Карина Демина
Не выпускайте чудовищ из шкафа

© К. Демина, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Пролог

Мертвой она вернула свою красоту. Черты лица стали тоньше, усталость покинула их. И тени под глазами больше не казались молчаливыми признаками горя. Разгладились морщины, и даже квадратный мужской подбородок будто обрел девичью легкость.

Человек вздохнул.

Провел пальцем ото лба к носу, задержавшись на горбинке, которая видна-то не была, а под пальцами ощущалась. И дальше, к губам. Нижняя чуть отвисла. И язвочка на ней, давняя, старая, теперь гляделась причудливым украшением.

Да, пожалуй, так хорошо.

Он закрыл глаза, вдыхая запахи – камня и остывающего тела. А потом аккуратно, бережно даже, укрыл ее простыней.

Осторожно поднялся на корточки. Огляделся. Темно. Свет налобного фонаря выхватывал неровную стену, темно-красную, ноздреватую. Камень здесь ненадежный.

Даже камень и тот ненадежный.

Ничего. Человек уже научился слышать скалу. Та спала, и пусть даже что-то там, в глубине, похрустывало, постанывало, но безопасно.

Он на четвереньках выбрался из узкого тоннеля. Душно. Опять это давящее ощущение в груди, когда кажется – еще немного, и сердце остановится. Но стоило потереть грудь, и ощущение отступило.

Это просто воздуха не хватает.

Шахты давно закрыты, да и сомневался он, что во времена их расцвета кто-то заботился о вентиляции. Ничего. Пот стекал по лицу, по шее, под куртку, пропитывая и рубашку, и майку. Зато сердце разогналось и теперь радостно стучало в ребра.

Почти как живое.

Надолго его не хватит, но он ведь может вернуться. К ней. И к другим тоже. Когда захочет. Вернуться и посмотреть. Убедиться, что она на месте.

Что по-прежнему красива.

Что… не сердится.

Что готова поделиться с ним. Как остальные.

Кое-как отдышавшись, он двинулся прочь от камеры к центральному проходу. Луч света скользил по шахте, выхватывая то сами стены, то деревянные подпорки, которые чудом сохранились.

Как и все здесь.

Штольня шла под небольшим уклоном. Порой от нее отходили боковые штреки, и в них жила тьма. Он знал, что в третьем слева прячется полусгнившая вагонетка. А в следующем, если по направлению к выходу, зарастает каменной породой бутылка. Сотня лет минула, но все еще попадались свидетельства того, что некогда шахты жили.

Прямо как он.

Когда до выхода оставалось немного, человек замедлился. Здесь воздух был почище, и дышалось легче. Старые воздуховоды частью завалило, но оставшиеся еще открывались на поверхности, и теперь сквозь них просачивался холод.

Человек выключил фонарь. Привычно пристроил каску на плоский камень у входа. Поправил куртку, рюкзак. Отряхнулся, больше по привычке, чем и вправду из надобности. И дальше уже пошел по собственному следу.

С закрытыми глазами.

Как раньше. Раньше у него ведь получалось. И сейчас можно хотя бы сделать вид, что той украденной силы хватит на такую малость. Нет, человек знал, что силы больше нет. И мир навсегда застыл в одной ипостаси, закрыв путь на изнанку.

И что это правильно.

Он стабилен.

Он нормален.

И ему не нужно никого убивать. Так ему сказали, думая, что обрадуют. Идиоты. Впрочем, ему повезло, что целители в обычной своей самоуверенности даже не предположили, что его это совсем даже не обрадует.

Из горла человека вырвался тихий рык, но эхо сожрало его. И это лишь подстегнуло. Заставило перейти на бег.

Изнутри старый вход в шахту казался почти целым. Это с другой стороны он почти неразличим. Склон зарос сперва мелким осинником, сквозь который позже пробились дерева посерьезней и за сотню лет поднялись, переплелись корнями, вытянули узловатые ветки, создавая своего рода полог. И в сумраке его привольно было мхам да мелкому кустарничку.

Вход затянуло, словно зеленою трясиной. Человек и сам-то его нашел случайно. А теперь вот, выбравшись, огляделся. Отряхнулся.

И вдохнул сырой холодный воздух всей грудью. Хорошо… как же, мать его, хорошо. Губы растянулись в улыбке. И он, подняв флягу, сделал первый глоток.

Кровь успела остыть, но не настолько, чтобы пить ее стало вовсе невозможно.

– Эй! Привет! – Окрик раздался совсем рядом. Рука дрогнула, пальцы разжались, и треклятая фляга выскользнула. На мох. На камни. – Извини, что испугал! Не хотел! А ты что тут? По делу, да?

Парнишку он знал.

И хуже того, парнишка знал его.

– Ага, – только и сказал человек, вытирая вспотевшие ладони о штаны.

– Батько, да? Опять ему нежить мерещится! Ему ж сколько говорено было, что нетути тут нежити! Нетути! – Мишка ловко перепрыгивал с камня на камень. – А ты это, извиняй, я не хотел. Он меня вона, тожечки отправимши, чтоб поглядел. На старых выработках. А я ему сразу сказал, что нетути тут…

Мишка съехал на заднице, оставив глубокий след во мхах. И этот след смотрелся почти как рана. Он заставил человека поморщиться.

А содержимое фляги разлилось.

– Ты это… не серчай, добре? – Мишка тоже ее увидел. – Что это, настоечка? Я тетке скажу, она тебе отольет…

Он наклонился.

Потянулся.

И умер, так и не успев понять ничего толком.

Человек поморщился, удержав тело на весу. Только колени Мишкины обмякли и по мхам проехались. Но ничего. Мхов здесь везде хватает.

Флягу он поднял. Кровь… жаль.

И на Мишку с сомнением посмотрел. С одной стороны, конечно, не то, но, с другой, все одно покойник. Да и кто заметит-то?

Он ловко задрал голову. От парня пахло салом, домашним мылом и еще дымом. Нож вошел в шею аккуратно, и человек с трепетом слизал первую каплю.

Мелькнуло сожаление. Пропадет ведь.

Можно было бы и вниз. И там уже, в тиши да спокойствии, сделать все как надо. Правда, дара в Мишке ни капли, и оттого кровь его пусть и сладка, но совершенно бесполезна.

Ему удалось сделать несколько глотков, после чего он перехватил тело и, закинув на плечо, бодро зашагал. В этом месте берег поднимался над морем высоко, и оно кипело, разбиваясь в пену, рассекаясь о каменные шипы рифов.

– Извини, парень. – Все-таки человек, как ему хотелось думать, сохранил остатки того, что люди называли совестью.

И Мишку ему было немного жаль. Добрый парень. Славный. Но что поделать.

На войне всякое бывает.

Так ему говорили.

Он верил.

А потом сказали, что войны больше нет. Но… разве это что-то да значило?

Он подтянул тело к краю.

Оглянулся.

Нет. Чуть выше, там аккурат камни, и скользкие.

Человек стянул с Мишки ботинки. Великоваты, конечно. И прилично так. Надо же, а паренек не казался рослым. Ну да ничего. Человек ступал осторожно, стараясь не тревожить камни. А уже там, на вершине груды, переобулся. К телу он возвращался по мхам. И поскользнулся, позволив себе съехать к самому краю. И уже на нем задержался, впиваясь когтями в камень. У кого другого дух бы захватило – здесь берег выдавался узкой каменной полоской. И тело, уже снова обутое, с нее скатилось легко.

А человек, глянув вниз, кивнул.

Все правильно.

Толку от Мишкиной крови ноль, а стало быть, и остальное будет бесполезно. Искать же его, в отличие от тех, кто остался в шахтах, точно будут. А значит, должны найти.

Мишку.

А то ведь мало ли…

В шахту пришлось вернуться. Благо подобный вариант событий он не то чтобы ожидал, скорее допускал. И подготовился загодя. Пара старых патронов, установленных в нужном месте. Легкий запах дыма. Вспышка. И алхимический порох сносит опоры, а заодно вызывает небольшой оползень. Снаружи, конечно, порода подсядет, но на старых шахтах такое частенько случается. Главное, что входа больше не было. У него же остались еще несколько, пусть не таких удобных.

Человек чихнул – пыли поднялось изрядно, – потряс флягу и сделал еще один глоток. Теперь он задержал кровь во рту, наслаждаясь и вкусом ее, и тонким флером силы.

Это не вино. Это лучше. Много, много лучше.

Жаль, что и заканчивается быстрее вина.

Несмотря ни на что, домой он возвращался в приподнятом настроении.

Все-таки и целители ошибаются. Он может не убивать. Как бы не так. В том и проблема, что он не может не убивать.

Глава 1. Покойник

Карта «Смерть» относится к старшим арканам и, как правило, свидетельствует о логическом завершении некоего явления или же жизненного этапа.

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром прозрения

В то утро первым на стол лег Покойник. Точнее, Смерть, потому как Софья страсть до чего не любила, когда карту Покойником именуют. Хотя, казалось бы, разница?

Ан нет.

Она хмыкнула и подвинула карту к самому краю. Слева от нее опустилась фарфоровая чашка с недопитым кофе. Справа, на блюдце, легла тонкая сигаретка, которую Софья и прикуривать не стала.

– Опять бросаешь? – Я с трудом подавила зевок.

До сих пор ненавижу просыпаться рано, особенно когда за окном такая вот стылая морось. До весны еще пара недель, а потому погода радует.

– Брошу. – Софья отпила кофею, качнула чашку и перевернула содержимое на блюдце. А ко мне подвинула стопку карт. – Бери.

Отказываться смысла не было.

И я вытащила. Поглядела на криворотую королеву мечей и бросила на стол.

– Перемены. – Софья повернула тарелку влево. Вправо. – Скоро. Старое закончится. Новое… что-то новое определенно ждет. – И замолчала.

Я ждала продолжения, потому как обычно Софья была куда многословнее, но она застыла, вперившись немигающим взглядом в стену.

Понятно.

Провалилась.

Я собрала карты, сунув треклятую даму в самую середину колоды. Уж больна рожа у нее довольною была. Да и сама она напоминала…

Не думать.

Покойника покрутила в пальцах. А ничего так… главное, что прежде я его не видела. Новый, что ли? Карты Софья рисовала сама, а талант у нее имелся.

Обнаженная дева лежала на берегу, и сквозь тело ее прорастали тонкие стебли. Она казалась насаженной на них, словно на копья. И жемчужное ожерелье, отчего-то яркое, выделялось на горле ее алой полосой.

Алого жемчуга не бывает. Но… Софье видней.

Кофе я тоже убрала.

И себе сделала. Прислушалась. Есть не хотелось. Снова. Но надо. Я уже большая девочка. Я уже давно большая девочка. А потому могу есть даже тогда, когда не хочется.

От кофе неуловимо несло болотом, а это, мать его, куда более верный признак грядущей беды, чем все карты с покойником, вместе взятые. И главное, привкус этот знакомо оседает на языке, оттого и не чувствую ни вкуса хлеба, ни масла.

– Скоро, – произнесла Софья и покачнулась. – Не выпускайте чудовищ из шкафа.

А потом моргнула и очнулась.

– Будешь? – Я поставила чашку перед ней.

И отказываться не стала. Белые пальцы мелко подрагивали, а из-под слипшихся век выкатилась слеза.

– Закурить? – предложила я, когда Софья протянула руку. И сигарету вставила меж пальцев. – Может, ну его?

– С чем?

– С бросанием.

Она хмыкнула и пустила тонкую струйку дыма в потолок. И закрыла глаз. Правый. Левый, пусть даже веки расшили, оставался недвижим. Софья надвинула повязку и вздохнула.

– Должна же быть у меня хоть какая-то цель в жизни?

– Ну тогда да.

Кто бы спорил.

Я доела хлеб с маслом, запоздало подумала, что сверху можно было бы и сыру кусок бросить, но вставать было лень. А второй бутерброд в меня точно не влез бы.

– Зима. – Софья облизала губы. – Будь… осторожна.

– Ты что-то видела?

Я замерла, потому как только дурак станет игнорировать предсказание Пророчицы. Пусть и полуслепой, давно не пророчествовавшей, но… Софья покачала головой.

– Темно, – пожаловалась она. – Как… тогда. Но я просто чувствую, что неладно будет. И карта эта.

Покойник.

Ну да, Покойник – это всегда к переменам. Я знаю.

И ведь не обманул, падла этакая.

До участка я добралась пешком, благо недалеко. Вот только погода решила, что хватит мороси, и сквозь сизую дымку облаков, что спустились до самого моря, зарядил дождь. Такой ледяной, хлесткий, который пробивает и заговоренную кожу плаща.

Дождь стучал по крышам, скребся в окна и ненадолго вымывал тот самый рыбный запах, что пропитал наш треклятый остров, кажется, от флюгера на ратуше до самых подвалов. Как ни странно, дождь успокаивал. Он словно запирал меня, отделял от мира, который пусть и не исчезал совсем, но оставался где-то там, вовне.

И далекие желтые пятна окон казались глазами диких зверей.

И я сама почти становилась таким зверем. Дождь, словно размывая границы, дразнил, обещая, что еще немного, и я не просто сменю обличье, а сумею вернуться. Полностью. Но оба мы слишком давно играли друг с другом, чтобы поверить в эту ложь.

Неважно.

Я добралась.

И отряхнулась под крышей. Толкнула дверь из темного дуба. Вяло звякнул колокольчик, отвлекая Никонова от колонки брачных объявлений. Но, убедившись, что это всего-навсего я, а не какая-нибудь весьма обеспеченная, хорошенькая и при этом не обремененная лишней родней вдова, жаждущая помощи и любви, Никонов вернулся к газете.

– Тебя Медведь спрашивал, – буркнул он.

Я отряхнула воду с волос и зацепила плащ за рога.

Участок на острове был небольшим, что и понятно. Полицмейстер, помощник такового, сиречь я, заодно уж и по розыску числимся, пара околоточных надзирателей да жандармы.

И то градоправитель то и дело вздыхает, что очень уж нас много.

Дескать, бюджет. И расходы.

А остров-то тихий. Тут, может, свой участок и вовсе не надобен. И главное, он ведь на самом-то деле не особо надобен. Такой. Сыск? Что тут искать? Лодку, которую один рыбак у другого спер? Или кто сети деду Макару попортил?

Драки и те в трактирах случаются редко. Да и… сами разбираются. Нас уже зовут, если вдруг покойник случился. А такое на моей памяти дважды было. Нет, не покойники, те случались частенько, но чтобы эти покойники нашего участия требовали.

Вот и…

Покойник.

Опять он. Не к месту. Я провела рукой по волосам, которые снова поднялись, норовя завиться мелким бесом. Надо было вчера пастой смазать. Или поутру еще. Я ж на той неделе прикупила. Уж не знаю, чего ради, порой и у меня приступы блажи случаются.

– Уволят тебя! – Никонов ткнул пальцем в газету, видать, какое-то из брачных объявлений тронуло его сердце. Скорее всего, суммой указанного доходу невесты, потому как на иные параметры Никонов разумно не обращал внимания. – Поглядишь тогда!

– Тогда-то я тебе точно шею сверну, – сказала, чувствуя, как нехорошо сжимается сердце в груди.

Не уволят. Меня не могут уволить.

Договор.

Был.

И… и сколько лет прошло? Десять? Нет, больше… тут, на острове, время что вода.

– Ты… ты того! – Никонов поспешно вытащил серебряный крест на цепочке.

Крест был внушительным, такой священнику носить бы. А потому лучше не думать, откуда он у Никонова взялся.

– Не действует это на меня. – Ткнула в крест пальцем, поглядела, убеждаясь, что ожога нет. И палец Никонову же продемонстрировала. – Так что чего другого выдумай.

– Вот что ты за баба… – проворчал он, крест, однако, убирая. – Ни рожи, ни обхождения… ты так замуж точно не выйдешь!

– Я уже была.

– И как? – Он аж подобрался, и глаза так блеснули, предвкушающе.

А то, о моей личной жизни в конторе еще те сказки ходили.

– Не понравилось.

– Это просто у тебя мужик неправильный был…

Что-то он еще говорил. Никонов в целом мужик не плохой, но болтливый безмерно. И сволочь. Как одно с другим сочетается? Не знаю. Но мы с ним еще на Большой земле встретились, когда банду Севки Хромого брали.

Та еще погань. Но спину я Никонову прикрывать позволю.

Сволочь, да. Но своя. Проверенная.

Ладно, не о том.

Я поднялась по скрипучей лестнице. Ступенек всего десяток, но у каждой свой голос. И Медведь наверняка слышит. Знает. Медведь всегда знает, когда я прихожу.

– Опять проспала? – Он сам открыл дверь и отступил, потому как иначе мне было бы не протиснуться. Каморка у него именно такая, какая и должна быть у лица столь важного. Стол вон влез. Шкаф. И сам Медведь. А это уже много. – Ладно, неважно… заходи. Как Софьюшка?

– Курить бросает.

– А… ну да… Да, и как? Хотя… – Махнул ручищей.

Медведь – он и есть Медведь. Огромный. И страшный. Для чужих. Унтер-офицер. Бывший. И не просто так, а из личного его императорского величества Михаила Романовича отряда.

– Садись куда…

Куда?

Выбор невелик. Стул колченогий да кресло с ободранной спинкой, ибо Медведь слишком честный, чтобы взятки брать, а пенсия у него вкупе с жалованьем не столь велики, чтобы хватило на этакую ерунду.

Во всяком случае, не когда у тебя молодая жена.

Появилась.

Я поморщилась и велела себе успокоиться. Появилась и появилась. И хорошо. Мне бы порадоваться, что хоть кто-то жить начал. А радости не было. Только раздражение и глухая ядовитая зависть.

Присесть я присела. А Медведь вот не спешил.

Стоял, чуть покачиваясь.

Кресло мы ему с Софкой поднесли, еще когда только-только переселились на остров и тешили себя надеждой, что уж здесь-то все будет иначе. А он принял. Попробовал бы не принять.

– Тьма, ты…

Я напряглась. Если уж Медведь не по имени обратился, то… нет, оно, конечно, можно. Я и сама-то его Медведем кличу. В мыслях. Так-то он Османов Олег Ефремович, ежели по паспорту, но Олега Ефремовича я знать не знаю, а с Медведем мы изрядно крови пролили.

Там.

В прошлом.

В прошлом, которого нет.

Не выпускайте чудовищ из шкафа.

Что за глупая фраза… и, главное, прицепилась. А Медведь смотрит так жалко, что охота затрещину отвесить.

– Говори уже, – вздыхаю, понимая, что лучше б меня и вправду уволили. – Уезжаешь?

– Софья?

Я покачала головой.

– Ты же знаешь, что она больше не видит.

– Ну да, ну да… – Он провел ладонями по голове.

Голова у него массивная и бугристая, в шрамах вся. Это когда он под осколочную огненную угодил. Чудом вытащили. И… и волосы не растут почти. На шрамах. А между ними пробиваются седою щеточкой. И оттого черепушку Медведь предпочитает брить налысо.

Не знакомых с ним людей впечатляет.

– Из-за нее, да?

– Тьма… – Он все-таки сел.

На пол.

И плевать на мундир, хотя не понятно, с чего это Медведь ныне парадный нацепил. Он форму любит примерно как я городские танцы. И нехорошее предчувствие окрепло и оформилось.

– Сердце у меня, – тихо произнес он. – Ты же знаешь… ты тогда меня вытащила… спасибо. Я и вправду помню.

Кто бы сомневался. И я помню. Хотя многое отдала бы, чтобы забыть. Хоть что-то забыть.

Не выпускайте…

В шкаф, мать вашу!

– Тогда еще целитель, ну, помнишь, говорил, что я чудом… и собирали.

По кускам. Не только его. Но ему повезло, что все куски были на месте. А целитель, мастер Зикорский, был старым въедливым козлом, который не пропускал ни одной юбки, но при этом лучше него спеца на нашем участке фронта просто-напросто не было.

– Ну и предупредил, что оно свое все равно возьмет.

Это я понимала.

– Давно?

– Да уж лет пару как. Сердце прихватывать начало. А в прошлом, помнишь, слег?

Еще бы. Я тогда испугалась до усрачки, потому что… потому что не имел он права умереть. Просто не имел, и все тут!

Не сейчас, когда войны нет!

Медведь дернул башкой.

– Оно вроде простуда. Хрень же ж. Чтоб штурмовик и с простуды. А оказалось, что тоже сказалось. Мне… посоветовали уехать.

– И какого хрена ты до сих пор тут?

Медведь виновато потупился. Ну да… как он мог бросить. Нас. Меня. Софку. Никонова вот с его безумным желанием отыскать ту самую состоятельную и молодую вдову. Молчаливого Барского, который периодически уходил в запои. Тихоню и Сапожника. Остальных тоже.

Свой отряд. Собранный вместо того, который однажды сгорел, попав под огненный осколочный.

– Ну… все не так быстро.

– Мне не рассказывай.

Хотя мог бы. И должен бы.

Только… я ведь тоже молчала бы на его месте. И Софка. И все мы. Но все равно злюсь.

– У тебя глаза желтые.

– Это ничего не значит. – Я зажмурилась. – Ты… куда собираешься?

– У Ниночки есть родня. В Крыму. Побережье… там море.

У нас здесь тоже.

Сизое и злое. Пыхающее яростью и снегом. Скалящееся ледяными клыками скал. В нем хорошо китам, не людям. И косатки частенько приходят.

– Там вроде климат мягче. Мне так сказали. Ну и если вдруг… земли прикуплю. Я вроде подсобирал. Да и старые капиталы… куда тут тратить?

Оно и верно.

– Когда уезжаешь?

– Дней через пару. – Снова вздох. И тихое: – Прости.

– Брось. – Я дотянулась и провела пальцами по голове его.

На острове нас долго считали любовниками, а многие и по сей день. Это дико злит Ниночку. И… и может, это правильно.

Уехать.

Туда, где не будет ни меня, ни Софьи. И… и остальных тоже. Изуродованных. Убогих. Давно забывших, что есть нормальная жизнь. Тогда, глядишь, у Медведя появится шанс.

– Ты напиши, ладно?

– Конечно.

– И если вдруг денег не хватит. Земля, я слыхала, на юге дорогая… тоже напиши, ладно?

– Обязательно, – соврал Медведь.

А зря. Деньги-то у меня есть. До неприличия много денег, которые в этой гребаной глуши и вправду тратить не на что. Не на пасту же для волос, пусть и патентованную.

Один хрен не спасет.

– Это еще не все.

Ну да… покойник.

Мертвец то есть. Вернусь, разберу треклятую колоду и сожгу к демонам. Пусть даже Софья обидится.

– Я рапорт еще в том месяце подал, когда… совсем тяжко стало. – Он потер грудь.

И я коснулась. Сердце в ней стучало медленно, тяжко. И стало совестно, что я не увидела, как ему тяжело.

Он и вправду похудел. Осунулся.

– Твоя Ниночка, она…

Я не смогла произнести это в слух.

– Беременная она, – сказал Медведь очень тихо, а лицо стало таким, таким… что и описать не могу.

И главное, сердце от этого счастья застучало быстрее.

– Поздравляю.

Я… я хотела быть счастливой. С ним.

И заталкивала боль поглубже. И старалась улыбаться. Очень старалась. Только Медведь знал меня получше многих.

И счастье его поблекло.

– Тогда вам поспешить надо, – я мысленно прикидывала: февраль, конечно, месяц неспокойный, но март и того хуже, – пока не начались ветра. И…

– Она отправляется завтра.

– Одна?

Я нахмурилась. Может, Ниночка меня и недолюбливала. А я недолюбливала ее, что уж тут. Но одну отправлять – это неправильно. Категорически.

– Тихоня пойдет. И Лютик. – Медведь с трудом поднялся. – А там встретят. Я отписался.

Хорошо.

– Дом?

– Гостиница. Приличная.

Не люблю гостиницы. Слишком много в них народу и очень уж разного, а потому никогда нельзя быть уверенным, кто окажется твоим соседом.

– Очень приличная. Да и Тихоня…

А еще Лютик, который, может, и похож на старого алкаша, но нож в глотку с двадцати шагов всадит. Хотя все одно не спокойнее.

– Крым далеко. И… может, вам пока погодить? Не с отъездом, нет, но…

Запнулась, понимая, что куда годить-то.

– От Лезинска теперь железная дорога идет. До Владивостока. А там уже и на корабле можно. – Корабли не люблю едва ли не больше гостиниц. – Или и дальше. Я узнавал. Ну, и целители… как скажут, так оно и будет. Я о другом хотел.

Медведь осторожно разогнулся. Ему было тесно в этом кабинетике, где единственной роскошной вещью было нефритовое пресс-папье, врученное благодарным купечеством новому полицмейстеру. Было это лет десять тому. С тех пор купечество стало менее благодарным, а полицмейстер совсем даже не новым. Но вот фиговина эта осталось.

Память.

Заберет?

Пресс-папье.

– Я… честно рекомендовал тебя. Когда стало понятно, что дальше не выдюжу. – Медведь сложил руки за спину.

Вот уж не было печали.

– Сомов давно хочет реформировать участок. И сократить.

Расходы.

Да… мы больше не герои войны, которых они рады принимать на своей земле. Мы – обуза. И финансовая, и так просто, ибо наши кривые рожи напоминают о том, о чем остальные с радостью позабыли бы. И позабыли.

– Я вот и подумал, что, может, выйдет тебя старшей поставить. Лютика я заберу.

Я кивнула.

Это и понятно. Тот от Медведя никуда. Но и хорошо, мне всяко спокойней будет, что он там не один.

– Тихоня?

– Вернется. Но тоже в отставку хочет.

– Вот и сокращение…

– Ну да… – Руки опять прошлись по голове к затылку и обратно.

И стало быть, не все поганое сказано.

– Да не телись уже.

– Сегодня прибудет новый… полицмейстер. – Медведь с трудом выдавил это из себя. – Дневным паромом.

Охренеть.

Все-таки не соврал Покойник. Столько нового, что как бы и не усраться от избытку.

– Ну, – я тоже встала, – тогда надо бы начальство встретить.

Один хрен не уволят.

Наверное.

Глава 2. Рыцарь пентаклей

«Карта Рыцарь пентаклей описывает человека дисциплинированного и педантичного, порой излишне бескомпромиссного, в силу чего зачастую весьма неудобного в общении».

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром прозрения

К полудню дождь прекратился. Остались сизые лужи, в которых отражались кружевные ограды, да и сами дома, побелевшие, даже будто бы нарядные. Автомобиль Медведя давил их и сизые куски льда, что упрямо держались в воде.

Мы молчали.

Не потому, что я злилась. Хотя да, все еще злилась, но это привычное состояние. А в голове крутилось то самое, про чудовищ…

И про то, что Медведя я знала. Давно. Еще с войны. Еще на войне. И позже, потом, когда мне… сделали предложение. И оказалось, что не только мне. Он был очень внимательным и заботливым ублюдком, мой бывший муж. И знал, как сделать так, чтобы я приняла это хреново предложение.

Дышать надо глубже.

И улыбаться.

Кто-то в женском журнале, которые приносят Софке, писал, что если улыбаться миру, то он улыбнется тебе. Я честно пыталась, но добилась только того, что челюсти свело от злости.

– Я могу отказаться. – Медведь выбирался из-за руля медленно, потому как старый «Студебеккер» был ему еще более тесен, чем кабинет.

– Только попробуй.

Не может.

Если новое начальство прибыло, стало быть, и рапорт на отставку подан и принят. Подписан. Отправлен в имперскую канцелярию, а оттуда его хрен добудешь. И этот вот, новый начальник, тоже прибыл.

Почти.

Я видела паром, который медленно полз, пробираясь по-над гребнями скал. Ветер попритих. Море тоже облеглось. Солнце и то выглянуло сквозь решето туч, щедро плеснувши светом.

И я зажмурилась.

Слишком уж яркий. Слишком…

– Ты только с ходу его не сожри, – попросил Медведь.

– Постараюсь.

Врать я так и не научилась, и Медведь хмыкнул. Пускай себе…

– Может, человек приличный…

– Приличного человека в нашу глушь не сошлют.

– Не скажи. Как по мне, как раз и сошлют, чтобы приличиями своими жить людям не мешал. – Все-таки чувство юмора у Медведя было своеобразным.

Он замолчал. И я тоже. Смотрели, как медленно приближается серая туша парома. Загудели трубы, и в порту началась привычная суета. А еще снова запахло рыбой.

Ненавижу этот запах.

И остров.

И…

Я подняла голову и посмотрела на небо. Тучи вытянулись, почти как решетка… а за нею солнце. Далеко. Недостижимо почти.

– Если… если я пришлю ребенку подарок?

– Мы будем рады.

– Уверен?

Кивок.

– Ты только в рамках приличий себя держи, – на всякий случай уточнил Медведь.

И я кивнула. Удержу. И постараюсь. Софке надо будет сказать, если она пока еще не знает.

Интересно, обрадуется? Или снова за карты засядет?

А вот курить закурит, тут и думать нечего.

Паром причалил, и его поспешно закрепили дюжиной цепей. С грохотом опустились трапы.

– Пойдем?

– Да ну. – Медведь не шелохнулся. – Не суетись.

Кто суетится? Я? Да я вообще могла бы тут и не быть. И… и с каждым мгновением эта мысль начинала казаться все более здравой. В конце концов, чего это я? Завтра явится этот, новенький, в участок. Медведь зачтет речь. А…

– Не пропустим?

– Сама-то как думаешь?

Ну да… Людей прибыло немного. Большей частью к нам грузы идут. Вон, Бахтин что-то там закупал для ферм своих. Зерно еще привезти должны были. Хлеб. Товары для магазина Нателлы Олеговны, что-то она там Софье обещала из тканей.

Почта опять же.

А люди… люди – редкость.

– Вон, гляди, – сказал Медведь.

И я увидела.

По трапу неспешно спускалась дама в роскошной шубе. Песец? Соболь? Соболь вроде темный… Так и не научилась разбираться. Главное, что видно, – шуба умопомрачительно дорогая. И роскошная.

Как и дама.

А вот мужчина, что следовал за ней, выглядел до отвращения обыкновенным. Нет, пальтецо хорошее, под стать шубе. Тросточка в одной руке, кофр – в другой. И тросточка не для красоты, он явно прихрамывает на левую ногу. А больше с такого расстояния не разглядеть.

– Идем? – Медведь сделал шаг навстречу, и я, преодолев трусоватое желание сбежать, потянулась за ним.

Желание желанием, но своих не бросают.

Мимо дамы с грохотом прокатился грузовик, обдав и ее, и шубу тучей брызг. Но те растворились, не коснувшись драгоценного меха.

Одаренная.

Чтоб тебе.

– Доброго дня. – Медведь уже добрался до этой парочки. – Полагаю, господин Бекшеев? Госпожа…

– Бекшеева. – Голос у дамы оказался низким. И руку она Медведю протянула, а тот осторожно пожал. – Ольга Андреевна.

– Матушка, – поморщился мужчина.

Матушка?

А выглядит-то молодо. Правда, если присмотреться, то возраст проскальзывает, большей частью во взгляде. В морщинках тоже. В седых волосах, что выбивались из-под изящного мехового берета.

– Бекшеев Алексей Павлович. – Он слегка поклонился и посмотрел на меня.

Не нравится.

Категорически.

Аристо.

Одаренный. И… род древний. По роже видна вереница благородных предков, что наверняка сверлят взглядом спину невезучему потомку, который вместо Петербурга оказался на острове Дальний. Дальше и вправду некуда.

– Османов Олег Ефремович. – Медведь легко сдвинулся вбок. – Охотова Зима Желановна.

Ненавижу это имя.

И…

– Счастлив знакомству. – Бекшеев поклонился.

Сдержанно. Вежливо.

И как-то сразу стало понятно, что не уживемся.

– У вас здесь очень мило, – голос Ольги Андреевны звучал мягко. И сила, от нее исходившая, окутывала теплым облаком. – Своеобразно…

– Увы, порт у нас больше грузовой.

– И что же здесь грузят?

Вряд ли это ей действительно интересно. Просто она хорошо воспитана. И поддерживает разговор.

– Да рыбу в основном, еще китовый жир, весьма пользуется спросом. Опять же ус. Многое иное. Тут вроде договора с парфюмерной компанией, но точно не знаю.

Я отвернулась. Может, оно и не слишком вежливо, но злость накатывала волнами – та самая, иррациональная, разрушающая, с которой я честно пытаюсь справиться, но выходит не лучше, чем у Софьи с сигаретами.

Меж тем на трапе показалась еще парочка весьма любопытных личностей. Первым шел юноша в шубе, наброшенной поверх костюма. Шуба была распахнута, показывая то ли костюм, то ли удаль молодецкую, то ли, что куда вероятнее, дурь. Ветра у нас такие, что шутить с ними себе дороже.

Я эту привычку ходить нараспашку еще в первую зиму изжила.

И теперь плащ поплотнее запахнула.

– Интересная личность. – Мягкий голос нового начальства заставил замереть.

Юноша двигался быстро, едва ли не бежал. А за ним, переваливаясь с ноги на ногу, спешил толстый господин в пальто с меховым воротником.

– Кто это? – Если не смотреть, то Бекшеев не так уж и раздражает.

Не сильнее, чем обычные люди.

– Ольгерд Витольдович Гельшь-Салинский. Старший сын и наследник Витольда Ольгердовича Гельша.

Все-таки у людей благородных с фантазией туговато, особенно когда до имен доходит.

– Понятия не имею, кто это.

– Весьма… своеобразный человек. Миллионер. Состояние составил в послевоенные годы, да и если верить слухам, то и война для него оказалась весьма доходным предприятием. – Можно ли верить слухам? – Сам он еще до войны заключил брак с княжной Салинской, воспользовавшись ее непростой жизненной ситуацией. – Случается. – А поскольку иных наследников у рода не осталось, то его императорское величество счел возможным удовлетворить прошение о наследовании фамилии по женской линии. Дабы род не прервался.

И такое случается.

Я покосилась на Бекшеева. Тот глядел даже не на юношу, а на пару мордоворотов, его сопровождавших. О, даже не на пару. Четверка. И слуги. Надо же, какая важная персона.

Давно в нашу глушь этакие господа не являлись.

И тем странней.

– Гельшь весьма озабочен поиском подходящей партии. И даже одно время в свете упорно ходили слухи о помолвке с юной Высоцкой, но что-то да не заладилось, – добавила Бекшеева, провожая бодрого юношу взглядом. Взгляд у нее тяжелый. – А после и с Нихонтовыми не срослось. Возможно, возьми они кого попроще, но… – Она расправила руку.

Перчатки у дамы были тонкими, но вряд ли теплыми.

– Самолюбие?

– Полагаю, что так.

– Вряд ли у нас тут найдется подходящая невеста, – заметил Медведь, которому этот вот юный княжич с двойным именем явно не понравился.

Мне, к слову, тоже.

Настолько, что даже новое начальство раздражать перестало. Почти.

– Дело не в невесте… хотя, конечно, странно. Весьма странно. – Она подняла воротник шубы. – У вас сегодня ветрено.

– Не сегодня, – отозвался Медведь и встрепенулся. – Тут всегда ветрено.

Чистая правда, к слову.

– Экипаж! – Нервный крик донесся сквозь грохот старого грузовика, что полз по пристани. – Тут есть экипаж?

– Боюсь, – заметила я, – его ждет разочарование.

Не то чтобы экипажей не было. Имелись и телеги, и грузовики. Много. И даже коляска у многоуважаемого Афанасия Евдокимовича, уездного доктора, с завидным упорством отказывавшегося признавать автомобили. И роскошное ландо супруги градоправителя, которое изредка покидало каретный сарай. Имелся старенький «Форд» Петлицкого, державшего этого монстру, чтобы было чем заняться. Да и в целом… Но вот так, в аренду – увы.

– Прошу в экипаж. Александр Парфенович сказал, что вам дом готовят, я и отвезу. А завтра можно и в управление. Только еще с багажом… Багаж есть?

– А как же, – произнесло начальство, как почудилось, с немалою печалью и на матушку поглядело.

– Отлично. Тьма… Зима Желановна то есть, препроводите, будьте любезны. – Медведь занервничал, а когда он нервничал, то начинал говорить, много и без толку.

Препровожу, куда я денусь.

Машина стояла, где и оставили, а рядом переминался с ноги на ногу уже знакомый пухлый господин.

– Я желаю арендовать ваше авто! – сказал он, завидевши меня.

И подпрыгнул. Верно, желание переполняло.

– Невозможно.

– Я… готов платить!

– Милейший, – мягко произнесла госпожа Бекшеева так, что стало очевидно, что милейшим она господина не полагает. Вот нисколько. – Боюсь, это и вправду невозможно.

Он хотел было что-то сказать, но во взгляде его вдруг мелькнуло узнавание.

И человечек отступил.

– П-прошу п-прощения, госпожа, – произнес, слегка заикаясь. И попятился. – Н-не п-признал вас сразу. Премного рад…

Мне стало его жаль.

Перемерзла, наверное, или просто погода. Всего сразу навалилось, вот и…

– Айвар! – окликнула я одного из рыбаков, что проходил мимо. – Вон господам транспорт надобен. Телега свободна?

– Рыбу разгрузим, и свободна. – Айвар остановился.

– Рыбу? Телега, вы…

– Или пешком, – я махнула в сторону города, – ежели напрямки, то пару верст всего. За час дойдете. Только вы там передайте этому вашему, чтоб застегнулся. Ветра у нас злые.

И люди недобрые.

Целитель и вовсе один на весь остров. И занят он обычно делами куда более серьезными, чем простуда заезжего щеголеватого молодца, которому застегиваться лень.

– Боюсь, ваш совет пропадет втуне, – заметил Бекшеев, а я открыла дверь. Вот машинка не сказать чтоб совсем тесная, если, конечно, не для Медведя, но… нас четверо. И как? – Матушка.

– Сейчас печку включу, – спохватилась я.

Может, вправду напрямки?

Сказать Медведю. Или соврать, что есть у меня ну очень важное дело к тому же Айвару. Ладно, не к нему, но к Святу, который давно обещался мне привезти свежих романчиков. И Софья табака желала, не того, который от императорской тытуневой, но нормального.

– И вы присаживайтесь. – Леди не заставила себя уговаривать. И шубку подвинула, место освобождая. – Уж поверьте, если вы решите остаться, то он останется тоже.

Это она сказала тихо.

– Зачем? – столь же тихо поинтересовалась я.

– Характер.

Характерным начальство не выглядело. Скорее уж таким… обыкновенным. Для аристо, само собой. Нос с горбинкой. Высокие скулы. Черты лица резковатые, но не настолько, чтобы это смотрелось неприятно. Подбородок вот слишком вперед выдается. И шрам на щеке есть, пусть даже едва заметный, наверняка разглаженный и зашлифованный, но есть.

Еще была какая-то неправильность лица, которую никак не получалось уловить взглядом.

Асимметричность? Легкая?

– У вас любопытное имя.

– Родители были из староверов.

– Были?

– Погибли в первую волну. – Я давно уже не ощущала ничего, отвечая на этот вопрос, а вот Бекшеева ожидаемо смутилась.

– Простите мое неуемное любопытство.

– Ничего.

И вправду ничего. Это ведь не со мной было. Совсем не со мной.

Мотор урчал. Печка грела. В машине было тепло, хотя и не жарко. А ожидание затягивалось. И это нехорошо. Медведь куда-то запропал, а такого с ним не случалось, чтобы запропадал без причины.

– Вы меня совсем не помните? – не удержалась Бекшеева первой.

– А должна? – Я повернулась к ней, вглядываясь в такое правильное совершенное лицо. – Нет. Извините.

– Ну да… мы были представлены. Бал Потоцких. После… всего.

Она тоже не произносила это слово. Вслух. Будто бы в нем и вправду имелась какая-то запретная магия. Будто, сказав «война», мы могли ее накликать.

Вернуть.

Я посмотрела пристальней, потом закрыла глаза и вдохнула. Так и есть, запах. В нем дело. Дорогие духи. Меха. И магия. Духи и магия – частое сочетание, но оттого в нем не меньше оттенков.

– Ваши способности…

– Не вернулись полностью, – спокойно ответила я. – Но мы и вправду встречались. Это имеет значение?

– Пожалуй… нет.

Правильный ответ.

Я прикрыла глаза. Все-таки куда подевался Медведь?

Глава 3. Жрица

«В 6 часов вечера в экспортной конторе Дрейфус 4 вооруженными совершена экспроприация 2700 р. Вошли со двора в контору, где было более 20 служащих, заставили поднять руки, открыть кассу и, забрав 2700 р., скрылись».

«Петербургский вестник»

Он все-таки появился. За секунду до того, как я, потеряв остатки терпения – никогда-то им не отличалась, – решилась-таки выбраться из машины.

И как обычно, его появление я ощутила.

Как и раздражение. Растерянность.

Злость? Медведь злился? Этого с ним не случалось… да никогда не случалось!

И я потянулась к ручке.

– Сиди, – рявкнул он так, что возражать желания не возникло.

Новое начальство, бросив на Медведя взгляд, молча заняло место рядом с водителем. И правильно. Может, он и в отставке, но штурмовики бывшими не бывают.

И сила в нем клекотала.

Она рвалась, грозя разломать оковы слабого тела. И сердце теперь колотилось слишком быстро. Слишком часто.

Медведь резко тронулся с места, но проехал недолго.

– Остановитесь. – Сухой голос госпожи Бекшеевой заставил меня вздрогнуть. А Медведь и вправду остановился. – Руку.

Он повернулся к даме.

И медлил. Смотрел. Шрамы на его голове покраснели. Глаза налились кровью. И я подобралась. Срывов у Медведя давненько не было, но…

– С водителем в подобном состоянии ехать просто-напросто небезопасно, – спокойно произнесла Бешкеева и сняла перчатку, затем и вторую.

Руки у нее оказались тонкими, изящными, вот только пальцы на левой срослись не слишком удачно.

И я отвернулась.

А она молча расправила меха и потянула за серебряную цепочку.

Сова.

В золотом окладе? Это… если это так, то… То что она здесь делает?

В нашем захолустье-то?

– Прошу прощения, госпожа. – Медведя отпустило как всегда резко.

Почему-то штурмовики целителями не просто восхищаются – благоговеют. Может, потому, что чаще других оказываются в их руках.

И…

И я старалась не смотреть. Честно. Но… Мизинец выгнут, да и верхняя фаланга отсутствует. Указательный и средний пальцы жмутся друг к другу, скрывая тонкие ниточки шрамов. Ожоги?

– Случается. – Голос ее звучал на диво спокойно, равнодушно даже. – Но все же руку.

И Медведь, который взглядом ставил на место что градоправителя, что главу местной купеческой гильдии, слегка смутившись, протянул свою руку.

А пальчики Бекшеевой перехватили запястье.

– Вам лучше пересесть, – сказала она и поглядела на меня. – Зима, вы умеете водить?

Интересно, а если бы я отказалась? Хотя… наверняка Бекшеев умеет. Но молчит.

– Конечно.

С целителями в принципе спорить тяжело. В какой-то момент они уверяются в собственной правоте и исключительности. А самое поганое, что они как раз зачастую и правы, и исключительны.

Хрень, в общем.

И я поменялась местами с Медведем. Тот кое-как впихнулся на заднее сиденье, для чего пришлось вжать голову, да и в целом скукожиться, хотя не думала, что такое возможно.

– Ваше сердце в отвратительном состоянии, – проворчала Бекшеева. – Я сделаю, что могу. Вечером жду вас. И завтра тоже. Когда вы собираетесь отбыть? Неважно. Пока не отбудете, чтобы являлись ежедневно. И лекарства… есть кому проследить, чтобы вы их принимали?

Ее голос звучал мягко и спокойно.

И… меня тоже отпускало. Знаю, что неспроста, что это все их штучки. Аура. Силовое поле. Опосредованное влияние. Только все одно знание не спасает.

– Могу я узнать, что вас настолько взволновало?

Я прислушалась. Вряд ли Медведь ответит. Но нет… все же они их и вправду боготворят. Целителей.

– Этот поганец поуродовал Степашку.

Я прищурилась.

– Сильно? – В голосе Бекшеевой скользнули недобрые нотки.

– Да не сказать чтобы… но там… в общем, он мальчишке голову задурил. Мол, в картишки перекинуться не с кем. И дело легкое, сперва на малый интерес играли. Потом и на деньгу. На желание. Он и загадал, мол, кусок шкуры… и чтоб сам срезал. – Вот урод. – Степашка что? Повелся… и проигрался. Наивный дурень. Ему бы кликнуть кого, так скрутили. Ну и срезали.

– Алексей? – голос Бекшеевой заледенел.

– Я разберусь.

– Боюсь, не выйдет, – покачал головой Медведь, – он мальчонке бумагу сунул. Что, мол, тот претензий не имеет. И денег еще. За развлечение. Так что молчать будет. И не только он.

Пальцы Бекшеева стиснули трость.

– Можно ведь объяснить ребенку.

– Степашке семнадцать, – я старалась глядеть на дорогу, – с точки зрения закона он далеко не ребенок. Но…

Дурачок?

Не сказать, чтобы вовсе. Кое-что соображает. И читать умеет. И писать. Только доверчивый больно к людям. Добрый. И наши знали. Берегли. Макеич его на паром и взял, чтоб к себе поближе.

А еще у Степашки семья. Матушка вдовая и шестеро сестер, одна другой меньше. Нет, старшие уже при деле, конечно, но все одно за каждую копеечку бьются. Так что… не станет он говорить.

И Макеич с благородными залупаться тоже не станет.

У него ведь своя семья имеется.

Дело.

Паром этот, который едва ли не чудом держится. А градоправитель то и дело грозится лицензию отнять. И отнимет, дай повод.

Ненавижу.

Таких вот. Хитровывернутых.

И жизнь эту, в которой они с живых людей безнаказанно шкуры снимать могут. И собственное бессилие тоже.

– Что ж… – Целительница отпустила руку Медведя и перчаточки надела. – Юноша сильно пострадал?

– Раны заживут.

Те, которые на теле, да. А про душу… про душу в уголовном кодексе ничего не сказано.

– Хуже другое, – Медведь прикрыл глаза, – морячки молчать не станут.

А народ у нас такой, за своих держится. И чужаку этакой игры не простят, что бы он там о себе ни думал.

– Княжич маг. И не из последних. Вряд ли кто рискнет связываться с одаренным, – осторожно заметила Бекшеева.

И я не удержалась.

Маг? Одаренный?

Тут таких… половина острова.

– Прошу прощения? – Бекшеев следил за мной внимательно. – Мы неверно поняли ситуацию?

– Ну… – Я опять сосредоточилась на дороге, благо была та пуста. – У него, в конце концов, охрана есть. Вот пусть и охраняет. А так-то…

Люди у нас суровые. А море глубокое. На моей памяти еще ни одна погань не выплыла.

Только вслух я ничего не скажу. Да и Медведь губы поджал. Взгляд мой поймал в зеркальце и чуть кивнул. Понятно. Шепнет слово Молчуну, а тот и остальным, чтобы аккуратней были.

И…

– Интересно другое. – Леди Бекшеева поглядела в окно. – Что ему могло здесь понадобиться?

Голова ныла.

Бекшеев с трудом удерживался, чтобы не потереть виски. И не скривиться. Смотрят ведь. Не верят. Не рады. Не приняли и вряд ли примут. Тут и менталистом быть не нужно. Счастье, что он не менталист, иначе не выпустили бы. А среднего уровня дарник… аналитик перегоревший. Да кому он там, в Петербурге, нужен.

Теперь.

Откинуться бы. И спину вон опять потянуло, напоминая, что спине не нравится, когда он долго сидит слишком уж прямо. А корсет, наоборот, очень даже нравится, но его Бекшеев надевать не стал.

Глупость.

Подростку бы простительно, но не взрослому офицеру. А он вдруг заупрямился. Все казалось, что этот корсет всенепременно заметят. Поймут. И уважать не станут.

Можно было не волноваться. Его и так не уважали.

Мутило.

Еще у парома, от одного вида сизо-серых волн, что накатывались на берег, расползаясь пеной по гальке. Вперед и назад. Вперед… и тихо-тихо назад. Шелест этот отзывался в мозгу тихим хныканьем, вновь пробуждая голоса. И тогда Бекшееву показалось, что он все-таки не удержится на краю.

Уже не удержался.

С ума ведь сходят постепенно.

А потом был паром. Старый. Скрипучий. Провонявший моторным маслом и рыбой. Тесная каюта, стоившая едва ли не дороже, чем мягкий вагон от Петербурга. Узкая кровать.

Матушка, которую, казалось, ничего не брало. И она, склонившись над ним, качала головой. Ничего не говорила. Но и хорошо. Он сам себе все сказал, что нужно и что нет.

А теперь вот остров.

Дальний.

Дальше и вправду некуда. Протяженность – двадцать верст. Порт. Старые шахты, в которых век тому добывали кристаллы. Жила была богатой, но потом как-то резко иссякла. И предприятие разорилось. А люди остались.

Городок.

Рыбацкие деревушки.

Война обошла их стороной, потому как далеко. Сюда и самолеты-то не долетали, не говоря уже о кораблях. Нет, море вроде бы вот оно, рядом, точит ледяные когти о берега. Да только и берега эти на диво неудобны. Узкие коридоры, клыки и рифы.

Тяжелый корабль не пройдет. Паром вот только, но… что вывезешь на этом пароме? Особенно если везти нечего.

Нет, никому-то Дальний не нужен.

Как и сам Бекшеев. Он осторожно склонил голову влево. Вправо. И снова влево. Матушкин внимательный взгляд ожег шею.

Лучше бы и вправду что-то да сказала.

– Пейзажи у вас тут… своеобразные, – выдавил Бекшеев, чувствуя себя полным дураком. – Далеко до города?

– Не особо. Да и город тут такой…

Лучшая ищейка особого чуть прищурила глаза. Он ее другой представлял. Более… свирепой, что ли? А тут обычная женщина. Не слишком молодая, но и старой назвать ее язык не повернется.

Изменилась.

Странно. Ему казалось, что он ее и не запомнил совершенно. Тогда ведь хватало других женщин, свободных, счастливых. Тогда и он сам, и все-то вокруг просто захлебывались этим вот счастьем.

Как же. Война закончилась. Победа.

И значит, все будет как раньше. Нет, много лучше, чем раньше, иначе зачем это все? Кто бы знал… Может, и к лучшему, что не знал. Хоть немного побыл счастливым. И она. Тогда, на том балу у Потоцких, она сияла внутренним светом. И кажется, этот свет и привлек тогда внимание.

На мгновение.

Он вдруг вспомнил. Вальс. Поворот головы. Смех. Взгляд ее, направленный на мужа, полный даже не любви – немого обожания. Изящную линию шеи. Тонкий локон, что касался этой шеи, лаская ее.

Сияние драгоценных камней.

Ей безумно шло то легкое платье. И сапфировый гарнитур.

Тем страннее, что старый военный плащ тоже вполне гармонично смотрелся. Бекшеев старательно прикрыл глаза. Неудобно получится, если она заметит.

А она заметит.

Не может не заметить.

Он ведь заметил морщинки в уголках глаз. И обветренную темную кожу. Губы, которые она зло покусывала. Взгляд этот, чересчур уж сосредоточенный. Не дорога занимала ее мысли.

Гельшь.

Вот ублюдок. И угораздило же его. Именно сейчас. Именно когда Бекшеев понадеялся, что нашел тихое, самое, быть может, унылое место во всей империи.

То самое.

Если дар не обманул, место – то самое. Нужное. А этот мешается.

Надо будет побеседовать. Не с самим княжичем, с этим говорить бесполезно, но должен быть среди его челяди кто-то, поставленный следить. Вот пусть и следит. А то и вправду прибьют ненароком, нехорошо может получиться. Неудобно. Расследовать придется. А у него другое дело.

Машина замедлила ход.

Тоже интересно, старая, снаружи выглядит едва ли не развалиной. Кузов местами в пятнах ржавчины, кое-где краска слазила лохмотьями, а мотор работает ровно. И сам автомобиль мягко идет.

Не все тут просто.

Да.

Он поймал в зеркале обеспокоенный матушкин взгляд. И покачал головой. Странно, но и вправду отпускало. Такого с ним не случалось прежде, чтобы головная боль, накатившись, вдруг передумала и отползла. Бекшеев осторожно повел головой влево. Вправо. Прислушался.

Надо же…

– Что-то не так? – Зима повернулась к нему.

– Слегка укачало по пути, – почти не соврал Бекшеев. И добавил: – Я поговорю, чтобы этого клоуна убрали с острова. И да, компенсацию он доплатит.

Почему-то посмотрели с умилением, как будто он глупость ляпнул.

Может, и вправду глупость.

– С паршивой овцы… – Бекшеев не договорил, поняв, что все звучит как оправдание. И уставился в окно. – Это главная улица?

– Точно. Рыбацкая. Есть еще Малая Рыбацкая. И Западная Рыбацкая.

– А Восточная?

– Собирались строить, но там всего один дом. – Она помолчала и добавила: – Мой. Улицы не вышло. Поэтому только номер.

– А так бывает? Как же… письма писать. Или посылки? – удивилась матушка.

– Да все одно в контору пришлют, а там все всех знают. Почтальон и донесет, если надо.

Действительно.

– Здесь… довольно чисто. – Молчать было невыносимо, а говорить не о чем, и Бекшеев уставился в окно.

И отметил, что дверцы тоже не дребезжат. У того лакового такси, что отвезло их к пристани в Лазурном, дребезжали. А тут вот – нет.

Улица и вправду чистая.

Широкая мостовая. Камни подогнаны плотно друг к другу, и машина идет мягко. Бордюр выкрашен белой краской. Тротуары неширокие, но кому здесь гулять. Разве что куда-то спешила солидная, в тяжелой шубе и цветастом платке, дама. За нею следовали две попроще.

Служанки? Дочери?

Женщины остались позади.

Дома невысокие, в один этаж. И раскинулись, словно норовя дотянуться друг до друга. Одни побольше, даже с колоннами имеются. И с балконами. Другие простого виду. Третьи вовсе серые некрасивые кубы, словно из камня наспех вытесанные.

– Там вон градоправитель живет… и доктор наш, но его никогда на месте нет.

– Почему? – Матушка даже обернулась, запоминая уютного вида особнячок.

– Так… работы много. – Зима пожала плечами. – Его вечно то туда, то сюда… Он писал, стало быть, чтобы кого прислали в помощь.

– И как?

– Прислали. Двоих. Один спился в первый же год. Второй сбежал. Хотя наши его не обижали. Честно.

– Это как-то…

– Тут мало кто приживается, только… – Она осеклась. – Сами потом поймете. Зимой это особенно хорошо видно. Вон там дальше Севастьянов. У него тут рыболовная артель. И консервы делать сподобились. Еще Урусов. Китобойных два корабля держит, ну и прочий народец тоже. Ничего мужик, с характером. Уже завтра явится.

– Зачем?

– Знакомство сводить. Ну и кланяться. Лучше берите деньгами.

Брать что-либо Бекшеев не собирался. И хотел было сказать, но почему-то промолчал. И еще ощутил, как краснеют уши.

– Колычев тоже придет. Ростовщик…

– Это запрещено.

– У него патент, – прогудел с заднего сиденья нынешний бывший главный полицмейстер. – Он этот… владелец частной банковской конторы. Как по мне, один хрен… извините, госпожа.

– Как по мне – тоже, – согласилась матушка охотно. – Стало быть, общество у вас имеется?

– А то… всем обществам общество. Такого нигде больше нету.

Она все-таки улыбнулась, и на мгновение показалось, что тот внутренний свет никуда не исчез. Но погас он довольно быстро.

– Тут уже недолго. – Медведь махнул вправо. – Поворачивай на Малую. Дом, конечно, может, для вашей светлости маловат. Он из этих… отчужденных в собственность. Выморочное имущество. Градоправитель пытался продать, да кому оно надо…

– Домик неплохой. Тут Гольская жила. Некогда ее семья на шахтах-то и разбогатела, да только… сыновья не вернулись. Муж еще раньше отошел. Она и жила-то одна, не хотела ни родню видеть, ни приживалок. Потом-то уже родственники явились, конечно, да духовную грамоту она честь по чести выправила. И не у нас. – Зима явно говорила об этой незнакомой женщине, чтобы уйти от других разговоров, от вопросов, которые Бекшеев мог бы задать, не зная еще, что он давно научился не спрашивать лишнего. – Свара тогда была изрядная. Судом грозились. Но градоправитель у нас… в общем, сами поймете.

Дом был тяжелым. Пожалуй, именно эта тяжесть, некрасивость его и бросилась в глаза. Ни колонн, ни портиков, ни воздушных балконов. Ровные какие-то рубленые линии, словно архитектору до боли было жаль тратить камень на всякую ерунду. Он шел прямо, потом вдруг загибаясь буквой «Г», выставляя к дороге гладкую, лишенную окон стену пристройки.

Каменные столбы обозначали ворота. А вот ограды не было. Колеса машины зашуршали по подъездной дороге, что протянулась от улицы к парадному входу. И снова – широкие рубленые ступени, причем явно несимметричные, слева они дальше уходят, скрываясь в каких-то растрепанных кустах. Справа ступени упирались в стену.

– Ключ я взял, – Османов вытащил из кармана связку, – вроде этот от дверей.

И снова.

Каменный дуб? Здесь? Темная древесина того насыщенного оттенка, который говорит, что дерево было повалено взрослым. А потому топор его не возьмет.

И ключ вошел в замок.

А дверь отворилась беззвучно. Сила? Выходит, что питающие кристаллы заменили? Почти мило.

Османов пошарил по стене, и вспыхнул свет.

– Строили его давненько уже. Сперва вроде как чтоб и дом, и чтоб спрятаться можно было. А то ж Дальний ведь. – Он оглядывался с немалым интересом. – И многие сюда захаживали, особенно когда шахты заработали. Да. А там уже и достраивали. И перестраивали. В последний раз аккурат перед войной. Так что и вода, и свет, и все-то прочее будет.

Воздух чистый.

И нет того характерного запаха, который бывает у домов старых и одиноких.

Пол… паркет? Из темного дуба? Такой не в каждом столичном особняке увидишь. Странно, что не разобрали на нужды города.

– Он хорошо сохранился. – Матушка провела пальцами по стене – изнутри дом был облицован мрамором.

– А то… Были тут… желающие, но дело такое… – Османов поглядел на коллегу и вздохнул тяжко-тяжко. – Вы призраков не боитесь?

– Призраков? – Матушка шла, разглядывая картины, что висели на стенах.

И вновь – ни пыли, ни паутины.

Убирались?

Или… артефакты? Они существовали, конечно, но были весьма дороги. Слуг держать выходило куда дешевле. Да и почему их не забрали? Не знали? Не поняли?

– Родственнички пытались вывезти кое-что, – Османов оперся на колонну, – но один вон на лестнице шею свернул. Другой уснул и не проснулся. Нет, все-то чисто. Мы смотрели. Пошел слух о призраке… потом еще был случай, когда нашли одного рыбачка в саду-то. Мертвым.

– Чудесное место, – сказала матушка. – Может, здесь гостиница имеется?

– Имеется. Но вам она не по вкусу будет, – Зима подошла к лестнице, что брала начало меж двух крылатых фигур, – там рыбаки ночуют, когда сезон. Или еще какой люд попроще. А дело не в призраке. Страж.

Бекшеев обернулся.

– Полагаете?

– Знаю, – ее ноздри дрогнули, а глаза окрасились желтизной, – запах уж больно характерный. Я такой прежде встречала.

– Но здесь…

– Дом и вправду старый. Страж, думаю, тоже. Может, даже из тех, которые с домом и делали. – И на пол посмотрела.

Бекшеев тоже посмотрел. Нет. Глупость. Страшные детские сказки, что кто-то так просто может взять и закопать человека под камнем, чтобы «стояло на века». Это… суеверия.

Изжитые.

Забытые.

И главное, что магии в этом чудовищном действии нет ни на грош. А страж – это магия. Бекшеев даже головой потряс, забывши про боль. А она взяла и напомнила, плеснув огнем на затылок.

– Я тут, если что, съеду. – Бывший штурмовик вне тесноты салона казался воистину огромным, и это нервировало. – Домик-то мой тоже от градоправителя. Служебное жилье, стало быть. Он невелик. Но если вдруг, то занимайте. Пару деньков всего погодить. А тут оно безопасно. Я сам ночевал.

– И я, – добавила Зима.

– Вот… и весь наш отдел в полном составе. Если ложечки серебряные не красть или другое чего, то оно вполне безопасно.

Красть серебряные ложечки Бекшеев точно не собирался.

– Благодарю, – сказал он, чувствуя, как боль накатывает волна за волной.

Вот тебе и плата за то, что позволил себе расслабиться.

– Я тут скажу… ну, градоправителю, хотя он сам знает. И в таверну пошлю кого. Вы ж без кухарки приехали. А готовить надо. Там неплохо кормят, если не побрезгуете.

– С-спасибо.

У Зимы ледяные глаза. Сине-серые, и взгляд тяжелый, пронизывающий. А желтизны – по краешку, если не вглядываться особо, то и не заметишь.

Хорошо.

Глава 4. Сила

«И как говорят свидетели, г-н Озельский проявляет особое внимание к некой мещанке Ю., которую с ним не единожды видели и порой даже без сопровождения, что для особы благородной было бы недопустимо, но средь людей обыкновенных нравы попроще. Некоторые приближенные к эксцентричному миллионщику особы даже берутся утверждать, что г-н Озельский столь увлекся, что собирается сделать предложение. И тем самым опечалить многих прекрасных достойных юных особ. Но мы слухам не верим и надеемся, что весьма скоро костер страсти утихнет и наступит закономерное прозрение».

«Петербургский сплетникъ»

Я заговорила у конторы.

– Иди домой, – сказала Медведю, который был мрачен и зол, причем снова большей частью злился на себя, будто бы и вправду был виновен.

– Дела…

– Да брось, какие дела. Отчеты? Ты их уже и написал, и переписал, и по папочкам разложил. А чего не разложил, то и хрен с ним. – Я вытащила из кармана жестянку с карамельками. – Хочешь?

– Все одно…

– Слушай, ну не полезет он сегодня на участок. Рожи, что ли, не видел? Скрутило его, причем похлеще, чем тебя.

Медведь насторожился.

– Что… видела?

– Да не то чтобы видела, скорее уж почуяла. – Пусть даже я не способна больше удержать след, но это не значит, что нюх мне вовсе отшибло. – Болен он. И серьезно. Таким вот тянет… знаешь, неправильным. Как… – выдавить из себя это слово я не смогла, но Медведь понял.

Кивнул. И задумался.

– Ему за сорок чуть. Стало быть, воевал.

Все воевали. И матушка его, которая прячет изуродованную руку в лайковых перчатках. И не думаю, что дело только в мизинце. Шрамы, они даже у целителей остаются. Хотя целители и научились их прятать.

– Ну, он взрослый, – я хлопнула Медведя по плечу, – сам о себе подумает. А ты… давай домой. Вон в трактир загляни. И к Сомову, пусть и вправду отправит кого из прислуги с багажом разобраться. – Медведь смотрел хмуро, будто подозревая меня в чем-то. – Ниночку порадуешь. Она же ж… если и вправду завтра уезжает, то волнуется небось. А ты тут. Будто мы дети какие, пару часов без пригляду не проживем. – Ниночка – это всегда аргумент, и Медведь чуть качнулся. Я же добавила: – Давай. Иди. Вещи помоги собрать. Сопли утри.

– У нее нет соплей.

– Это пока. А чемоданы начнет паковать, появятся. И вообще, не нервируй беременную жену! Тебе еще ведь к этой Бекшеевой являться. И лучше бы, к слову, с Ниночкой. Пусть и ее глянет.

– Как-то… неудобно.

– Дурак ты, – я дотянулась и постучала по выпуклому лбу, – таким и помрешь. Я не лучше. Оно, может, и не по правилам, но поверь, такими случаями не разбрасываются. Да и Бекшеева против не будет.

– Думаешь?

Знаю.

Эти руки… я уже видела, если не такие, то похожие. Тех, кому пальцы ломали, долго, с наслаждением, тех, кого резали на куски, а потом бросали, оставляли подыхать.

Она не сдохла.

И… и если так, то тоже потянется к жизни. Мы все к ней тянемся. А что может быть притягательней беременной женщины? Даже для меня.

– Хорошо. – Он потер шею. Медведь тоже понимал, пусть и сказать не умел. Но он наш. А стало быть, все правильно. – Только… не трогай этого мальчишку.

– И не собиралась.

– Тьма!

– Честно. Не буду. Я вообще на Северный Плес хотела. Яжинский опять письмо прислал, что нежить у них там.

– Да какая там…

– Вот съезжу. А то не знаешь, если не явлюсь, то завтра сам Яжинский заявится. С челобитной градоправителю.

Старик Яжинский характер имел такой, что и градоправитель старался с ним лишний раз не связываться. А я что? Я как-то вот умела слушать. И слушала. Да и вовсе… может, на баньку попаду, а если и нет, то посидим вдвоем на старом камне. Накатим по стопке травяной настоечки. И разойдемся, потому как нет на Дальнем нечисти.

Нет, не было и не будет.

– Машину я заберу.

– Одна?

– Не знаю пока. Если кто в конторе будет, то и прихвачу. Заодно уж поставлю в известность. Ты же ж еще…

Медведь покачал головой. Стало быть, и вправду про отставку помалкивал.

Трус несчастный.

Хотя… я бы на его месте, наверное, тоже не решилась бы сказать. Не сразу.

– Вот завтра и объявишь. – Я хлопнула его по плечу и забралась в салон, в котором еще витал едва уловимый аромат духов Бекшеевой.

Про одно соврала: не стала я заезжать в контору.

Никого-то видеть не хотелось. Совсем никого.

Я вдавила педаль газа, и «Студебеккер», рявкнув, прибавил ходу. Мимо пронеслась улочка, даже край нашего дома, поседевшего за зиму, виден был. Кольнула совесть: опять я Софью бросила.

Но от совести отмахнулась.

Не бросила.

К ней сегодня вроде клиент собирался. И еще письма были, которые пришли. Наверняка опять первым классом, и, стало быть, будет до ночи разбирать, раскладывать, дополняя чудесный пасьянс из женихов и невест.

Все мы и вправду тянемся к жизни. Те, у кого выходит.

Каменные дома сменились добротными срубами. А уж за ними дорога выкрутила на скалистый берег. Море омывало Дальний со всех сторон, правда, по-разному. И с севера оно подбиралось осторожно. Здесь берег уходил вниз, его устилала мелкая галька, которая чем дальше, тем крупнее становилась. Из нее спинами древних чудовищ поднимались валуны. Облепленные снизу ракушками, сверху птицами, они казались несокрушимыми, как сами скалы.

Дорога чуть свернула.

Мостовая закончилась давно, но дорога была наезженной, да и сегодняшний дождь лишь слегка подтопил ледяную корку. Это через месяц-другой все развезет так, что и на телеге не проберешься. А пока…

Я остановилась и выбралась.

Лес.

Вековые сосны поднимались к небесам. И сквозь драное полотно их ветвей проникало солнце, золотило чешуйчатые змеиные стволы. Пахло хвоей и живицей. Еще камнем. Рыбой, чтоб ее.

Спокойствием, мать его, давным-давно потерянным. А ведь почти уже привыкла, почти поверила, что меня отпустило, что все-то позади, страшное или не особо.

А тут…

Я оперлась на горячий капот, стянула плащ, подставляя себя ветру, и, запрокинув голову к небу, завыла. От боли. От безнадежности.

От…

От того, что бежать дальше некуда.

Меня назвали Зима, потому что на свет я появилась зимой. Все же была в этом какая-никакая логика. Жили мы на западе, почти у самой границы. Впрочем, там жили многие, и как-то никто не видел в этой границе беды. Просто есть, вот и все.

Порядок.

Это было важно что для отца, что для матушки, что для пятерых братьев моих и трех сестер – этот вот порядок, заповеданный богами, сохраненный предками.

Соблюдай порядок, и все-то будет хорошо.

Хрена с два.

Тогда, в тот гребаный день, когда началась война, я сбежала. Видят боги, чего мне это стоило. И отец, если бы узнал, поркой не ограничился бы. А он бы обязательно узнал, но… мне пятнадцать.

И любовь.

Что еще надо объяснять?

Он – Лес, сын Ворона, старшего мужчины в Пажитичах. Уважаемого. Богатого. Его сватали за мою сестру, потому что мы тоже род хороший и уважаемый. А она старшая. И в невестин возраст еще когда вошла. Ее сундук украшен резьбой, которую отец делал, и полон доверху. Там и рушники, и сорочки расшитые. Есть и на девичью красу, чтоб муж смотрел и насмотреться не мог. На плодовитость. На здоровье. На…

Неважно.

Я, когда смотрю на свои нынешние пальцы, удивляюсь, что тоже умела. Шить. Вышивать. И тонко так, что даже сестра завидовала. Мне. А я ей. Мне ведь Лес больше нравился, но… но как это, вперед старшей? А Ворон тоже сына держать не станет, ждать, когда ж Ягода жениха себе отыщет-то.

Ему внуки нужны.

А мне и другой кто найдется. Так матушка сказала, заприметивши, как я на Леса поглядываю. А потом еще добавила, что коль отец увидит, то получу я.

И получила бы.

Строг он был на расправу.

Но, видать, не настолько, чтобы удержать меня, дурную. Или это характер? Он у меня всегда был таким… неправильным. Это потому, что зимой родилась. Вот я и… на ночь осталась в сарае телушку сторожить, которая со дня на день отелиться должна была. А сама, как поснули все, выскользнула тишком.

К старой мельнице.

Мы там с Лесом уже встречались. И ныне он должен был прийти.

Вот вспоминаю и удивляюсь, как же я, дура этакая, даже не подумала, что будет, если не придет-то? Или если придет? Если бы… я бы не то что невинность, я б ему звезду с неба достала за глаза красивые и слова ласковые.

Но не дошло.

Тогда я прибежала первой и, забравшись в полуразрушенный амбар, куда кто-то притащил сноп ароматного сена, стала ждать. Ждала, ждала и придремала. А проснулась уже от воя.

В жизни не забуду этот низкий вибрирующий звук.

Он пробирал не то что до костей, глубже. И камни затряслись, и на меня посыпалась труха. И я еще подумала, что старый амбар того и гляди рухнет. А потом… потом грохот.

И снова звук этот.

И страх, сводящий с ума, не оставляющий ничего, кроме одного желания – бежать. Мне снова повезло. Я слишком сильно испугалась, чтобы побежать. Страх обездвижил и напрочь лишил сил. И я, закопавшись в гребаное сено, сжалась в комок, вцепилась зубами в руку и замерла.

Так и лежала.

Сколько? Сама не знаю. Тогда казалось, что вечность, но вряд ли больше часа или двух. В амбаре частью не было крыши, и сквозь провалы я видела небо. Звук затих. Но я все одно лежала. Ждала. Чего? Того ли, что меня хватятся? Что пойдут искать? Что отец наорет, а после возьмется за вожжи? Пускай. Я бы плакала от счастья, но… никто не шел.

И мне захотелось в туалет.

Простое желание. Обыкновенное. И главное, что оно, не отступая со временем, давило страх. Оно, это желание, заставило меня подняться на четвереньки.

И поползти к выходу.

И уже там, снаружи, вдохнувши горячего воздуха – старый камень не пропускал тепла, – я описалась. И зарыдала одновременно от ужаса и стыда. Плакала беззвучно, оттого и услыхала еще один звук.

Снова вой, но… иной.

Низкий.

С переливами. Так, только много страшнее, выли волки, что той зимой сбились в стаю и ходили на деревню. И я окончательно… нет, не пришла в себя. Пожалуй, поняла, что случилось нечто, чего мой полудетский разум не способен был воспринять. Но зато он способен был что-то да сделать.

Вой приближался.

Амбар показался мне не слишком надежным укрытием, в отличие от сосны. И я, плюнув на все, полезла наверх. Наверное, будь я такой, как сестры, как матушка моя и ее сестры, я бы не сумела.

Но…

Характер.

И на дерева мне случалось забираться прежде. А теперь вой подгонял. И ужас, накатывавший волнами, подталкивал подниматься выше и выше. Наверное, именно тогда мой дар, доставшийся неизвестно откуда, и очнулся.

Он спас.

Он заставил забиться так высоко, как я смогла. И оттуда… сосновый лес – он ведь особый. Легкий. Полупрозрачный. И сквозь него все видать.

Дымы, что поднимались к небу. Обожженную землю. И ямины там, где стояла хата деда Сабнея. Пепелище на месте Вороновского подворья. И… и я вцепилась в ветку руками и ногами, а потом и зубами, потому что иначе закричала бы.

Это уже потом, много позже, появятся научные и околонаучные работы, объясняющие, что же произошло. Заговорят о дестабилизации энергетического фона вследствие массированного выброса. О стрессовой ситуации. О глубоко скрытых возможностях организма.

Вспомнят святых мучеников.

И еще тысячу и одну причину.

Та Зима, которая вжималась в грязную липкую кору, ничего не знала о магах, только то, что они есть, где-то там, может, в уездном Святиже, куда папенька как-то торговать ездил, а может, и того дальше. В ее обыкновенной жизни не было места ни магам, ни чудовищам, кроме того, которое скрывалось в старом, от бабки еще доставшемся шкафу.

Но даже ее детского тогда разума хватило, чтобы понять – то, что происходит, неправильно.

Тогда я вжалась лицом в кору. Я до сих пор прекрасно помню и запах ее, и как чешуйки царапали кожу. Помню прикосновение лапок то ли муравья, то ли жука. Помню капли слюны, расползавшиеся по трещинам. И страх, что капля возьмет и свалится на голову твари.

Тварями я их и видела.

Нет, тогда-то еще решила, что свихнулась от ужаса. Бывает же с людьми. Вот и мерещится, что идут по лесу вроде бы как люди, а вроде бы и нет. Что дрожат, плывут, словно расплавленные полуденным солнцем, очертания их.

Зверей?

Собак вроде. И не простых.

Дядька Ольса, старый пасечник, держал собак. Здоровых красноглазых тварей, которых сам натаскивал. И продавал, а с того жил, хотя наши не одобряли, и как-то отец даже обмолвился, что не по заветам это, живых тварей менять.

Но собак дядьки Ольсы все знали. И боялись.

Эти… эти были страшнее. Вровень с человека. Широкогрудые. С мощными короткими телами и длинными мордами, по-над которыми будто черное пламя вихрилось.

Знать бы наперед…

Мне тогда повезло. Штурмовой отряд. Ищеек при нем – пара всего, да и у тех задача – провести вглубь, к тому же уездному Святижу. И от него еще дальше, к Менску, о котором я и не слыхивала в те времена. Хотя, если верить фотокарточкам, красивый был город.

Они и шли, такие отряды, по всей границе.

Неспешно.

Уверенные в собственном превосходстве. В том, что и время у них есть. И силы. И тогда, в деревне, ищейки искали не меня. Просто изучали обстановку. Принюхивались. Приглядывались. Делали все то, что я сама не раз повторяла. Потом. Позже.

И… они ушли к закату. А я просидела на треклятой сосне до полуночи. И спустилась, верно, чудом. Живот весь ободрала. Руки. Эта вот простая, понятная боль и привела в сознание. Ну или подобие его.

Потом… потом я еще бродила по деревне. Все думала, что хоть кто-то должен был спастись. Пусть даже поселение небольшое, но… хоть кто-то да должен был.

Они не стали убирать тела. Это время.

И грабить тоже. Разве что так, по верхам. Я… я сама не посмела тогда брать. Еще сильны были вколоченные отцом правила: не тронь чужого.

А у нас в заветной шкатулке все выгребли.

И… и сундучок помню. Сестрин. Валялся на боку, а рядом белой грудой – приданое. Скатерти с маками на углах. Простыня свадебная, которую сестра с матушкой вместе вышивали. Сорочки ее. И… и сама она, в углу. Страшная такая. Сейчас вот закрываю глаза и радуюсь, что разум мой тогда был слишком слаб.

И я не запомнила.

Всего не запомнила. Так. Урывками. Как тащила их из дому, надеясь похоронить. Как тыкалась бестолково лопатой в землю, понимая, что силенок не хватит. Потом тащила обратно, в дом. И своих, и… кого сумела. Помню, как стояла перед этим домом и выла, а в руке догорала ветка…

Огонь помню.

Капище, на котором очнулась. А как добрела? Кто ж его знает. Боги… молчаливо пялились на меня. Я у них спрашивала, умоляла, требовала, а они все пялились. Кажется, тогда-то я и поняла, что боги – они не для людей.

Еще помню хутор дядьки Ольсы и собак его. Их перестреляли прямо в вольерах. А самого бросили, всадив очередь в грудь. Он давно должен был помереть. А он дотянул.

Чудо?

Хрена с два.

– З-зима, – сказал он мне, когда я обрадовалась. Я так обрадовалась, что хоть кто-то живой. – Ид-ди… на… на Святиж… Болотами. Тропы найдешь.

Он вдруг закрыл глаза, а потом открыл, и те засветились зеленым.

Это теперь я уже умная, знаю, что у старого Ольсы был дар. Может, не яркий, но все одно сил он давал ему. И берег.

– Слушай. Возьмешь… в печке шкатулка. Третий камень. Деньги. Твои.

– Дядька…

– Заткнись, дура! Слушай. Время уходит. Пойдешь. Я свистну. Мрак доведет. Толковая вроде. И чуткая…

Я моргнула и увидела зеленое пламя над дядькой.

– А вы будто горите… вы… не говорите, я его…

Протянула руку, а дядька в нее вцепился так, что кости затрещали. Мало, что не сломал.

– Вот как даже… повезло… Может, и правду говорили… моя ты… пусть так. Признаю… документы заберешь. Слышишь? По праву. Наказ. Слушай. Не спорь. Доберешься… ищи военных. Наших. Скажешь, дар открылся. Ясно? Там уже помогут. С документами… погодь… Мрак!

На этот крик у него ушли последние силы, но его услышали, и на пороге дома появился жуткого вида кобель. С красными глазами и…

– Ее. Защищать. Хозяйка… она – хозяйка… защищать… Дурак был… прости… надо было забрать… сразу забрать… а я не верил… не хотел… Куда мне дите-то? Вот и отдал добрым людям… но они тебя любили. Я видел, да… любили… но признаю. Силой клянусь! Признаю!

И тогда-то зеленое пламя над ним поднялось, а потом осело на моей коже. Было страшновато, но не больно.

До сих пор не знаю, сколько правды, сколько бреда было в тех словах? Кто ж теперь расскажет. Главное, что я получила если не надежду, то какой-никакой план. И провожатого.

Мрак…

Что сказать. Здоровая клыкастая своенравная тварь, которой меня навязали, а никак не наоборот. Пусть даже я отчаянно пыталась убедить его, что именно я – хозяйка.

Меня надо слушать.

Как бы не так.

Он… он был иным.

Кто сейчас не знает об измененных? Что тварях, что людях. А тогда? Тогда… в общем, первой же ночью я очнулась в какой-то яме, в лесу, в листьях. И рядом, свернувшись в довольно жилистый, но упоительно горячий ком, спал Мрак. И я еще помню, как долго не решалась обнять его. Красные глаза, что слабо светились, тоже помню. Дыхание. И жесткий язык, коснувшийся щеки, стерший слезы.

Тогда я еще умела плакать.

Что сказать…

Мы шли. Я и он. Он вел через лес. Я старалась не сильно отставать. Получалось когда как. Есть хотелось. Мрак выкапывал какие-то коренья, как-то принес задушенного зайца, и мы его жрали вдвоем. Сырым. Я тогда не сумела развести огонь. И выла от обиды, от того, что, казалось, я сдохну в этом лесу, как несчастный заяц. А Мрак смотрел и жевал.

Сосредоточенно.

А потом, когда мой вой стал слишком громким, просто цапнул меня. Следы вон до сих пор остались.

Мрака не стало в сорок третьем. И тогда я, кажется, впервые сорвалась.

Глава 5. Десятка мечей

«Карта свидетельствует о скором и неудачном завершении какого-либо дела или же предупреждает о грядущих бедах…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром прозрения

Бекшеев поднялся на второй этаж.

Тот же узкий коридор.

Дерево.

Позолота.

Картины. Лица мужчин и женщин, когда-то, должно быть, важных. А теперь? Имена сохранились? Вероятно. Но и только.

Комнаты.

Он открывал дверь за дверью. Заглядывал и шел дальше.

– Дорогой, – голос матушки донесся снизу, – как ты себя чувствуешь?

– Странно. – Бекшеев остановился.

Темная комната.

Без окон.

Темные стены. Темный пол. Единственная лампочка под самым потолком кажется тусклой. И это хорошо. Диван. Ковер на полу. Стол у стены. Запах… запах нежилого дома.

– Помощь нужна? – Матушка поднялась и тоже заглянула. – Интересное место. Но враждебности я не ощущаю.

– Я…

Он покачал головой, прислушиваясь к себе. Боль? Не в ней дело, скорее в предчувствии, что скоро накроет. Прилива Бекшеев ждал. Измаялся ждать, но чтобы так и здесь?

Это от качки? Стресса?

– Кажется, скоро окно будет. – Он огляделся, пытаясь понять, не вызывает ли место отторжения. – Ты…

– Конечно. – Матушка давно научилась понимать без слов. – Я буду внизу. Надо будет багажом озаботиться. И прислугу нанять. Интересно, здесь в принципе можно нанять прислугу?

Дверь она притворила, но закрывать не стала.

Бекшеев же вытянулся на диване.

Дом.

Страж.

Остров этот.

Остров Дальний. Северная точка, пусть и не самая северная точка Российской империи, но почти что. Площадь… в голове крутились цифры.

Так и есть.

Прилив.

Или окно? Термин. Термины не отражают сути. Разум разгоняется. Остаточное явление, которое, как обещали, со временем пройдет. А он не хочет. Нет. Ему… нравится.

Факты.

Остров Дальний.

Население – около десяти тысяч человек. На бумаге если, то мало. А в людях? Кто из них?

Лица, лица…

Слишком много лиц. И он стиснул зубы, переживая первый спазм. Глаза заволокло красным, а мозг, подстегнутый болью, закрутил, мешая имена, цифры и снова имена.

Поехали.

Картинки.

Девушка на пороге дома.

– Вы понимаете, она не могла просто так взять и все бросить!

На ней белое платье чуть ниже колена. Широкая юбка. Синий горох. Чулки шелковые. Туфли с квадратными носами и квадратною же пряжкой. На левой – царапина. И сами туфли не новые, но за ними смотрят, как и за домом.

– Вот! – Ему суют в руки письма. – Посмотрите!

Писем много. Они разложены в несколько стопок и перевязаны ленточками.

Антонина Весновская, мещанка, владелица небольшого доходного дома, который позволял ей вести жизнь вполне спокойную.

До определенной поры.

Почему она? Почему из всех разум зацепил именно ее? Ну же!

Боль снова ослепила. И картинка сменилась.

– Не понимаю, что вы надеетесь найти. – Мужчина высок, выше Бекшеева, но этим не гордится. Скорее уж он рост свой воспринимает как некую помеху или даже неудобство. И горбится, сутулится, силясь казаться ниже. Его кожа желтовата. И зубы тоже. Он жует табак. – Матушка уехала. Вестей от нее нет. Я и подал заявку, стало быть, чтоб мертвою признали. А то ведь как дела-то вести?

Евдокия Сапоцкина, купчиха средней руки, пара лавок в уездном городке. И снова. Почему она?

Почему?!

– Надо же, какие важные люди! – Парень едва стоит, он молод и пьян настолько, что с трудом держится на ногах. И соображает так же туго. – Леська? А чего Леська? Нетути!

Он разводит руками и от движения этого заваливается на зад. Падает и хохочет, мерзко и пьяно, настолько, что нервы у Бекшеева не выдерживают. Он приходит в себя, когда глаза парня уже закатываются. Сам он хрипит, сучит ногами и пытается разжать бекшеевскую руку.

Слегка неудобно.

– А чего я… чего… – Парня трясет, и на Бекшеева он глядит с ужасом. И руку от шеи отнять боится. Так и замирает с этой прижатою рукой. Дышит с присвистом, и от этого дыхания долетает перегар. – Да не знаю я, куда Леська поехала! Вот богом клянусь, не знаю! – Он широко и бестолково крестится. – Это все Анька! С заявлением своим…

Анька – это его жена. Сухопара уставшая женщина, которая появляется позже. И лицо ее кривится.

– Опять нажрался…

Парень же от этих слов вжимает голову в плечи и смотрит на Бекшеева с надеждою.

– Это про Леську спрашивают.

Леська, или Алеся Викторовна Никанорова, мещанка тридцати семи лет. Незамужняя. Владелица двух квартирок и небольшой скобяной лавки, впрочем, весьма удачно расположенной.

– Уехала она. – Анька заваривает чай, какой-то совсем уж слабый. И пироги, помявшись, выставляет-таки на стол, пусть даже по лицу видно, до чего тяжело ей дается эта щедрость. – Уехала и сгинула. Вон уже полгода минуло. А у меня срок выходит. Доверенности. Она точно где-то померла… и мне бы признать… – Она заглядывает в глаза Бекшеева с надеждой. – Я… готова войти в положение… – Эти слова даются с трудом. И Анька мнет платок, простой, сатиновый. – Но, понимаете, с делами же надо разбираться. Лавка. Квартирки опять же…

– Куда она уехала?

Сейчас Бекшеев снова помнит все четко. И красноватые эти пальцы со слоящейся кожей. Они кажутся покрытыми мелкою рыбьей чешуей. И трещины на них. Синеву ногтей, покрытых ярким алым лаком. Но неровно. Да и облупился местами.

– Дык… женишок у ней был!

– По переписке, – соглашается Анька. – Я ей говорила, что это несерьезно.

– Письма сохранились?

И письма. И подарок. О нем вспоминает пьяненький парень, который явно лет на десять моложе своей жены. И та недовольно хмурится.

– Был! – Парень икает. – Точно! Помнишь, она ж еще показывала! Хвасталась. А ты ворчала, что какой-то это подарок…

Он находится в шкатулке с ниткой жемчуга, парой золотых колец, явно слишком маленьких для Анны, и брошью-бабочкой.

– Присвоила… Ну и стерва ты… А Леська все думала, что это горничная сперла. А выходит, что ты…

От зарождающегося супружеского скандала Бекшеев уходит, унося с собой письма и кристалл на цепочке. Камень и вправду выглядит странновато. На первый взгляд кажется стекляшкой, причем мутной, как старый лед. Но стоило снять перчатку, коснуться, и внутри капли вспыхивают искры.

Красная.

Синяя.

И снова красная. Бекшеев добавил каплю силы, и внутри камня расцвели узоры.

…Кристалл.

Феномен кристаллов альбита открыт в тысяча пятьсот тридцать четвертом году. Лейб-медик его императорского величества.

Нет.

Не то. Слишком много данных. Он не способен справиться с большим объемом данных.

Бумага.

Нужна.

Кофр. Багаж не доставили. Надеялся. Бумага и доска. Встать. Нет. Остаться. Запомнить.

Когнитивные функции нарушены.

Вдох.

Выдох.

Успокоиться. Взять под контроль хотя бы сердце, пока браслет не сработал. Вот так. Адреналиновый хлыст обостряет восприятие, и нужно пользоваться.

Бумага.

Нет бумаги. И грифельной доски нет. Он справится и так. Если дышать правильно. Глубокий вдох и медленный выдох. Очень медленный. Его учили.

Разрыв.

Возвращение в точку.

Кулон.

Альбест. Кристаллы. Природные или искусственные. Механизм синтеза… нет. Боковая ветвь. Нужно удержать разум на основной. Главное что? Главное, что с открытием свойств стоимость альбеста выросла. И долгое время кристаллы его, способные поглощать и сохранять магию, ценились куда дороже алмазов.

Все изменилось в начале двадцатого века, когда был открыт этот самый синтез в насыщенном поле. И сперва научились создавать кристаллы из альбестовой пыли, отходов производства. А уже потом, незадолго до войны, создали полноценное производство.

С нулевого цикла.

Голова гудит. Скоро окно закроется. Проклятье. Пользоваться.

Кристалл. Подвеска дешевая, а вот кристалл натуральный. Так ему сказали. И лаборатория подтвердила. Состав специфический. Примеси.

Место добычи.

Дальний.

Шахты. Частная собственность. Первые находки. Альбестовая лихорадка. Добытчики. Поселенцы. Попытка Японии вернуть остров. Вооруженные столкновения и едва ли не война.

Вмешательство его императорского величества Николая.

И переход шахт под руку государства. Концессии.

Разработки.

Победные реляции о невиданном богатстве жил. Переселение. Строительство. Порт. Военные суда. Организация охраны.

Дальше.

Скорее.

Иногда собственный разум кажется на диво неповоротливым. Но Бекшеев пытается.

Годы.

Тысяча восемьсот пятьдесят третий. И первый отчет о снижении добычи.

Пятьдесят седьмой. И полномочная комиссия. Глубинная разведка. И заключение: жила выработана. Вторая комиссия, на сей раз от института геологии. И под патронажем Особого отдела. Но заключение то же. Сам Вершинин спускается в шахты, где проводит четыре дня. И составляет отдельное заключение.

Шестидесятые. Шахты закрываются. Южная. Большая. И третья малая. Две продолжают работать. Вывоз оборудования. Уход компаний. Военные остаются. И городок.

Рыбаки.

Альбеста нет, но есть рыба. Киты приходят часто. И люди задерживаются.

Бекшеев поморщился, ощутив, как то ненавидимое им состояние прилива нормализуется. А ведь почти удалось. Почти понял…

Хотя на деле ничего-то нового.

Он потрогал нос, убеждаясь, что кровь-таки пошла. И теперь стекает по щеке. Щекотно. Он сдавил переносицу и открыл глаза. Мутит. Надо перележать немного. Погодить, пока отпустит.

Дверь отворилась беззвучно.

– Какао? – Матушка поставила чашку на столик. – Знаешь, тут на кухне какао… понятия не имею, сколько ему лет, как и сахару, но слышала, что они не портятся.

А вода вместо молока – так и вовсе мелочь.

– Спасибо. – Он закрыл глаза и убрал руку.

Ее пальцы пахнут химией, и запах этот тревожит, заставляя сжаться.

– Увидел что-нибудь полезное?

– Скорее уверился, что связь есть. – Он позволил ее силе проникнуть внутрь.

– Ты это и так знал.

Знал. С того момента, как камешек на цепочке попал в его руки. Выяснить происхождение натурального камня просто. Природный альбест многое хранит в своей памяти.

А дальше непонятно.

Камень родом из Дальнего, шахты которого закрыты с полсотни лет тому. И судя по тому, что он прочел, их выгребли дочиста, даже пыль и ту собрали.

Тогда откуда?

Если обрабатывался он относительно недавно. И… кем? Откуда? Из тех камней, что были вынесены добытчиками? Вполне возможно. И вынести могли задолго до открытия шахт. Вынести. Спрятать.

Сохранить.

А потом? Кто обработал альбест? Кто вдохнул в него жизнь, заставив отзываться на силу?

Кто подарил его старой деве? И главное, зачем?

Какао было невыносимо сладким, но Бекшеев допил до последней капли. Стало легче.

– Болит? – заботливо поинтересовалась матушка.

– Не сильнее обычного. – Он потрогал голову, убеждаясь, что никуда-то та не делась. – Даже… совсем не сильнее.

Головная боль медленно отступала.

– Когда багаж прибудет?

– Уже. Внизу, – матушка устроилась в низком кресле напротив и руки сложила, – твои доски в том числе. Скажи, есть высший смысл в том, чтобы тащить их за сотни верст?

– Не знаю. – Бекшеев потрогал переносицу. – Я к ним привык?

Глава 6. Отшельник

«…состоялось торжественное открытие памятника героям войны. Сам император возложил цветы, а примеру его воспоследовали многие, тем самым подтверждая, что жива еще память о подвиге…»

«Петербуржские ведомости»

Яжинский ждал меня за поселком.

Северный Плес – даже не деревенька, хутор, который со временем разросся. Ставил его еще дед Яжинского, бодрый старик, который протянул до ста семи, – я еще успела его застать.

А он, глянувши на меня когда-то, цыкнул сквозь зубы:

– Где это видано, чтоб бабы воевали.

Я ничего не ответила.

Ну да ладно. Не в том дело.

Яжинский стоял, и в полумраке – а день зимой отгорает быстро – видны были лишь очертания массивной фигуры. Он невысокий, коренастый, в плечах мало меньше Медведя. Седой. Волосы он собирал в хвост, а бороду стриг коротко.

В городе его опасались. Характер у Яжинского был еще тот.

– Чего случилось?

Дело не в нежити, которая ему мерещится, если на дорогу вышел.

Я выбралась из машины.

– Мишка, – тихо произнес Яжинский. – Пропал.

– Давно?

– Да со вчерашнего. Пошел… послал я его. Глянуть.

Он говорил медленно. Он в целом разговорчивостью не отличался, а тут приходилось. И каждое слово вымучивал.

– Думал, зашел. Далеко. В лес. Вернется. А нет.

Вторые сутки, стало быть. И Мишку знаю. Я всех тут, на Старом Плесе, знаю. Жена Яжинского ушла еще лет десять тому, сразу после старика. Помню эту худую на грани изможденности женщину. Седые волосы ее, стянутые простою лентой. И черную кофту. Черную же повязку на голове.

Сыновей у них было пятеро.

До войны.

После… Осип и Мишка.

– Искали?

– Начали. Как не пришел. Вторая ночь. Холодно. Будет ветер. – Он дернул головой.

– А сюда?

– Услышал.

Кивнула. Звук тут и вправду далеко разносится.

– Надо кого в город послать. К Медведю. Пусть людей собирает.

И совестно стало. Медведю сейчас только Мишки пропавшего и не хватает. Вот найду и выдеру мальца; небось, залез куда-то и… и мало ли, чего в лесу случиться может. Так-то зверья какого у нас нет. Да и людей опасных, не выживают туточки.

А вот ногу подвернуть… Или провалиться в старый раскоп или так какую ямину – это да, это случается.

– Не к Медведю, – сказала, борясь с желанием навязать это дело старому другу.

Он точно тогда задержится. А если Мишку сразу не найдут…

– Что так?

– Уходит Медведь. Сердце. На юга надо. В тепло.

Яжинский кивнул.

– Давно пора. Говорил.

Ну да, выходит, все знали, кроме меня. Вот же ж… скотство, скажем так.

– Новый начальник приехал. Сегодня. Маг. Но что за человек – сказать сложно. Только записку все одно послать стоит. Для порядку.

– Янка донесет.

– Темно…

– С Волохом отправлю.

Собаки и у него были, пусть не такие… к счастью, что не такие, как там, на войне, а самые обыкновенные волкодавы. Умные очень. И толковые. Да и Янке уже пятнадцать почти. И места здешние она получше меня знает.

Я вытащила лист и… Что писать-то?

Медведю просто черканула бы, чтоб людей поднимал и с завтрего, посветлу, пошли бы берег прочесывать. А этому? Он же не просто так. Он же ж аристократ. А поиски потерявшихся – это не совсем чтобы полиции дело. Вдруг да заупрямится?

Или еще чего запретит?

Матушке его? Целители к таким вещам серьезно относятся.

Тоже нехорошо. Получится, что и через голову и… будто он не самостоятельный.

Я вздохнула – всегда ненавидела эту гребаную писанину – и вывела на бумаге: «В поселении Северный Плес пропал подросток мещанского сословия Михаил Яжинский. Прошу поспособствовать в организации поисков».

Перечитала дважды.

Вроде и не совсем чтобы казенщина, но и вежливо так…

Запечатала. И перстень приложила, скрепляя листы.

– Пусть все-таки еще к Медведю заглянет, – со вздохом сказала я и накатала-таки вторую записку, которую просто сложила вчетверо. – Только не перепутайте. Погодь. И ко мне. Софья волноваться станет. Пусть скажет, что живая. Целая. Ну и заночует нехай.

И Софье записку нацарапала.

– Ты?

– Останусь. Место найдется?

Яжинский кивнул и, сплюнув, сказал:

– Нежить это.

– Да что ты уперся. Да нет тут нежити! Нет!

В другое время я бы смолчала. Кивнула бы, как всегда, а теперь вот как-то все одно к одному. И еще этот покойник, Софке выпавший.

Сжечь его надо бы.

И остальную колоду от греха подальше.

Яжинский повел тяжелой головой и поглядел на меня с жалостью.

– Она-то всякою бывает. Иную от человека не отличить.

Кого?

Переспрашивать бесполезно. Известно кого. Нежить. Ну да…

Я вытащила вязаную шапку. Фонарь еще работал, да и запасная зарядка имелась. Что еще? Старый рюкзак. Внутри – веревка, пара стальных крюков и такие же когти. Тонкие полоски полотна, закатанные в вощеную бумагу. Сигнальная ракета. Задубевшая от времени шоколадка.

– Где искали?

Вряд ли далеко. Да и кому искать-то? У них из мужиков остались Яжинский, Глебка, брат его младший, контуженный, да Мишка с Осипом. Васька еще, старший из внуков, и единственный пацан, прочие-то – девки вроде Янки.

Глебка с кровати редко встает. Осип… он совсем слабый был в прошлый раз. А Ваське тринадцать. Он-то себя взрослым считает, но Яжинский его далече от дома не пустит.

– Поблизу. Пока не шел в лес. – Он подстроился под мой шаг. – Собак пустил, но закружили. Натоптано тут. Мишка, он много где бывал. И пошел, зараза, один. Я ему.

И в этот миг что-то такое прорезалось в голосе, что заставило вздрогнуть.

Он ему… выпорет, как пить дать. И так, что Мишка воем выть будет. И клясться, что никогдашечки больше не сунется… куда? А где бы он ни был, туда не сунется.

Но это потом. Когда найдут.

Живым найдут.

Если… если еще найдут.

И этот страх – не найти, остаться еще и без Мишки – прорывался в нервных дерганых шевелениях пальцами. А я… мне тоже вдруг стало страшно.

Страх – он еще та зараза. Иной раз горло сожмет так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Куда он должен был пойти?

– Да послал по старой дороге. Ульи хотел ставить. Надо было, чтоб глянул. Место хорошее. Чтоб в лесу. От ветра. И чтоб не заливало.

– Февраль же.

До весны еще далече, особенно нашей. А ему ульи. Тут вообще не факт, что пчелы выживут.

– Так пока место. Пока привезут. И лучше зимою, но не по морозу.

– Ходил?

Глупый вопрос. Старую дорогу Яжинский первой проверить должен был. И проверил.

– Ходил, – подтвердил он.

– Сам?

– С Волохом. Ничего, – он покачал головой, – ночью снег.

И следы укрыло, а потом, с утрешней моросью, и размыло. Волкодавы – собачки надежные, но нюх у них не тот. Совсем не тот. Я прикусила губу.

– Пойдем. Покажешь.

Сейчас все одно без толку. Вон, небо наливается чернотою, и скоро тут собственную тень не разглядишь. Самое оно по горам да лесам шариться.

Была бы я прежней.

Я привычно потянулась и столь же привычно подавила тяжкий вздох. Пустота. Сумрак. И след… нет, Мишка, он же даже не маг. Это мага на той стороне почуять можно. А обыкновенного человека? То-то и оно.

Но прогуляться мы прогулялись. По старой дороге, что когда-то вела к шахтам, а ныне почти заросла. И к морю. И… и ничего.

Вернулись впотьмах.

– У меня остановишься. – Яжинский толкнул дверь.

Избы, ставленные еще дедом его, прочно держались за землю. Бревна потемнели, поросли мхом. Он же расселился по крышам темным теплым одеялом. И сквозь него пробивались глиняные трубы.

Печь растопили.

И Отуля, мать Янки, накрывала. Была она с той стороны границы, желтокожая и плосколицая, с черным, жестким, что проволока, волосом да узкими глазами. Поговаривали, что сыновья Яжинского не брезговали разным промыслом.

И старыми обычаями.

Но когда это было?

Давно.

Еще до меня. И даже до войны. А теперь вот женщина, по документам Ольга Олеговна Яжинская, прочно вросла в местную жизнь. Была она сильна и послушна, за то и ценилась. А что трое дочек, так… случается. Дочки у нее тоже хорошие.

Особенно Янка.

Дойдет ли?

Смутное беспокойство мешало сесть за стол, пусть бы Яжинский и занял место во главе. Следом опустился притихший Осип, явно растерянный. Невестки. И внучки.

– Глеба опять? – тихо уточнила я, увидев пустой стул.

– Мерещится. Орал вчера весь день. Пришлось настойки дать.

Откуда Яжинские опий брали, я тоже знать не знаю. Не торгуют? И ладно. Здесь, на Дальнем, лишние вопросы задавать не принято.

Ели горячую крупяную кашу, щедро приправленную мясом и травами, ароматную до одури и сытную. Запивали травяным отваром, и только мне знаком особого расположения поднесли настойки.

– Спасибо. Но… пока воздержусь.

Яжинский кивнул.

Он тоже не стал пить. И, дождавшись, пока младшая из внучек – а было ей двенадцать, в последний год войны родилась – доест, поднялся.

Постелили мне на печи. И стоило забраться, как меня окутало тепло. Окутало, укрыло и… утащило.

…Я снова видела болото. Нарядную зелень. Редкие сосенки, что пробивались из мхов. Длинные гряды с седыми гривами. Оконца болотной воды.

Лай собак позади.

Треск.

Люди… люди, которые бежали к болоту и падали, вязли в топкой жиже. И все равно пытались уползти. Дальше. Прочь от кромки леса, из которой неспешно, зная, что деваться бегущим некуда, выходили люди в черной форме.

Твою мать.

Как же я ненавижу сны. Особенно те, которые почти воспоминания. И сейчас даже рыкнуть некому, чтобы сопли подобрала.

Из сна я вывалилась незадолго до рассвета.

Отуля уже возилась у печи. Я принюхалась. Блины? Блины я раньше любила. Очень даже. А теперь вот от запаха стало тошно. Но ничего, перетерплю. Я потянулась. Печь за ночь слегка остыла, но в целом под толстым одеялом из овечьих шкур было очень даже неплохо. А без одеяла зябко.

Я поежилась и сползла.

– Помочь?

Отуля покачала головой и глянула на меня, будто… ожидая?

– Я его найду. Постараюсь.

Кивок.

– Янка?

Поджатые губы. И пожатие плечами. Не вернулась? Беспокойство стало сильнее. Хорошо, если б и вправду у Софьи осталась. Оно-то разумно. Или Медведь не пустил? Он мог. Он тоже не любил, когда дети по ночам гуляют. Или случилось что.

Не думать.

Мысли тоже беду накликать способны.

Отуля перевернула сковородку, и подрумяненный желтый блин плюхнулся на выскобленную добела доску.

– Ешь. – Голос у нее тоже был низким, мужским.

Знаю, к ней сватались. Мужиков-то на Дальнем всяко больше, чем баб. Вот и ходили. И кланялись. И Яжинскому тоже. Он-то не стал бы неволить, удерживать. Ни ее, ни прочих, но ни одна из овдовевших невесток не пожелала уйти.

Так и жили.

Семьей.

Хутором.

А теперь Мишка пропал.

– Дед где?

– Пошел. Собаки волновались. – Язык Отуля знала, просто по характеру своему была неразговорчивой. – Всю ночь. Волох выл. Выпустит. Пошлет. Пусть ищут.

И рука ее коснулась золотой подвески. Тонкая цепочка, на ней дракон. Изящная штучка. Не из наших мест, но… не спрашиваю.

В местный храм Отуля заглядывает всяко почаще меня. А большего тут и не надо.

Блины вышли справными.

Рокот мотора я услышала задолго до того, как старый грузовик, числящийся за участком, перевалил через гребень. Издали он казался мелким и полз медленно, тяжко. Того и гляди развалится на ходу.

Свет фар его разгонял сумрак. А я все думала, что надо было Софье написать.

Пусть бы разложила свои карты.

И плевать, что ничего-то в них не увидит, но соврала бы, мол, жив Мишка. Заблудился… Хрень полная. Как может заблудиться человек, выросший на Дальнем? Который каждое дерево, каждый пень знает? И предчувствие становилось все поганей и поганей.

И Яжинский, стоявший рядом, думал о том же.

Хмурился.

Жевал губы. Молчал.

Грузовик остановился за чертой ограды. И дверца его распахнулась, выпуская человека, которого я вовсе не была готова видеть здесь.

Бекшеев?

Ему-то что понадобилось?

– Доброго утра, – сказал он, оглядываясь. А потом подал руку, помогая выбраться донельзя довольной Янке. Та спрыгнула легко и тут же смутилась под строгим материным взглядом. А Бекшеев продолжил: – Мне сказали, что человек пропал…

Горестный собачий вой донесся с побережья. И Яжинский закрыл глаза, а я… Тот, кто сам немного собака, понимает их.

– Нашелся. – Губы мои онемели. – Чтоб его… нашелся.

Глава 7. Пятерка пентаклей

«Женщина приятной наружности в 37 лет желает выйти замуж за подходящего по возрасту и взглядам человека. Интеллигентная и деловая, не обремененная материальными трудностями, но даже имеющая годовой доход в 500 руб. От вас – желание раскрыть душу и фотография».

«Владивостокский вестник», колонка брачных объявлений

Он лежал на старой косе. Лежал навзничь, широко раскинув руки, точно желая обнять это грязное сизое, точно прокуренное небо. Он лежал, и клочья водорослей, прицепившиеся к телу, казались путами.

Выли собаки.

И старый волкодав распластался на мокрой гальке, не смея приблизиться.

Море, отползая, все же дотягивалось до мокрых Мишкиных ног. И подбиралось выше, а потом отступало, точно никак не способное решить, оставлять ли такую замечательную игрушку, или люди все же обойдутся.

Яжинский первым ступил на пляж.

– Стоять! – Громкий окрик Бекшеева заставил волкодавов заткнуться. Да и Яжинский замер. – Сначала тело осмотрим мы. Потому что…

Потому что мальчишки, выросшие на этих скалах, не падают с них. И не ныряют в зимнее море.

Потому что…

– Зима, вы бы не могли… спуститься? – просить Бекшееву явно было неловко.

Он держался рядом, но отчетливо прихрамывал. А с тростью по горам не побегаешь. Тем более если ее дома оставить.

Да и костюмчик его, из темной шерсти, не для местных красот.

Я кивнула.

Спущусь. Осмотрю. Пусть и тошно, до того тошно, что зубы сводит. И Яжинский отступает, пропуская меня вперед.

Здесь берег пологий, и море порой выносит… всякое.

Теперь вот Мишку.

Шаг.

И галька скрипит под подошвой, проседая, а ямина заполняется соленою водой. Море холодное. И чувствую холод сквозь ботинки.

Иду.

Осторожно. Стараясь, как учили, видеть. Все. Берег пуст. Если тут кто и был, то следов не оставил, а если и оставил, то прилив их вычистил. Еще пару часов вода будет отползать, а вот Мишка останется.

Как же он так.

– П-подождите! – голос Бекшеева останавливает в трех шагах от тела.

Этот упертый баран все-таки полез по тропе. А как еще назвать человека, который с трудом на ногах держится? И не держится, судя по зеленому моховому следу на брюках. Но лезет, лезет… вцепился в плечо Яжинского, а тот и рад.

– Не трогайте ничего. П-пожалуйста. Я… дайте мне минуту. Я просто должен все увидеть.

Он трет виски и закрывает глаза. А потом решительно делает шаг, вклиниваясь между мной и Мишкой.

– Кто это?

– Начальство. Новое, – говорю тихо, не сомневаясь, впрочем, что слышат нас превосходно.

Яжинский кивает. А вот начальство… Бекшеев оборачивается.

И глаза открывает.

Твою же ж…

Расплывшиеся зрачки. Радужка почти не видна. А вот по белкам проступает характерная сетка капилляров. Правда, в этой утренней мути кровь кажется черной.

Запавшие глаза.

И сосуды, выступившие на висках.

– Он не того? – Яжинский смотрит с живым интересом.

А я качаю головой.

Я, конечно, встречала маг-аналитиков, но вот чтобы так близко, живьем да при работе…

Я прижимаю палец к губам, и то, что еще недавно казалось человеком, кивает. И отворачивается. Ступая медленно, он обходит Мишку, то и дело замирает. Наклоняется. И распрямляется. И снова. Зато камеры не нужны, хотя, конечно, для отчетности и снимки пригодятся. Картинку из головы аналитика не вытянешь. А отчеты…

Бекшеев останавливается ровно в той точке, с которой начал путь. И закрывает глаза. Стоит он невероятно долго, я почти теряю терпение, но вот поднимает руку.

– Положение тела вполне естественно, – голос его звучит глухо. – Следов постороннего присутствия не отмечено.

– Он не сам упал.

– Погоди, – перехватываю Яжинского, – он просто говорит, что видит.

– И?

– Данных недостаточно. Требуется дополнительная информация. – Бекшеев моргает. И морщится, трогая голову. А потом уже почти нормальным голосом добавляет: – Надо сделать снимки. – Надо. – А тело отправить к нам… Вскрытие. Вскрытие покажет.

Что именно покажет вскрытие, я не знаю, далека от этих дел. Но подхожу к Мишке. Мертв. И мертв давно. Когда? Он позавчера пропал, но… надо спросить у Барина, тот в покойниках лучше разбирается.

– Визуально похоже на несчастный случай. Если он упал… – Бекшеев поднял голову. – Берег здесь… не такой и высокий.

– Море на приливе полностью затапливает. Потом отступает. – Я бывала в этих местах. – Да и не здесь бы он упал, если упал. Его сюда притянуло. Тут загиб, течение. Тут много чего приносит.

– Нет. – Яжинский покачал головой. – Он бы в жизни. Он не сам! Не сам он!

Крик его тревожит чаек, что поднимаются с дикими криками. Птиц здесь хватает даже зимой, но как-то я к ним попривыкла, а теперь вдруг захотелось уши заткнуть.

– Не сам он. – Яжинский стиснул кулаки. – Не сам… он и тут быть не должен. Он… я его не сюда отправлял, не сюда… а от старой дороги в море утянуло бы.

Отуля обняла старика и что-то тихо настойчиво заговорила.

А потом ушли.

Сперва внучки, даже Янка, которой явно уходить не хотелось, но старшие утащили за собой. За ними и невестки. Последними – Яжинский с Отулей, вцепившейся в его руку.

– Плохо, да? – Бекшеев глядел на Никонова, спустившегося с камерой, метром да папкой для бумаг. – Это ведь мог быть несчастный случай?

– Мог, – со вздохом согласилась.

Мишку жаль.

Я помнила его совсем пацаненком. Я тогда только-только приехала. Я и Софья. И дом, ключи от которого передал посредник. И… и море вот. Я вышла на берег и стояла, стояла, глядя на это море. Вечность, может, если не больше.

– Тетка Зима, малинку будете? – Меня дернул за рукав вихрастый мальчонка. Волосы его выгорели добела, а кожа была медно-черной. – Вкусная малинка!

– Ты откуда меня знаешь?

У паренька были ясные глаза.

И улыбка такая, что мне впервые за долгое время захотелось улыбнуться в ответ.

– Так… все знают, что на пароме пришлые прибыли. А вы и вправду в полиции служить будете?

– Буду.

– Воров ловить?

– И воров.

– А если нету? Батько говорит, что воров у нас никогда не было. А вот дармоедов хватает. А дармоедов тоже ловить будете?..

Дерьмо.

Какое же…

Нет, я отдаю себе отчет, что всякое бывает. Я повидала в своей жизни довольно… всякого. И понимаю, что с любым случиться может.

Камень скользкий подвернулся.

Или и вовсе ветер подточил знакомую опору, вот и треснула, рассыпалась под ногой, увлекая вниз. Камни и человека. Голова вдруг закружилась. Или…

Я наклонилась к Мишке.

Нет, спиртным не пахло. Яжинский строг. У него не забалуешь.

– Уберись из кадра, – проворчал Никонов и камерою махнул. – Потом пообнимаешься…

Бекшеев глянул и нахмурился. А Никонов, вспомнившись, что начальство-то новое, поспешно прикусил язык. Работал он молча.

Сноровисто.

А я, устав ждать, подошла-таки близко.

– Почему?

– Что? – Бекшеев отряхнулся и нос сморщил.

А еще я поняла, что ему холодно. И в пальтецо этом модном, и в костюме. Ничего, пару месяцев поживет, освоится и перейдет на военную форму, как все нормальные люди.

И плащ бы ему дать.

Не возьмет же ж, благор-р-родный, чтоб его. Так и будет горделиво до смерти замерзать. Знаю эту породу. Лучше, чем хотелось бы, знаю.

Я молча протянула флягу.

– Простите?

– Чай. Травяной.

– Только чай? Просто… – он вдруг смутился, – мне нельзя алкоголь.

Тянуло поинтересоваться, уж не потому ли, что матушка запрещает. Но я смолчала. Не мое дело.

– Просто чай. Сладкий.

– Спасибо. – Видать, в достаточной мере замерз, чтобы согласиться.

– Почему вы здесь?

– Я в участке был, когда девочка пришла. – М-да, нехорошо получилось. Я-то была уверена, что скрутило его вчера хорошенько. А надо же, в участок полез. – Она собиралась назад отправиться! – Его возмущение было весьма искренним. – Ребенок. Ночью!

Ну, допустим, этот ребенок не в первый раз по ночам гуляет. Дорога-то известная. Только… я поглядела на Мишку и смолчала.

– Не здесь, – покачала головой, – на острове. Маг-аналитик?

– Бывший.

– А они бывают бывшими? – До чего криво прозвучало.

И моя свекровь, к счастью, вполне себе бывшая, всенепременно слегка бы нахмурилась. Леди должна следить за речью.

В задницу.

– Еще как. – Он потер висок. – Инсульт. Не рассчитал силы. Восстановился вот, но… к реальной работе не годен. А случилось все после войны, так что даже на ранение не тянет. И с натяжкой не тянет. Мне предложили выбор. Или почетная отставка…

– Или наша дыра?

– Не такая уж и дыра. Здесь спокойно. И море… Южное море совсем другое. Оно по сравнению с этим какое-то… не настоящее, что ли.

Никонов отошел от тела и бросил на нас внимательный взгляд. Чую, к вечеру уже поползет по городу новая сплетня.

– Это да. Море здесь… – я запнулась. Красивое? Нет, не так. Это не красота, это другое. – Сильное.

– Пожалуй.

– Миша… я его знала.

– Тогда вам стоит взять отвод от этого дела.

Я хмыкнула.

– Сами расследовать станете? В одиночку?

– Простите?

– Его здесь все знали. И Ник-Ник наш, и остальные. Да и… – Я сделала выдох. – Что вы увидели?

– Ничего. – Он понял сразу. – И это так не работает. Видения у пророчиц, но вы, верно, знаете. Ваша подруга ведь…

– Тоже бывшая. В смысле пророчица, а подруга вполне настоящая. Дар просто… блокирован. По рекомендации целителей. Нагрузка и все такое…

Бекшеев кивнул. Все-таки хорошо, когда тебя понимают.

– Вы помогать собираетесь или как? – Ник-Ник злится.

Тоже замерз. Руки вон красные, что кипятком обваренные. Камеру стискивает. Небось, всю пленку добил, до последнего кадра. Но главное, как бы ни злился, кадры будут толковыми.

Говорю же, скотина. Но профессионал.

– Прошу прощения. – Бекшеев встрепенулся. – Как именно поднимать будем?

Обыкновенно.

На веревках. Только сперва Никонов свистнет:

– Эй, скажи там…

И вскоре вниз спустится Отуля с белоснежными простынями, явно взятыми из того старого шкафа, в котором обычно и хранят семейные сокровища. А там уже Яжинский подойдет.

С веревками.

– Не вертись под ногами, господин хороший, – буркнет он, глянув на Бекшеева с такой откровенной неприязнью, что у меня появится желание треснуть старика по башке.

Но сдержусь.

И Бекшеев отступит.

Я встану рядом с ним. И снова протяну флягу.

– Факторы. Всегда множество факторов. И данных. Информация имеет разную форму. Цвет. Звук. Запах. Одно соответствует другому. И третьему. Есть еще буква. Цифра. Язык цифр удобен. Лаконичен. Легко искать закономерности.

Он пил крупными глотками. И с трудом оторвался, чтобы вернуть.

– Допивайте уже. Сейчас поднимемся, Отуля нового нальет.

– Разум человека в каждое мгновение времени обрабатывает огромный поток входящих данных. Разум маг-аналитика искусственно разгоняется, чтобы этот поток еще увеличить. В разы. В десятки раз. Данные поступают. – Он коснулся пальцем глаз. – Отчеты. Разные. Просто читать. И разум сам выстраивает закономерности. Нужно следить. Направлять. К примеру, кому нужно знать, что изменение численности популяций зайцев и рысей на Алтае взаимосвязано? – Понятия не имею. – На войне… мы выискивали закономерности. По данным. Закупки зерна. Потребление железа. Выбросы тепловой энергии. Локальные изменения фона. Нагрузка на системы водообеспечения. Канализационные.

И это дерьмо тоже не проходило даром.

Инсульт.

Я знаю, что за погань. Не с ним одним случается, но… ему повезло. Он на своих ногах и разговаривать способен. Зато теперь понятно, откуда матушка, точнее, зачем она здесь.

Хорошо, когда твоя матушка – целитель из золотой сотни.

– Направления удара. Сводки. Группировки войск. Предположительные… тут многое еще от отчетов провидиц зависит. Вероятностей много. Нужно определить, какая из них наиболее вероятна. – Он выдохнул. – Правда, теперь самому странно, как я это делал. Теперь… теперь сложнее.

Ага. И руки трясутся. Вижу. Но молчу. Не мое это дело. Вот совершенно.

Тело Мишки поднимают наверх.

– Я… не в полной мере контролирую дар. Ощущения. В данном конкретном случае есть ощущение неправильности. Но в чем именно выражается, я пока не понимаю. Дома попробую открыть окно.

– Это что?

– Мозг не способен работать постоянно в интенсивном режиме. Поглотив определенный массив данных, маг-аналитик открывает окно, то есть активирует дар. И тогда, собственно, все и происходит. Но я больше не могу открывать окна по собственному желанию. – Он развел руками и поглядел на берег. – Подниматься пора, да?

– Справитесь?

Впрочем, куда он денется-то?

Дальний тем и хорош, что деваться отсюда было совершенно некуда.

Глава 8. Тройка мечей

«Карта, которая в любом положении предвещает беды и неудачи, а также отчуждение либо беспорядок в мыслях и чувствах, происходящий от давних потерь».

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром прозрения

Бекшеев замерз.

Замерз настолько, что еще немного, и сам он превратится в кусок сизого тяжелого льда, вроде того, что укрывает местные скалы. Скалы, к слову, так себе, низенькие.

Грязные.

И место это.

Длинный дом, куда их пригласили, пусть и явно из вежливости. Женщины в длинных, каких-то мешковатых платьях. Волосы они убирали под платки, а в доме вовсе старались спрятаться в тень. И смотрели оттуда темными недобрыми глазами.

Было жутковато.

И потому Бекшеев убрался из дома с преогромною охотой, оставив почетное право снимать показания Никонову. Тот, кажется, был не против.

– Я тебе «Студ» оставлю. – Зима бросила ключи, которые Никонов поймал на лету. И пояснила: – Надо Мишку пораньше отвезти. Барин говорит, чем быстрее, тем легче истинную причину смерти установить.

Верно.

Только Барину их Бекшеев тело не доверит. В левом виске опасно подрагивала нить сосуда, грозя разорваться, напоминая, что ему, Бекшееву, беречь бы себя надо. И не заниматься странными делами, когда дела это ясные.

Ясные, да только…

Что-то было не так.

– Я поведу. – Зима ловко забралась на водительское сиденье. – Извините, но вид у вас такой, что за руль не пущу. Сейчас печку подкручу, отогреетесь. На Яжинского не сердитесь. Сын его все-таки.

Мотор заворчал.

– Понимаю.

– У него было много сыновей. Остались Мишка и Осип. Но Осип – он слабенький. Еще до войны где-то застудился, кашлять начал. Потом сказали, что чахотка. Вот… его лечат, но…

– Я матушке скажу. Она посмотрит. Сейчас и от чахотки лекарства есть. И довольно эффективные.

Почему-то прозвучало пустым бахвальством. А старый грузовик, заворчав, медленно пополз по дороге.

– Хорошо бы. – Ему, кажется, не поверили. – А что до Яжинского, то… у него внучки вон есть.

Но когда это кого успокаивало.

Парня, осторожно уложенного в кузове, было по-человечески жаль. И еще обидно. Вот он, молодой, умер. А Бекшеев живет.

– А Медведь где? – поинтересовалась Зима запоздало. – Отстранили?

– Нет. Боюсь… матушка моя. Он вчера пришел. С женой. И она их сперва заговорила, а потом что-то дала такое… Он уснул. Сказала, нельзя беспокоить. Хочет что-то там попробовать… Не переживайте, она отличный целитель. Когда-то лучшей была, а теперь вот… тоже. Дар остался. И исцелять она может. Только оперировать – нет.

Казалось бы, какая мелочь. Ведь хватает работы, чтобы и без хирургии.

И в госпиталь императорский ее приглашали. Нет, не целителем. Кафедрой заведовать. Преподавать. Она и пробовала. И, быть может, осталась бы. Конечно осталась бы, если бы не он со своей одержимостью и гребаным инсультом.

– Кстати, она отличный патологоанатом. Или у вас есть… Барский, да? Барин?

– Барин, – согласилась Зима, глянув из-под ресниц. Ресницы у нее были длинными и цвета ореха. – А там – Ник-Ник.

Никонов Николай Сергеевич. Сорок три года.

Третий уровень дара.

Сродство к земле. Участвовал в боевых действиях с сорок первого. Ушел добровольцем, воевал. Дважды ранен. В последний раз – аккурат за неделю до подписания мира.

Что еще?

Не женат. Детей не имеет.

Зато имеет проблемы с контролем дара, что привело к частичной блокировке.

– Барин просто… вы ж дела читали? – И опять этот прищур.

Пытается поймать на лжи? Маг-аналитика – почти нереально. Не лгут они. Ложь слишком выраженно искажает потоки данных.

– Читал.

– И мое?

– И ваше.

– И что там? Нет, если не секрет, конечно. – Она хохотнула.

– Зима Желановна Охотова, по мужу Одинцова.

– Я вернула имя.

– И в свое время это вызвало немалый скандал.

– Можно подумать… – проворчала она, отворачиваясь. – Какой в нем смысл? В имени.

– Двадцать девять лет… Были замужем. Два года. Ныне разведены. По обоюдному согласию и особому прошению, личным дозволением его императорского величества. Дар двунаправленный – трансформация с переносом сути и поиск. В свое время активно разрабатывался именно поиск. Сколько вам было?

– Пятнадцать. – Она поморщилась.

– Это было незаконно.

Теперь на него посмотрели уже с умилением.

Ну да, идиот. Война началась. Война вспыхнула вдруг, покатила, налетела, и так, что, казалось, еще немного, и все. Кому какое дело до закона, когда одаренные нужны? Нужны не просто как воздух. Сильнее.

Куда сильнее.

– Служили. Вы… прошли всю войну. И ранены были. В Берлине уже. Так? – Кивок. – И оказались в госпитале. Три награды. Замужество с Одинцовым. Вы стали княжной…

– Было такое. – Она едва заметно морщится.

Настолько неприятны воспоминания? И до пояснения она все-таки снисходит:

– Нас хватило на два года. Это много. Потом… да вы знаете. И нет, он не был сволочью. Просто оказалось, что жизнь на войне и жизнь после – две очень разные жизни. Да и еще кое-что…

Кое-что, ставшее неприятным сюрпризом.

В деле это тоже есть. В том, в закрытом деле, доступ к которому стоил Бекшееву немало.

– Мне выплатили неплохие отступные. Нашли место. Дело. И… и в общем, что было, то было. – Она резко вдавила педаль газа, и грузовик дернулся. А Зима, словно спохватившись, сбавила обороты. – А вы? Я ваше дело не читала. Маг-аналитик. Работали при штабе?

– Там.

– И как?

– По-разному. Но ранен не был. Нас редко выпускали из укрытия. Аналитиков мало. Нужны способности и готовность позволить изменить себя. Не мне вам рассказывать.

– Кстати, как ваша матушка разрешила такое?

– Она не знала. Я… не всегда был послушным сыном.

Зима все же улыбнулась.

И как-то стало легче.

– А что до остального… Был награжден. По особому списку. Потом, после войны, продолжил служить. Уже на восстановление. Да и в целом… банды, воровство, много всякого дерьма. Я выявлял несоответствия. Потом…

– Инсульт.

– Верно. Восстановление. Попытки работать, но… – Бекшеев развел руками. Кажется, он все же начал согреваться. Хорошо, если так. – Еще… женат. Пока еще.

– Если не хотите…

– Не хочу, – с облегчением согласился Бекшеев. – Что вы скажете о них?

– О ком?

– Я им не понравился. Вашим сослуживцам.

– Успокойтесь, им никто не нравится.

Город показался. И солнце, выглянувшее для разнообразия, щедро плеснуло светом. В нем серые дома показались белыми, да и воздух над городом прояснился. В небо уходили дымы. Плавился паром воздух. И запахло рыбой.

– Кстати, Медведя они тоже недолюбливают. Просто натура такая. Ничего личного.

Бекшеев кивнул, сделав вид, что верит.

Хотя, конечно, почему бы и не поверить. Натура. Ничего личного.

– Вы здесь около десяти лет живете. Всех знаете?

– Всех или нет, все же людей, как ни странно, тут хватает. Особенно в сезон. Но многих знаю. Тут… привыкнуть надо. Рыбаки вот. Выходят. Рыбу ловят. Краба. Фабрику поставили, ну да потом познакомитесь. Есть еще артели, но мало. Артефакты дорогие, а без них рыба портится. Поговаривают, что скоро новые корабли будут, которые прямо в море и станут рыбу… того. Я в этом не особо. Рыбу вообще ненавижу.

Странное место для жизни человека, который ненавидит рыбу.

И для такой вот женщины. Женщины больше тепло любят. А она сюда. Ветер. Море, которое по зиме подмерзало, но вокруг острова сохранялась широкая, в пару миль, полоса воды. Даже в самые лютые морозы.

Теплое течение?

Остаточные эманации? Кристаллы имели обыкновение менять мир вокруг. Кто-то когда-то да объяснит.

– Китов еще бьют. Отдельный промысел. А разделывают туши не у нас. Они же ж здоровые. Тут рядом малые островки, там их и разбирают.

До китов Бекшееву дела не было.

– Расскажите. Про остальных. Мне все-таки работать, а я в отличие от вашего…

– Медведя? Да говорите так, привычнее оно.

– Для своих.

– Вы не свой, – она произнесла с убеждением. – Но он не обидится. Медведь в целом не обидчивый. Другой бы давно плюнул на все. А он вот… терпит.

– Где вы познакомились?

– В госпитале. Полевой сперва, а там уже в санитарном поезде ехали. В тылы. Дерьмо этот ваш санитарный поезд, даже если особого значения.

Ну да. Они же одаренные. Все.

А одаренные – особо ценный ресурс. Его надо беречь. И пользоваться. А значит, лечить и возвращать в строй. И Зима это знает. Щека вот дернулась, и снова смотрит на дорогу.

Тьма.

Позывной у нее – Тьма. Хотя тоже не очень понятно. Ничего-то темного в ней Бекшеев не видел. Или просто пока не показали? Тоже возможно. Вероятно даже.

– Ну, с Медведем-то чуть раньше… он в подкреплении был. Мы – разведка. Я и Одинцов. Софья… Софью уж не знаю, какой умник вперед услал. – Да, провидицы – редкость. И ценность. Если не большая, чем аналитики, то сравнимая. – Там что-то такое, с фактурой связано. Вроде чем ближе место, тем четче восприятие. Ну вот… мы, стало быть, втроем… не втроем, больше было, но… и Медведь в поддержке. Была задача двигаться вдоль линии фронта, особо не высовываясь. Просто сопровождение. Ну а мы с Одинцовым так, на всякий случай. И для локальной разведки. Мы тогда вышли к деревеньке. Как ее там… – Она чуть морщится.

Но это игра. Не забыла.

Никто не забудет место, где его едва не убили.

– Шумилино. Точно, Шумилино. Десяток дворов. И Неман, через который надо переправиться во что бы то ни стало. Вот… аналитическая сводка имелась, но толку-то с нее. Там все менялось очень быстро. Конец войны. Вроде и сил у них нет, но загнанная в угол крыса дерется куда как яростнее.

Зима свернула на боковую улочку.

– К дому ведите, – подсказал Бекшеев. – К моему.

– Уверены?

– Больницы у вас нет.

– Ну… есть флигель. У доктора. Он там особо тяжелых держит, но, по-моему, давно уж никто не попадал. Тут у людей здоровье крепкое.

– И мертвецкой нет.

– Можно в трактир сунуться. У них ледник. Или на фабрику. Артефакты для рыбы держат.

А вскрытие тоже на фабрике? Да и артефакты смажут общую картину.

– Участок ваш я тоже видел, там толком ни места, ни оборудования. – Зима обиженно запыхтела. – А дом большой. И матушка как раз багажом занималась. Будет рада отвлечься. – Теперь на него посмотрели с недоумением. – После… несчастного случая она не рискует оперировать живых. А вот с мертвыми управляется отлично. И точно скажет, что с вашим знакомым случилось. Настолько точно, насколько это возможно.

И снова посмотрели на Бекшеева с сомнением, но спорить не стали.

Как и продолжать разговор, свернувший не туда.

Ничего, он найдет время и для него. Все-таки личные дела и личные впечатления – это немного разное.

Барский Фрол Аксютович. Сорок восемь лет. Мещанин, родом из Менска. Инженер. Уровень дара – средний. Мобилизован в первые недели от начала войны.

Специализация – саперное дело.

Не женат.

Родни не имеет. Не осталось. Мать и братья погибли там, в Менске. Отец остался где-то недалеко, хотя по сей день числится пропавшим без вести. Барин мог бы подать прошение о признании мертвым, но не подает.

Все равно?

Или как прочие спешит отстраниться от той жизни, сделать вид, что вовсе ее не было? В нынешней Барин носит чесучовые костюмы и шелковые галстуки. Рубашки его белы. Запонки поблескивают драгоценными камнями, пусть бы и не огромными, но все одно не такими, какие можно позволить себе за жалование жандарма.

Живет на съемной квартире. Платит регулярно. И регулярно же запивает. Впрочем, тихо, и это уже многое.

И… все.

Пожалуй.

У Барского холеное лицо с очень правильными чертами. Он зачесывает волосы гладко, смазывая их воском. Закрашивает седину. И гладко бреется, оставляя лишь тонкую нить усов. Привычки у него своеобразные. Неспешная речь, преисполненные чувства собственного достоинства жесты. И выглядит моложе своих лет. Такой бы понравился женщинам.

– Эй, – из задумчивости вывел голос Зимы, – плохо?

– Да нет. – Бекшеев потер переносицу и огляделся. Надо же. Приехали. – Бывает. Задумываюсь.

– О том, как Мишку доставать станем? В конторе вон носилки есть. Может, я схожу? Тут, если дворами, рядом совсем. И кого из ребят кликну.

– Хорошо. Я посижу немного, если не возражаете.

Бекшееву было несколько неудобно. Он сам должен был бы и распорядиться, и сходить. И сделать хоть что-то полезное. Но нога разнылась, и он не был уверен, что та вовсе выдержит вес. А трость осталась дома. Вот что с нею? С ногой? То ли перенапряг, когда на скалы лез, то ли в целом усталость сказывается.

Барский еще вчера смотрел на начальство с плохо скрытой насмешкой. И губы кривились: казалось, он собирается что-то сказать, непременно едкое, но сдерживает себя.

А вот Сапожник другой. Он же – Сапожников Алексей Николаевич. Он молчал. И глядел в пол. И казалось, он пребывает в состоянии то ли сна, то ли тяжкого похмелья. Невысокий человечек в мятом костюме. Воротничок рубашки потемнел. И на засаленных рукавах пиджака проступали пятна.

И странно, потому как Сапожниковы – род известный. Обширный.

И отец Алексея Николаевича к губернатору Петербурга вхож, если вовсе не в императорский дворец. А у сына взгляд такой вот… с легкой безуминкой.

Агент влияния.

Вот и все, что в личном деле имеется. И даты работы. С тридцать девятого по сорок пятый. А дальше – гриф, притом такой, что собственного Бекшеева допуска не хватило. Когда же обратился, то… посоветовали собственным здоровьем заняться.

– Не стоит ворошить некоторые дела. – До этого разговора снизошел замглавы внешней разведки, правда, вовсе не ради Бекшеева, скорее уж матушке его отказать не сумел. – Парень жив. И умом не повредился, что чудо. Работает себе жандармом? И пускай работает. Я и отцу его сказал, чтоб отстали. Наследником он не будет, тут оно понятно. И сам это знает. Отречение он самолично составил, отцу подал…

А тот, верно, не обрадовался.

Но у Сапожникова были еще сыновья. Герои. Те, которые могут медали показать. И рассказать, за что получены. А этот вот… уехал подальше.

– За ним приглядывали. На всякий случай. Ну да вел себя тихо, вот и…

Наблюдение сняли.

Давно.

– Он просто пытается жить, – сказал тогда дядька Владимир, глядя прямо в глаза. – Как ты. Как матушка. Как все мы… Просто у кого-то получается хуже. У кого-то лучше. Не береди ему душу.

И Бекшеев пообещал. Ну как… сказал что-то такое, соответствующее моменту.

Медведь… Тут как раз все просто.

Штурмовик. И маг изрядной силы. Будь родовитым, сделал бы карьеру, а так уперся в унтер-офицерский потолок. Потом ранение. И почетная ссылка на Дальний.

Лютик.

Шестьдесят пять лет. Самый старый из всех. И самый, пожалуй, опасный. Ликвидатор. И снова закрытое личное дело. Разве что ряд выписок дает представление, что этот вот молчаливый старик в вязаном жилете ярко-желтого цвета отлично управляется и с ножами, и с удавкой.

И со многим иным.

Но вот невесты… Впрочем, даже спустя десять лет мужчин много меньше, чем женщин. Это разве что на Дальнем иначе. А там, на Большой земле, даже Лютик был бы ценным призом.

Молчун. Молчанов Севастьян Янович.

Снайпер. Больше сотни зарубок на его винтовке. Дар, измененный, чтобы усилить свойства. И… артрит, медленно съедающий руки. Руки, которые утратили нужную чувствительность.

Кто из них?

Или… никто?

Или Бекшееву мерещится? Может, правы те, кто говорил, что инсульт повредил его разум сильнее, чем он сам думает? Он ведь в самом деле не может быть уверенным, что эта статистическая погрешность – больше, чем просто статистическая погрешность?

Он ведь никогда-то ничем подобным не занимался. Его специализация – финансовая аналитика.

С другой стороны, что он теряет? Ничего. Тем, кто на Дальнем, терять совершенно нечего.

– Эй, – в стекло постучали, – опять задумался? Я тут привела. Тихоню.

Тихонов.

Ануфрий Елизарович. Сын уездного священника, третий сын из семерых. И единственный выживший. Ушел добровольцем, а потому уцелел, когда всю деревню спалили, и с домами, и с храмом, и с людьми.

Он об этом в газете прочел. И произошло то, что ныне называют спонтанной стрессовой активацией дара. Повезло. Или нет?

Выжил. И был направлен в пластуны.

Награды. Ранения.

Как у всех. А еще лютая ненависть к немцам. Что можно понять, наверное, только не получается. И за это стыдно.

Тихоня высокий, едва ли не с Медведя ростом. И в плечах широк. Лицо ясное, черты простоваты, и светлые всклоченные волосы только усиливают это впечатление – обычного парня. А что глаза мертвые, так если не приглядываться, то и не заметно особо.

– Спасибо. – Бекшеев с трудом, но выбрался из кабины. К счастью, руку подавать никто не стал, как и вовсе лезть с неудобной, пусть даже и нужной помощью. Нога, впрочем, выдержала. – Берите его. И… в дом давайте. Только осторожно.

Тихоня чуть склонил голову. И… нет, он не смеется.

А ведь на такого, если фото сделать, женщины полетят, что мотыльки на свет. И быстрее даже, чем к Барину с его тонкими усиками и надменным взглядом.

– Сам дойдешь? – Голос у Тихони и вправду тихий, едва ли не шепот.

– Дойду. – Бекшеев сделал шаг. И еще один.

Матушка опять хмуриться станет.

Или нет?

В конце концов, он не с пустыми руками вернулся. Правда, другие хорошие сыновья носят матерям цветы. А он вот покойника притащил. С другой стороны, покойнику с неопределенной причиной смерти матушка явно обрадуется больше, чем букету ландышей.

Глава 9. Справедливость

«Свет потрясло известие о грядущем разводе и срочном отъезде князя Бекшеева, более, по нашему мнению, похожем на бегство. О причинах оного поступка, который совершенно не вяжется ни с характером князя, ни вовсе с обликом человека порядочного, ходят самые разные слухи. Мы же склоняемся к тому, что пережитый князем инсульт и долгая болезнь весьма дурно сказались на нраве его. Возможно, речь вовсе идет об утрате князем дееспособности, вследствие чего…»

«Сплетникъ Петербурга»

Дом со вчерашнего несколько преобразился. Внутри словно светлее стало, да и пахло теперь не пустотой, но сдобой.

Ярче заблестел паркет. И камень лестницы сиял свежей белизной.

А потому и Тихоня, державший мертвого мальчишку, застыл на пороге, не решаясь сделать шаг. И на меня поглядел. А потом на Бекшеева. Поморщился.

Говорить Тихоня не любил. Голос он еще тогда, как дар проснулся, сорвал. Ну да наши привыкли, а на других плевать.

– Действительно. – Бекшеев поглядел на дверь.

Пол.

Тихоню.

Надо было с черной лестницы идти, но как-то подобная мысль Бекшеева не вдохновляла. И стоял он, на одну ногу опираясь. Чую, исключительно на упрямстве.

Тяжко с ним.

Одинцов мой тоже был упертой заразой, но все ж края видел. А этот…

Странно. Я про Одинцова вспоминать не люблю. Софья уверяет, что исключительно потому, что эти воспоминания вызывают другие. И может, права, но… Написать, что ли? Поздравить с рождением дочери. Пожелать там чего-нибудь этакого, что нормальные люди друг другу желают.

– Доброго дня. – Бекшеева сама спустилась. И виду не подала, что удивлена. – Полагаю, это и есть пропавший юноша?

На ней темно-синее домашнее платье простого кроя. Разве что узкая полоска кружева украшает воротник-стойку. И пуговицы серебряные в два ряда спускаются, придавая неуловимое сходство с шинелью.

– Он упал, но надо, чтобы ты глянула.

Приподнятая бровь.

Сейчас отчетливо видно, что Бекшеевой немало лет. И шрамы тоже. На шее. Выглядывают за край воротника. Тонкие-тонкие, но сумрак их высвечивает. А до меня доносится запах – духов и магии. Силы, что растекается, обволакивая все и вся, успокаивая.

– Что ж, молодой человек, прошу за мной. Здесь рядом с кухней есть отличное помещение, полагаю, второй кухней было, но давно не пользовались. К сожалению, с прислугой пока никак, но многоуважаемый Александр Парфенович обещал помочь. От него нам завтрак доставили. И пироги. Удивительно вкусные, и, если вы сами сумеете справиться с чаем…

Ее голос доносился из коридора.

А я поглядела на бледноватого Бекшеева.

– Дойдешь? – Почему-то «выкать» ему не хотелось.

– Куда я денусь.

– Трость где?

– Там, – он указал на низкую софу, – должна быть… если не убрали. А если убрали, то понятия не имею где.

И наклонился, ногу потерев.

Трость я подала. И… что дальше? Откланяться? Делать-то мне больше нечего. Мишку нашли. Ник-Ник составит протоколы, привезет бумаги. Я их перепишу начисто, потому что этот поганец нарочно клякс насадит и язык извратит, породивши десяток перлов навроде «отца покойника» или еще чего гаже.

Вечно ему кажется, что я недорабатываю.

– Позволите угостить вас чаем? – С тростью к Бекшееву вернулась прежняя вежливость. – Или у вас дела?

Дела-то есть.

И в участок заглянуть надо, убедиться, что никуда он не подевался. И домой. Софью проверить. Потом… потом сюда вот. Сколько займет это вскрытие? Заехать в похоронную контору…

…Тетка Зима, малины хотите?

– Буду рада.

Светского воспитания во мне ни на грош, хотя Одинцов честно пытался. И его матушка. И сестры. И нанятые компаньонки; впрочем, о них я точно не желаю вспоминать.

Но вот идем.

На кухню.

Я даже вижу дверь, ту, вторую, запертую. Тихоня за нею. И остальные тоже.

– Погодите. Вы присаживайтесь. – Бекшеев идет к этой двери. Приоткрывает. Закрывает. – Это надолго. Ваш коллега не откажется от чая?

– Он там?

Кивок.

Плита огромная. Да и сама кухня едва ли не просторней гостиной. Строилась, верно, еще тогда, когда большую часть пространства занимали дровяные печи. Одна и осталась, в углу. Возвышается этакою пафосной горой, только плитка поблескивает глянцем.

Но нормальная плита имеется, почти новая.

– Сядь уже куда. – Отобрала у начальства чайник.

Может, оно и не совсем правильно, но чувство такое, что он эту медную дуру того и гляди уронит. И сам уронится. А я к нему привыкать стала.

Да и Медведя жалко.

Уронится этот, и когда еще нового найдут? То-то и оно.

Камни нагрелись во мгновение ока. Стало быть, кристаллы заряжены. И вода из крана пошла. И чайник занял свое место. Я же, пошарившись на полках, вытащила кружки, не те изящные фарфоровые, что стояли в посудном шкафу, а попроще.

Оловянные.

Одна даже чуть мятая. Зато надежно.

Пироги стояли тут же, в большой плетеной корзине, прикрытой полотенцем.

Я и присела. Есть хочу. Странное чувство, если честно. Я уже и забыла, когда была голодна. Чаще всего приходилось себя заставлять. Одно время и вовсе по часам, потому как Софья пригрозила сдать меня Медведю. А с него бы сталось и к целителям отправить.

Я покосилась на дверь.

– Матушка – хороший специалист.

– Не сомневаюсь. – Я впилась в пирожок зубами.

Говорить с набитым ртом и неприлично, и неудобно. Да и вовсе люди воспитанные пьют чай в гостиной, а не на кухне. И может, потом, позже, когда в доме появятся кухарка, пара горничных и крепкий лакей, так оно и будет.

А пока вот…

– Вы начали рассказывать про знакомство… – Он все-таки был упертым, этот взъерошенный мужчина, который смотрел на пирожок с сомнением. – Если, конечно, я не лезу не в свое дело.

Лезет.

И распрекрасно это знает. Я не дура. Я знаю, что им с рождения вбивают в голову все эти правила. Такт. Вопросы, которые нельзя задавать людям. А он задает.

Переступив через воспитание.

И через себя.

Я чую, насколько ему… неуютно? Неудобно? Но продолжает. Почему? Не из пустого любопытства. В нем смысла нет. Кто он, кто мы… ему ведь достаточно приказы отдавать. А он лезет, пусть и не в душу, но где-то рядом.

Маг-аналитик. Пусть даже дефективный.

Ну да мы все тут такие, так что впишется. Но… неужели совсем не нашлось иного применения? Не верю.

Но молчу.

Перебираю воспоминания. У Софьи есть жемчужные бусы, которые она иногда достает из шкатулки, но не надевает, а просто сидит, гладит бусины. Успокаивается. И я вот сейчас, почти как она.

– Да сложно сказать, что там было не так. Мы пошли первыми. Я и Одинцов. К тому времени мы давно работали… считай, с самого начала.

– Как вы… вообще попали… в программу? – Теперь он явно давит воспитание усилием воли.

Говорю же, упертый.

И это почему-то не раздражает. Не потому ли, что он все-таки похож на Одинцова?

– Да… обыкновенно. Шла, шла… вышла к своим. Тогда как раз эти наступали… Я не одна была. С… со зверем.

Уточнять, какой именно зверь, он не стал.

Мрак.

Черная упрямая скотина. До сих пор больно. И злюсь. Как он посмел взять и подставиться? Глупо… под осколки. Осколки – поганей всего. Это пуля летит по направлению, и даже можно попробовать угадать. Уклониться. Точнее, ходят слухи, что можно, но пока таких, у кого получилось бы, не знаю. Но это да, пуля. А вот осколки… когда рядом падает фугас, то летят они во все стороны.

Трясу головой.

Нет уж. Не хочу.

Не это.

И не то, где я брела. Просто брела. Не особо понимая, куда и что. Когда… попадались деревни и хутора. Остатки хуторов. Их почему-то жгли, а вот в деревнях останавливались. И как-то я даже видела – что мотоциклистов в черной форме, что пару грузовиков, приткнувшихся к старому забору.

И людей тоже.

Поэтому деревни мы обходили. Мрак настоял, а я не была против. Но и в лесу… встречались люди. И тогда я пряталась. Прятала. Однажды увидела в тумане, который возникал, след. Он был ярким-ярким, как красная нить, которую бросили на ковер из мхов. И след пугал. Мы обошли его стороной.

Мрак вывел меня к своим.

И случилось это уже в начале осени. Повезло. Дожди в тот год зарядили рано. И люди поговаривали, что все это – из-за магии, из-за силы, выплеснувшейся в мир и его изменившей.

Как бы то ни было…

Я непостижимым образом научилась скрываться. С каждым днем ведь их, в черном, становилось все больше. И Мрак почти не спал. А я… я что-то делала, что-то такое, что позволяло идти. Хоть как-то.

– Нас едва не пристрелили.

Я подхватила чайник, выдохнувший облако пара. Чай нашелся в банке, и лучше не думать, сколько лет он там лежит. Вряд ли Бекшеева успела насыпать свежий. Я понюхала ссохшиеся листья. Вроде не воняет.

Глядишь, и не отравимся. Я-то точно, того, кто пять лет в окопах провел, гнилым чаем не отравишь. А вот Бекшеев – аристо. Создание априори нежное.

Ну да… целитель рядом. За дверью.

…Тетка Зима, малинки…

Я потрясла головой, избавляясь от навязчивого Мишкиного голоса.

– Я вышла-то уже там, за линией часовых. Среди палаток. Грязная оборванка со… зверем.

Благодаря Мраку нас и не пристрелили.

Он тогда заворчал, а я… я выплеснула силу и исчезла. А потом появилась, когда поднятый по тревоге штатный маг выдавил в явь.

– Как-то и разобрались.

Мне дали хлеба. И котелок с горячей кашей. Я три месяца не ела горячего… сырое мясо – оно, конечно, неплохо, но вот эта каша…

Стоило вспомнить, и рот наполнился слюной. Я и вцепилась в пирожок.

– А дальше?

– Дальше… просто. Сперва попытались изъять Мрака. Только оказалось, что это не так и просто. Он не подчиненный. Сопряжение. И признал меня хозяйкой. Ну как… формально признал. Скорее уж он был старшим из нас. У меня замерили уровень дара. Расспросили.

Подробно. Пусть даже та информация, которой я обладала, давно и безнадежно устарела. Но я старалась. Не потому, что боялась чего-то. Нет, там были очень вежливые люди.

Особенно один.

– Ну и предложили работать.

– Вы были несовершеннолетней! – Надо же, какое возмущение.

– Была, – согласилась.

И замолчала.

Как объяснить, что те пятнадцать лет, что они закончились задолго до того, как я… что? Таскала мертвецов в дом? Глотая слезы, подвывая от бессилия? Или когда лежала на той сосне? Когда проваливалась в болото, думая, что уж точно не выберусь, потому как сил нет? Или когда вжималась в мокрый холодный мох, молясь всем богам, и старым, и новым, чтобы меня не заметили?

И не сказала.

Это сложно объяснить. Да и не умею я. Но он понял. Взгляд отвел и тихо произнес:

– Мне было девятнадцать. Второй курс университета. Старшие братья, они… Влад уже выпустился. Служил. На границе. Погиб в первый день войны, хотя… только спустя три года удалось выяснить, что с ним. До того числился пропавшим без вести. И семья его тоже. Жили под Брестом. В общем, никого не осталось.

Никого не осталось.

Я часто слышала это. И часто слышу, хотя почему-то сейчас, спустя годы, о таком стараются не говорить вслух, будто и вправду стыдятся. Было бы чего, на самом-то деле.

– Марк… Марк добровольцем ушел. Когда объявили… сперва-то даже никто не поверил. Шутка. Розыгрыш. У нас же с Германией вечный мир. И…

И наследник собирался взять в жены их принцессу. Немок часто выбирали, уж не знаю почему. И о помолвке почти договорились. Даже в газетах вон пропечатали.

И никто не ждал.

Никто ведь действительно не ждал.

– Марк дошел до Берлина. И вернулся. Он сильный маг…

– И теперь?

– Жена. Трое детей. Четвертого ждут. Девочку. – Он мягко улыбнулся, а я подумала, что о таком посторонним не рассказывают.

Слишком уж это… личное? Да, пожалуй.

А мы тут.

Вдвоем.

На кухне. И чай заварен, даже почти не воняет пылью.

– Так что есть кому род продолжить. А мне… Я тогда тоже на фронт хотел, но мне предложили поучаствовать в эксперименте.

Он и согласился.

Дурак.

Впрочем, я ничуть не лучше.

Отвела взгляд. Вот странность, я все-таки не собака, да и они разными бывают, но смотреть в глаза кому-то тяжело. Разве что Софке могу, но это оттого, что она не поймет. Не увидит.

Надо бы заглянуть.

Я посмотрела на часы, подумывая: свалить бы ненадолго. Но кто меня отпустит-то?

– А вам? Что предложили вам? – Бекшеев точно не собирался отступать.

– А то не знаете, тоже эксперимент своего рода.

Я вытянула ноги. Иногда мышцы начинали ныть. Просто так, без особых причин. И главное, боль была не сильной, скорее уж муторной. Наш док, когда я дошла ему пожаловаться, только головой покачал.

Мол, изменения тела не могут остаться безнаказанными.

И выписал обезболивающее, которое, правда, нисколько не помогало. Ну да я как-то не особо и усердствовала. Наоборот, боль странным образом возвращала меня в жизнь. И теперь тоже.

Что до экспериментов, то да, теперь говорят, что империя вынуждена была в срочном порядке искать выход. Отсюда и принудительные инициации. И «разгонка» лекарствами, ныне настрого запрещенными.

И другое.

То самое «другое», которое и тогда было под грифом, и много еще лет под ним останется.

Только вот… кто поумнее, понимает, что все это разрабатывалось задолго до войны. Что невозможно за месяц создать работающую технологию.

А она работала.

И тот человек, рыжий и вежливый, умеющий слушать, сочувствующий, причем вполне искренне, потому как фальшь мы с Мраком чуяли тонко, он рассказывал мне.

О войне.

Я ведь ничего толком не понимала.

О сожженных деревнях. Таких, как наша. И других. И разных. О людях, которых не стало. О… о многом. Он просто рассказывал. А еще снимки были. И хроники. И сама собой в голове появилась мысль, что я должна сделать что-то. Хоть что-то. Месть? Нет, я не хотела мести. Я хотела, чтобы весь этот ужас прекратился.

– У меня были способности, вот их и предложили развить. Усилить. Принудительным образом, так сказать. Ускоренно. А заодно усовершенствовать тело. Немного. Оно ведь такое… слабое. Человеческое. То ли дело звери. – К тому времени я ведь сама могла убедиться, что звери способны на очень и очень многое. – Меня перевезли… хрен его знает куда.

Бекшеев даже не поморщился.

А вот Медведь не особо любил, когда я начинала ругаться без повода. Еще у нас были очень разные представления о том, что можно считать поводом.

– И делали… тоже слабо представляю что. Уколы какие-то. Потом машина еще была. Вроде ящика. Я внутри, а снаружи гудит, гремит что-то. И становится неуютно.

Я поежилась.

До сих пор не люблю замкнутых пространств. Нет, не боюсь. Просто не люблю.

– Еще учили. Тоже быстро. И узконаправленно. Чувствовать магию. Видеть след. На той стороне. Даже самый слабый…

И я училась.

Старалась. Казалось, что еще немного, и… и что-то изменится.

– Тогда по ощущениям вечность прошла. А на самом деле – два месяца. Экспресс-подготовка…

– У меня три, но да… схоже… – Он потер голову. – Эта машина – концентратор. Она собирает энергию и создает поле высокой напряженности. В таком способности получают толчок к развитию, хотя да, это весьма… неприятно. И где-то даже болезненно.

А то и летально.

Я знаю.

Я ж не слепая. Нас было с полсотни. А потом… потом становилось меньше. Назад вовсе повезли десятка два, хотя инструктор потом долго и муторно объяснял, что технология новая, а потому процент неудач высок. Но все пострадавшие были предупреждены.

Подписывали бумаги.

Я тоже подписывала, правда, не особо вчитываясь.

– Ну и вот… меня определили. Меня и Мрака. Приписали к магу. И мы пошли охотиться…

– Удачно? – У Бекшеева кривоватая улыбка.

И главное, видно, что эта кривизна – она не специально, что просто лицо его все-таки асимметрично.

При инсультах бывает.

– О да. – Я оскалилась. – Знаешь… даже сейчас… если бы все и снова, то… если бы даже зная наперед, чем придется платить… – Под сердцем колыхнулось старое море боли. – Я бы снова поступила так же. Потому что… потому что это было правильно.

И по глазам вижу – понял.

И я тоже поняла. У него своя цена. И свой выбор. И менять его он тоже не станет.

Наверное, это заслуживает уважения.

Глава 10. Фортуна

«…с уверенностью можно сказать, что грандиозный проект близится к завершению. И весьма скоро человечество смело ступит в новую эпоху – эпоху великих космических открытий. Пусть даже начнется она с малого шага – запуска первого искусственного спутника, но и это…»

«Вестник», 1956 г.

Когда ты дурак, то это надолго.

Так любил говорить князь Вахрустин, еще добавляя, что дураку дар не на пользу. И при этом он имел обыкновение хмуриться, седые брови сходились над переносицей, и казалось, что говорит князь именно про тебя. А еще взгляд его, пронизывающий…

Вспоминал об учебке Бекшеев редко. Просто… кому оно интересно? Да и гриф секретности до сих пор не снят.

И…

Ну да, сосредоточившись, он бы мог вытащить много. Место. Имена людей. Других, кроме князя. Тот-то имени не скрывал. Старейший маг-аналитик, который явно не одобрял происходящего, но понимал нужность. Как и цену.

Первым сорвался Тимка. Тимофей Салыгин. Неплохой веселый парень, который подавал надежды. И потому странно было видеть, как ушла его веселость. Как сменилась какой-то непередаваемою словами меланхолией. Он сделался неразговорчив и сосредоточен.

А потом, на очередном сеансе, воткнул себе ручку в висок.

И князь тогда злился. Кричал, позабывши о том, что его могут услышать. Про дозы, завышенные вдвое, про сверхнагрузки, про… бессмысленную трату материала.

Это врезалось. Что не Тимка – материал. Ценный. Очень.

И нагрузки действительно снизились.

Бекшеев закрыл глаза, перед которыми заплясала разноцветная мошкара.

Ему, если подумать, повезло. Способности были, это да. У кого их нет? Но средненькие. И старался он. Нет, старался, конечно, потому как дело чести и Влад пропал. Только не так сильно, как остальные. Может, поэтому и сумел выдержать?

И с даром совладал.

И был удостоен того самого, мрачного:

– Гляди, не подведи…

Вахрустин остался там, не безымянной базе, среди людей, чьи лица стерлись из памяти, и наверняка не сами собой. Но… плевать.

Оно того и вправду стоило.

Додумать не позволили, дверь открылась, и матушка, войдя на кухню, сказала:

– Я тоже не откажусь от чаю. Молодой человек, будьте столь любезны, помойте руки. И присоединяйтесь. Благодарю за помощь…

Чайник она поставила сама.

И кружки достала, тоже не фарфоровые, потому как здесь и сейчас фарфор совершенно точно не подошел бы. Тихоня, устроившись на другом конце стола, сгорбился, обняв кружку ладонями.

Огромные.

И ногти квадратные. Еще одна деталь.

Главное – не увидеть, главное – научиться перестать видеть…

Бекшеев вот, выходит, так и не научился.

Все молчали.

Матушка начала первой. Она села с прямой спиной. И кружку с кипятком поставила напротив. Положила руки на стол, с локтями вместе. Пальцы едва-едва касались оловянных боков. Взгляд ее был устремлен на столешницу.

– Он упал уже мертвым, – сказала она наконец. – Этот мальчик.

– Ты уверена?

Бекшеев осекся и запоздало прикусил язык.

Но заработал недовольный взгляд.

– Само собой, хотя… Идем. – Она поднялась резко. И кружка осталась на столе. А вот спорить сейчас было бы неразумно. И Бекшеев тоже встал. Поморщился. Не то чтобы его ожидало что-то новое, но вот до сих пор он не любил покойников. – Это проще показать. И нет, полноценное вскрытие я пока не делала, поэтому можешь не кривиться.

Бекшеев и не собирался. Но возражать не стал. Когда матушка злится, ей лучше не возражать.

Зима тоже встала.

А вот Тихоня не шелохнулся. Он вообще казался то ли спящим, то ли задумавшимся. Над чем?

Мальчишку укрыли простыней. Матушка сняла ее осторожно, словно опасаясь побеспокоить. Бледная кожа. Одежда чуть в стороне кучей грязного тряпья. А вот тело…

– Многочисленные внутренние повреждения. – Пальцы матушки коснулись мертвеца. – Позвоночник сломан в двух местах. Количество трещин посчитаю позже. Кости таза. Слева почти в осколки. Ребра. Я напишу подробный отчет. После вскрытия. Руки. И ноги. Раны в принципе соответствуют ранам, полученным при падении с большой высоты.

– Но?

Всегда было это треклятое «но».

– Он полетел вниз головой. Впрочем, это тоже возможно, – матушка обошла тело, – практика показывает, что часто по положению тела нельзя понять, сам ли человек упал. Приземляются и на ноги, и на грудь, и на спину. И на голову… Здесь большинство ран получены как раз от соударения с твердой поверхностью. – Иногда она дразнила. Нет, не специально. Это не было игрой. Просто матушка смотрела еще раз, опасаясь пропустить что-то и вправду важное. – Но получены они были уже после смерти.

– Как? – тихо поинтересовалась Зима. – Как вы это поняли?

– Сердце. – Рука матушки легла на грудь паренька. – В момент смерти сердце останавливается. И перестает качать кровь по сосудам. Соответственно и кровь тоже замирает, если говорить просто. И тогда, в случае разрыва сосуда, кровь из него не выливается. – Матушка убрала руку. – У него множественные повреждения внутренних органов, но кровоизлияний нет. Зато есть вот это, – она повернула голову чуть набок, – видишь?

И обращалась не к Бекшееву.

Зима подалась чуть вперед. И покачала головой.

– На шее. Вот здесь… к слову, повезло или нет, но на шее повреждений почти нет. И рыбы объесть не успели. Полагаю, тот, кто его убил, надеялся, что тело или утянет в море, или вынесет, но не так рано. В любом случае еще сутки, и этот след вряд ли получилось бы увидеть.

Бекшеев и сейчас не видел.

А вот Зима вытянулась. И глаза ее чуть прищурились. И желтизна в них стала очевидно гуще.

– Рана. – Синеватый ноготь коснулся краев[1] небольшой царапины. – Ровная. Очень.

– Именно. А еще обрати внимание, – матушка чуть сдвинула края, – она пробивает стенку артерии, но вновь же на одежде в этом месте нет следов крови. Я смотрела.

Которые должны бы быть, потому как пробить сонную артерию и не изгваздать все в крови – задача невыполнимая.

Все-таки убийство.

Дерьмо.

Вот только этого Бекшееву не хватало.

– Следовательно, рана тоже была нанесена посмертно, но, полагаю, почти сразу после смерти. Минут пару. Я затем измерю остаточные эманации, хотя с неодаренными сложнее, но, думаю, справлюсь. От них во многом зависит скорость распада тканей. Есть еще кое-что… цвет. Видишь? Он долгое время провел в холодной воде, что позволило телу сохраниться. И не только в воде дело… – Матушка повернула голову мертвеца еще сильнее. – Так вот, на груди, на спине его, на руках и ногах кожа одного оттенка, а вокруг раны она бледная. И обескровленная.

– В… смысле? – Зима отстранилась.

И снова подалась вперед. И черты лица ее слегка поплыли. А ноздри дернулись, раздуваясь, вбирая запахи.

– Скажем так. Если оперировать исключительно фактами, то убийца зачем-то высосал из тела кровь. Не всю. Думаю, миллилитров сто, может, чуть больше. Навскидку сложно сказать. Причем сделал это уже после смерти. Что нелогично.

– С живого проще?

– Именно, – кивнула матушка, – сердце качает. Кровь сливается. Это… известная практика.

И отвернулась, скрывая дернувшиеся губы. Зима тоже отвернулась – с куда большей поспешностью и в другую сторону.

Только он, Бекшеев, остался стоять дурак дураком.

И мальчишка еще лежал вот неподвижно, в потолок пялился. Но с него какой спрос?

– Значит… – Зима вытерла ладони о штаны. – Мишку сперва убили, потом попытались выпить кровь, а когда не вышло, сбросили со скалы?

– Полагаю, именно так. – Матушка быстро взяла себя в руки, и только пальцы коснулись высокого кружевного воротника. – Но вскрытие я все же проведу. Хочу попробовать окрасить ткани. Проверить одну теорию… на это потребуется время. Поэтому пока вот так.

– Спасибо. – Зима поклонилась, и пальцы ее сжались в кулаки.

А Бекшеев спохватился.

– Как все-таки он умер?

– А я не сказала? Простите… шею ему сломали. Причем весьма ловко, вот, – матушка вновь повернула голову парнишки в другую сторону, – и это определенно не несчастный случай. И не падение.

В этом Бекшеев не сомневался.

А матушка аккуратно прикрыла мальчишку простыней.

– Я… чуть позже займусь подробнее, – теперь она явно оправдывалась, и доказательством тому – легкий румянец на щеках, – вскрытие – это… долго. А должна зайти та милая девочка, Нина… она так смущалась. И я обещала…

– Конечно. – Зима отступила от стола. – Одежда ведь вам не нужна? – Матушка покачала головой. – Я заберу.

Могла бы и не спрашивать.

Она бы и не стала. У Бекшеева – точно, а вот матушка его – это совсем-совсем другое.

Пускай.

Просто почему-то снова обидно. Как в детстве.

Наверное, прав был князь, когда ты дурак, это надолго.

– У вас старых газет не будет? – Зима не поворачивалась к мертвецу спиной, предпочла втиснуться в угол между столом, на котором лежало тряпье, и стеной. – Надо забрать…

– В участок?

– Ну… не знаю. Ко мне. Там… там у меня много свободных комнат. – Она махнула рукой. – Надо… оно вряд ли, но никогда не знаешь, где найдется след.

– Можно и здесь. Здесь тоже хватает свободных комнат. И не только комнат.

Вдох.

И выдох.

– Что думаешь? – Легкий поворот головы и взгляд.

– Пока ничего. – Бекшеев подошел. Одежда гляделась грязным мокрым комом, из-под которого расползалась темная лужица воды. – Мало… информации.

– А когда достаточно?

– Не знаю. Больше это от меня не зависит. Раньше я мог открыть окно даже при малом количестве вводных данных. Более того, так и делал. Данных всегда не хватало. А теперь вот.

Кивок.

И ни упрека. Ни уточняющих вопросов.

– Что ж, значит, попробуем по старинке. Как-то ж раньше обходились без магов.

И подняла что-то.

Тряхнула.

– А может, прямо тут? Тут… столы вон.

Помещение и вправду было немаленьким. И столов в нем имелось с полдюжины, начиная от узкого, протянувшегося вдоль стены, и заканчивая железным, на которым прежде, надо полагать, разделывали туши. А теперь лежал славный паренек Мишка…

На мгновенье показалось, что она откажется.

Зима призадумалась, мотнула головой и сказала:

– Тогда помогайте.

– Что это? – Прикасаться к влажной ткани было неприятно. – Штаны… рваные…

Грязь. Ил. Водоросли. Песок, который скрипел под пальцами и осыпался на столешницу. А руки сами изучали, что ткань эту, толстую, прочную, но все одно не выдержавшую падения. Что дыры в ней.

Швы.

В подвороте левой брючины обнаружилась монетка.

– На удачу, – сказала Зима, разглядывая позеленевшую копейку. – И чтобы за проезд. Если в море. Рыбаки ведь не всегда возвращаются. Вот и повадились. Местное поверье, что если монетка будет, то святой Андрей примет душу. Одинцов бы сказал, что это эхо греческих мифов, отраженное в местечковом фольклоре. – Она хмыкнула.

Рядом с монеткой легла длинная кривоватая игла.

Нож в ножнах, тоже мелкий. Кошелек, в котором нашлось место мокрой трехрублевке и паре копеек.

– Странно… – Зима расправила купюру. – Откуда?

– Заработал?

– Чем? Его отец… он специфический человек. Ну да мы все тут… Он выходил в море. И Мишка тоже. Невестки. Рыбу сдавали на фабрику. Или продавали, если чего хорошего выловится. Но деньги Яжинский забирал себе. И сам уже распределял. Разве что Отуле мог выделить, чтоб она потом раздала на женские всякие штуки. А так… их много. И нужно тоже много. Мука. Масло. В дом всего… одежда, обувь. И приданое. Еще в пару копеек я поверю, мог бы Мишку наградить за старание… если бы рак на горе свистнул. Но три рубля?

– Позволите?

– Опять выкаем? – Она насмешливо глянула из-подо лба, но купюру протянула.

А Бекшеев подумал, что там, на Большой земле, с этой купюры первым дело отпечатки пальцев сняли бы. Если бы они уцелели в морской воде. А он вот не умеет.

Но умеет кое-что другое.

Он поднес мятую бумагу к глазам. И закрыл их, пытаясь дотянуться до остатков дара. Странное дело, но тот не стал упрямиться, потянулся жгутами силы. К пальцам. Сквозь пальцы. Морская вода? Дрянь. Вода сама по себе стирает всю-то силу, но сейчас купюра в руке вдруг вспыхнула зеленью и синевой. Над поверхностью ее заплясали искры, складываясь в узоры. И оставалось мелочь – отделить один от другого.

Свежие.

Ему нужны самые свежие. И вот этот… этот знаком. Скорее всего, паренька, но Бекшееву нужно будет что-то из его вещей. Хотя… вещей здесь с избытком.

– Нож. – Бекшеев протянул руку, и в нее вложили нож.

Правильно. Монеты – сродни купюре, ненадежные свидетели. А вот нож парнишка любил. И носил с собой…

Не только его.

– И ту первую. С ножом.

Позеленевшая копейка легла рядом. Именно то, что нужно. Нож и копейка. И узор над ними знакомый. Отлично.

Стало быть, первый отпечаток – парня.

Второй более слабый, но для сравнения годится, как и третий, а вот дальше все размыто и смазано. Но, может, хватит и двух? Бекшеев отпустил силу и выдохнул.

– И?

– И теперь, если будет с чем сравнить, я могу точно сказать, кто трогал эти деньги до… него, – Бекшеев вернул улики на стол, – если, конечно, не был в новых перчатках.

– А если в старых?

– Со временем любая вещь перенимает энергетику владельца. И старые перчатки оставят след. А вот новые… – Он поморщился и чуть огляделся. – Повезло. Сейчас сила так легко не отзывается, но что-то с этими вещами… пошло.

– То есть нам осталось пойти по острову…

– Нет, – Бекшеев головой мотнул, – на всех меня точно не хватит. Это только кажется, что легко, а на самом деле сил требует приличных. И пару сравнений я еще проведу, но всех и каждого – увольте.

Кивок.

И снова осмотр.

Майка. И грязная рубашка, которую Зима разглядывает особенно пристально. Потом возвращается к куртке. Снова к рубашке. И к штанам. Она закрывает глаза и просит:

– Отойди…

И Бекшеев послушно отступает.

Интересно.

Нет, он видел ищеек, при штабе всегда была парочка. Но те были вечно какие-то полусонные, будто пребывающие мыслями где-то невероятно далеко.

– Кровь, – она выдохнула и склонилась над штанами, – здесь кровь…

– Кровь, – согласился Бекшеев. – Его все-таки убили и…

– Нет. Посмотри. – Ему с силой сунули те самые грязные штаны. – Видишь? Пятнышко совсем маленькое.

– Не вижу, – вынужден был признать Бекшеев.

И нахмурился. Ему очень не нравилось, что он не видел. Плохой признак. Очень и очень плохой.

Или это снова перенапряжение?

Если присмотреться, то… черная кошка в темной комнате? Черта с два. Крохотное, с булавочную головку, пятнышко на темной ткани, покрытой песком, грязью и хрен знает чем еще. Но сейчас, зацепившись взглядом, Бекшеев не мог понять, как он не увидел это пятнышко раньше.

Как…

– Это не его кровь. – Зима почти уткнулась в него носом. – Это… другая. Совсем другая! По запаху! – Она отпрянула.

И фыркнула.

Чихнула. Зачем-то потерла нос руками. И снова потянулась к этому пятну.

– Тут… тут пахнет… слабо очень. Отвернись!

И Бекшеев подчинился. Не стоит нервировать женщину, особенно ту, которая вполне способна оторвать тебе голову.

Он знает.

Видел.

В хрониках.

Глава 11. Паж мечей

«…Пятеро социал-революционеров предстали перед судом по обвинению в разбоях, вымогательствах и убийствах. Свои чудовищные преступления эти люди оправдывают якобы высшим благом, которое они намерены причинить обществу. Их фантазия относительно всеобщего равенства многим кажется заманчивой. Однако следует помнить, что обещания нового мира, всеобщей справедливости всегда-то влекли не столько людей, живо пекущихся об общественном благе, сколько тех, кто, будучи морально неустойчив, искал легких путей обогащения. А жажду наживы прикрывал высокими идеями».

«Полицейский вестник Санкт-Петербурга»

Я клялась, что больше никогда…

И ведь верила же. На самом деле верила. Что больше и вправду никогда… да и зачем? Больно это. Я уже и забыла, насколько. Или это просто привычку утратила? В лицо будто кислотой плеснули. Мышцы, чувствую, плавятся. Оплывают.

Оползают.

Кости следом.

– …изменение не только физической структуры тела. – Целитель печально разводит руками. – Вы должны были понимать, что подобные вмешательства не могут остаться без последствий.

Мы понимали.

Нам так казалось.

Нет. Потом. В другой раз пострадаю. И может быть, даже напьюсь. С Софьей. У нее ведь тоже последствия. У всех нас тут гребаные последствия. Но…

Боль отступает.

Отползает, тварь, чтобы затаиться там, на грани восприятия. А мир меняется. Собаки не видят цветов, но в черно-белом варианте есть свои преимущества. Бекшеев стоит, вперившись взглядом в стену. Спина прямая. А болезнью несет крепко.

И морщусь.

Ненавижу этот запах.

Мишка… во что ты вляпался, хороший парень Мишка? Откуда у тебя эта несчастная трехрублевка? И монетки тоже? Я спрошу, конечно. И не только у Яжинского, но и у Отули.

А лучше бы у Янки.

Правильно.

Забыла, что частичная трансформация здорово прочищает мозги. И… кровь. Теперь пятно было ярким и будто светилось… Нет, не будто. Оно и вправду светилось. Слабо, но отчетливо. И стало быть, кому бы кровь ни принадлежала, человек этот был магом.

А теперь…

Я не возьму тонкий след, да. Но обычный – вполне. И… вдох. Воздух… запахов много, старых и новых. Но я привычно отсекаю лишние, выделяя тот единственный, нужный. Крови.

Легкий.

Цветочный почти… цветы выползают в середине марта, а на побережье и того раньше. Может, он за цветами полез?

Для кого?

Пятнадцать лет – возраст влюбленности и… Нет. Если бы за цветами и упал, не было бы сломанной шеи, вскрытой артерии и крови, которую кто-то… вытянул?

Выпил?

Мутит. Но если так, то… вариант один на самом деле. Игла? Иглу бы воткнули в сосуд, и нож бы не понадобился. Да и след она оставила бы куда как менее заметный. А значит, иглы не было.

А был нож и…

Кровь не идет. Сердце ведь остановилось. Как ее вытянуть?

То-то и оно.

На всякий случай, раз уж вышло так, я обнюхала и Мишку, от которого привычно пахло морем. Оно, поганое, сожрало все прочие ароматы. И с одежды тоже.

И с денег.

Осталось только вот это крохотное пятнышко, которое светилось… оно не случайно попало.

– Мне можно поворачиваться? – светским тоном осведомился Бекшеев, отчего сразу захотелось клацнуть зубами над ухом.

А Одинцов никогда не спрашивал. Молча стоял и ждал разрешения.

Естественно, когда ситуация то позволяла. А большей частью всем было не до церемоний. И… назад это еще поганей. Уже однажды обожженная кожа снова слезает. И кости… я каждую чувствую. А нам обещали, что со временем пройдет. Ну или притерпимся. Только ни хрена не получалось притерпеться. И не только у меня.

Ну да…

– Можно, – просипела я, пытаясь как-то вернуть лицо на место.

Всякий раз потом долго не могла отделаться от ощущения, что оно все-таки поползло.

Бекшеев молча протянул белоснежный платок.

– Кровь? – Трогать этакую красоту было совестно.

– Немного.

– Бывает… это не страшно.

– Как сказать.

Он, сообразив, что брать платок я не стану, шагнул и просто провел им по лбу.

– Сосуды… то ли не выдерживают перемен, то ли не успевают. Что-то там они «не», ну и потом пот с кровью.

Красное на белом выделялось ярко.

– И… получилось? Точнее, что получилось? – Он не стал отворачиваться.

А платок я забрала. Все одно грязный.

– Что-то получилось. Это кровь точно не Мишки. Одаренного. И сильного.

– Насколько?

– Сутки в морской воде, если не дольше. А она светится. И… запах яркий тоже. Я почти ничего уже не могу. – Признаваться в собственной слабости было тяжело, пусть даже мозгоправ, который должен был помочь нам вернуться в мирную жизнь, и уверял, что слабость – это очень даже нормально.

По-человечески.

Вот только людьми мы больше не были.

– То есть его убил очень сильный одаренный?

Я кивнула.

И тоже задумалась. И готова поклясться, что знаю, что за мысли бродили в бекшеевской голове. Сильный одаренный. Умелый убийца.

Или нет?

То есть Мишку он убил легко. Шею сломал, как куренку, а тут сноровка нужна. Что до остального, то… То? Инсценировка не удалась? А если бы не Бекшеева? Целительницы из золотой сотни… они встречаются куда реже старых ищеек. А Барский – он, конечно, с мертвяками дело имел, но…

Заметил бы?

Пятно это на шее? След от ножа?

Кровоизлияния?

Не факт… далеко не факт.

– Это не Медведь, – выдавила я то, что мучило. – Я знаю его кровь. И… никто из наших.

– Их кровь вы тоже знаете?

– Знаю. – Его переходы в обращении бесили несказанно. – Так уж получилось. И… нет, ее не изменить. У крови всегда особый запах.

И вкус.

Но про это мы промолчим. Чего человека пугать раньше времени.

– Ее всего капля? Меньше? Не уверен, что даже группу определить получится.

Не получится, это точно. Я ж иногда почитываю журналы, которые на участок приходят. Ну, те, которые вроде как нашу квалификацию должны бы поднимать.

– Акула, говорят, способна учуять каплю крови за сотню миль. Я, конечно, не акула, но… клянусь богами, что это не они.

– Что ж, – поверил ли мне Бекшеев, было не понятно, но он склонил голову набок и посмотрел задумчиво так, – тогда все становится еще более странным. Парень… который заработал три рубля.

– Здесь это довольно приличные деньги.

Проклятье, почему я оправдываюсь? Мишка вряд ли больше пятерки в руках держал, а уж чтобы в собственном распоряжении…

– Пускай. Но где-то он их взял. Где? И не связано ли это с его смертью.

Я подумала и покачала головой.

– Вряд ли. Его убили случайно.

– Сломав шею?

– Не в том смысле. – Я поняла, что меня раздражало во всем этом. – Смотрите… Тот, кто его убил, зачем-то выпил Мишкину кровь. Но кровь мертвеца – это… так себе. – Бекшеев слегка нахмурился. – Кровь одаренного несет силы. Ею можно восстановиться. Способ так себе, но там… там иногда приходилось.

– И вам?

О таком в отчетах не писали. Но да, и мне. И не только мне. О способе этом все знали, во всяком случае те, в ком капли дара имелись. Только вслух о подобных вещах не говорят.

Бекшеев разумно не стал ждать ответа. А я сделала вид, что не услышала вопроса.

– Но Мишка одаренным не был. И убили его не из-за крови точно. Скорее уж тот, кто убил, решил… не знаю, воспользоваться случаем? Сравнить? Или просто свихнулся? – Это же не редкость. Тут скорее нормальным остаться сложно. – В противном случае он бы сперва оглушил Мишку, потом выпил бы кровь, ну а дальше – все остальное.

– Пожалуй, – согласился Бекшеев.

– И таким образом, если бы Мишка влез не туда и от него решили бы избавиться… Тот, кто решил, он бы подготовился. Верно?

Бекшеев прикрыл глаза.

– Да, – прозвучало глухо.

– Тогда деньги – отдельно, а вот убийство – отдельно. Но кровь… на острове магов хватает. Сюда многие приехали. После войны. И… потом, совсем уж после.

Кивок.

И взмах рукой. Мне приказывают продолжать? Я готова.

– Но таких, чтобы и вправду сильные, тем более – женщины…

Сказала и поняла, что права. Женщины. Это кровь женщины.

Бекшеев открыл глаза и уставился на меня. Жуть какая. Интересно, матушку его звать пора или еще рано? Снова чернота. И глазные яблоки движутся вправо-влево. Очень быстро. Словно он читает невидимую книгу.

– Уровень?

– Второй. Может, и первый… или третий? Третий пограничный если. – Попыталась уловить нужное ощущение. – Третий пограничный и второй. Первый все же иначе звучит. По запаху. Более выраженный.

– Четвертый. Никого выше четвертого, – выдохнул он, и глаза остановились. – Данных недостаточно. Недостаточно данных…

Он чуть наклонился, сгорбился, и я испугалась, что сейчас трупов станет два. Но нет. Секунда, и Бекшеев распрямился.

– Извините, – сказал прежним почти равнодушным тоном, – если напугал вас.

– Не дождешься. – Я сунула руки в подмышки и куда уверенней сказала: – Мишка наткнулся на кого-то… случайно. И этот кто-то был ему знаком. Мишка не пошел бы к чужаку. И не подпустил бы близко. Здесь это рано вбивают. И хорошо. На уровне инстинктов. Но он был любопытный. Да и если бы вдруг увидел знакомого человека, который делает что-то непонятное, то…

Предложил бы помочь.

Тетка Зима, малинки…

Та гребаная малина таяла на языке горячим летом. И я тогда впервые за долгие месяцы поняла, что все еще жива. Несмотря ни на что жива.

– Он полез бы помочь.

Он всегда помогал. Даже когда не просили…

– А его вот так. – Я дотянулась до Мишкиной ноги, которая выглядывала из-под простыни, и погладила.

Ничего. Я найду.

Не знаю, какой ценой, но… ищейки след не бросают.

– Знаете, – Бекшеев вытер нос рукавом и поспешно отвернулся, – в таком случае нам стоит поискать место, где его убили.

Легко сказать. Хотя…

Взяла в руки нож. И монетку.

– Надо показать это… одному человеку.

– Вы не будете против, если я составлю вам компанию? – Бекшеев говорил гнусаво. Стало быть, носом кровь пошла. Ну да… его дело. – Только… мне бы привести себя в порядок. А вы… вы подождите наверху. Пожалуйста.

А вот это, несмотря на всю вежливость, прозвучало приказом.

Но я лишь плечами пожала. Подожду. Отчего бы не подождать.

Наверху была Ниночка. А я вспомнила о ней, только заслышав звонкий голосок. И смутилась. И отступила бы, но Медведь почуял.

И повернулся.

А следом и Ниночка замолчала. Напряженно так.

Не то чтобы она меня не любит. Хотя… так и есть, не любит. Ей и не за что. И слухи эти, которые уж сколько лет по Дальнему гуляют, будто мы с Медведем любовники, тоже не добавляли симпатий.

А она хорошенькая.

Круглое личико. Ямочки на щеках. Брови Ниночка выщипывала по последней моде, тонкими дужками, а губы красила красною помадой. И платье-то на ней было нарядным, светло-голубое, в крупный горох. И пояс широкий подчеркивал тонкую талию. Пока тонкую.

– Доброго вечера, – сказала я тихо. – Мы… сейчас уходим.

– Что? – Медведь поднялся из низкого и с виду тесного кресла, куда его запихнули.

В руках он держал кружку, но, судя по запаху, до меня долетевшему, отнюдь не с чаем.

– Я его найду, – спокойно сказала.

Кивок.

И судорожный вздох – Ниночка прижимает руки в белых перчаточках к губам. Она… бесит.

Вот этой вот сахарностью, нарядностью бесит. И еще тем, что я такой быть не смогу. Даже если наизнанку вывернусь. А я бы вывернулась. С удовольствием.

И зависть, темная, душная, поднимает голову.

Бекшеева слегка хмурится.

– Я… домой. – Говорю это Медведю, старательно Ниночку игнорируя. По-моему, это ее тоже бесит. – К Софье. Она со вчерашнего одна, считай.

Есть, конечно, Магда. И Софье случалось оставаться, но все равно непорядок.

Кивок. И хмурое выражение лица у него.

А на ее личике – страх. Не меня Ниночка боится, а того, что Медведь останется.

– Не дури. – Я по его глазам вижу, что страх ее не беспочвенен. – Когда уезжаешь?

– Вечером, – отвечает за Ниночку Медведь. – А я через два дня.

Хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Автор в курсе, что лапать руками улики – дело такое, не самое полезное для следствия. Однако привычка надевать перчатки относительно недавняя. Причем не только в криминалистике. Исследование многих древних останков сейчас затруднено в силу засоренности их современным ДНК, ибо опять же исследователи любили пощупать интересные штуки ручками. В общем, прогресс – он такой.

Вернуться