащие. Ну, вроде как его первые ошибки, которые со временем исчезнут и начнется действительно перестройка.

После очередного доклада начальника милиции об убийстве хозяина киоска и о том, что раскрыть это дело почти наверняка не удастся, Лизов, наконец, понял, что наступает новая, совсем другая жизнь и что он ее начало не заметил. Понял он и то, что надо к этой жизни приноравливаться, иначе она раздавит. И что раздавить может очень скоро. Это открытие далось ему легко, сразу. Что делать, было понятно.

Поговорив с начальником милиции, он уяснил, насколько сильными стали позиции Коротова. Какими личными средствами и какой тайной властью тот стал располагать. Но он не обозлился на него. Просто понял, кто тот на самом деле. Понял и определил, как с ним надо себя вести. Опыт прошлого года, новые связи, завязавшиеся сами собой во время газификации города, теперь должны были заработать на него.

Многие его замы, как он их по привычке про себя называл, комсомольцы, уже организовали для своих жен и родственников кооперативы, начали получать неплохие суммы от этой деятельности. И эта деятельность становилась по значимости частенько на первое место. Лизов снова, как в первые дни после своего назначения, собрал их. Были они приятелями, поэтому без долгих вступлений Виталий Ильич сказал:

– Надо кооперативную деятельность под город положить. Чтобы под нашим контролем вся деятельность была. А то Витов с Коротовым уже милиционеров скупают. Какие предложения?

Предложения посыпались. Лизову сразу стало ясно, что тема наболевшая, выстраданная. Продуманная каждым под себя, под свои интересы.

«Да, – подумал Виталий Ильич, – скоро так всю страну по карманам растащат. А потом Иван Калита с Иосифом Виссарионовичем опять собирать начнут. На крови замешают и на ней же склеят в кучку. Только кровь будет не коротовская, не витов-ская, не моих комсомольцев, а мужиков да баб, которым я газ в дома проводил. Старался, ругался, матерился, унижался. И до-старался. Что делать? Стратегию мне не выиграть, – продолжал осмысливать Лизов, – а вот с тактикой надо определяться, как беды к минимуму свести».

Идеи идеями, а жизнь, как пишут в прогрессивной печати, диктует свои суровые законы. И Лизов после раздумий решил всё что возможно в городе надо подбирать под себя, что останется – отдавать родственникам и друзьям.

А самое главное, ни с кем нельзя было не только не портить отношения, а как можно больше набирать себе союзников, потому что придет день, столкнутся они с Коротовым насмерть, и тогда успех решат те, кто на их сторону встанет, или не известная покуда третья сила. Поэтому надо, чтобы она была не против тебя, не бог весть откуда взявшаяся, а вскормленная и взлелеянная тобой.

И пошла в городе аренда с правом выкупа рынков, бань, парикмахерских. Пошла смена директоров коммунальных и бытовых предприятий, магазинов и мастерских. Управляющим филиалом Сбербанка стал лучший друг. С милицией связи упрочены. И постепенно штрафовать и прижимать стали по линии СЭС или стандартизации, по пожарной или экологической части наиболее слабые, уязвимые коротовские кооперативы.

«Война титанов» начиналась…

9

Местные лидеры, боссы, головы, номенклатурные работники, шишки, чины, бонзы, назначенцы, аппаратчики делили сферы влияния и предприятия, а обычные люди ходили на работу, радовались газу в квартирах, тому, что полегче стало купить бутылку водки или кило сахара, и не подозревали о наступающих переменах.

Эти самые обыкновенные люди иногда обсуждали выступления Афанасьева, Черниченко, Старовойтовой и Гавриила Попова, других теперь подзабытых, а тогда громыхавших с трибун деятелей перестроечного движения. Движения, двигавшего, как потом оказалось, страну в хаос, в развал, в разворовывание кучкой оказавшихся возле тогдашней власти проходимцев, всего, что трудом, кровью и многомиллионными жизнями нескольких поколений этих самых обыкновенных людей сложилось в Советскую державу.

Люди недоумевали, почему это на съезде не дают толком выступить Сахарову. «Захлопывают» старичка. Кричат, что если он такой сильно умный, то пусть катится от нас, дураков, подальше. Нам такие умные не нужны. А Сахаров пытается, тоже непонятно зачем, чего-то объяснить им. А вот чего – непонятно.

Но большую часть свободного времени, с весны до осени, люди, как прежде, работали на дачах. Зимой ходили друг к другу в гости и за стаканчиком водочки или домашнего винца говорили на любимые темы.

Так было и в этот вечер. На кухне у Кости Колесова, заведующего группой в Преображенском филиале большого оборонного НИИ, сидел его дружок Петр Григорьев, тоже кандидат наук, заведующий другой группой этого же филиала, только математик. На столе стояла вторая бутылка вина. Они обсуждали перспективы страны.

– Эта Австро-Венгерская империя не протянет и трех лет, – говорил Костя, – наш паровоз уже летит, только не вперед, а с моста, и скоро хряснется.

– Именно Австро-Венгерская, – соглашался Петр. – А хряснется потому, что керосин заканчивается. Я смотрел в закрытом журнале последние данные по добыче нефти и ее себестоимости. Удручающее впечатление.

Потом они обсудили городские проблемы. Не менее точно, чем общесоюзные перспективы, оценили расстановку местных сил и не сумели отдать первенство ни Лизову, ни Коротову.

– Оба сволочи, – определил Петр, – и примерно равные.

– А значит, – развил мысль друга Костя, – придет третий. Но кто?

– Это действительно вопрос. Как говорят американцы – темная лошадка.

– Если ее вовремя подготовить и как следует обкатать, можно сделать большую карьеру.

– Займись, – предложил Петя.

– Пошли они все в задницу.

Петр Григорьев был не чужд литературных страстей. Правда, сочинял он не стихи и повести, а вещи, по его мнению, сугубо практически полезные. Его страстью были сборники различных полезных советов. Их он собирал повсюду. Узнавал у стариков, мастеров, профессионалов своего дела, выписывал из отрывных календарей, сборников, вырезал из газет и журналов, большинство придумывал сам. Был у него на это дар.

Все советы рассортировывал на разделы, подразделы, рубрики. Методика была проста. Сначала перепечатывал или наклеивал вырезки на листы. После, как он называл, «годичной вылежки», если ценность совета продолжала держаться на высоком уровне, а особенно если кто-либо им воспользовался и похвалил результат, Петр переносил его в главную папку.

Костя поддразнивал приятеля за это увлечение, называл Страной Советов, на что Петр улыбался и каждый раз в ответ поднимал указательный палец вверх и говорил: «Считаю за похвалу».

На этот раз Петр принес показать Косте небольшую брошюрку таких советов.

Надо заметить, что эти «Полезные советы» Петра никто и никогда не печатал. Несколько раз он отправлял их в редакции, но результат всегда был одинаков – любезное ответное письмо с отказом.

Петр сам при встречах не читал отпечатанные советы. Он передавал собственноручно отпечатанную и переплетенную книжечку Косте, усаживался в кресло. Разливал по стаканам принесенную бутылку любимого обоими вина и следил за мимикой и выражениями читающего друга.

Фразы: «Никогда бы не подумал!», «Это же надо!», «Не может быть!» и подобные вызывали у него восторг. Он вскакивал, спрашивал, что такого вычитал Константин, комментировал, где он это придумал или узнал и как потом лично проверил. В последнее время Петр так подбирал советы, что они с иронией, нет, даже не с иронией, а сарказмом, отвечали заголовками на выкрутасы, происходящие в стране.

Вот кое-что из последнего сборника:

Как самому отремонтировать мебель

Иногда на полированной поверхности мебели остается белое пятно от горячего предмета. Избавиться от пятна можно так: натрите его парафином, накройте промокательной бумагой и приложите слегка теплый утюг. Удалить пятно с полированной мебели можно также применив смесь, состоящую из равных частей соли и растительного масла или соли, растительного масла и спирта (водки). Смесь накладывают на пятно, выдерживают 2–3 часа, после чего стирают, а поверхность протирают мягкой шерстяной тряпочкой.

Плохо задвигающиеся ящики натрите сухим мылом или стеариновой свечкой.

Домашние хитрости

Чтобы отмыть эмалированную посуду от остатков подгоревшей пищи, вскипятите в посуде воду со щепоткой питьевой соды.

Чтобы сковорода дольше служила и пища на ней не подгорала, прокалите новую сковороду с жиром, а затем протрите ее крупной солью.

Мясо, помещенное в кислое молоко, без холодильника сохранит свою свежесть в течение 2–3 дней.

– Ну, Петь, мясо можно и в уксусе подержать, а не только в холодильнике, – отозвался на последний совет Костя, – а вообще-то я предпочитаю мясо сразу съедать при отсутствии холодильника. Особенно если это шашлычок с сухеньким винцом или пивом. Объедение! Давненько мы на природе не были. Давай на следующие выходные махнем за Волгу. Пивка канистру возьмем, шашлык пожарим. Милое дело.

– Вопросов нет. Видишь, как полезны «Полезные советы», лучше любого сонета душу греют. Ко мне на дачу поедем. И Волга рядом, и крыша над головой, – отреагировал на предложение Петр.

– А про то, что наша общая гос. кастрюля отслужила и не помогут ей ни соль, ни прочие хитрости, это ты верно. И увы, кажется наш ящик, в смысле филиал, сколько ни натирай свечкой, сколько ни мыль, пожалуй, скоро далеко задвинут, – покачал головой Константин.

10

Энергичная натура Васьки Лыня не могла успокоиться одним «медовым» бизнесом. Переложив отлаженный механизм этого дела на Николая, он занялся строительством гаражей. Идея пришла сама собой. Когда они купили «Ниву», естественно, понадобился гараж. Васька долго его искал, пока наконец нашел продавца.

Хозяин гаража, старик, разбил вдребезги свой «запорожец», и гараж был ему почти не нужен. Ну, разве чтобы хранить в погребе картошку. Ему и хотелось продать эту недвижимость, и было жалко.

Заломил он с Васьки цену, почти равную стоимости машины. Ваське не хотелось столько отдавать, но и гараж иметь хотелось. Короче говоря, поторговался Василий, поторговался да и купил.

А через неделю, когда увидел, что теперь, уже в его гаражном кооперативе один мужичок строит гараж почти над оврагом, его осенило: «А почему бы не заняться строительством гаражей!». Когда же подсчитал, сколько стоит кирпич, плиты перекрытий, ворота, всякие другие материалы и работа, то загорелся новой идеей еще сильнее. Дело оказывалось настолько прибыльным, что, построив два-три гаража, он мог бы купить новую машину. За лето можно было построить гаража четыре, а то и пять. Во всем этом начинании была только одна проблема – место. Мест под гаражи никто не давал.

Васька, как кот вокруг сметаны, ходил вокруг гаражного кооператива. Высмотрел все места, на которых можно было бы построить гаражи. Продумал самые невероятные варианты – гаражей десять построить было бы можно внутри кооператива, а если расширить территорию еще на один или два ряда, то пятьдесят. Но для всей этой деятельности надо было заполучить разрешение.

Лынёв разузнал о гаражах всё. Узнал, что председатель гаражного кооператива пьет, иногда пропивает и кооперативные деньги. «Химичит» с нарядами на вывозку мусора и зарплатой сторожей. Познакомился Васька и с наиболее авторитетными владельцами гаражей. С тем бутылочку разопьет, этому поможет с ремонтом, а то деньги займет. За два месяца весны Василий стал любимцем автолюбителей. Поэтому когда собралось годовое перевыборное собрание и старого председателя по Васькиному же наущению выгнали, то лучшей кандидатуры, чем Василий Лынев, естественно, не нашлось.

Получив законную должность, Василий стал действовать. Для начала он изучил списки владельцев гаражей и, к своему удивлению, узнал, что среди них есть весьма влиятельные в городе люди. Нашел он среди них начальника милиции города и начальника ГАИ, но самое главное – главного архитектора города. Такой удачи Лынь не ожидал.

Выбрав удобный момент, Василий познакомился с ним. Игорь Георгиевич Косиченко был человеком общительным, любил поболтать с соседями по гаражу, а вечерком, после поездки, после регулировки зажигания или прокачки тормозов и выпить. Предпочитал он пиво с вяленой рыбкой за неторопливой беседой о рыбалке, охоте или делах автомобильных.

В один из таких вечеров, Василий и подошел к небольшой компании, возглавляемой главным архитектором. Подошел, вроде бы проходя мимо. Поздоровался. Знакомые мужики представили его Игорю Георгиевичу, налили пива. Пиво Василий выпил, похвалил и сказал:

– Знакомство надо бы коньяком отметить. У меня в правлении бутылочка в сейфе как раз для такого случая имеется. Через минуту вернусь.

Косиченко для приличия сказал, что не стоит, однако Василий уже пошел в правление. А через минуту на небольшом раскладном столике стояло две бутылки коньяка, свежие огурчики, банка шпротов и бутылочка боржоми. Через час появилось еще две бутылки такого же коньяка.

– Ты, Василий, его тут производишь, что ли? – спросил главный архитектор.

– Игорь Георгиевич, обижаете. Ко мне друг из Тбилиси приезжал, а у них, сами знаете, без подарков никак. Он в «Самтре-сте» работает, ну и привез целый ящик. Я его на машине встречал. В багажнике и осталось несколько бутылок. Коньяк не какой-нибудь, настоящий, с завода. КВ.

– Хороший коньяк, – подтвердил Косиченко и, подумав, добавил: – Ты, Василий, если будут какие проблемы, обращайся. Постараюсь помочь.

– Спасибо, Игорь Георгиевич, а проблемы действительно есть. Не у меня лично, а у нашего кооператива. Но об этом как-нибудь потом. А то получается, что я специально для этого к вам сегодня подошел, – схитрил Василий.

– А что не для этого? – спросил Косиченко.

Все засмеялись.

Василий покраснел и сделал вид, что засмущался.

– Да не смущайся ты, я пошутил, извини, если неудачно.

Настроение у Косиченко было отличное, и Василий ему определенно понравился.

– Однако пора по домам.

Мужики засобирались. Василий помог убрать со стола, но делал это солидно, не шестерил. Мусор собрал в газету, не выкинул его за угол, как делали большинство гаражников, а отнес в мусорный бак.

Косиченко отметил это про себя и мысленно похвалил Василия еще раз. Остальные мужики разошлись по своим гаражам, и домой Василий пошел вместе с Игорем Георгиевичем. Сразу у выхода он поймал попутную машину и доставил главного архитектора до самого подъезда. Прощаясь, они договорились встретиться на следующий день. Косиченко дал Василию свой рабочий телефон и сказал, что лучше всего его застать на месте после обеда, часа в два-полтретьего.

11

На следующий день ровно в половине третьего в кабинете главного архитектора города Игоря Георгиевича Косиченко раздался звонок. Естественно, это звонил Васька Лынь

– Игорь Георгиевич, Яынев Василий беспокоит. Как у вас со временем? Когда могли бы меня принять? – Яынев говорил просительным тоном, ничем не напоминая о вчерашней совместной выпивке в гараже.

Косиченко отметил и это.

«Другой бы фамильярничать начал, а этот так говорит, как будто и незнакомы».

– Так, через полчаса у меня минут двадцать свободных будет, подходи. – Игорь Георгиевич нарочно поставил акцент на «подходи», во-первых, это означало доброжелательное расположение к Василию, во-вторых, устанавливало четкую иерархию в их взаимоотношениях, а в-третьих, что дело он решит положительно, хотя суть просьбы Яынева ему была неизвестна.

Яынев появился в назначенный срок. Сказал секретарше, что ему назначено и попросил доложить:

– Председатель гаражного кооператива «Восход» Яынев Василий Николаевич.

Войдя в кабинет, Василий сразу приступил к сути своего вопроса.

– Игорь Георгиевич! В нашем кооперативе проблемы. Многие граждане, в том числе инвалиды Отечественной войны, передовики производства, обращаются с просьбой о строительстве гаражей, а мест в кооперативе нет. Хотя рядом пустого места полно. Да что я вам говорю, вы лучше меня знаете. Вокруг последнего ряда, к стенам гаражей снаружи пристроить можно, только разрешение нужно. Если бы такая возможность появилась, хотелось бы построить не просто абы какие коробки кирпичные, а ровненькие, аккуратненькие, по одному проекту гаражи, чтобы архитектуру города украшали.

Выложив все это, Василий попросил:

– Помогите, Игорь Георгиевич, и с разрешением, и с проектом. А я бы ребят нашел. Построили бы за одно лето. У вас сын подрастает, скоро машину захочет купить, а где ее держать? Негде. Мы бы построили образцово показательный гараж для него.

Косиченко не предполагал такого разговора, он думал, что Лынев попросит помочь поступить в строительный институт какому-нибудь родственнику или еще какую-то мелочь.

– Вопрос, Василий, серьезный, надо подумать. План градостроительства утвержден. Изменения туда внести, сам понимаешь, даже для меня непросто, – начал наводить туман Косиченко. – Но попробую помочь родному кооперативу и лично его председателю.

И закончил, разрядив серьезность тона:

– Короче, чтобы не тянуть, давай сделаем так. Ты мне приноси заявление от правления кооператива. Напиши фамилии инвалидов войны, труда, найди людей заслуженных и уважаемых, которым отказать будет нельзя, пусть они подпишутся. А я постараюсь, чтобы к 9 Мая был ветеранам подарок.

– Игорь Георгиевич, вы гений! – Васька изобразил восторг от решения Косиченко, хотя сам ему это решение и преподнес. – Все подготовлю и принесу послезавтра же. Спасибо от нашего кооператива. Игорь Георгиевич, может быть, вы и с проектом поможете? – хватал быка за рога Василий.

– Подумаю. Готовь заявление-просьбу от ветеранов, постарайся, оно очень важно, – закончил разговор Косиченко.

Василий надеялся, но чтобы так скоро уговорить Косиченко и всего за один гараж и проект…

Сразу после майских праздников все документы были оформлены. Разрешение на строительство получено. Выходило, по Васькиным расчетам, аж шестьдесят гаражей. Ветеранам доставалось всего восемнадцать. Да два Косиченко. Гаражей тридцать Лынев рассчитывал построить через родственников, подставных алкашей себе, чтобы потом продать. Спрос на гаражи был огромный. Получались в сумме сумасшедшие деньги.

12

За неделю Лынев собрал деньги на строительство гаражей с богатых автолюбителей, мечтавших получить новые, в два уровня гаражи, отрыл экскаватором траншею для подвалов, нанял бригаду шабашников и развернул строительство.

Прорабом он был, естественно, никудышным. Других знаний, кроме здравого смысла и желания побыстрей и подешевле построить гаражи, за душой не имел. А нужны были связи. Надо было срочно доставать бетонные блоки, перекрытия, битум, цемент, кирпич. И Василий начал обивать пороги заводов ЖБИ, кирпичного и складов стройматериалов. Увы, ничего из вышеприведенного списка там для него не было.

Все, что ему требовалось, строго лимитировалось, распределялось согласно нарядам и разнарядкам, согласно заявкам, составленным и поданным еще год, а то и два назад. А два года назад Василий и не подозревал, что будет заниматься гаражным строительством. Шабашники, подровняв после экскаватора траншею, требовали материалы. Те крохи, которые Василию удалось достать, были, как они выражались, «сработаны» за два дня. Начинали спрашивать о строительных делах и хозяева.

– Денежки ты, Василий Николаич, взял, а стройка что-то стоит.

– Не волнуйтесь, материалы на подходе. Не было цемента, теперь его подвезли, на днях начнем завозить блоки, – врал Лынев.

Но настроение его с каждым днем ухудшалось и ухудшалось.

В очередное утро уже без всякого энтузиазма в очередной раз поехал он на бетонный завод. Дождавшись, когда счастливцы из стройконтор получили по нарядам блоки и другие, столь необходимые ему материалы, Лынев зашел в кабинет начальника отдела сбыта.

К своему удивлению, он увидел там не прежнего всклокоченного, небритого и явно запойного мужика лет пятидесяти пяти, а очень даже симпатичную, одетую «в фирму» женщину. На взгляд – свою ровесницу.

Василий, рассчитывавший выпить с тем мужиком и, быть может, уговорить его отпустить хотя бы десятка четыре блоков, понял, что ничего ему у этой мадам не получить.

«Небось, жена какого-нибудь начальничка. Старого козла на время запоя заменила. Ничего мне сегодня тут не светит», – подумал Василий.

И от безысходности, а потому искренне сказал:

– От такой красивой женщины и слово «нет» услышать приятно.

Дама посмотрела на него, выдержала паузу и спросила, даже, скорее, не спросила, а заявила:

– А если – да, так и неприятно?

– А «да» в вашем ведомстве я последние две недели не слышал. Об этом я только мечтал.

– Какие проблемы? Кто вас так обидел? – с иронией спросила она. – Мы, строители, люди безотказные. Всегда рады помочь страждущим и сирым, – продолжала в том же чуть игривом, полусерьезном, полуироничном тоне дама.

Василий рассказал ей о своих проблемах. Рассказал просто, а в конце строками из передовицы за две минуты, вроде бы и всерьез, а вроде бы подыгрывая тону дамы, продекламировал про ветеранов, отдававших свою жизнь, инвалидов, потерявших здоровье, и прочие обоснования, с которыми спорить было нельзя, потому что, с одной стороны, они правильные, а с другой – про них вспоминают только тогда, когда преследуют свои шкурные цели.

– Красиво излагаете. Кстати, вы так трогательно заботитесь о ветеранах, а сами не представились.

Василий назвал себя. Дама в свою очередь произнесла:

– Татьяна Ивановна. С сегодняшнего дня начальник отдела сбыта завода.

– Татьяна Ивановна, помогите, такое начинание гибнет. Ветераны просят! – продолжал Василий.

– Знаешь что, Вася, – Татьяна Ивановна резко перешла на ты, – голову мне не морочь ветеранами. Вопрос, как ты уже уяснил, тяжелый, помочь я твоим сиротам и ветеранам постараюсь, но повторяю, дело очень тяжелое.

– Татьяна Ивановна, я это прекрасно понимаю, – быстро сообразил Лынев, – все, что от меня зависит, я сделаю, а вам буду обязан по гроб жизни.

– Ну, про гроб это позже, а некоторые детали надо будет обсудить.

– Татьяна Ивановна, назначьте место и время – я к вашим услугам в любой момент.

– Ну, ладно, давай, чтобы не затягивать, сегодня вечерком, в половине восьмого в «Маяке» встретимся.

– Татьяна Ивановна, «Столичный» лучше.

– Зато в «Маяке» меньше шумят, а в банкетном зале и глаз меньше.

– Понял. Спасибо вам. До вечера.

Мысль Васьки Лыня опять заработала интенсивно. Он начал считать и обыгрывать варианты.

«Ох, обдерет меня эта Танечка. И никуда я не денусь, еще спасибо скажу. А куда деваться? Некуда!» – подвел итог Василий.

Вечером, за десять минут до назначенного срока, одетый соответственно обстоятельствам, благо «шмоточные» связи у него остались, Василий с букетом роз в руках и коробочкой дефицитнейшей тогда французской парфюмерии ждал Татьяну возле «Маяка».

Опоздав, как положено по этикету, на пятнадцать минут, Татьяна Ивановна не спеша подошла к «Маяку».

– Татьяна Ивановна, если бы вы мне не назначили встречу, я бы никогда не осмелился заговорить с такой красавицей. – Василий был искренен, как никогда.

Действительно, со вкусом одетая, на каблучках, в облегающем платье, с распущенными, спадающими на плечи светло-русыми волосами, Татьяна выглядела более чем эффектно.

– Спасибо, на добром слове. Мы не на работе, давай переходить на ты. Меня зовут Татьяна.

– Танечка, это вам, – Василий протянул цветы. – И вот это – с восхищением вашей красотой, – Лынев протянул коробочку с парфюмерией, – надеюсь, что тон угадал.

– Спасибо. От такого подарка невозможно отказаться. Если не секрет, откуда такие возможности? Этого же и в Москве не найти?

– Старые связи. Если что из косметики потребуется, только скажите, для вас обязательно достану.

– Буду иметь в виду. Кстати, у вас хороший вкус. Галстук очень подходит к пиджаку. Это у мужчин в провинции редко случается.

Так, говоря друг другу комплементы, они вошли в ресторан, прошли в банкетный зал, где Василий еще в первом часу, сразу после разговора на заводе заказал столик.

Учась в Москве, Василий, как человек общительный, дружил с разными людьми. В его группе учились ребята, родители которых работали в министерствах, ЦК, были известными учеными. В компаниях, празднуя дни рождения, участвуя в других застольях, такие студенты вели себя совсем иначе, чем провинциалы, а особенно ребята из деревень или райцентров. Были они не скованы, но и не развязны, говорили непринужденно и естественно. Как правило, их застольные разговоры сводились к обсуждению театральной Москвы или новинок литературы. Василий исподволь присматривался к такой манере, поведению и за четыре года учебы многое перенял.

Как ни удивительно, но меньше всего об основах этикета он узнал от иностранцев, с которыми по фарцовочным делам сталкивался, обедал и ужинал последние года два своей московской жизни. Были те интуристы, как правило, развязны и в общем-то неприятны Василию, но уж очень хорошо он зарабатывал, скупая у них и перепродавая тряпье. Однако кое-чему научился он и у этих своих знакомцев.

Поэтому, подойдя к столику, Василий выбрал самое удобное место, откуда можно было рассмотреть весь зал, отодвинул стул и предложил Татьяне занять его. Не буду останавливаться на том, как он предлагал выбирать кушанья из меню, а напитки выбирал сам, на прочих освоенных тонкостях, но должен отметить, что Татьяна по достоинству оценила их. Улыбалась шуткам, удивлялась историям и исподволь старалась узнать о нем как можно больше. К концу вечера она знала о визави почти все. Правда, про самый тяжелый год своей жизни он не сказал, а на вопрос, почему бросил институт и переехал сюда, махнул рукой и грустно сказал:

– Танечка, если бы все в жизни было так, как мы хотим, то мы были бы не мы и, наверное, не здесь. – И добавил: – Однако я счастлив, что сейчас здесь и с вами. Так что, как говорили древние, все перемены происходят к лучшему, но ведут к могиле.

Постепенно Татьяна стала доверять Василию и в самом конце вечера, закурив, впервые за вечер начала разговор о том, ради чего они пришли сюда.

– Вы, Василий Николаевич, наверное, думаете, что эта дамочка обдерет вас как липку, взятку начнет вымогать или гаражами расплачиваться за материалы заставит. Так ведь?

Василий к тому времени хорошо познал науку общения и усвоил, что одним из главных в разговоре является молчание. Или как говорят актеры – пауза. Поэтому он продолжал слушать этот, как он догадывался, заранее подготовленный монолог, не реагируя на вопрос.

– А вот и нет, – продолжала Татьяна, – мы возьмем с вас ровно столько, сколько положено и ни копейкой больше. И оформление будет, как положено, и счет, и приходный ордер. Никаких незаконностей. Но будет один нюанс. В кассу завода вы оплатите двадцать процентов от всей стоимости, а остальные передадите мне.

– Татьяна Ивановна, нет вопросов. Только как это возможно сделать?

– А вот так. Напишешь письмо на имя директора нашего завода ЖБИ от своего кооператива. Укажешь, что для ветеранов войны и так далее просишь выделить некондиционные и бракованные блоки, перекрытия и так далее. Вопросы есть?

– Вопросов, как говорится, нет. Татьяна Ивановна, вы не только красавица, вы еще и мудрейшая женщина. Я поражен простотой и элегантностью идеи.

– Когда реализуем, тогда и будете восхищаться. Я надеюсь, что всё, о чем мы говорили, останется между нами. Сами понимаете, что проблем не будет, если сами их не сделаем.

– Татьяна, меня жизнь тоже кое-чему научила. Так что за мое молчание можешь быть спокойной.

– Ну, тогда давай выпьем за удачу.

Они вышли из ресторана. Василий проводил Татьяну до подъезда. Поцеловал ей руку. Дождался, пока перестали стучать по ступенькам каблучки, хлопнула дверь, и отправился домой.

Давно он не был в таком хорошем настроении. Ему вспомнилось, как он влюблялся в институте, бродил с девчонками до утра, провожал их домой и так же, как сейчас, счастливый и беззаботный, возвращался домой. Все было так. Да не совсем. Увы, не было уже беззаботности, не было просто влюбленности, не за что-нибудь, а просто так, потому что девчонка понравилась, просто понравилась и все.

13

Как было договорено, так Васька Лынь и поступил. Письмо на имя директора завода он отпечатал сам. Во всех красках описал тяжелую судьбу ветеранов и пенсионеров, отдавших Родине жизнь и здоровье, но на старости лет не имеющих возможности обзавестись гаражами, которые готовы построить хотя бы из «ненужных бракованных бетонных изделий, подлежащих выбрасыванию на свалку».

Передавая Татьяне это письмо одновременно с конвертом, в котором была оговоренная сумма, ему показалось, что после ресторанного ужина она стала проявлять к нему некоторую симпатию, не только меркантильную.

Процесс, как стало модным тогда говорить, пошел. Грузовики подвозили к котловану бетонные блоки всевозможных размеров, плиты для перекрытия подвалов и крыш. Строители едва успевали перемешивать цементный раствор и укладывать на него блоки. Крановщик матерился и давно запутался, что говорить и куда еще отпрашиваться вместе со своим краном у прораба со стройки, к которой был прикреплен. Работа кипела и днем и ночью.

Дни замелькали. Татьяна через свои связи помогала добывать множество дефицитнейших материалов.

Василий только успевал заправлять «Ниву», чтобы мотаться по заводам, складам, базам. Организовывать доставку железа для ворот, кирпича для заделки дыр и промежутков между бетонными блоками в стенах, электродов для электросварщиков, проводки для электриков, рубероида и битума для кровельщиков и многого другого, о чем сразу и не упомнишь, но без чего стройка мгновенно остановится, народ сначала закурит, а потом и запьет. И начнет куролесить неделю, а то и две. Потом похмелье, для которого со стройки потащат всё, что плохо лежит, всё, что возможно выломать и своровать.

Василий все это знал и не давал ни себе, ни рабочим отдыха ни на минуту.

К концу июля последние гаражи были отштукатурены, подключены к подстанции и переданы хозяевам.

Денег на этом строительстве Василий заработал столько, что медовый бизнес ему показался детской игрой.

Первого августа он пригласил Татьяну отметить завершение строительства, но уже не в ресторане, а в только что купленной с помощью того же Игоря Косиченко двухкомнатной квартире.

С Косиченко они уже были на ты, и тот сам предложил Василию эту квартиру, естественно, за некоторое вознаграждение для уважаемых людей из горисполкома, которые и передали её в архитектурное управление. А далее уже Косиченко так устроил, что Василий свое «однокомнатное подселение в двухкомнатной квартире» обменял. Новая квартира была вообще-то не новой, а гораздо лучшей. В доме ещё сталинской постройки в престижном районе старого Преображенска. Обошлась она Лыневу недорого. По его меркам совсем недорого – всего в четыре гаража.

Татьяна предложение приняла. Хотя была удивлена такой энергией Василия.

– Я думала, тебя едва хватает на то, чтобы управляться со стройкой. Думала, что ты захлебываешься с гаражами, а ты умудрился за это время еще и квартиру получить. Василий Николаич, я тебя зауважала ещё сильней. Обязательно приду.

– Спасибо на добром слове. Только заранее приношу извинения, мебели практически никакой, – ответил Василий.

– Намек поняла, – ответила Татьяна.

– Татьяна Ивановна, – Лынёв покраснел, – я не к этому. Просто действительно все эти магазинные стенки, тумбочки, столы, шкафы – из опилок. Мне такой хлам не нужен. А приличную мебель не так просто раздобыть. Хотя мысли есть. И, пожалуйста, приходите без подарков. Мне просто ваше присутствие будет приятно.

Вечером Татьяна пришла, конечно, с подарком. Она принесла именно то, что Василий, как и любой мужик, купил бы в последнюю очередь. Ее подарком были шикарные австрийские шторы на окна, с плетеными шелковыми шнурами с кистями для подвязывания и другими приспособлениями, которых Василий не видел и в Москве, в домах сокурсников, детей правительственных чиновников.

Благо, карнизы на окнах остались от прежних жильцов, и Татьяна захотела сразу же занавесить окна. Василию такая активность пришлась по душе, и он, позаимствовав раздвижную лестницу у соседей, начал прикреплять шторы. Все у этих австрийцев было продумано. Аккуратные пластмассовые крючочки в тон шторам легко вставились в металлические кольца карниза, и через полчаса окна в обеих комнатах и на кухне были украшены. Татьяна расправляла шторы и перевязывала их шнурами. Василий невольно залюбовался ей. Он подошел к ней, легко обнял за талию и нежно поцеловал в шею.

– Танечка, спасибо тебе. Лучшего подарка мне никто и никогда не делал. Но у меня для тебя тоже есть подарок.

Василий взял Татьяну за руку, наклонился, поцеловал ее, потом надел на безымянный палец перстенек с прямоугольным граненым изумрудом посредине и маленькими бриллиантиками по бокам.

– Вася, как ты догадался, – прошептала Татьяна, – я давно мечтала о таком колечке. Это же ужасно дорого.

– Я очень рад, что тебе понравилось, – Василий светился от счастья.

На глазах Татьяны выступили слезы. Она обняла Василия за шею. Притянула к себе и крепко-крепко, долго-долго поцеловала в губы.

– Дурачок, ты же меня совсем не знаешь. Зачем ты это делаешь?

– Я люблю тебя. И счастлив, что ты пришла ко мне, что ты вообще есть. Спасибо тебе за это.

Он обнял голову Татьяны, прижался к ее волосам. Почувствовал сквозь аромат духов запах ее волос, губ…

14

Татьяна проснулась рано. Рядом счастливо улыбался во сне и посапывал Василий. Она рассматривала трещины на потолке, воробья, который раскачивался на ветке за окном и раздумывал, прочирикать ему или повременить, пока рассветет окончательно.

«Ну, прямо как я, тоже не знает, как быть. Зачем мне, самостоятельной женщине, этот Василий с его гаражами, медом? А с другой стороны, ведь на самом деле любит, – продолжала размышлять Татьяна. – Разобьется, а всё сделает, чтобы я была с ним. Чтобы была счастлива. А что такое для него счастье? А что для меня счастье?»

Татьяне нравился Василий. Ей было приятно с ним. Нравилось, как он моментально проникся ее идеей с бракованными блоками. Как не жадничал в мелочах. Как, точно рассчитав конечную выгоду, не мельтешил, не портил о себе впечатление, выгадывая на крохах, но четко выдерживал главную линию деятельности.

И в то же время она не знала, останется с ним в этой квартире или уйдет к себе. В маленькую, доставшуюся ей после смерти отца квартирку, куда он, давно разошедшийся с матерью, почти насильно прописал ее за месяц до своей смерти. Как будто знал, что скоро умрет, и хотел оставить дочке.

Хотел, чтобы у любимой доченьки, с которой не получилось жить при жизни, осталось от него что-то значительное. Поэтому, наверное, и сделал ремонт, продумал и сделал на заказ дубовую встроенную мебель, застеклил балкон, купил новый холодильник и редкую тогда автоматическую стиральную машинку.

Прописка делалась тайком от матери, взбалмошной, склонной к истерикам и скандалам, старшей операционной медсестры городской больницы. Скажи ей они о прописке, начались бы запреты, обмороки, и отец просто не успел бы передать дочери то, что собирался. А в те времена, напомню, квартиры были собственностью государства. И в случае смерти человека, жившего там, передавались не родственникам умершего, а совсем посторонним людям, чья очередь на получение жилья подошла.

После смерти отца Татьяна с полгода лишь изредка забегала в квартиру, чтобы побыть одной, вытереть пыль, вымыть полы. Однажды, перебирая отцовские пластинки и кассеты, она нашла пластиковую коробочку, на которой было написано: «Доченька, когда тебе будет плохо, послушай». Поставила в магнитофон эту кассету и услышала голос отца.

Вначале он говорил о том, что и где в доме находится, из чего сделана мебель. Просил не продавать ее никогда, потому что купленное будет, как он выразился, «из ширпотребовской сосны или опилок», а он все сделал из черного мореного дуба, и эта мебель почти бесценна.

Делал ему это чудо старинный знакомый, мастер краснодеревщик, литовец, сосланный в Преображенск за то, что когда то, давным-давно, после революции, изготовил огромный стол с инкрустацией для первого литовского правительства. Потом отец советовал ей, десятикласснице, после школы обязательно поступить в институт и обязательно окончить его.

– Поступай в тот, к чему больше душа лежит. Чем захочешь заниматься всю жизнь. Но я советую, если не определишься с интересами, поступай на экономический факультет любого института. С такой специальностью всегда устроишься в жизни.

Потом в пленке была пауза, а дальше отец говорил:

– Все, что я расскажу дальше, тебе сейчас неинтересно. Поэтому сейчас не слушай, а пленку спрячь и постарайся не забыть послушать ее после окончания института. Целую тебя, доченька.

То, что было на пленке потом, Татьяне действительно было непонятно и неинтересно. Отец что-то рассказывал о работе на строительстве, она ничего не поняла, пленку эту спрятала и поставила на магнитофон запись с какой-то музыкой.

После школы она действительно не знала, куда ей поступать, выбирала, выбирала, потом вспомнила совет отца про экономику и подала документы в местный строительный институт, вернее, в филиал московского, на экономический факультет.

Проучилась там три курса, потом вышла замуж за капитана, армейского строителя, заочно учившегося в их институте и покорившего её сердце огромными букетами цветов, которые приносил на свидания.

Через год мужа перевели на огромный объект в Сибирь, и она, не доучившись один год, перевелась на заочный и укатила с ним. Посидела полгода дома, вернее, в небольшом домишке для семейных офицеров, разделенном на четыре однокомнатные квартиры.

Дома сидеть и варить борщи ей надоело, да и в институте после очередной сессии потребовали справку с места работы по специальности. Поэтому устроилась в строительный трест экономистом в отдел труда и зарплаты. У мужа на новом месте служба не задалась, и он запил. Потом попался на продаже цемента каким-то шабашникам и был выгнан с военной службы. Она устроила его в трест, где работала сама, старалась, как умела, успокоить и приободрить, но пить муж не бросил, а наоборот, почти каждый вечер едва доползал до дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.